19 мая 2001
Z Интервью Все выпуски

с дочерью Анной


Время выхода в эфир: 19 мая 2001, 21:10

19 мая 2001 года
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» Георгий Тараторкин — актер театра и кино, руководитель мастерской V курса ВГИКа, с дочерью Анной.
Эфир ведет Сергей Корзун.

С. КОРЗУН — Добрый вечер, Георгий и Анна. Вы вообще собираетесь когда-нибудь, или приход на «Эхо Москвы» — это повод встретиться, посмотреть друг другу в глаза, поговорить друг с другом?
Г. ТАРАТОРКИН — Это похоже на истину.
АННА — Да ладно.
Г. ТАРАТОРКИН — В сумасшедшем режиме. Аня живет достаточно напряженно, я живу…
АННА — Все-таки мы видимся достаточно часто.
Г. ТАРАТОРКИН — Естественно.
С. КОРЗУН — То есть раз в неделю получается?
АННА — Конечно.
С. КОРЗУН — Ань, чем занимаетесь? Про отца мы все знаем.
АННА — Я учусь на первом курсе Высшего театрального училища им. Щепкина.
С. КОРЗУН — Отец туда задвинул, честно, своей рукой указал: «иди туда»?
АННА — Нет, абсолютно. Я думаю, в моем выборе меньше всего папу следует винить.
С. КОРЗУН — Обычно у нас все родители говорят, что не желали детям такой актерской судьбы, как у них. Георгий?
Г. ТАРАТОРКИН — Нет, знаете, это какое дело? Ой, какой вопрос… конечно, когда про это дело достаточно подробно и глубоко знаешь, естественно, срабатывает родительский рефлекс уберечь, полегче была бы доля. Потому что это же на всю жизнь.
С. КОРЗУН — А какую судьбу Вы дочери готовили, в самых потайных уголках? Сейчас, Ань, будете знать все.
АННА — Как интересно.
Г. ТАРАТОРКИН — Как я понимаю, Вы имеете в виду некую профессиональную стезю?
С. КОРЗУН — Может, профессиональную, а может, Вы ее видели, как примерную семьянинку, домохозяйку.
Г. ТАРАТОРКИН — В данном случае я иду от Ани. И она, как ее природа проявляется, как она ориентируется в жизни, в ситуации. Когда я почувствовал, причем у нас таких серьезных намерений или серьезных разговоров про актерскую стезю практически особо и не было. Видимо, где-то там это зрело. Это похоже, как со мной было. Я тоже внятно не собирался, но зрело, зрело, и в последний момент, даже без ведома мамы, я это совершил. А здесь как-то от нас укрыть это было, наверное, сложно.
АННА — Да я не особо укрывала.
С. КОРЗУН — А когда это произошло, осознание того, что «хочу в актрисы»?
АННА — Я не помню. Для меня даже такого вопроса не стояло.
С. КОРЗУН — То есть никогда? В школе, художественная самодеятельность, спектакли?
АННА — Нет. Просто с сознательного возраста для меня не возникало вопроса, кем стать и чем заниматься.
С. КОРЗУН — То есть все однозначно, «папа, догоняю, иду»?
АННА — Такого уж не было, но со мной это было всегда.
Г. ТАРАТОРКИН — Потом, ведь это на каком-то капиллярном, клеточном уровне происходит. Аура-то в доме — и я актер, мама актриса.
АННА — Кстати, по поводу ауры. Столько театральных, киношных детей, которые связывают свою жизнь с этим делом именно потому, что они с детства в этом всем варятся. Я абсолютно не театральный, не кулисный ребенок. Меня папа с мамой всячески от этого ограждали.
С. КОРЗУН — Так кто воспитывал, если родители все время то гастроли, то съемки?
Г. ТАРАТОРКИН — Нет, это больше преувеличение.
С. КОРЗУН — Находилось время?
Г. ТАРАТОРКИН — Конечно.
АННА — Было бы желание у родителей, время можно всегда выкроить. Даже при самом сумасшедшем графике.
С. КОРЗУН — Аня, Вы росли как ребенок, не обделенный родительской лаской, купающийся?
АННА — Абсолютно.
С. КОРЗУН — Отец на руках носил, наверное? Было такое?
АННА — Да.
Г. ТАРАТОРКИН — У меня есть очень дорогая для меня роль, и очень связанная с Аней. Как только Аня родилась, мама должна была отдохнуть после совершенного чуда, и мне сделали предложение на телевидении играть Сирано. Аня была совсем маленькая, и все монологи, все тексты, обращенные к Роксане, я обращал к Ане, которая что-то такое на руках повизгивала, плакала, пищала.
С. КОРЗУН — На уровне подсознания, 25-й кадр, точно. Вот откуда. Вы, наверное, не помните, а это тогда уже внедрялось в сознание.
Г. ТАРАТОРКИН — Может быть.
С. КОРЗУН — Я тут раскладываю картишки, которые у меня есть. Традиционно гости выбирают тему. Кто начнет?
АННА — Я.
С. КОРЗУН — Что там?
АННА — Политика.
С. КОРЗУН — Ага. Разговоры бывают о политике?
АННА — Как-то не особо.
Г. ТАРАТОРКИН — В основном это так. Если я смотрю программу «Время» или какую-то информационную программу
С. КОРЗУН — Часто это случается?
АННА — Регулярно.
Г. ТАРАТОРКИН — Если я попадаю домой, я обязательно что-то включаю, какая попадает по времени. Тут же Аня
АННА — В большинстве случаев я стараюсь переключить, потому что…
С. КОРЗУН — То есть перевоспитать отца? Нет чтобы просто, бананы в ушах, наушники, «родители, не трогайте меня, смотрите вашу политику»?
АННА — Нет. Просто из таких соображений, что, может быть, мне что-то другое хочется посмотреть. Чисто эгоистические побуждения.
С. КОРЗУН — То есть не то что отца охраняете, от этой политики несчастной?
Г. ТАРАТОРКИН — Просто я думаю, что на сегодняшний день для нее театр политики, а нынешняя политика, конечно, театр, да еще какой. Для политики это сейчас и справедливо. Это не ее театр. И я этому рад.
С. КОРЗУН — От политики все равно не укрыться. Кто-то говорил, и неоднократно, что если ты не интересуешься политикой, то политика точно тобой интересуется. За последние десятилетия многие события, так или иначе, прошли.
Г. ТАРАТОРКИН — А как укроешься? В конечном счете, отношение к театру как таковому и к театральным учебным заведениям зависит и от политической ситуации. В конечном счете, размер стипендии зависит от того, что происходит в государстве, и как государство относится и к искусству, и к театру в частности, и к театральному образованию.
С. КОРЗУН — А какая сейчас стипендия?
АННА — Я как отличник, у меня 240 рублей и не помню, сколько копеек.
С. КОРЗУН — Круто. В мое время 50 был максимум, 56, еще за общественную деятельность, в Инязе, где я учился. Георгий, а в Ваше время, когда Вы учились?
Г. ТАРАТОРКИН — У меня был первый оклад 65 рублей.
С. КОРЗУН — А стипендия?
Г. ТАРАТОРКИН — По-моему, это вообще было что-то непроизносимое. По-моему, 21 рубль.
С. КОРЗУН — С двустами сегодняшними рублями тогда, наверное, 20 рублей это круто. На единый хватает или нет, Аня?
АННА — А у нас проездной.
Г. ТАРАТОРКИН — Если мы так сравнили, примерно то же самое. То есть в этом смысле отношение государства стабильно заинтересованное, уважительное. Я все жду, когда кто-нибудь испробует людей, готовящихся заниматься театром и работающих в театре на благополучие. Все время говорят, что надо испытывать на выдержку, на всякие сложности. А когда на благополучие?
С. КОРЗУН — То есть этих испытаний еще не было?
Г. ТАРАТОРКИН — Нет. Никак не рискнут испытать.
С. КОРЗУН — Говорят, люди сильно портятся, доходя до уровня благополучия.
Г. ТАРАТОРКИН — Это говорят, а никто же не проверил. Хочется проверить.
С. КОРЗУН — У нас тут смена эпох совершилась недавно. Эпоха Ельцина завершилась, говорят все комментаторы, эпоха Путина наступила. Почувствовали что-нибудь по этому поводу?
Г. ТАРАТОРКИН — Ты вытянула эту карту…
АННА — Я и отвечай? Честно говоря, этот вопрос сложный. Меня лично он никак не касается. По крайней мере, ощутимо. Конечно, все меняется вокруг нас все время, и меняется, наверное, атмосфера. Потому что политика делает атмосферу в стране, безусловно.
С. КОРЗУН — Сейчас какая атмосфера, для человека, не интересующегося особенно политикой? Благоприятная, неблагоприятная?
АННА — Это смотря с позиции какого человека смотреть.
С. КОРЗУН — Тебе комфортно жить в этой политической системе?
АННА — Я же не сталкивалась ни с какими проблемами социальными серьезными. Поэтому я не могу судить об том пока. Но пока я живу и живу, и нормально.
С. КОРЗУН — Георгий, Вам проще сравнивать. Там еще можно через брежневскую эпоху перекинуть. В общем-то то, что меня поражает в сегодняшних наших детях, что понятие «выездная комиссия» — «что это такое, как это могло быть?» Вам это знакомо, наверняка?
Г. ТАРАТОРКИН — Да.
С. КОРЗУН — Если побольше эпоху взять для Вас, что-то изменилось?
Г. ТАРАТОРКИН — Конечно, изменяется. С другой стороны, я себя внутренне удерживаю, потому что пускаться в легкомысленные комментарии сложнейших происходящих процессов, это не шибко. Тем более, такой многослойный пирог уровней существования. Я имею в виду социального, экономического, финансового. И для кого-то, может быть, все в порядке, а для кого-то это совершенная катастрофа. Так что здесь я очень бы удерживался. Я могу сказать, что отношение к культуре и к театру в частности пока на уровне замечательно слагаемых слов. Что объединяет многие эпохи? Замечательный словесный поток.
С. КОРЗУН — Последний вопрос. Даже не спрашиваю, за кого голосовали. Вообще голосовали в президентских выборах, в парламентах?
АННА — Я не голосовала.
С. КОРЗУН — Почему?
АННА — Маленькая была еще. За кого голосовала бы, не знаю.
С. КОРЗУН — Собираешься?
АННА — Зависит.
С. КОРЗУН — Георгий, голосуете?
Г. ТАРАТОРКИН — Конечно.
С. КОРЗУН — Супруга тоже голосует?
Г. ТАРАТОРКИН — Да.
С. КОРЗУН — То есть активная жизненная позиция все-таки, хоть слов не говорите по этому поводу?
Г. ТАРАТОРКИН — Действительно, если ты не скажешь свое слово, то кто-то скажет за тебя, и совсем не то, что хотел бы сказать ты.
С. КОРЗУН — На заборе напишет.
Г. ТАРАТОРКИН — Если не скажет, на заборе напишет.
С. КОРЗУН — Смотрим на пейджер, прежде чем менять тему. Юрий Гриднев из Балашихи спрашивает: «Пусть ваш гость подскажет, как лучше и как правильнее поступить во ВГИК. Мне 27 лет, хочу поступить во ВГИК на операторский факультет».
Г. ТАРАТОРКИН — Про операторский я ничего не знаю. Про актерский я бы еще мог что-то. Надо придти во ВГИК и узнать все организационные моменты этого дела. Есть желание — надо пробовать. Вообще мне кажется, что человек, насильственно, волево удержавший себя от этого желания, потом может мучительно себе этого не прощать.
С. КОРЗУН — Виктор: «Навсегда благодарен Вам за роль Сирано в телеспектакле. Назовите, пожалуйста, на Ваш взгляд, основные этапы Вашего творчества». Георгий, если в трех словах?
Г. ТАРАТОРКИН — Мне очень дорого многое из того, что со мной происходит. Даже если что-то было не так, все равно это было и остается моим. Этапы я пока не определял для себя. Думаю, что мне хотелось бы идти, и по возможности непрерывно. Главный этап — это то, что у меня был потрясающий учитель. Это было все в Ленинграде, Зиновий Яковлевич Карагодский. Это все было в ленинградском ТЮЗе. И я вообще верую в то, что все зависит от начала. Если тебе повезло на начало, повезло на людей, то многое потом из того, что будет с тобой происходит, зависит оттого, насколько тебе хватит сил этому началу хранить верность. Хотелось бы, чтобы так полагали и мои выпускники. В этом году у меня выпуск. Сейчас жизнь довольно ответственная, поскольку мы показываемся в театре, играем дипломные спектакли, участвуем в фестивалях, получаем премии.
С. КОРЗУН — Слышали-слышали, даже недавно рассказывали об участии на фестивале. На неком радио «Эхо Москвы» все это происходило.
Г. ТАРАТОРКИН — Было.
С. КОРЗУН — Еще один комплимент, последний, от Игоря из Екатеринбурга, больше не буду зачитывать. «Ваша роль с Юрским в «Маленьких рассказах» — это супер. После этого можно было не играть, этого было бы достаточно, очень красиво. С уважением, Игорь».
Г. ТАРАТОРКИН — Спасибо, это в «Маленьких трагедиях». Кабы я раньше Вашу рекомендацию услышал, что дальше можно было не играть но я все-таки осмелился и дальше что-то пробовать, и дальше тоже у меня такие же намерения.
С. КОРЗУН — «Аня, посещаете ли Вы какие-нибудь спортивные мероприятия? Какие у Вас любимые команды в командных видах спорта?» — спрашивает господин Черняев.
АННА — Ой. Вы знаете, может быть, я даже что-нибудь с удовольствием посещала, но дело в том, что я учусь в вузе с таким графиком, что у меня вообще ни на что нет времени. Потому что мы учимся буквально с 9:00 и неограниченно, хоть до 00:00. И по даже воскресеньям иногда тоже.
С. КОРЗУН — Измученный ребенок. Испорченное детство, юношество, отрочество.
АННА — Так что на это времени мало.
С. КОРЗУН — А переписываться? Константин из Красноярска спрашивает: «Вы любите вообще переписываться? Если да, то если бы я оставил свой домашний адрес, Вы бы написали?» Вот заходик!
АННА — Да честно говоря, я особо в жизни писем не писала. Но сейчас так получилось, что моя лучшая подруга уехала, она в другой стране. И я недавно открыла в себе новую любовь к написанию писем.
Г. ТАРАТОРКИН — Эпистолярный жанр.
АННА — Не знаю, по поводу господина не уверена.
С. КОРЗУН — Константин, Вам еще придется поработать довольно много.
Г. ТАРАТОРКИН — Я думаю, если Аня начнет с писем, потом в ней проснутся гены мамы, которая замечательный писатель.
АННА — Выпустила замечательную книжку.
Г. ТАРАТОРКИН — У нее книжка вышла год назад, «Каприз фаворита». Вообще это замечательно. Понимаете, как интересно? Аня, я помню, довольно не сразу, действительно я ее пригласил в театр. Она пошла уже довольно взрослой.
АННА — Это такая история…
Г. ТАРАТОРКИН — А потом, когда она стала читать, она открыла, что, оказывается, можно увидеть папу на сцене, можно открыть книжку и оказаться в мире мамы.
АННА — Я никогда не забуду. Сейчас папа сказал, у меня столько сразу всяких эмоций, воспоминаний. Мне, наверное, было лет 5 или 6, я была уже достаточно взрослой, более или менее сложившийся, как мне тогда казалось, ребенок, человек
С. КОРЗУН — Навсегда сложившаяся личность.
АННА — Да. И показывали по телевизору фильм «Самая длинная соломинка». И я не переношу до сих пор, во мне это сидит, когда на экране, в большинстве фильмов, я помню, на папу кто-то кричал, его обижали, еще что-то
С. КОРЗУН — А папа старушку обижал?
АННА — Это не так. Это же папа старушку. И как-то меня все время так задевало там был кадр, что кто-то, то ли его убивали
Г. ТАРАТОРКИН — Избивали меня.
АННА — Да, и мне было так плохо. Я плакала, рыдала. Мне мама говорила: «Анечка, ну что ж ты плачешь? Смотри в окно, тебе папа рукой машет». Я просто ни в какую: «Папу бьют, что делать?»
С. КОРЗУН — Волшебная сила искусства, никуда не денешься.

С. КОРЗУН — Здесь, между прочим, напомнили о стипендии. «Стипендия театрального вуза времен Георгия Тараторкина была 27 рублей. Ксения».
АННА — Вот так вот, ты сказал 20.
Г. ТАРАТОРКИН — А я сказал 24.
С. КОРЗУН — 3 рубля. Это же сколько купить можно было!
АННА — Отец не отличник был.
С. КОРЗУН — Отец плохо учился, плохой пример подавал?
АННА — Не знаю, в школе у него по-моему, с всякими техническими не ладились. А насчет института я помню, что у него пятерок-то
С. КОРЗУН — Аня, кто же уроки делал за тебя? Не отец, мама?
Г. ТАРАТОРКИН — Как же, мы математику вместе делали.
АННА — Я была в классе 6-7-м, когда папа мог хоть что-то мне подсказать. Мы с ним сидели, и 3 часа, у папы какие-то принципы были, и он пытался довести задачу до конца, чтобы я поняла. При этом у него было такое лицо, что казалось, что у него язва открылась никогда этого не забуду. Потом, с течением времени папа осознал, что
Г. ТАРАТОРКИН — Дальше я уже все, дальше я не хожу.
С. КОРЗУН — Есть такая тема среди тех, которые на карточке, называется «учеба». Попадем или нет на нее, не знаю.
Г. ТАРАТОРКИН — Теперь я тащу? Ладно, вот эту. «Защита от насилия». Ничего себе!
С. КОРЗУН — С насилием в жизни сталкивались?
Г. ТАРАТОРКИН — Круто.
АННА — Нет, не было.
С. КОРЗУН — Во дворе?
АННА — Нет.
С. КОРЗУН — В школе, ребенком какие ситуации?
АННА — Слава богу, миновала.
С. КОРЗУН — В тепличной обстановке?
АННА — Абсолютно.
Г. ТАРАТОРКИН — Нет, это уж очень крутая карта.
АННА — Да.
С. КОРЗУН — Да, наверное, кому-то, может, и туз. Вообще проблема насилия в жизни общества существует?
Г. ТАРАТОРКИН — Конечно.
С. КОРЗУН — Милиция должна защищать от насилия? Сам человек?
АННА — Мне кажется, люди не должны быть такими равнодушными друг к другу. Милиция милицией, но все-таки должны как-то понимать, что одной крови все.
С. КОРЗУН — Человек с ружьем, если взять тот избитый образ, человек с погонами или без, в обмундировании и с неким оружием, который призван, в принципе, что-то защищать. Доверяете или, скорее, не доверяете ему?
Г. ТАРАТОРКИН — Мы сейчас говорим о физическом насилии, с которым, если их упорядочить, если их ввести в нормальное государственное русло, все-таки возможны какие-то структуры, которые исполняли бы свои обязанности. Но есть же более серьезная сфера насилия, душевного, нравственного, морального.
С. КОРЗУН — Кашу заставлял есть?
АННА — Да.
С. КОРЗУН — То есть говорил: «не пойдешь гулять, пока не доешь эту тарелку манной каши»?
АННА — Было дело, но я это насилием не считала и не считаю.
Г. ТАРАТОРКИН — Да, это все
АННА — Действительно, самое страшное, когда в душу лезут.
С. КОРЗУН — А что самое страшное, Аня? Когда отец молчит, ругается, кричит?
АННА — Когда молчит. Он иногда вообще ничего не говорит, лучше бы сказал. Молчит, и все.
С. КОРЗУН — Как Вы себе это можете позволить, господин Тараторкин, так обижать детей?
Г. ТАРАТОРКИН — Как? Голос потерял, охрип.
С. КОРЗУН — Да ладно, сказки, мы здесь все свои…
Г. ТАРАТОРКИН — Что же говорить, когда ты видишь, что человек мучается, и ты только должен изобрести (а они трудно изобретаются) какие-то слова, чтобы помочь в этой даже необходимой подчас муке.
С. КОРЗУН — Какие-то формы изощренные наказания были в семье, кроме молчания? Как воспитывали?
АННА — Нет, я вообще не помню, чтобы меня как-то наказывали. Вообще я считаю, что достаточно избалованный ребенок.
С. КОРЗУН — Ничего не запрещали, да?
АННА — Нет.
С. КОРЗУН — «Иди туда», «с подружками гуляй там»?
Г. ТАРАТОРКИН — Очень разумный ребенок рос.
АННА — Не знаю, насколько ребенок разумный, но я просто все-таки старалась себя иногда, не знаю, насколько у меня это получалось, но я понимала, что мне иногда, может быть, стоит себя в чем-то посдерживать, чтобы не вступать в конфликт с папой, с мамой, чтобы их поберечь. Не знаю, насколько у меня это получается. Иногда получается, иногда нет, но, по крайней мере, я стараюсь. А что касается всяких наказаний, такого не припоминаю вообще.
С. КОРЗУН — Что ж, тема оказалась не слишком плодотворной. Вопросы с пейджера. Сергей спрашивает: «Аня, когда Вы учились в школе, как у Вас складывались отношения с подростками, с детьми из бедных рабочих семей?»
АННА — Очень хорошо.
С. КОРЗУН — Школа особая была?
АННА — Да. у меня школа была очень хорошая. Потому что у меня там было два языка, углубленное изучение всяких гуманитарных предметов. У нас учились дети я не могу сказать
Г. ТАРАТОРКИН — Она не была суперэлитная, или еще что-то. Просто хорошая школа. Хорошее — это тоже уже становится особенным.
АННА — Были разные дети и разные люди. По крайней мере, как мне кажется, я абсолютно одинаково стараюсь общаться с людьми, и так было и в детстве, вне зависимости от их социального положения, статуса. Как тогда мне было интересно играть, я играла, не было, не играла.
Г. ТАРАТОРКИН — Потрясающе, когда Аня была совсем маленькая, она выходила во двор.
АННА — Да.
Г. ТАРАТОРКИН — И там была компания девчонок и мальчишек (в основном, девчонок) намного старше. И Аня входила в их круг и говорила: «Ну вот, я пришла». И это было замечательное ощущение, потом растрачиваемое в силу сложностей всяких в жизни такой событийности своего факта существования. Факта рождения, существования. «Я пришла». И это было так замечательно, бесконфликтно, что они как-то замолкали, потом вводили ее в свой круг.
АННА — Не всегда.
Г. ТАРАТОРКИН — Иногда это вызывало, наоборот, какое-то недоумение. Но это замечательная детская вера в то, что твой приход и вообще факт твоего существования событиен
АННА — Нет, пап, по-моему, все не так сложно было.
Г. ТАРАТОРКИН — Это я так фантазирую сложно.
АННА — На самом деле я была просто очень открытый ребенок, очень общительный. Мне было все интересно, и просто абсолютно никаких комплексов. Полная открытость.
С. КОРЗУН — От Светланы Валентиновны: «Просьба рассказать о маме Тараторкина».
АННА — Это о моей бабушке. К сожалению, бабушку я не застала. Но она чувствуется в папе. Не знаю, насколько я понятно говорю, но просто я ее чувствую в папе.
С. КОРЗУН — Папа — вылитый бабушка. По-моему, я все правильно понял?
Г. ТАРАТОРКИН — Нет, просто Ане выпало счастье, светлая память, у нее были и есть, хотя их сейчас уже нет, и бабушка, и дедушка по линии мамы. Конечно, мне очень часто бывает и грустно, и больно, что у Ани и у брата, Филиппа, не было еще одной бабушки, моей мамы. А мама у меня была просто фантастическая. Я имею в виду по степени человеческой чистоты, искренности, подлинности и любви ко мне и к сестренке. Потому что когда ты подрастаешь и понимаешь, что такое в 30 лет, а это просто девчачий возраст, когда ты понимаешь, что есть что и как развивается природа человеческая, в девчачий возраст остаться со мной, 7-летним и 5-летней сестренкой, и всю жизнь посвятить нам, потому что не было никаких потенциальных дядь и еще кого-то.
С. КОРЗУН — Бабушка присутствует по-прежнему? Фотографии, рассказы?
АННА — Да, конечно.
С. КОРЗУН — Как ты ощущаешь ее присутствие?
АННА — Моя мама такой человек, что она может просто что-то сказать, буквально пару слов, и будет уже все ясно. Возникали и возникают такие моменты, когда она вспоминает папину маму, мою бабушку. Из таких мелочей складывается впечатление, ощущение человека. Конечно, там фотографии, какие-то папины воспоминания. Но из этих мелочей воспоминания Веры, моей тети. Все это вместе рождает ощущение человека, присутствие.
С. КОРЗУН — Давайте еще тему выберем и сменим тему.
АННА — «Учеба». Ох, учеба
С. КОРЗУН — Вот и попала эта тема. Тяжелая тема?
Г. ТАРАТОРКИН — Про это мы уже говорили.
С. КОРЗУН — «Учиться, учиться и учиться» — это не отец написал?
АННА — По-моему, нет.
С. КОРЗУН — Он не говорил так: «учись, дочка, пригодится в жизни»?
АННА — Естественно, возникали моменты в моей жизни, когда они меня заставляли с мамой. Потому что я очень активно прогуливала школу.
С. КОРЗУН — Чего это?
АННА — Очень часто забивала на уроки, типа химии, физики, алгебры, геометрии.
С. КОРЗУН — Не ботаничка, что ли?
АННА — Абсолютно. Но я понимала. Я прогуливала, но со смыслом, со зданием дела.
Г. ТАРАТОРКИН — Содержательно.
АННА — Потому что я не ходила — не ходила, потом я понимала: «стоп, теперь я появлюсь, все сдам». Все хвосты я сдавала, потом опять гуляла. У меня все было систематизировано.
Г. ТАРАТОРКИН — Родители трепетно относились к оценкам? Не говорили: «что ж там тройка?»
АННА — Нет, не очень. Хотя если по английскому, литературе, русскому, литературе выходило «4» в четверти, мама говорила: «Ну что ж ты? Эх, Аня…» Причем это все так произносилось, что мне становилось как-то неловко.
С. КОРЗУН — Отец замолкал, и вообще ничего не говорил?
АННА — Да, это был тот самый момент молчания.
С. КОРЗУН — Георгий, а для Вас учеба? Понятно, что для актеров вся жизнь, любой спектакль, любая репетиция — это учеба.
Г. ТАРАТОРКИН — Если говорить про школу, у нас была замечательная школа в Ленинграде, замечательные учителя. А потом я сначала даже неплохо учился, где-то до 7 класса.
АННА — Да, я тоже до 7 класса была отличницей.
Г. ТАРАТОРКИН — А это естественно, наверное, потому что потом начинают мощно проявляться какие-то интересы, какие-то доминировать. Уже какое поколение формулирует свои осложнения с учебой одинаково: «Мне это никогда не понадобится». Эта формула была и в моем детстве, это я слышал и от Ани, и от Филиппа, ее брата. А актерская профессия — она такая тайная… и одна из тайн, неизвестно, что в этой профессии тебе пригодится, что когда откликнется. Поэтому все, весь этот багаж, накопления, должен быть непрерывен. Потому что в какой момент это откликнется впитывать, впитывать, что это потребует. Начиная с профессиональных навыков, потому что могут быть роли, связанные с этой профессией. Я уже не говорю о душевном каком-то накоплении.
АННА — Не столько с учебой, с жизнью, даже не относящейся к профессии.
Г. ТАРАТОРКИН — Конечно.
С. КОРЗУН — Отец взял под свое крылышко? Преподает? Вообще в роли учителя выступал отец?
АННА — Нет.
С. КОРЗУН — Хотелось бы, или нет?
Г. ТАРАТОРКИН — Аню? В смысле на курс?
С. КОРЗУН — На курс, в качестве ученицы.
АННА — Я бы не пошла.
Г. ТАРАТОРКИН — Это сложно даже предположить. Она сейчас в Щепке, и я думаю, что это для нее будет богаче, нежели она была бы у меня на курсе.
АННА — Мне тоже так кажется. А что касается учительства, то такое слово к папе вообще неприменимо. Потому что слово «учительство» — это когда что-то навязывается.
С. КОРЗУН — А ты была на занятиях?
АННА — Конечно. Это преподавание. Это когда у человека есть что отдать, тогда другие могут что-то от него взять. Мне очень интересно разговаривать с папой на какие-то темы, даже не столько касающиеся театральной педагогики, сколько вообще, в принципе, актерского дела. Это безумно интересно, и достаточно часто мы этим занимаемся.
Г. ТАРАТОРКИН — Не специально.
АННА — Да, абсолютно спонтанно.
С. КОРЗУН — Вопросик любопытный с пейджера, даже не вопрос, а большой пламенный привет Вам, Георгий, передают ребята-спасатели из поисково-спасательного отряда 3 московской городской поисково-спасательной службы. «Мы Вас очень любим и хотим, чтобы Вы стали нашим гостем». Это чтобы Вас спасать надо было. «Заходите к нам в отряд, мы находимся недалеко от ВГИКа, почти соседи. Анатолий Евгеньевич Преображенский, начальник отряда». У Вас была какая-то история? Спасали, да?
Г. ТАРАТОРКИН — Спасибо большое. Я тут же, встречно. Приходите к нам во ВГИК, тем более мы играем дипломные спектакли, 417 аудитория. Спектакли «Пигмалион», «Вечерний плен», «Русский праздник», «Событие», «Подполье».
С. КОРЗУН — От Светланы вопрос. «Аня, у Вас есть брат. Как складываются ваши взаимоотношения?»
АННА — С братом хорошо.
С. КОРЗУН — Младший?
АННА — Слава богу, старший. Я бы не потерпела никаких младших конкурентов.
Г. ТАРАТОРКИН — Надо сказать, когда Аня родилась, а Филиппу было 8, он тоже отнесся довольно ревниво. Я ему говорил: «Ты так любишь с маленькими заниматься». Он говорит: «Ну, люблю, захотел бы, позанимался, а это ж теперь на всю жизнь».
АННА — У меня с братом нормальные отношения, хотя
С. КОРЗУН — Холодновато как-то.
Г. ТАРАТОРКИН — Нет, что Вы
АННА — Стороннему наблюдателю может показаться, что они холодноваты. Но у нас они трудно описываемы.
С. КОРЗУН — Приходилось к помощи брата прибегать?
АННА — Ой, все время.
Г. ТАРАТОРКИН — Конечно. Он из той группы спасателей, которые сейчас звонили, очень часто оказывается
АННА — И по учебе, и просто так, и вообще. Другое дело, что мы сейчас с ним достаточно редко видимся, потому что я учусь, и у него тоже своя жизнь. Но в отношениях с братом меня, конечно, мучает совесть за наше счастливое детство. Он был такой безропотный, пальцем меня не трогал, слова грубого никогда говорил. Конечно, говорил, но не всегда, не так часто, как я ему.
С. КОРЗУН — Ни одного подзатыльника?
АННА — Но я просто такая садистка была, я ему просто наматывала на палец волосы, выдирала с корнем, дубасила его, всеми возможными способами его доводила. Хотя он на меня ябедничал. Никогда в своей жизни я не ябедничала на него. Он — всегда.
С. КОРЗУН — Точно? Подтверждаете, Георгий?
Г. ТАРАТОРКИН — Нет, у них замечательные отношения. Нормальные, многообразные.
АННА — Именно, что многообразные.
Г. ТАРАТОРКИН — Они любят друг друга. А когда есть это, то вся партитура отношений может быть сколь угодно разнообразной, если она основана на этом.
С. КОРЗУН — Что ж, последний вопрос, от Олега. «Георгий, давно ли Вы переехали в Москву?» Давайте тогда между двумя городами разберемся.
Г. ТАРАТОРКИН — Я приехал в Москву, страшно сказать, у меня ощущение, что вчера, но это вчера уже имеет 25 лет.
С. КОРЗУН — Питер, Москва?
Г. ТАРАТОРКИН — Да. Ребята очень любят Ленинград. Я рожден в Ленинграде. Причем это странным образом происходит, что-то в тебе продолжает жить, и что-то даже продолжает транслироваться, и может быть, даже как-то это ощущается.
АННА — Корни.
Г. ТАРАТОРКИН — Потому что сейчас мои студенты показывались, МТЮЗ, Генриетте Наумовне, и замечательный она мне сделала комплимент, для меня очень дорогой. Поскольку Генриетта Яновская тоже ленинградка, когда она посмотрела на моих студентов, помимо всего прочего она сказала: «Ты знаешь, на меня дохнуло Ленинградом». Хотя у меня они из разных городов, но ни одного из Ленинграда.
С. КОРЗУН — Аня, завершайте. Москва, Питер? Что любимое? То, что близко?
АННА — Оба. Одно потому, что мое, а другое, наверное хотя тоже мое. Не знаю, они разные, но в то же время это ощущение корней недавно прорезалось и остается со мной.
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» был Георгий Тараторкин — актер театра и кино, руководитель мастерской V курса ВГИКа, и его дочь Анна.


Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире