Время выхода в эфир: 08 апреля 2001, 17:15

8 апреля 2001 года
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» Ефим Смолин, писатель-сатирик.
Эфир ведут Матвей Ганапольский, Елена Кандарицкая, Николай Тамразов

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Здравствуйте, Ефим. Уж сколько рассказов написано, сколько зрителей и радиослушателей утирали платочками слезки
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Ефим, а собрание сочинений уже вышло?
Е.СМОЛИН: Вышло, маленькое такое.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Сколько томиков?
Е.СМОЛИН: Один томик.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Тоненький, маленький или какой?
Е.СМОЛИН: Маленький совсем, жалко, не видят. Крошечный, он помещается во внутреннем кармане пиджака — вот  все собрание сочинений.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Мелко-мелко написано. Называется «Золотая серия юмора».
Е.СМОЛИН: Ее уже можно рекламировать, она продана. То есть самое время.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: На обложке этой книги я вижу яйцо. Слегка уже его съели. Это что такое?
Е.СМОЛИН: Никто не может понять, вы знаете, современных художников
Е.КАНДАРИЦКАЯ: А он просто прочитал Ваши вещи, и вот родилось нечто.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мне жаль писателя, по прочтении рассказов которого рождаются такие ассоциации.
Е.СМОЛИН: Вот эта страшная скульптура, которая стоит, якобы Петра — мне рассказывали, что голова от одного, туловище от другого. Мне кажется, что вот этот рисунок яйца тоже был, наверно, из учебника анатомии, может быть, а потом его приделали к этой книжке. Ну, пристроил человек, слава богу.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Но тут Фаберже?
Е.СМОЛИН: Он, наверно думает, что это Фаберже.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Но меня поражает, как злобно, Ефим, Вы относитесь к художнику, который любовно оформил Вашу книгу!
Е.СМОЛИН: Совесть уже у меня заговорила, я чувствую себя уже неприятно.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Расскажите, как живут писатели, которые работают в сатирическом жанре.
Е.СМОЛИН: В общем, если нас слушают рэкетиры можно выключить уже, конечно, потому что живем мы не очень хорошо.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Представляешь, я взяла книжку, перевернула ее и вижу: замечательная фотография Ефима с кошкой.
Е.СМОЛИН: Боря. Борис Николаевич.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Я прочитаю. «Тут красавица ударилась оземь и превратилась в прекрасного лебедя. Но, к сожалению, с сотрясением мозга».
Е.СМОЛИН: Да, это новый жанр русской народной сказки. Сейчас нужны короткие вещи. Я видел недавно, книжка продается потрясающая для новых русских, ее разбирают краткое изложение Толстого, и т.д.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Дальше следующая сказка
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А, это сказка была?
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Сказка замечательная: «Отпусти старик, любое твое желание исполню, взмолилась Золотая Рыбка, только  убери ты этот раскаленный утюг!»
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Тоже для новых русских.
Н.ТАМРАЗОВ: Я когда-то еще на заре своих юных лет, видел книжку, еще при советской власти была такая, называлась она «Золотые россыпи», там были тоже мысли знаменитых людей. Эту книжку раскупали, и люди потом приходили и говорили: «А вот у Стендаля есть»
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Это называется — крылатые фразы.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: «Сидел Илья Муромец 30 лет и 3 года, и тут амнистия». Слушай, как у тебя эта болезнь началась, все это? У вас же какие-то ненормальные мозги, у вас повернуто это все в разные стороны.
Е.СМОЛИН: Я боюсь вызвать нарекания слушающих нас антисемитов. Я считаю, что это национальное достояние, эта болезнь. Я понимаю, что это очень раздражает эти остроты все время, мозговая какая-то инверсия, все время перевернутые какие-то. Я не могу сказать, что меня это гнетет. Я много лет назад выступал со Жванецким, и он меня попросил подержать свои листочки и куда-то побежал. И я держал их и не мог удержаться, посмотрел. А у него же — все от руки он пишет. Я посмотрел: ни одной поправки. Такое ощущение, что просто как он сел, он вот так это написал, перевернуто вот так он мыслит, так перевернуто записывает, и в результате получается то, что получается. Я не сравниваю себя со Жванецким, но я правлю все время.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Но у Вас не от руки написано.
Е.СМОЛИН: Я на компьютере печатаю.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Дорогие ребята, поскольку жизнь ужасна, поскольку настроение кошмарное, он, как «Скорая помощь» вызван сюда, для того чтобы нам повысить это настроение.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Чтобы в конце телефон, как в «Скорой помощи».
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Домашний причем.
Е.СМОЛИН: На любое слово у меня есть рассказ. У меня есть рассказ про «Скорую помощь»
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Подожди. Читай что хочешь, и не имеет никакого значения, а мы просто будем, раззявив рот, на тебя смотреть.
Е.СМОЛИН: Я рассказ прочту грустный. Я натолкнулся где-то в газете, не знаю, правда или нет: человек 6 лет пролежал в летаргическом сне. И я представил себе на одну секунду. Вдруг просыпается солдат, который получил контузию, скажем, в 41-м году во время боев под Москвой. И вот он просыпается сегодня. Они умирали и воевали со словами о светлом будущем, я без смеха говорю. Рассказ этот называется «Светлое настоящее», я его закончил только сегодня утром, ты сейчас увидишь по тексту, что раньше его нельзя было просто написать, только сейчас, в условиях полной свободы слова

Говорят, что медикам известны такие случаи, что это какой-то летаргический сон, но, в общем, сержант Степан Гудков, контуженный и потерявший сознание в  боях под Москвой осенью 41-го года, пришел в себя только в 2001-м. Он помнил только бой за эту деревню и как их накрыло тяжелым снарядом. Гудков встал, отряхнулся, поглядел вокруг тихо. «Часть, конечно, ушла, решил Гудков. Интересно, за кем осталась деревня?» Гудков пополз к ближайшему дому. Из дома донеслась русская речь, и сержант сначала обрадовался, даже чуть было не вскочил, когда вдруг понял, что это радио. Степан прислушался. «Под Арзамасом взлетел на воздух жилой дом. В районе таджикской границы — упорные бои Потери войск на Северном Кавказе». «Немцы мозги пудрят, решил Гудков. А говорят как чисто, собаки!» У них на фронте немцы тоже вот так подтаскивали репродукторы на передовую, предлагали сдаться, трепали, что Москва взята. Ребята тогда стреляли по репродукторам, швыряли гранаты. И сейчас сержант отцепил с пояса лимонку, прикинул расстояние до окна, потянулся к чеке, но передумал: лимонка была одна и хотелось разменять ее подороже, может, танк попадется или немецкий штаб. Решив все получше разведать, Гудков стал подбираться к дому с тыла. На огороде судачили две старушки. «И почем сейчас клубника-то на рынке идет?» спросила одна. «Триста за кило», ответила другая. «Триста! ужаснулся, лежа в кустах, сержант. Эх, война, война!» «Да, — вспоминала первая, — бывало до войны-то клубничку с парным молочком» «С парным молочком! передразнила другая. Че вспомнила! Где оно, парное-то? Коров, почитай, ни у кого не осталось». «Поотбирали скотину фрицы поганые! понял Гудков. Ну погодите, сволочи, нам бы только до Берлина дойти!» «Но они говорят, сказала первая старушка, даже в Москве парного молока нет». «Москва, Москва! обрадовался сержант. Да хрен с ним, с молоком! Главное, видно, держится Москва, не сдали!» «Сейчас скотину держать смысла нет, сказала вторая старушка, — пока такие, как Федька, дешевый йогурт из Германии возят». «Это какой Федька?» — осведомилась первая. «Да тот самый, — сказала вторая, кивнув на дом, из которого гремело радио. — Он же с немцами сотрудничает. Или ты не знала?» «С немцами сотрудничает, гад!  — недобро подумал Гудков. Полицай небось или староста». Степан решил пробираться в Москву, но перед этим посчитаться с полицаем. Подползая к Федькиному дому, схоронился в дальнем конце сада за уборной, ожидая удобного момента. «Хозяин, комнату не сдадите?» донеслось от дороги. У калитки стояла женщина с маленькой девочкой. «Беженцы», решил Гудков. На  крыльце появился здоровенный детина. Видно, это и был Федька. «Иш, ряшку наел, когда другие на фронте!» зло подумал Гудков. «Комнату?  — переспросил Федька. 600 баксов. Можно в немецких марках». Женщина у калитки, похоже, потеряла дар речи и способность двигаться. А Федька, не дождавшись ответа, безразлично двинул по дорожке прямо к уборной. «Сейчас тебе будут марки!» обрадовался Гудков. Похоже, ему улыбнулась редкая удача. Сержант потихоньку сзади стал просовывать в щель между досками уборной ствол своего ППШ. Не берусь описывать чувства человека, сидящего, казалось бы, в самом безопасном в наши дни, укромном месте, когда он вдруг чувствует сзади голым телом прикосновение металла и  в ту же секунду слышит вкрадчивый шепот: «Кто в деревне наши или немцы?» «На на — попытался ответить Федька наши». «А что же ты, сука, за марки комнату сдаешь?» Женщина около калитки к этому моменту только-только стала приходить в себя, когда вид человека, вывалившегося из уборной без штанов с криком «Даром бери!» снова поверг ее в столбнячное состояние. А Гудков решил в Москву идти ночью. На его счастье машин на этой сельской дороге не было да и не могло быть вся она была в рытвинах, в ямах, в воронках. Видно, немцы только что тут бомбили. Он шел всю ночь, а на рассвете залег в придорожном кювете. Справа и слева тянулись поля, огороды, на них ковырялись несколько стариков и старух. «Молодежи-то нет совсем, отметил Степан. «Видно, всех в  Германию фриц угнал». Старики, как и положено настоящим патриотам, оказавшимся под оккупантом, откровенно саботировали: они еле-еле махали граблями, по часу перекуривали, повсюду стояли поломанные, видно нарочно, трактора и комбайны. «Молодцы какие! — тепло подумал о них Степан. Тут, наверно, крепкая подпольная ячейка». Ночью Гудков опять двинул к Москве. Уже в самом пригороде увидел яркие огни и пошел на них. «Если фашистские костры для приема диверсантов гранату швырну», — решил он. Но огни оказались загородным рестораном. У дверей стоял человек в форме с генеральскими лампасами на штанах и кому-то объяснял: «Наших не пускаем, сегодня у нас немцы гуляют». Немцы! У самой Москвы! И генерала в плен взяли! Унизили, у дверей шавкой поставили! От всего этого Гудкову хотелось разрыдаться. Он в эту минуту не думал о себе, одна мысль жгла мозг спасти генерала. План его был прост, как проста бывает смерть в бою: незаметно подползти, поменяться с генералом одеждой, встать вместо него, а там будь что будет. И сержант пополз. Он был уже у самых дверей, когда к генералу подошла девушка. «Привет, папаша. Немцы, говоришь?» — «Летчики, чуть слышно ответил генерал в лампасах. Люфтваффе». «Ценные кадры, — сказала девушка, — спасибо за наводку». «Разведчица! — подумал Гудков. — Ах ты мать честная! Ребенок же почти, а какой герой. Нет, такой народ на колени не поставишь!» Девушка что-то сунула в руку генералу видимо, шифровку — и смело шагнула внутрь. Гудков перевел дух. Только что он, решив спасти генерала, чуть было не завалил, видно, хорошо замаскированную сеть советских чекистов. Решив больше ни во что не вмешиваться, сержант зашагал к Москве. Передовая, видно, была совсем рядом. Чем ближе подходил Гудков к столице, тем явственнее в окне слышались автоматные очереди, взрывы, крики людей: «Спасите! Милиция!» Но милиции нигде не было видно, все ушли на фронт. Но к утру все стихло, и входя в город ранним апрельским утром со стороны Ярославского шоссе, Гудков все гадал, сдали Москву или нет. Он огляделся. Там, где была когда-то деревенька Останкино, стояли тысячи людей, одетых по гражданке. «Ополченцы что ли? — подумал Гудков. — Почему именно тут?» Люди стояли около какой-то то ли вышки для дирижаблей, то ли каланчи. «Ух ты!» — изумленно глядя на вышку, только и сказал Гудков. Военным своим умом сержант понял, что это господствующая высота. «Поставь на вышку пару пулеметов, и никогда немцам не войти в город с этой стороны. А отдашь вышку и возьмут они столицу, а там, считай, Россию». И хватаясь за плечи людей, только и спрашивал Гудков, показывая на башню: «Чья? Чья? Еще наша?» Ему не успели ответить. К вышке подкатился «Мерседес», из него вышел какой-то тип. «Теперь тут все его», мрачно сказал кто-то в толпе. «Кто это?» холодея от ужасного предчувствия, спросил Гудков. — «Кох, кто же еще!» «Кох! повторил Гудков. — Гауляйтер Кох в Москве! Лучше бы я не просыпался!» подумал солдат и потерял сознание.

Е.СМОЛИН: Как видишь, это свежая история
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Лучше бы он не просыпался!
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Это Вы сегодня на рассвете закончили?
Е.СМОЛИН: Да. Ну, что сказать? Я вообще очень редко ведь занимаюсь этой сатирой, но просто надо иногда. У нас была замечательная ситуация, я помню просто, когда к власти пришел Горбачев, для этого жанра все закончилось. Нам так все нравилось, я клянусь. Потому что я по себе помню это. Я не мог писать ничего оппозиционного, и просто непонятно, стал теряться жанр.
Н.ТАМРАЗОВ: Я  Жванецкого пригласил, он почитал полчаса и сказал: «Ребята, с нами конкурирует сегодня все правительство, вся Государственная Дума, поэтому нам очень трудно». И все. Это действительно было, всем было все дозволено, обо всем дозволено.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Многие сатирики говорят, что нужна какая-то стабильность, для того чтобы было понятно, кто свой, кто чужой. А когда все валится, понимаешь Вот тут, в твоем рассказе, понятно, кто свой, кто чужой, тут у тебя полифонично все сделано. А когда все валится, когда какое-то перепутье — не знаешь, над чем смеяться. Потому что не успел написать, а уже это все рухнуло, и кого-то нет, и фамилии
Е.СМОЛИН: Правильно. Тогда я не пишу вещи этой тематики. Но есть замечательные вещи, которые на все времена — то, что называется «комедия положения», но в разных жанрах. То есть это всегда. Муж в шкафу, любовник в шкафу — то есть какие-то вещи бытовые. Но я скажу: и когда нельзя было, когда-то это было нормальной идеологией, и я спал спокойно потому что думал, что в той жуткой ситуации, которая была там, 80-е 70-е годы, если людям немножко дать просто какого-то живого смеха уже нормально, уже выполнена задача. И периодически к этой задаче, конечно, возвращаешься, это благодарная история.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А когда ты написал первый рассказ?
Е.СМОЛИН: Ты знаешь, очень поздно.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А до этого что ты делал?
Е.СМОЛИН: Монологи. А самая первая вещь Было очень смешно. Я же работал в газете, не просто в серьезном отделе. Я писал за наших замечательных людей передовые статьи в «Литгазете», и вдруг открывается дверь, входят два человека очень благополучных в то время, была замечательная эстрадная пара и радиопара Лившиц и Левенбук. И входят, и Алик Левенбук мне говорит: «Вы знаете, мы хотели с Вами познакомиться. Нам сказали, что это Вы пишете за Михалкова статьи на первой полосе».
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А что, это вправду было?
Е.СМОЛИН: Я клянусь тебе. И я все время жаловался, что все эти Михалковы сами еще получали деньги и про это знали.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: В этом был самый большой юмор.
Е.СМОЛИН: Они так входили в образ. Ходили в бухгалтерию, получали деньги. За Сафронова, я помню, какую-то статью написал, и Левенбук говорит: «Нам сказали, что это Вы на первой полосе это пишете?» Я сказал: «Да». «Вы не хотели бы с нами работать? По-моему, это очень смешно — то, что Вы пишете, вот эти передовые статьи». И я стал писать «Радионяню», это были первые вещи, которые я делал.

Е.КАНДАРИЦКАЯ: А где Вы читаете на публике, вообще есть такое место, где Вы читаете?
Е.СМОЛИН: Я балую нечасто публику. Ну вот  в ближайшее время 12 апреля в Доме литераторов у меня такой творческий вечер. Мне же 55 стукнуло, между прочим, не так давно. И такой вечер, я его назвал «Полтинник с мелочью», и там буду выступать я и несколько актеров, которые работают со мной, читают тексты мои. Там Клара Новикова, с ней мы даже фильм один сделали, Тамразов там снимался в главной роли.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: В роли Новиковой?
Е.СМОЛИН: Нет, у него была роль партнера потрясающая, он с ней в постели лежал. Ну, не буду говорить, я этот кусочек буду показывать просто. Грушевский там, Измайлов Ты не видел? Я его весь показывать не буду, но тот кусочек.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А ты можешь показать именно тот кусок?
Е.СМОЛИН: Я хочу попробовать именно этот кусочек, если я смогу.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Но сейчас в таких сценах снимаются дублеры, как правило.
Е.СМОЛИН: Тамразов отказался дублеров искать, мы не могли его вытащить из постели просто.
Н.ТАМРАЗОВ: После первой репетиции Клара сказала: «Пусть снимается сам».
Е.СМОЛИН: Да, потому что она возлагала такие надежды, конечно. И режиссер противный, он снимал с первого дубля.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я был удостоен, я был у тебя дома приглашен, и мы с тобой беседовали, и пришла супруга — мне кажется, идеальная супруга. Она пришла, сразу сказала: «Вы будете кушать?» Я считаю, это вопрос очень важный был и актуальный, особенно в тот момент, потому что мы уже минут 40 сидели и ничего не кушали, потому что до этого были какие-то печенья
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Это замечательно! Он пришел к человеку послушать и сказал, что первое, что ему там понравилось что его накормили.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А в гостях — что? Ты что думаешь, он мне разные рассказы читал? Он меня мучил своими телевизионными проблемами.
Е.СМОЛИН: Одну минуточку. Ты пришел показывать свой фильм, потому что приходит человек с кассетой, показывает свой фильм. Ну, ты тогда и еду бы принес, потому что это вредное производство все-таки. Тем более, он пришел, смотрел свой фильм, ел то, что Ирка приготовила
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А после этого, я вижу, похудел сильно. И вообще какие-то у них там были Они переглядывались, но я делал вид, что я не замечал.
Н.ТАМРАЗОВ: Да ты же их выбил из бюджета на месяц вперед!
Е.СМОЛИН: Единственное что — фильм хороший, мне понравилось, и говорю ему об этом в глаза.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я не об этом. Жена писателя, работающего в твоем жанре
Н.ТАМРАЗОВ: Это хуже, чем жена восточного человека.
Е.СМОЛИН: Он знает, у него их было несколько.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Объясни, как она это все воспринимает.
Е.СМОЛИН: Тяжелая история, конечно, для нее, потому что И для меня она тяжелая вообще, потому что она становится первым полигоном.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А поскольку все твои приемы
Е.СМОЛИН: Конечно, она все это знает. Конечно, тяжелая. Это грустная история, не будем о грустном говорить. Сейчас подросла дочка, еще я на ней испытываю это все. Но там-то проще
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: То-то ты мне говорил, что четвертый день ты не знаешь, где она
Е.СМОЛИН: Конечно.
Н.ТАМРАЗОВ: После прочтения новой вещи?
Е.СМОЛИН: Да. Но я тебе скажу честно, ты меня поймешь как человек, который тоже был связан с эстрадой. С возникновением дочки последние 16 лет, я должен сказать, я внутри себя На эстраде без пошлости невозможно, ты знаешь. Еще Фрейд сказал, что человечество смеется над тремя вещами сексом, отправлениями прямой кишки и правительством. Поэтому без пошлости невозможная история. Но у меня все время она, этот хрупкий ребенок, стоит перед глазами, когда я пишу, все-таки я сдерживаюсь как-то. Раньше ты бы видел эти тексты, которые были до ее рождения! Один меня кормил всю жизнь, у меня про лифчик был такой телефонный разговор, жутко пошлая вещь.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: Значит, можно сказать: «Сатирики, рожайте детей! Это останавливает!»
Е.СМОЛИН: Да, останавливает, но, конечно, снижает смеховой потенциал.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А также, возможно, и прибыль.
Е.СМОЛИН: Да. Вообще тяжелая профессия у нас.

Е.СМОЛИН: Но я не только длинные, я и короткие вещи какие-то пишу.
Е.КАНДАРИЦКАЯ: А анекдоты пишете?
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не анекдоты, а как «Красавица ударилась оземь»?
Е.СМОЛИН: Примерно такие, но не такие короткие. Мне очень нравится вообще жанр мемуаров, абсолютно нелепые вещи пишут, якобы они были.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А есть у тебя это? Аркадий Бухов, если ты помнишь, у него замечательная пародия, как встречался со Львом Толстым.
Е.СМОЛИН: Да, это такие анекдоты из жизни. Я про Хазанова писал.

Однажды Бог послал Геннадию Викторовичу кусочек сыру. Взгромоздясь на ель, Геннадий Викторович отломил маленький кусочек, положил в рот да призадумался, есть или не есть. Что-то ему запах показался подозрительным. А в это время внизу близехонько бежал голодный Петросян. Петросян почуял сыр, и его запах не смутил, больше того, его этот сыр пленил. Ну, голодный, что вы хотите. Вот Петросян и говорит: «Недавно был на вашем концерте, получил такое удовольствие, это потрясающе, у меня просто нет слов» Ну, Геннадий Викторович думает: «пора!» Открыл рот, сыр выпал, Петросян его схватил и ничего, живой остался, стал краше прежнего. Так Геннадий Викторович и с товарищем поделился, и  качество сыра проверил.

Однажды маленький Геннадий Викторович стоял с друзьями во дворе. Вдруг заходит во двор Петросян и говорит: «Кто семечки будет?» Геннадий Викторович говорит: «Я!» Он всегда был готов первым протянуть руку.

В детстве Геннадий Викторович очень любил приключения. Как-то раз в школе перед уроком анатомии положил Геннадий Викторович кнопку на стул учительнице. А учительница узнала об этом, вызвала к доске Геннадия Викторовича и говорит: «Садись на мой стул!» Делать нечего, пришлось ему сесть. Так Геннадий Викторович нашел приключение на свою анатомию.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Темы-то эти надо найти. Или под ногами лежат?
Е.СМОЛИН: Лежат, конечно. Ну что ты, у нас в этом смысле замечательная страна!
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Но  «Кох гауляйтер» это потрясающе, до сих пор забыть не могу!
Н.ТАМРАЗОВ: А как к этому он идет? Это уже разрешение, понятно, он поймал сегодняшний день, это событие. А как он к этому шел! Это же надо, нашел целую абсолютно точную аналогию всего поведения этого бедного
Е.СМОЛИН: Ты всегда говорил добрые слова.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: И он, кстати, действительно, Кох — как гауляйтер, и манера такая, потрясающая совершенно.
Е.СМОЛИН: Его видишь, конечно.
Н.ТАМРАЗОВ: Вот так послушаешь — ни черта вроде не придумано. Человек взял просто, другим языком рассказал и все.

Н.ТАМРАЗОВ: Скажи еще, когда и где ты можешь порадовать слушателей и зрителей, потому что, наверно, и для тебя это важно.
Е.СМОЛИН: Я всех жду, потому что я так хочу встречи! 12 апреля, Центральный дом литераторов, начало в 7 вечера, в четверг, никто на дачу не едет, очень хочу всех увидеть.
М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Послушай меня. Любим ты, талантлив, пиши на радость всем.
Е.СМОЛИН: А  я вас всех люблю. А вы всегда существуйте!
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» был Ефим Смолин, писатель-сатирик.











Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире