Время выхода в эфир: 17 февраля 2002, 11:08

17 февраля 2002 года
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» Юлия Рутберг, актриса театра им. Вахтангова.
Ведущая эфира Ксения Ларина.

К. ЛАРИНА — Добрый день! Сегодня у нас в гостях — Юлия Рутберг, актриса театра им. Вахтангова.
Ю. РУТБЕРГ — Здравствуйте всем!
К. ЛАРИНА — Как сегодня у нас в анонсах звучало Юлия Рутберг, актриса, и просто хороший человек! И это действительно так!
Ю. РУТБЕРГ — Спасибо!
К. ЛАРИНА — У Юли сегодня бенефис, как выяснилось. Она сегодня будет выступать еще в роли политического обозревателя в программе «Времена», да? В роли свежей головы, так что посмотрим. Можешь тренироваться сейчас. Вот скажи все, что ты сейчас хочешь сказать!
Ю. РУТБЕРГ — Ты знаешь, свежая голова в моей ситуации это не так голова, которая «молчи, пустая голова», которая настолько свежая, что из морозилки достали, а я так думаю, что просто там собираются люди, которые будут говорить по узким профессиональным проблемам, которые, с одной стороны, требуют предметного знания — экономика, деньги, какие-то политические новации, связанные с юриспруденцией, уголовным правом. А с другой стороны, просто человек, вот такая тетечка странная, которая занимается такой эфемерной профессией, артиста, которая должна кувыркнуться, скорее всего, в эфире, а не сидеть и разговаривать вместе с почтенными мужами. Но с другой стороны, т.к. меня это все касается, я же -часть народа, я буду народ, и отнюдь не собираюсь безмолвствовать. Потому что какие-то, я надеюсь, все-таки с юмором, мне не откажет чувство юмора, вещи, которые связаны и со всеми дефолтами и реформами, которые бесконечно надоели, и ощущение не то, чтобы недоверия к собственному государству, а вот, понимаешь, вера есть, уверенности нету, как говорит замечательный Петр Наумович Фоменко. В общем, это ощущение не покидает, а с другой стороны, я понимаю, что по всем этим проблемам, чем старше я становлюсь, пожалуй, кроме преступлений и наказаний, смертной казни, потому что это очень серьезная проблема, все остальное у меня вызывает уже смех. Потому что люди надо уезжать и менять родину, а я не собираюсь этого делать. У меня деньги какая-то странная такая субстанция в моей жизни. Их почти никогда не было, потом они как-то непонятно как появлялись
К. ЛАРИНА И непонятно как исчезали!
Ю. РУТБЕРГ Да, как странный предмет: если они есть, то их сразу нет! никогда ничего не накапливала, ничего. Но ты знаешь, это удивительно наверное, прежде всего, важно, как тебя воспитывают родители и с какими людьми ты собираешься проживать жизнь, твои друзья, близкие. Потому что многие ребята, которые стали гораздо богаче меня, как-то всегда дарили мне замечательные подарки и водили меня в прекрасные рестораны по каким-то моим замечательным событиям. А когда у меня была такая возможность, я поняла, кого я могу вытащить. Т.е. это никогда не являлось критерием во взаимоотношениях. Это было сопутствующим товаром. Можно купить шаурму и пиво, и стоять рядом с «Джон Буллом», опершись на мраморную стену, где стоит пустая бутылка водки, выпитая предыдущим бомжем. И мы с моей подругой так стояли, выпивали коньячок, мимо нас 3 раза проходил милиционер и все-таки не осмелился проверить у нас документы! Уж больно почтенные барышни были. Но должна сказать, что это было так вообще в жилу, так мы хорошо время провели, что порой этот лоск, блеск и дороговизна не могут дать такого замечательного адреналина и вообще просто роскоши человеческого общения.
К. ЛАРИНА — Юля, я тебе желаю на сегодняшний вечер, когда ты туда пойдешь, чтобы ты не боялась представителей власти. Потому что я смотрю с удовольствием эту программу, она мне очень нравится, но я вижу, что наши замечательные свежие головы, будь то Хазанов или кто-то еще, лучшие люди, они как-то цепенеют при виде чиновников, которые приходят из Кремля. У них такая появляется заискивающая улыбка, и они начинают говорить э-эну, понимаете
Ю. РУТБЕРГ — Я настолько на большой дистанции с ними
К. ЛАРИНА — Не боишься их?
Ю. РУТБЕРГ — Ну, я свободнее, чем люди, которые более приближены к императору.
К. ЛАРИНА — Лучше к ним не приближаться?
Ю. РУТБЕРГ — Нет, я как на вытянутой руке была, поэтому я думаю, что мне хватит мужества и чувства юмора
К. ЛАРИНА — Выжить!
Ю. РУТБЕРГ — Да.
К. ЛАРИНА — Хорошо, давай перейдем к театру. Премьера в театре Вахтангова, называется спектакль «Сказка» по рассказу Набокова. Я вспомнила, что кино даже было, Людмила Марковна играла.
Ю. РУТБЕРГ — Да, «Секс-сказка».
К. ЛАРИНА — Да, Жигунов там у ее ног лежал, да?
Ю. РУТБЕРГ — Да, это как раз Эрвин и мадам Отт.
К. ЛАРИНА — Ну, что это такое? Расскажи немного о самом произведении. Ты его раньше читала?
Ю. РУТБЕРГ — Нет, что самое удивительное, что я достаточно много всего читала Набокова. И когда мне сказали «Сказка» — я так опешила. Думала, что же это такое? Но самое удивительное, выяснилось, что «Сказка» — рассказ, написанный на 6 страницах, который, судя по всему, так же как вот Чехов начинал, Антоша Чехонте, и в своих маленьких рассказах и заметках закладывал уже великие произведения, просто если внимательно почитать, то там уже такие сквознячки есть по поводу тех замечательных докторов, которые будут населять его великие пьесы, то же самое у Булгакова в ранних рассказах, которые перетекают потом в большие произведения. У Набокова заложена и «Лолита», и «Защита Лужина» здесь, и может быть даже частично «Другие берега». Во всяком случае, на 6 страницах масса всего. Это все незакончено, это все без финала. И когда Вася все это принес
К. ЛАРИНА — Вася это кто?
Ю. РУТБЕРГ — Вася Сенин, замечательный совершенно, я позволю себе так сказать мальчик
К. ЛАРИНА — Режиссер, да?
Ю. РУТБЕРГ — Хотя он не мальчик, но муж, молодой режиссер, выпускник последней мастерской Фоменко, поставивший спектакль «Фро» по Платонову, который принес ему такую славу, просто взлет. Работа, которая попала как раз в олимпиаду, и ее достаточно много людей посмотрело. И, в общем, у Васи начала складываться судьба. Надо сказать, что это кошмар был для него, когда он попал из студенческой аудитории сразу после этого в театр Вахтангова. Там помещалось 23 калеки, хотя очень известные и именитые, здесь — 1200 просто народа. Огромная сцена, огромные законы государственного театра с 80-летней биографией, капризные артисты-вахтанговцы, которые в последнее время чрезвычайно плохо пускают кого-либо к себе на сцену. Монастырь с определенным уставом. И  Васька потом сам признался, он говорил ты знаешь, я многие вещи делал со страху, что вот если бы я понимал реально, что вот что мне грозит или что, а так это все было как бы в мыслях, на бумаге. И вот он шел. И потом мы замечательно встретились с Петром Наумовичем как-то в коридоре в театре, это был день экспансии Фоменко в нашем театре, потому что на малой сцене шел «Золотой горшок» Леши Чернобая, а на сцене репетировали мы с Васей Сениным, и вечером они играли «Волков и овец», они снимали у нас помещение. И Петр Наумович говорит: ну, что? Я говорю ну, как вам сказать, все это подкралось, конечно, незаметно, и может накрыть. Он говорит ну, что, мешаете Васе? Я  сначала мешали, как могли, теперь стараемся помогать. И кстати, 19 числа Петр Наумович вроде обещал придти к нам на спектакль, мы его очень ждем по одной простой причине действительно существуют мастера и мастерские, которые продуцируют людей, которых можно узнать по почерку. Во всяком случае, это те яблочки, которые от яблоньки падают недалеко по каким-то стилевым вещам. По тем желаниям выбора драматургии, по привязанности к актерам. Вася взял Набокова. Если «Пиковая дама», которую мы делали с Петром Наумовичем, именно он в течение 2 лет научил нас общаться с прозой, сохранять запятые, то выбор «Пиковой дамы» был, наверное, еще и не случаен, потому что там есть финал, потому что сам великий Пушкин говорит Герман сошел с ума, он лежит в Обуховской больнице, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: «Тройка, семерка, туз, тройка, семерка, дама». У Набокова многоточие: «Жалко, жалко, впрочем все равно, все равно. На утро был понедельник, Эрвин опять садился в трамвай. Куда деваться?» И мы понимали, что до тех пор, пока мы не просто не придумаем, а не проживем и не проиграем весь спектакль до финала, мы ничего не поймем, куда мы вышли. Т.е. сам финал спектакля, эту историю мы должны были не просто сочинить, а родить.
К. ЛАРИНА — А по жанру что это такое?
Ю. РУТБЕРГ — Это кабаре, потому что у самого Набокова не очень определены рамки, но это понятно, что это Берлин 30-х годов.
К. ЛАРИНА — Твое любимое место и время, я знаю! Любимый размер!
Ю. РУТБЕРГ — Да, и цвет любимый, что самое смешное! Да, это Германия как раз когда начиналась вся эта байда с Гитлером, когда прекрасно пела Марлен Дитрих, вернее, тогда еще не так прекрасно начинала петь Марлен Дитрих, когда начинались кабаре
К. ЛАРИНА — Действие фильма «Кабаре» с Лайзой Минелли.
Ю. РУТБЕРГ — Да, и самое удивительное, знаешь, бывают вещи, которые страшны по определению. Никогда в жизни я не дала бы своего согласия, и я действительно отказалась у нас в театре хотели ставить мюзикл «Кабаре». Никогда я бы не стала принимать в этом участие. Есть вещи, от которых надо дистанцироваться, даже если ты бредишь этим, спишь и видишь. К этому надо подходить совершенно с другой стороны, точно так же, как, на мой взгляд, обезумевшая Лена Морозова дала интервью, что в спектакле про Марлен Дитрих, я даже не пойду его смотреть
К. ЛАРИНА — Душа моя вселилась в Марлен
Ю. РУТБЕРГ — Вселилась в нее душа. А мне кажется, что у нее мозги вылетели просто. Потому что это опасные игры, во-первых, очень сильно мысль материальна. А во-вторых, есть такие культовые фигуры, которые нас даже в своей смерти, это миф и небыль называется, в этой мифологичности они настолько сильнее тебя живой, что ты делаешь колоссальную ошибку, и это фиаско сразу.
К. ЛАРИНА — Но это же тебе не мешает исполнять песни из репертуара Лайзы Минелли? Или Эдит Пиаф? Ты же делаешь это.
Ю. РУТБЕРГ — Ты знаешь, там и песня Марлен Дитрих возникла. Ты понимаешь, во-первых, когда мы думали об этом спектакле, мы очень много думали о Фоссе, о «Кабаре», обо «Всем этом джазе», но в основном о «Кабаре», потому что это действительно настолько шедевральная вещь по всем компонентам это и сыграно великолепно драматически, это и музыкальный шедевр, и танцевальный. И главное, что абсолютно произведение, которое отражает политический мир того времени. И еще разоблачает фашизм. Вот это фантастика, вот это всегда для меня был тот фантастический гордиев узел. Это шар, вот эти великие произведения искусства, которые выглядят как шары. Мы этот шар катали-катали, и в одном месте есть привет Грею и Лайзе Минелли это в номере конферансье и мадам Отт. Там есть одно место, кода мы стукаемся штанами, и это вот просто привет из номера «Money-money». Ничего другого нет в спектакле, хотя очень смешно. Значит, пришел Леша Кортнев на спектакль и сказал ну, 2 места откровенного воровства. Я спросила как, два? Он говорит ну, вот это вот, что вы стукаетесь штанами, а второе это ваша проходка по кругу, это же понятно, что это известный проход в фильме. Я говорю Леш, давай сейчас с тобой поставим фильм, этой проходки там нет. Он говорит ну, что ты мне будешь говорить, я фильм знаю наизусть! Это гениальная проходка! Я говорю Леша, это придумали мы. И если ты ошибся, я счастлива! Потому что это такое попадание в образ как бы. Выгляжу я совсем не так, как Марлен Дитрих, абсолютно, ближе даже к Лайзе. Но то, что я пою «Чашечку кофе в Берлине», причем нам нужна была чашечка кофе, а у Марлен «кафа», это  — «чемодан». И здесь мы сыграли злую шутку с произношением немецкого языка, потому что не так много людей в зале знают, а кто знает, тот поймет. Да, потому что я произношу 2 раза, причем один раз «кафа», а второй раз «кафе». И т.к. про это номер, я выпиваю эту чашечку кофе
К. ЛАРИНА — Беру чемодан
Ю. РУТБЕРГ — Беру чемодан и уматываю! Странные вещи, об этом написали во всех статьях. Мы абсолютно дистанцировались, я дистанцировалась от Марлен, причем у меня 2 раза звучит «Марлен», а в ее песне это звучит как «рю Мадлен». Я каждый раз пою «рю Марлен», и хохочу в этот момент, тем самым давая понять, что мне Марлен, я вообще Воланд-женщина, поэтому я таких как Марлен, Пиаф и т.д. навидалась на своем веку, я их всех застала. Вот, это единственный способ для очистки совести был, потому что действительно настолько велико уважение, любовь, и очень трудно для меня заниматься не своим делом. Вот, ты говоришь давай, ты что-нибудь напоешь в эфире. Я, сколько раз меня куда-нибудь звали спеть, говорят ну, возьмите мини-диск, вот я когда-то зареклась. Я никогда в жизни не собиралась быть певицей, все, что я делала, связанное с напеванием, с таким шансоном, это всегда связано было со спектаклем и с живым воспроизведением. Я никогда нигде не работают без живого. Вот если есть живой инструмент, контрабас, пианино, вот тогда я могу.
К. ЛАРИНА — Мы продолжим после выпуска новостей.
НОВОСТИ.
К. ЛАРИНА — Напомню, наша гостья — Юлия Рутберг, актриса театра им. Вахтангова. Повод для встречи премьера в театре «Сказка» Владимира Набокова. Впрочем, мы не ограничиваем круг сегодняшних вопросов и тем. Наш пейджер 974-22-22 для «Эха Москвы». И уже много вопросов к Юле, много телеграмм восхищения. Вот и вопрос, Евгений спрашивает: «Юлия, вам очень удаются отрицательные образы. Кажется, что вы и в жизни больше отрицательная, чем положительная. Что вам больше нравится играть?»
Ю. РУТБЕРГ — Вы знаете, я всегда с большей радостью соглашаюсь на отрицательные роли. И очень рада, что все-таки меня замечательно учили мои педагоги, что если играешь плохого, то ищи в нем хорошее. Ни один отрицательный персонаж не получился у меня совершенно отрицательным. И я очень рада, что я получаю письма по поводу «Московских окон», где мне говорят, что вот гадина, но вас так жалко! Гленн Клоуз когда-то замечательно сказала, что я не понимаю, когда мне говорят голубая героиня, я не знаю, на какое слово мне реагировать. А когда мне дают отрицательную роль, я всегда вижу в этом конкретный характер. Я совершенно с ней согласна это, прежде всего, человеческий характер. Потом я вас уверяю, дорогие мои, что в нас всех столько намешено, что в зависимости от того, как нас развернуть, к кому и в какой период жизни, мы будем либо белые и пушистые, либо мерзкие, отвратительные и сами себе будем неприятны. Поэтому я играю всегда человека во всей его красе.
К. ЛАРИНА — Когда Юля поступала в ГИТИС, я помню, преподаватели, которые сидели в приемной комиссии, они никак не могли решить, куда ее прописать, в какое амплуа. Я помню, что все носились и мучались. Все есть, а вот что они будет играть? Это сакраментальный вопрос во всех
Ю. РУТБЕРГ — Во всей жизни!
К. ЛАРИНА — Да! Оказалось, вот много чего есть играть. И мне кажется, тьфу-тьфу, это просто какое-то удачное попадание и во время в том числе. Юль, согласись, что не сразу была такая жизнь, востребованная, у тебя как у актрисы? Это очень трудно. Дай бог, чтобы как можно дольше все это протянулось.
Ю. РУТБЕРГ — Да, конечно.
К. ЛАРИНА — Есть вопросы личного характера. «Вы разошлись с Кортневым, но, судя по всему, остались друзьями. Вы были такой замечательной парой. Что это, издержки гражданского брака, который изначально предполагает легкость объединения, легкость развода, никаких обязательств? Алла»
Ю. РУТБЕРГ — Милая Алла, отвечу вам так. Все мы живем своей жизнью. Есть люди, которые проживают ее тихо, мирно, но с огромными страстями, есть, которые бесстрастно, но публично. А есть, которых касается и то, и другое. Мы достаточно долго сохраняли верность себе, и это было дело двоих в течение 8 лет. Последние 2 года мы, с одной стороны, были вынуждены выйти из подполья и что-то рассказать про наши взаимоотношения, потому что уже начали сочинять сами люди, которые считают себя акулами пера. Ну, я не собираюсь ничего комментировать. Просто это прожитая жизнь, это 10 лет с замечательным человеком. Я считаю, что Леша один из ярчайших представителей вообще нашего поколения. Он необыкновенно умен, он очень одарен. Я отношусь к нему с огромным уважением. Более того, я очень надеюсь, что все наши бредни и все наши желания с точки зрения его как режиссера, а меня как его любимой артистки, совпадут. Ему нравится, как я пою, мне нравится, как он играет в кино. Мне нравится, что он устремился в театр. И за нашу жизнь он очень во многом воспитал меня с точки зрения музыки, а я все-таки привела ему любовь к театру драматическому, поэтому он сейчас играет и в спектакле тоже. Мне кажется, что мы так много сделали друг для друга за эти 10 лет, что невыносимая легкость бытия гражданского брака или необязательность по отношению друг к другу это общий знаменатель. А, в общем, мы никогда не являлись общим знаменателем. Нас всегда называли красивой парой, но эта красивая пара, как мне кажется, состояла из 2 достойных людей, мужчины и женщины, Леши Кортнева и Юлии Рутберг.
К. ЛАРИНА — «Юля, как ваш сын Григорий? Где он сейчас, чем занимается? Надежда, бывший работник театра Вахтангова».
Ю. РУТБЕРГ — Здравствуйте, Надежда, как приятно! Гришка совсем большой, через несколько дней, 20 февраля, ему исполняется 15 лет. Это уже отрочество такое. Взрослый, самостоятельный, замечательный мальчик. Очень сложный. Лицедей. Увлечен компьютером. Очень спортивный. Со всем джентльменским набором, отягощенный наследственностью от всей семьи. Поэтому обезьянец страшный. Когда я получила звание Заслуженной артистки, это было очень смешно. До этого, когда я приходила после репетиций, что-то какая-то радость, он говорил посмотрите, остановитесь все! Пришла лучшая актриса мира! Потом, когда я пришла и что-то такое, вот, я получила звание, я  Гриша, опять не сделал уроки, и т.д.! Он говорит ну, конечно, ты можешь орать на меня, ори на меня! Ты не просто наилучшая артистка мира, а ты еще и Заслуженная артистка!
К. ЛАРИНА — С чувством юмора человек!
Ю. РУТБЕРГ — Да. Что я породила, то меня и убьет!
К. ЛАРИНА — Я не читаю телеграммы восхищения и благодарности. Елена Владимировна пишет: «Дорогая Юля, считаю вас одной из самых лучших и умных актрис современности»
Ю. РУТБЕРГ — Огромное спасибо!
К. ЛАРИНА — Елена Владимировна, большое спасибо вам за подсказку темы, которая тоже очень важна в разговоре с актрисой по поводу ума и интеллекта. Вот расхожее мнение, оно всегда будет доминировать, и в умах мужчин, и режиссеров, и зрителей, и поклонников, и гонителей, что актрисе ум и интеллект не то, что не нужен, он ей противопоказан. И начинают приводить какие-то примеры, что вот это и мешает, это и нельзя. Ты когда-нибудь прикидывалась дурочкой? По делу, вот когда нужно?
Ю. РУТБЕРГ — Ты знаешь, даже когда я прикидывалась, мне все равно не верили. Это было так неубедительно. Не потому, что я семи пядей во лбу, а потому что я как-то адекватный человек, прежде всего. Как мне объяснили мои замечательные мужчины, а я всегда стараюсь выбирать умных, очень умных и гораздо умнее меня, что женщины делятся на 2 ипостаси: ужас какие дуры и прелесть какие глупенькие. Я смею надеяться, что я завоевала титул «прелесть, какой глупенькой»! Далеко не все я могу откомментировать, далеко не на все вопросы я могу ответить. Но просто, знаете, та среда, в которой я росла, те люди, которые меня окружали, те педагоги, которые меня учили, и все-таки та бацилла любви к чтению, которая была заложена, все-таки меня и родители инфицировали, и в школе этим всем, она была. Поэтому я  человек читающий, когда-то очень много читающий, сейчас гораздо меньше. И то, так, спазматически. Я могу собрание сочинений прочесть, а потом полгода на уровне газет-журналов и какой-то беллетристики. Это все диктует уже жизнь. Очень заняты все мы. А так, вы знаете, я просто могу сказать, что я  адекватный человек. Ничего больше. Опять же человек, который имеет, не потому, что, вы знаете, у меня есть свое мнение минуточку! А просто потому, что если я знаю и если я что-то думаю по этому поводу, я могу сказать.
К. ЛАРИНА — Но ты способна сказать дураку, что он  дурак? Если он каким-то образом посягает на твое пространство?
Ю. РУТБЕРГ — Ты знаешь, да. Но наверное, сейчас не совсем так. Ну, если только он меня не выведет, и у меня не поедет, как я называю это состояние, не поедет лифт внутри. Вот когда у меня начинает ехать лифт, тут уже надо разбегаться, потому что это надо довести меня до такого состояния. А в принципе я раньше была страшной максималисткой, и дурак, паразит, сволочь, мерзавец это все были категории. Может быть, даже в этом смысле не особо я имела на это право, но я декларировала эти вещи: подлеца назвать подлецом. И я помню, что у меня был прецедент в 8-ом классе. У нашем классе учился Петя Павленко, человек, который был одновременно внуком Павленко и Тренева, с дачей в Переделкино. У него всегда было 25 рублей в кармане. Необыкновенно умный парень, но просто подлец. Я уже не говорю о том, что он за счет этих денег покупал души реально, он еще неправильно подсказывал. И когда нас стали принимать в комсомол, я была просто культсектором класса, а естественно, его принимали в первых рядах, я встала и сказала, что он недостоин быть комсомольцем, он  подлец. Члены райком побелели, а в чем это выражается?! Я говорю он неправильно подсказывает, он унижает своих товарищей. Я считаю, что он подлец и не имеет права быть комсомольцем. Я поставила их абсолютно, извините, раком. Они не приняли его в комсомол, хотя это было совершенно неубедительный, наверное, аргумент, но я так его сформулировала, как с Кайтановым, помните?
К. ЛАРИНА — Да-да!
Ю. РУТБЕРГ — То здесь в обратную сторону. Поэтому мне были свойственны такие вещи. Я ничуть о них не жалею. У меня бывают даже во взрослом состоянии беседы с Сократом Михаилом Александровичем Ульяновым, потому что два раза в год он обычно вызывает меня к себе в кабинет запирает на ключ дверь. И рассказывает мне о том ты сошла с ума, что ты делаешь, зачем ты это сказала?! И так далее.
К. ЛАРИНА — Ну, а был какой-нибудь такой рикошет? По голове били в обратную сторону?
Ю. РУТБЕРГ — В общем, да, наверное, они случались. Потому что, ты знаешь, ведь вот такой нездоровый нигилизм, и вообще, когда человек считает себя вправе говорить все вот так вот, не думая, с одной стороны, это глупость, как я уже поняла. А с другой стороны, ведь это гордыня. Надо все-таки разделять. И если это действительно необходимо, если это край, то тогда можно пуститься. Я не могу сказать, что у меня очень много врагов, но у меня есть люди, с которыми я вообще не общаюсь, не разговариваю. И более того, я поняла, что это единственно возможный способ отстаивать какие-то свои убеждения. Я просто перестаю с этими людьми общаться. Есть край, когда кому-то проще мило улыбаться и носить камни за пазухой. У меня в этом смысле пазуха пустая, потому что как только там у меня начинает что-то накапливаться, у меня начинается деформация.
К. ЛАРИНА — А скажи, вот так, физически или даже физиологически ты чувствовала на себе чью-нибудь зависть, мстительность?
Ю. РУТБЕРГ — Конечно, очень весьма. Но ты знаешь, я стараюсь об этом не думать. Потому что в принципе это очень дурная энергия. И главное о ней не думать и не впускать. Вот пускай она гуляет вокруг. У меня такое количество, действительно, я могу даже похвастаться этим, замечательных друзей, любящих меня, уважающих меня, мало, но замечательных, уважающих коллег, которые могут меня ругать от всего сердца, любя. А есть люди, которые будут хвалить меня, не любя. Это тоже надо понимать. И вот этот елей и патока, которые иногда бывают, я их тоже опять же разделяю. Иногда в резких словах бывает гораздо больше заботы о тебе и желания помочь. Поэтому как-то все бывает в моей жизни. Я  человек с дурным характером. Дурность моего характера заключается опять же в том, что я оставляю за собой право назвать подлеца подлецом, на белое сказать белое, на черное черное.
К. ЛАРИНА — Как часто в твоей жизни были столкновения с антисемитизмом, когда тебе указывали на твою национальность в качестве, скажем, последнего или первого аргумента в споре? Или ты научилась с этим справляться?
Ю. РУТБЕРГ — Ты знаешь, просто этого было мало.
К. ЛАРИНА — Но было?
Ю. РУТБЕРГ — Да, это было и в школе. У меня была замечательная совершенно ситуация, знаешь, вот как к этому отнестись? Вот ты  свежий зритель. Я прихожу домой, говорю пап, как странно, сегодня у нас на уроке математики, (у нас была учительница Клавдия Васильевна, которая в детстве застала Колчака, ходила на кривых ногах с чайником все время, с алюминиевым, вот такой нонсенс, но преподавала математику), и вдруг она, моя фамилия на «Р», у нас в классе много было разных фамилий Гелевич и т.д., по национальному определению все знали про меня, что я  еврейка. Как говорил мой сын в детстве мам, ты  еврей?
К. ЛАРИНА — Ну, это, собственно говоря, косили под «Кондуит и Швамбрания»: «Папа, а наша кошка тоже еврей?»
Ю. РУТБЕРГ — Да. Значит, Клавдия Васильевна начала выяснять вместо математики, у кого где работают папа и мама, партийность и национальную принадлежность. И все это комментировала. Предположим, Петров, член партии очень хорошо, заведующий труппой такого-то театра замечательно. Дошло до меня. Я начала с мамы: Суворова Ирина Николаевна, беспартийная молчание, никаких комментариев, педагог по классу фортепиано хорошо, русская хорошо. Рутберг Илья Григорьевич, беспартийный молчание, режиссер, педагог молчание, еврей. Вдруг возникает пауза, Клавдия Васильевна снимает очки и с абсолютно ласково-демократичным лицом, смотрит на весь класс и говорит ну, и что? А у нас все равны! И вот я говорю папа, это что? Он говорит это замечательно, это прекрасно! У нас действительно все равны. Абсолютно! Вот так. Бывали, конечно, более печальные вещи. Но я могу сказать, что вот такая странная вещь. Я вообще сижу между 2 стульев у меня русская мама, поэтому для евреев я пожизненно русский человек, но у меня папа Рутберг, и посмотрите, как я на него похожа! Поэтому для всех русскоговорящих людей я  жид города Питера. Тем более, что у меня папа родом из Питера. Я никогда в жизни об этом не задумывалась до тех пор, пока меня прицельно не спрашивали мою национальность. Как только меня прицельно спрашивали, при том, что у меня в паспорте стоит русская, я всегда говорила еврейка. И была чудовищная ситуация. Я очень сильно болела, причем 2 года, у меня было заражение крови, в общем, очень нехорошие вещи были. И мой очень близкий друг, крестник моего сына, Игорь Минаев, который сейчас отец Исидор, и на Валааме настоятель монастыря уже стал, это мой потрясающий совершенно друг, любимый человек, который сказал я считаю, что ты должна покреститься. И я с абсолютной верой, с абсолютным желанием, выучив молитвы, я пошла. Крестил меня какой-то чудовищный поп с катарактой на глазу. Т.е. просто вот чеховские рассказы, как там, с гайкой? А, «Хирургия»! Вот это вот такой же дьячок. И потом, когда нам выдавали свидетельства, там, такой-то такой то, Рутберг, и вдруг он говорит из жидовок? И у меня просто ком в горле встал, я говорю да, из жидовок. Он говорит ну, иди, жидовочка, спасайся.
К. ЛАРИНА — Кошмар!
Ю. РУТБЕРГ — Когда я вышла, на мне не было лица. Ко мне бросился Игорь, который был одет уже в рясу. И я фактически упала к нему на руки. И когда я рассказала, он сказал не сметь, немедленное первое испытание, не смей! Это ему грех, это ужасно, все ты сделала правильно. И душа твоя светла. Я так плакала, меня так унизили, причем я не поняла, за что? Ну, это вообще риторический вопрос за что? А за что поляков, а за что кого угодно, цыган и т.д.? Но я помню, что это было что-то страшное. Это было страшное, потому что тогда мне хотелось встать за весь народ. Понимаешь, это был какой-то Холокост в виде одного человека. Поэтому я, сколько буду жить, сколько бы меня не спрашивали, почему я не уезжаю в Израиль, в США, почему и т.д., исповедую ли я еврейскую культуру, представитель, носитель, я всегда говорю, что я говорю на русском языке, я  представитель русской культуры, что я выросла в России, что я с детства читаю русских писателей. И для меня в одинаковой степени Лев Толстой, Горький, Шолом-Алейхем, они равны. И я обожаю Тевье, и 
К. ЛАРИНА — А как Ульянов сыграл, кстати, Тевье!
Ю. РУТБЕРГ — Блестяще!
К. ЛАРИНА — Ну вот, скажи, почему это?..
Ю. РУТБЕРГ — Это талант, это божий дар. Фантастический совершенно Тевье. Да и вообще, когда я смотрю на Михаила Александровича, я всегда себя чувствую либо Шпринцей, либо Корделией.
К. ЛАРИНА — Никогда не хотелось из театра уйти, Ватханговского?
Ю. РУТБЕРГ — Нет.
К. ЛАРИНА — Т.е. ты такой вот консерватор?
Ю. РУТБЕРГ — Нет, я не консерватор
К. ЛАРИНА — Патриот, человек с ружьем?
Ю. РУТБЕРГ — Да, скорее. Ты знаешь, для меня в театре произошло так много фантастических вещей, начиная с моего прихода туда. И такого непонятного пути сначала тебя не принимают 3 года ни в один театральный вуз, а потом ты начинаешь с Булгакова, «Зойкина квартира». И дальше в течение 7 лет играешь из спектакля в спектакль, неся свой крест. У меня никогда не было никаких претензий. Со мной случалось всякое. Меня назначали на роль, даже не давали сказать слово «Мама!». Я никогда ничего не выясняла. Единственный прецедент, творческий, в моих взаимоотношениях с Михаилом Александровичем, с худсоветом, это был и момент моей просьбы настоятельной просьбы, фактически требования отпустить меня из спектакля «Принцесса Турандот». Потому что мне тогда было 31-32, и я считала, что это профанация, и до сих пор считаю, что это аномалия, что Вахтангов переворачивается в гробу
К. ЛАРИНА — Сам спектакль ты имеешь в виду?
Ю. РУТБЕРГ — Да, вот то 
К. ЛАРИНА — Как «Синяя птица» или как «Аленький цветочек».
Ю. РУТБЕРГ — Да, я сказала, что есть вещи, которые должны уходить именно, то, что мы с тобой говорили, в миф и небыль. Иначе они оборачиваются решкой. Это абсолютное сжирание. То, что идет сейчас, я вот сколько лет не принимаю в этом участие, я и не собираюсь. Это единственный прецедент, когда меня отпустили.
К. ЛАРИНА — Заканчивается время, поэтому я вновь обращаюсь к вопросам наших слушателей. «Вы говорите, что вам многие завидуют. А присуща ли зависть вам? Только не разделяйте ее на белую и черную. Жанна»
Ю. РУТБЕРГ — Вы знаете, Жанна, я всегда завидовала Лайзе Минелли, что в ее жизни повстречался Боб Фосс. Я всегда завидовала Фаине Георгиевне Раневской, что рядом с ней оказался Александров. И хотя это были эпизоды, до мама дорогая, мы знаем, что такое эпизод Раневской. Я всегда завидовала Ольге Михайловна Яковлевой, что ее создал Эфрос. Какого цвета эта зависть? И как она, к чему она обращена? Я всегда завидовала тем людям, которые снимались в фильмах Ромма и Авербаха. Их просто нет в живых. Вот и судите меня с этих критериев, что мне свойственно, а чего нет. Во всем остальном я  прекрасная маркиза.
К. ЛАРИНА — «Бывали ли у вас в жизни большие стрессы? Как вы выходите из этих ситуаций? Аня»
Ю. РУТБЕРГ — Бывали. И не один раз. Вы знаете, я выходила с помощью прекрасных людей, которые меня окружают это мои родители, друзья, это те люди, которые любят меня во  всех состояниях. Не потому, что я просто артистка, в какой-то момент известная артистка. Не потому, что я человек из какой-то семьи. А просто потому, что им интересно, что со мной происходит. И в моменты, когда у меня чудовищное выражение лица, когда я могу плакать, быть уродлива, и нос волочится по асфальту, и вместо лица какое-то синее пятно, я им так же дорога, когда я накрашенная, когда мне вручают, предположим, звание Заслуженной артистки. Это просто люди, которые любят. Вот они мне помогают. В одиночестве очень трудно. Я умираю в одиночестве. И поэтому очень благодарна тем прекрасным людям, которые часть своей жизни кладут на меня, не требуя за это никаких вознаграждений.
К. ЛАРИНА — «Юля, прошу передать привет от участницы студенческого театра МГУ 60-х годов вашему отцу!»
Ю. РУТБЕРГ — Спасибо огромное!
К. ЛАРИНА — Юля, большое спасибо! Заканчивается наша встреча. Сегодня было много откровений, за что я тебе безумно благодарна. Надеюсь, что все будет нормально, все будет так, как ты себе запланировала. Хотя я не представляю себе Юлию Рутберг, которая себе что-то планирует! Удачи, не пуха тебе сегодня у Владимира Познера, ну, и на сцене, прежде всего!
Ю. РУТБЕРГ — Я тебе скажу с точки зрения профессии мадам Отт к черту!
К. ЛАРИНА — Спасибо большое! В нашей студии была Юлия Рутберг, актриса театра им. Вахтангова.

Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире