Время выхода в эфир: 06 сентября 2014, 21:05

Н. БОЛТЯНСКАЯ – По правилам «Московской кухни» мне нужно надеть фартук и начать что-нибудь готовить, пока Андрей напевает. Но готовить в присутствии Макаревича – это, в общем, faux pas, я бы сказала. Андрей Макаревич на «Московской кухне» «Эха Москвы». Здравствуйте, Андрей Вадимович.

А. МАКАРЕВИЧ – Привет! (Аплодисменты.) Вы знаете, что я сделаю? Поскольку неизбежно придётся из гитары тоже какие-то звуки извлекать…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Я поняла.

А. МАКАРЕВИЧ – Один микрофончик ещё сюда мне поставим. О! Во! Ну, другое дело. (Настраивает гитару.)

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Цветочки убрать? Мешают. Вот был себе московский… А, вот так ты решил эту проблему? Ну, это гораздо интереснее.

А. МАКАРЕВИЧ – Ну, вообще все микрофоны собрал.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Так что теперь у нас будет стереозвук.

А. МАКАРЕВИЧ – Нормально.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Итак, наш гость – Андрей… Слушай…

А. МАКАРЕВИЧ – Так получше? Вот начало гудеть.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – От счастья гудит. Как иначе?

А. МАКАРЕВИЧ – Сейчас меня вообще…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Так, только не в нос, только не в нос артисту!

А. МАКАРЕВИЧ – (Смеётся.) Ну все, у меня всё козырное собрали. Тогда вот эти можно от меня убрать. Отлично! Хорошо.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, вот был московский мальчик. И очень хорошо знаем, что у многих будущих больших артистов начиналось с Окуджавы, потому что Окуджава – это тут же привязка: поэзия, музыка, Москва. А у тебя как?

А. МАКАРЕВИЧ – Если вообще о первых каких-то музыкальных впечатлениях говорить, Окуджава был не первый. Окуджаву я услышал уже, наверное, лет в шесть. А лучше всего человек запоминает то, что он слышит, в общем, от года до пяти. И это, как выясняется, складывает все его представления о том, что хорошо, что плохо, что красиво, что некрасиво.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – И что это было?

А. МАКАРЕВИЧ – Ну, я хочу начать с того, поскольку сегодня День города… С праздником вас, кстати! (Аплодисменты.) Все происходило совсем недалеко отсюда, потому что я родился в доме, который находится на Волхонке. Вот если спуститься по бульвару вниз и пройти налево, это домик жёлтенький князей Волконских, где сейчас собрание частных коллекций музея Пушкина. А тогда там была коммуналка, и вот угловое окошечко – там как раз была моя спальня, где спал я, мама, папа и тётя Галя, вчетвером.

Отец страшно любил музыку. Всё, что можно было тогда купить из пластинок, он покупал. Поэтому я с детства помню 2-й концерт Рахманинова, который он слушал постоянно, считая это лучшим его произведением. И ещё он всё время покупал пластинки, которые тогда назывались «Вокруг света», это были такие музыкально-эстрадные обозрения. Там была одна песня болгарская, одна польская, одна чешская – в общем, лагерь соцстран содружества. И иногда случайно проскальзывала какая-нибудь английская или американская.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Что-нибудь буржуазное такое.

А. МАКАРЕВИЧ – Буржуазное. Вот там была песня, которая была…

(Исполняет фрагмент песни.)

А. МАКАРЕВИЧ – Только это пелось на октаву ниже и производило впечатление какое-то совершенно электрическое. Это было абсолютно непохоже на всё, что звучало из радио. И я был этой песней совершенно раздавлен.

Окуджава появился… Мы снимали дачу в Загорянке, и у наших друзей-соседей был магнитофон уже «Яуза», они были зажиточные. И там был Окуджава вперемешку чёрт знает с чём, с какими-то…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Блатными песнями.

А. МАКАРЕВИЧ – Полублатными, полукабацкими какими-то гитарными песнями.

(Исполняет фрагмент песни Б. Окуджавы «По Смоленской дороге».)

По Смоленской дороге – леса, леса, леса.

По Смоленской дороге – столбы, столбы, столбы.

Над Смоленской дорогою, как твои глаза, –

Две вечерних звезды – голубых моих судьбы.

А. МАКАРЕВИЧ – Я даже интонацию с детства запомнил, потому что это… Мне сейчас страшно интересно, понимал ли я тогда, про что он поёт? Мне казалось, что понимал. Но, наверное, самое главное в искусстве не понимать, а чувствовать. Понимать лучше науке. А вот когда ты чувствуешь – значит, это работает, это на тебя воздействует. Потом…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Скажи, что сделать? Ты же здесь артист.

А. МАКАРЕВИЧ – Ничего, всё нормально. Я привык всё сам. Что же было ещё из такого, что… Ну, не знаю, конечно, звучала эстрада. Молодая совсем Пьеха, которая пела с таким иностранным акцентом. И она была такая немножко-немножко не наша. И ансамбль у неё играл замечательно, и песни у неё были какие-то польские такие, которые по музыке несколько отступали от советской эстрадной традиции.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А с чем же вышел на школьную сцену… Восьмиклассник, по-моему?

А. МАКАРЕВИЧ – Мы?

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну?

А. МАКАРЕВИЧ – Значит, это был ансамбль «The Kids». У нас пели две девочки, и я и Паша Рубин, два мальчика, играли на уже почти электрических гитарах. В репертуаре была мешанина полная. Поскольку школа была с английским уклоном… Она тоже отсюда недалеко расположена. Вот если перейти Каменный мост и пойти налево, там будет Кадашёвский переулок, и вот там она и стоит.

Мы пели всякие англоязычные песни (благо, знание языка это позволяло), в основном всякое кантри. Мы пели какую-то советскую эстраду, типа квартет «Аккорд». Мне всегда страшно нравилось многоголосие. При том, что я и сам-то один пел не очень, а вот ещё с кем-то на голоса у меня совсем не получалось: я съезжал, переживал страшно и завидовал тем, у кого это получается. А девушки были музыкальные. Одна училась уже в какой-то специальной музыкальной школе, они пели чистенько на два голоса – меня это подкупало невероятно. Ну, песни были совершенно… Ну, там были всякие shake советские.

(Исполняет фрагмент песни «А ты люби её, свою девчонку».)

А ты люби её, свою девчонку,

А ты люби её такую тонкую.

А ты ей песни пой, читай стихи ей,

А ты люби её назло стихиям.

А ты лети за нею на край света,

Другой такой девчонки нету, нет.

Е-е-е-ей! Е-е-е-е-ей!

А. МАКАРЕВИЧ – Обязательно в конце. (Смеются.) Дурость полная.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Но когда-то же из этого вылупился.

А. МАКАРЕВИЧ – Но тогда это производило впечатление, да. Потом на той же даче, которую мы уже снимали в Валентиновке, у хозяина дачи был сын, который плавал на научно-исследовательском судне «Витязь», которое заходило в разные страны, они изучали рыб, течения. Он привёз пластиночку «Beatles».

Н. БОЛТЯНСКАЯ – О!..

А. МАКАРЕВИЧ – Я ещё не знал, что это «Beatles», и вообще что такое «Beatles». Но я услышал из-за двери голоса – и это был удар электрической молнии. Потому что до этого все голоса, которые пели на эстраде, они были какие-то специальные. Вот одним голосом человек говорит, а другим он поёт на эстраде, поставленным. А здесь молодые ребята – точно такие же, как ты сам, может быть, чуть-чуть постарше – пели голосами совершенно живыми и естественными. Они не выделывались и ничего из себя не изображали. И пели такие красивые мелодии, и это было наполнено такой энергетикой, что не полюбить это было невозможно.

Тут же я бросился это всё подбирать на гитаре (благо, я уже играл на семиструнной гитаре). А на семиструнной гитаре тогда во дворах играли все, потому что все пели бардовские песни. Не все знали авторов. Например, я много лет спустя узнал, что я пел песни Кима, что вот это написал Высоцкий. Окуджаву я как-то уже отличал. Галича я узнал чуть позже. Но всё равно это были три аккорда на семиструнке, на цыганской гитаре.

Когда я стал пытаться играть битлов на гитаре, я не понимал – что-то не так. Вот всё похоже, а не так звучит. Потом мне объяснили: у них другие гитары, у них шестиструнные. Я жутко расстроился: значит, я зря изучал эту семиструнную гитару, значит, всё коту под хвост. Надо начинать сначала. Пришлось начать сначала. Седьмая струна убиралась, затыкалась спичкой вот сюда, чтобы не мешало, гитара перестраивалась. И, в общем, стало как-то постепенно…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Складываться.

А. МАКАРЕВИЧ – Складываться, да. Стали мы писать песни на английском, потому что играли мы shake. А настоящий рок и shake по-русски всё-таки петь было невозможно, как мы были убеждены. И записали аж целую пластинку.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Что там было?

А. МАКАРЕВИЧ – Там было 12 песен на английском языке, очень битлоподобных. Сейчас это слушать без слёз и смеха невозможно, понимаешь, потому что это такие детские, достаточно беспомощные старания в направлении «Beatles». И спасало только то, что это всё было пронизано невероятной любовью к ним, иначе это было бы вообще невозможно слушать.

Потом я попал на концерт «Скоморохов», это была группа Саши Градского. И вдруг оказалось, что эту музыку можно петь по-русски. Это для нас было совершенно потрясением. Он пел:

(Исполняет фрагмент песни группы «Скоморохи».)

Тяжко дело – не беда, ой-да радуга-дуга.

Я за радугой айда в балаган.

А. МАКАРЕВИЧ – И на четыре голоса, и громко, и с аппаратурой. Я понял, что никогда в жизни у нас ничего подобного не получится – и тут же бросился сочинять на русском. Слава тебе, господи, в силу давности лет никто моих первых песен на русском не помнит. Я унесу эту тайну в могилу, потому что это были ужасные произведения, скажу вам честно.

Но как-то постепенно-постепенно году к 1972-му, в общем, стало что-то выруливаться. При этом люди, которые на наши концерты уже ходили – а играли мы в школах, в институтах, я уже учился на втором курсе Московского архитектурного, который тоже отсюда недалеко – люди, которые приходили, им даже в голову не приходило, что мы поём на русском. Потому что микрофоны и колонки у нас были такие, что можно было петь по-китайски, по-русски, по-английски – и звучало это всё примерно одинаково.

И до 1975 года, когда мы, собрав последние копейки, купили австрийский микрофон… Я вдруг увидел изумлённые лица людей, которые перестали танцевать и…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – И послушали.

А. МАКАРЕВИЧ – …Повернулись в нашу сторону. Оказалось, мы поём по-русски, и там ещё какой-то смысл есть. До этого мы трубили впустую. Ну, на самом деле не впустую, потому что, наверное, мы всё-таки какую-то школу проходили и какого-то опыта набирались.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ты знаешь, мы на последние деньги купили хороший микрофон. Может, ты всё-таки споёшь? (Аплодисменты.) Или так себе?

А. МАКАРЕВИЧ – Вот этот? Ну, скажу тебе честно, бывают и получше.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, на последние деньги.

А. МАКАРЕВИЧ – Чтобы вещать в условиях, приближенных к боевым – можно. А для концерта, конечно, не очень. Но я надеюсь на ваше терпение. А так слышно вообще, что я говорю, да?

ПУБЛИКА – Да!

А. МАКАРЕВИЧ – Ой, как хорошо.

(Исполняет песню «Либо это, либо то».)

Звон тетивы – и вновь стрела уходит мимо,

Никто из нас ещё из ста не выбил сто.

Любой мечтает и любить, и быть любимым,

А получает – либо это, либо то.

Одни, давясь, едят икру – почти без хлеба,

А у других карманы – сито, решето.

Мы так хотим, чтоб и для денег, и для неба,

А в результате – либо это, либо то.

Хохочут ангелы, и черти рожи корчат,

А мы всё верим в беспонтовое лото.

И так хотим пожить поярче да подольше,

Забыв, что будет – либо это, либо то.

Певцы опять поют, а лабухи играют,

И всё, что сбудется – известно наперёд.

Дороги нас уже давно не выбирают –

Им всё равно, кому какая отойдёт.

(Аплодисменты.)

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, лукавишь. Песня-то новая.

А. МАКАРЕВИЧ – Эта? Да. Но я потом сыграю самую новую.

Значит, по поводу влияний. Происходили вообще странные вещи в советское время. Я, например, не знаю, почему вдруг ни с того ни с сего было выпущено подряд две долгоиграющих пластинки Александра Вертинского. Раз! – и они вышли с хорошим качеством записи. И надо сказать, что он произвёл сильнейшее впечатление (даже не знаю, чем).

(Исполняет песню А. Вертинского «Лиловый негр».)

Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?

Куда ушёл ваш китайчонок Ли?

Вы, кажется, потом любили португальца,

А может быть, с малайцем вы ушли.

В последний раз я видел вас так близко.

В пролёты улиц вас умчал авто.

Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр вам подаёт манто.

А. МАКАРЕВИЧ – Какое-то невероятное сочетание иронии и жалости, (Аплодисменты.) которое, надо сказать, в прозе у него отсутствует начисто, а в стихах само по себе получалось, что подтверждает мою теорию, что вообще стихи пишут не сами люди…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Транслируют.

А. МАКАРЕВИЧ – …А кто-то им ещё, да, сверху иногда помогает. Вообще воздействий, конечно, было много. Я думаю, что все первые десять лет существования «Машины времени» были абсолютно ученическими. И всё, что мы слышали… А тогда было золотое время мировой рок-музыки, и каждую неделю, каждый месяц появлялось что-то новое: какое-то новое направление, какие-то новые гении, новые открытия. Мы всё это впитывали, как губка. И всё это было необыкновенно модным. Вот я страшно не люблю слово «мода» и вообще стараюсь держаться от этого в стороне. А тогда это было удивительное совпадение. Где-то к году…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – И модно, и вкусно.

А. МАКАРЕВИЧ – Ну да. К году 1979-му я понял, что, наверное, мы уже, по большому счёту, учиться перестаём. Хотя не перестали до сих пор. Просто сейчас меньше чему есть смысл учиться, скажем так, исходя из того, что в этом жанре происходит.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, ты знаешь… Вот вы, стоящие здесь, кто точно назовёт песню Макаревича 1975 года? Кто-то может? Нет?

ИЗ ПУБЛИКИ – «Солнечный остров».

Н. БОЛТЯНСКАЯ – «Солнечный остров» оттуда.

А. МАКАРЕВИЧ – Ещё раз, какую песню?

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Я спрашиваю: назовите песню Макаревича 1975 года. Молчи, не подсказывай.

ИЗ ПУБЛИКИ – «Марионетки». «Поворот».

Н. БОЛТЯНСКАЯ – «Поворот» был позже.

А. МАКАРЕВИЧ – Так, сейчас буду вспоминать. «Марионетки» – кстати, 1975-й, совершенно верно. Золотую медаль. А «Солнечный остров» – это 1973 год, как ни странно. Вообще чёрт знает когда. Меня жутко удивляет, как и по какой причине на концертах до сих пор продолжают просить сыграть песни, которым 40 лет. Вообще в этом жанре не принято, чтобы произведение так долго оставалось живым и на памяти. Ну, это очень редко бывает. Я не знаю, в чём тут дело. Я далёк от мысли, что это какие-то гениальные песни. Здесь просто сработало совпадение каких-то обстоятельств.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А может, тряхнуть?

А. МАКАРЕВИЧ – Старую?

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, конечно!

А. МАКАРЕВИЧ – Ты понимаешь… (Аплодисменты.) «Марионетки»?

ПУБЛИКА – Да!

А. МАКАРЕВИЧ – Ну, Венедиктов кричит: «Марионетки». Ему я отказать не могу. Сейчас попробую. Хотя… Если только вместе будем петь.

(Исполняет песню «Марионетки».)

Лица стёрты, краски тусклы –

То ли люди, то ли куклы,

Взгляд похож на взгляд,

А тень – на тень.

А. МАКАРЕВИЧ – А теперь вы. Смелее! (Публика подпевает.) Как нежно и камерно, да?

Арлекины и пираты,

Циркачи и акробаты,

И злодей, чей вид внушает страх,

Волк и заяц, тигры в клетке –

Все они марионетки

В ловких и натруженных руках.

Кукол дёргают за нитки,

На лице у них улыбки,

И играет клоун на трубе.

И в процессе представленья

Создаётся впечатленье,

Что куклы пляшут сами по себе.

Ах, до чего ж порой обидно,

Что хозяина не видно:

Вверх и в темноту уходит нить.

А куклы так ему послушны,

И мы верим простодушно

В то, что кукла может говорить.

Но вот хозяин гасит свечи –

Кончен бал и кончен вечер,

Засияет месяц в облаках…

И кукол снимут с нитки длинной

И, засыпав нафталином,

В виде тряпок сложат в сундуках.

(Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Спасибо!

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А ты говоришь. Хочется прямо залезть в холодильник и что-то оттуда достать.

А. МАКАРЕВИЧ – (Смеётся.)

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Но, небось, бутафорские начальники… Скажите? Бутафорский! Нет, запрещено. У нас сухой закон, на «Эхе» во всяком случае.

Андрей, вот моё личное слушательское впечатление, которое абсолютно не имеет никакого права на существование, что это были не просто модные песни, это были песни с некоторой интеллектуальной нагрузкой, что, в общем, вредно для массового восприятия.

А. МАКАРЕВИЧ – Как-то удачно получилось. Я это не специально делал. До того, как я стал писать песни, мы с моим одноклассником Женей Прохоровым, царствие ему небесное… Он мечтал быть дипломатом, он стал дипломатом, закончил МИД, и он работал в Женеве. И он ночью разбился на машине, просто заснув, видимо.

Он был очень литературно образованный парень и не лишённый поэтических наклонностей. На скучных уроках мы с ним писали всякие пародии жутко смешные на ура-патриотические стихотворения, которые бывали в газете «Правда» иногда. Ну, достаточно было увидеть лозунг. Например, из окна школы был виден лозунг, потрясающий своим глубокомыслием: «Люди к счастью идут, потому что в наш век все дороги ведут к коммунизму».

Ну, мы тут же начинали писать: «Чтобы долго и счастливо жил человек, укрепляя родную Отчизну…» – и так далее. В общем, у нас было таких три тома, которые ходили по рукам у одноклассников. Слава богу, никуда они не попали, и нам ничего за это не было. Я сейчас так думаю, что нам просто повезло, могло быть и хуже. И я просто привык к тому, что если ты употребляешь слова, то желательно, чтобы из этого складывался какой-то смысл.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ответственность некая.

А. МАКАРЕВИЧ – Поэтому так всё и получилось. А вообще кто-то довольно точно заметил, что «Машина времени» – это гибрид влияния Окуджавы и «Beatles». Вот где-то 50 на 50.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А скажи, пожалуйста, как получилось так, что в какой-то степени «Машина времени» и лично Макаревич стал неким символом антиофициоза тогда? Вы же, в общем, ничего крамольного-то не пели, казалось бы.

А. МАКАРЕВИЧ – Ну, во-первых, представление о том, что крамольное и что нет – оно очень такое скользящее, для каждой эпохи они своё. Мы, безусловно, пели то, что ну никак нельзя было показать по телевизору или сыграть по радио. Хотя, вот если разбираться, ничего там не было. И редактор, к которому это попадало, он не мог придраться к каким-то конкретным словам.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Я даже знаю, что он делал. Он говорил: «Так, как бы чего не вышло».

А. МАКАРЕВИЧ – Ну да. Просто как бы степень, видимо, какой-то свободы внутренней была недопустимая для тогдашних официальных эфиров. Они это очень хорошо чувствовали. Вот эти редакторы, они прямо вот кожей это ощущали, поэтому это всё убиралось. А мы не очень-то надеялись, у нас никаких не было иллюзий на этот счёт.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Очень хочется услышать песню «Не стоит прогибаться под изменчивый мир», сказала я. (Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Вообще говоря, я страшно не люблю машинские песни петь под гитару. Ребята сидели, придумывали аранжировку: Кутиков придумывал партию баса, барабана, Державин играл на клавишах. А тут как-то всё это – раз! – в препарированном виде, понимаешь.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Андрей Вадимович, а мы вас и так любим.

А. МАКАРЕВИЧ – Всё равно неправильно.

(Исполняет песню «Не стоит прогибаться под изменчивый мир».)

Вот море молодых колышет супербасы,

Мне триста лет, я выполз из тьмы.

Они торчат под рейв и чем-то пудрят носы,

Они не такие, как мы.

И я не горю желаньем лезть в чужой монастырь,

Я видел эту жизнь без прикрас.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир –

Пусть лучше он прогнётся под нас,

Однажды он прогнётся под нас.

Один мой друг, он стоил двух, он ждать не привык,

Был каждый день последним из дней.

Он пробовал на прочность этот мир каждый миг –

Мир оказался прочней.

Ну что же, спи спокойно, позабытый кумир,

Ты брал свои вершины не раз.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир –

Пусть лучше он прогнётся под нас,

Однажды он прогнётся под нас.

Другой держался русла и течение ловил

Подальше от крутых берегов.

Он был как все и плыл как все, и вот он приплыл:

Ни дома, ни друзей, ни врагов.

И жизнь его похожа на фруктовый кефир,

Видал я и такое не раз.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир –

Пусть лучше он прогнётся под нас,

Однажды он прогнётся под нас.

Пусть старая джинса давно затёрта до дыр,

Пускай хрипит раздолбанный бас.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир –

Пусть лучше он прогнётся под нас.

Однажды мир прогнётся под нас.

(Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Кстати, удивительное дело. В процессе исполнения этой песни вспомнил ещё одно музыкальное произведение, которое в детстве на меня произвело совершенно неизгладимое впечатление. Кто смотрел фильм «Последний дюйм»?

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну а как же?

А. МАКАРЕВИЧ – Ёлки зелёные! Вас много. Но вот среди молодых людей это произведение, конечно, уже забыто и неизвестно совершенно. Помимо того, что сам фильм удивительный (а для тех лет особенно, замечательный Вульфович, проживший интереснейшую жизнь), там ещё была великолепная музыка. И вот эта песня… Мы с папой сели – и мы не смогли её подобрать. Потому что легко подбирать советскую эстраду, там… (Наигрывает мотив.) «Не слышны в саду… Всё здесь замерло до утра». А там… (Наигрывает мотив.) Тогда папа пошёл в магазин недалеко отсюда, на Неглинку…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ноты.

А. МАКАРЕВИЧ – …Где продавались ноты. Они и сейчас там продаются, но сейчас их почти никто не покупает. А тогда ноты покупали очень здорово. И каждый месяц выходил сборник, который назывался «Песни радио и кино». И там эта песня была. Она была написана в сложной тональности до-минор с тремя бемолями, что для меня было тогда вообще непреодолимым барьером. Но мы, значит, ломая зубы, её разобрали.

(Исполняет фрагмент «Песни Бена» из кинофильма «Последний дюйм».)

Тяжёлым басом звенит фугас,

Ударил фонтан огня.

А Боб Кеннеди пустился в пляс:

Какое мне дело до всех, до вас,

А вам до меня?

А. МАКАРЕВИЧ – Такая блюзовая гармония, от которой мурашки идут по коже. И мы-то тогда этой музыки не слышали. И это было очень здорово. И море бьёт в камни, и мальчик бедный тащит папу, покусанного акулами… В общем, мне тогда одновременно захотелось играть такую музыку, погружаться в океаны, обязательно вместе с акулами. И я страшно рад, что всё это сбылось. Вообще это очень редко бывает. (Аплодисменты.) Какую-нибудь…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Вот мы не так давно однажды оказались в одном хорошем московском доме, и там сидели люди, которые уехали из России много лет назад. И когда они увидели живого Андрея Вадимовича: «Ой, а спойте, пожалуйста, «Поворот». – «Нет», – сказал Макаревич и запел новые песни. И я поняла, что не просто угодили, не просто компенсировали. Вот мне очень нравится то, что ты делаешь в последнее время. Ты, кстати, обещал минут 15 назад спеть совсем новую песню.

А. МАКАРЕВИЧ – Ну ладно. Премьера песни. (Аплодисменты.)

(Исполняет песню.)

Рождаясь, не выбирают страну,

И нам вовек не оборвать эту нить.

Моя страна ушла на войну,

И я не смог её остановить

Кому власть да слать, кому сума да тюрьма,

А я не в силах эту боль превозмочь.

Моя страна сошла с ума,

И я ничем не могу помочь.

И что тут делать, и как тут быть,

Если всё отныне вверх дном.

Не надо нимбы и крылья растить

Надо просто не быть говном.

И я уверен только в одном –

Пришла пора выбирать.

Но если решил не быть говном –

И жить легко, и умирать.

И жить легко, и умирать.

И жить, и не умирать…

(Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Спасибо! Ну, давай про что-нибудь хорошее уже, а?

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А ты говоришь: «Аранжировки, ребята работали».

А. МАКАРЕВИЧ – Это… Послушай, знаешь…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Знаю.

А. МАКАРЕВИЧ – Не надо вот…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ни в коем случае.

А. МАКАРЕВИЧ – Одно не замещает другого совершенно, это разные вещи.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Понимаешь, однажды у тебя дома в очень хорошем звуке я услышала твою работу над пластинкой Александра Аркадьевича Галича. И это было очень здорово! Это был настоящий такой вот, знаете, звуковой спектакль. То есть, с моей точки зрения, Андрей весьма аккуратно отнёсся к скромной галической гитаре, но там звякают рюмки, поезд едет, дверь скрипит – то есть происходит некое звуковое действо. Это было потрясающее. Но когда Макаревич поёт Галича вот под эту одну гитару – это другое, это не хуже, это просто разные спектакли.

А. МАКАРЕВИЧ – Ну, хорошо.

(Исполняет песню А. Галича «Старательский вальсок».)

Мы давно называемся взрослыми

И не платим мальчишеству дань,

И за кладом на сказочном острове

Не стремимся мы в туманную даль.

Ни в пустыню, ни к полюсу холода,

Ни на катере к этакой матери.

Но уж если молчание – золото,

То и мы – безусловно, старатели.

Промолчи – попадёшь в богачи.

Промолчи, промолчи, промолчи!

И не веря ни сердцу, ни разуму,

Для надёжности спрятав глаза,

Сколько раз мы молчали по-разному,

Но не «против», конечно, а «за».

Где теперь крикуны да печальники?

Откричали и сгинули смолоду…

А молчальники вышли в начальники,

Потому что молчание – золото.

Вот как просто попасть в первачи:

Промолчи, промолчи, промолчи!

И теперь, когда стали мы первыми,

Нас заела речей маята,

Но за всеми словесными перлами

Проступает пятном немота.

Пусть другие орут от отчаянья,

От обиды, от боли, от холода.

Мы-то знаем – доходней молчание,

Потому как молчание – золото.

Вот так просто попасть в первачи,

Вот так просто попасть в богачи,

Вот так просто попасть в палачи:

Промолчи, промолчи, промолчи!

(Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Кстати, пользуясь случаем, хочу вам сказать, что завтра в 7 часов 30 минут в Библиотеке иностранной литературе во дворике (мы перенесли это дело во дворик) будет проходить благотворительный концерт, где будет Светлана Сурганова и буду я. Мы собираем деньги для фонда «Доктор Лиза» на совершенно определённую акцию: сейчас нужно вывезти из Донецка 20 тяжелораненных и больных детей, которые там остались. И билетов не продаётся на это дело, приглашение можно получить на сайте «Planeta.ru». Там же будет трансляция живая, и там же принимаются пожертвования. Надо вам сказать, что концерт только завтра, а мы там уже собрали довольно приличную сумму, что говорит о том, что нормальных людей среди нас ещё много осталось, и я этому страшно рад. Так что имейте в виду, участвуйте. Спасибо вам заранее. (Аплодисменты.)

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Я когда готовилась к сегодняшней передаче, я обратила внимание на то, что в творческой биографии Андрея Макаревича была ещё аккомпаниаторская страница. Меня это ужасно обрадовало. Один из первых альбомов – это был Юз Алешковский, которому ты аккомпанировал. Причём я видела концертную запись, презентацию этого альбома – такого кайфа у него на лице я не видела никогда! Ну, может быть, мы не настолько близко знакомы.

А. МАКАРЕВИЧ – Это был далеко не первый. Надо сказать, что самая первая наша пластинка, которая вообще вот пластинка, которую можно было взять в руки, советская, она вышла, по-моему, в 1974 году. Было такое трио «Линник». Диму Линника ты, наверное, знаешь, он работает в Лондоне уже много лет. Брат его, который был журналистом, он тоже пел, Дима, замечательно поёт. И с ними ещё пела девушка. Они пели втроём, в общем, такие милые трёхголосые песенки эстрадно-бардовские.

И Дима, который с нами дружил, попросил «Машину времени» саккомпанировать. Мы впервые в жизни приехали на «Мелодию» в настоящую студию, страшно волнуясь. В общем, плохо и коряво сыграли три песни. Одна была даже Боба Дилана, как сейчас помню, на английском языке, которая вышла на пластинке. И на пластинке было написано «Трио «Зодиак», а мелким шрифтом – «Аккомпанирует группа «Машина времени». И это для нас была спасительная вещь, потому что официальная советская пластинка производила впечатление. И когда нам не хотели давать выступить в какой-нибудь общаге, мы говорили: «Да вы что?!»

Н. БОЛТЯНСКАЯ – «У нас пластинка!»

А. МАКАРЕВИЧ – «Вот, пластинка!» – «Ну, тогда другое дело», – говорили нам испуганно. И удавалось под это дело, в общем-то, как-то играть.

А с Алешковским была восхитительная история. Мы познакомились в Нью-Йорке, ещё Сашка Абдулов нас познакомил в ресторане «Самовар» у Ромы Каплана, в легендарном месте. Они с Абдуловым уже давно друг друга знали. Всё, выпили, и Юз стал петь чудесные свои песни. Поскольку он ни на чём не играет, он себе аккомпанирует вилкой, которой он стучит по столу – чисто ритмическое первобытное такое искусство. Потом я взял гитару и стал ему подыгрывать. И Сашка говорит: «Вам надо записать пластинку вместе». Я говорю: «Да я почту за честь».

Буквально через два дня мы нашли студию маленькую в Нью-Йорке недорогую, я записал Юза с гитарой, привёз эту плёнку в Москву. И с Сашей Кутиковым мы уже туда наложили балалайку, аккордеон, где-то фано. В общем, раскрасили, как смогли. Получилась пластинка «Окурочек», по-моему, очень симпатичная. Это было уже тоже много лет назад, наверное, лет 15 назад.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Это был 1996-й, если я не ошибаюсь, год.

А. МАКАРЕВИЧ – Да, где-то так.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А потом была ещё такая работа с Марком Фрейдкиным, которого, к сожалению, уже нет.

А. МАКАРЕВИЧ – Да, Марк, к сожалению, нас оставил. Марк был удивительный. Он был помимо того, что перфекционист, он ещё был таким большим снобом. В общем, в бардовской песне, кроме него самого, как-то больше никого не существовало. Я с ним как-то завёл разговор на эту тему. Я говорю: «А как? А Окуджава?» – «А, это всё так».

Но он писал поразительно смешные и иногда очень грустные, и здорово сделанные литературно (главное – литературно здорово сделанные) песни. Но мне не хватало в его записях просто элементарного качества, потому что всё это делалось на коленке в домашних условиях членами семьи и друзьями. Я завёз Максу Леонидову несколько песен, он говорит: «Давай соберём людей и запишем пластинку». Мы собрали: Таня Лазарева была с нами, Алёна Свиридова, Макс, я, Женька Маргулис спел песню. По-моему, получилось очень симпатичная штука, которая называлась «Тонкий шрам на любимой попе».

Я думал, что Марк придёт в восторг. Он в восторг не пришёл. Он так, в общем-то, милостиво это принял, слегка скривив морду. Но мне кажется, что мы ему помогли тем, что всё-таки через эту пластинку его узнало большое количество людей, а он этого заслуживал, безусловно.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, я хотела тебя спросить. За последние несколько лет, помимо Галича, которого мы уже обозначили, удавалось ли тебе услышать кого-нибудь, кого хотелось спеть? В любом жанре, на любом языке.

А. МАКАРЕВИЧ – Я очень хочу, знаешь, кого спеть? Паперного. Я ещё не придумал, как. Потому что глупо это делать так, как делает он. А услышать какую-то другую музыкальную составляющую для его песен… Я пока не услышал, но это обязательно произойдёт. А песни у него есть просто потрясающие. При его минимализме они настолько про всё. Я вам сейчас одну сыграю.

(Исполняет песню группы «Паперный Т.А..М…» «Баба».)

Баба сидит на пороге,

Трубочку курит она.

В небе над бабою боги

А под землёй сатана

Воют соседские волки,

Вышли водить хоровод.

А перед бабой по Волге

Белый плывёт пароход

Пароход плывёт, пароход

Пароход плывёт, пароход

Тари-тай-тари-та,

Тари-тай-тари-та,

Тари-тай тари-та.

Дай, посижу хоть немного,

Баба, с тобой, заодно.

Я перепутал дорогу,

Всё перепутал давно.

Баба глядит из-под щёлки,

К бабам ведь нужен подход.

А перед нами по Волге

Белый плывёт пароход.

Пароход плывёт, пароход

Пароход плывёт, пароход

Тари-тай-тари-та,

Тари-тай-тари-та,

Жил я потом в Ярославле,

Даже в Норильске бывал.

Два миллиона украл я,

Три миллиона просрал.

Так и мотаюсь без толку,

Вот мой приход и расход,

А перед бабой по Волге

Белый плывёт пароход.

А. МАКАРЕВИЧ – Ну, великая песня просто. (Аплодисменты.)

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А дальше-то как жить, Андрюша? Вот уже дисков немерено, книжек у меня даже тоже есть парочка, очень хорошие книжки.

А. МАКАРЕВИЧ – Спасибо.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Вот уже… Вот всё. Ну, что хотеть ещё?

А. МАКАРЕВИЧ – Знаешь, пока совсем нескучно. Выйдет новая книжка. Они очень хотели, чтобы она вышла как раз к ярмарке, которая вот в эти дни происходит, но я настаивал на правильном оформлении. И мы закопались и долго не знали, как назвать. В общем, она выйдет в октябре. Она называется «То, что я люблю». Там истории про какие-то предметы, которые я собрал у себя дома. А у меня дома невероятное количество того, что нормальному человеку покажется каким-то старьём, какими-то вещами с блошиного рынка. На самом деле эти предметы со всего мира, и с каждым связана определённая история. Так что, может быть, это будет кому-то интересно.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Альбом?

А. МАКАРЕВИЧ – Альбом? Ты знаешь, пока нет, пока нет. Как-то собираются песенки, и они все по отдельности, они все очень разные. Альбом – это всё-таки концепция, нужно всё это…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну, я не могу отказать себе в удовольствии спросить про крайний альбом. «Крайний» – так надо у профессионалов говорить?

А. МАКАРЕВИЧ – Да, наверное, так.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – «Хроника».

А. МАКАРЕВИЧ – Я его совершенно не собирался писать. Просто происходили какие-то события в стране, из-за которых я психовал, как нормальный человек с неуравновешенной психикой – и в результате появлялась какая-то песенка. Я считал, что это просто реакция на вот это вот конкретное данное событие. Песни такие долго не живут, потому что как только забыли про событие, уже непонятно, про что песня. Я её вешал в Интернет, и мне этого было вполне достаточно.

Потом вдруг оказалось, что их набралось по объёму на пластинку. Я подумал: «Ну зачем? Все их слышали в Сети. Какой смысл их издавать?» Ну ладно, её напечатали – и она вдруг чуть ли не два месяца на первом месте по продажам была, что меня страшно поразило. Потому что помимо всего прочего вот этот бардовский жанр, по-моему, сегодня не самый популярный в стране, но тем не менее. Вот никогда не знаешь, что чем обернётся.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А ещё что-нибудь из нового?

А. МАКАРЕВИЧ – Из нового? Нет, из нового я тебе ничего больше сейчас не сыграю. А из не очень нового сыграю. «Песенку про счастье» я вам сыграю.

(Исполняет «Песенку про счастье».)

Когда порой зелёною влюблённый был в Алёну я,

То даже часа без неё я выдержать не мог.

Как в воду был опущенный, а будучи допущенным,

Носил за ней в песочницу ведёрко и совок.

Когда ходили в ясли вы, мы с нею были счастливы,

И, чтобы память сохранить о той золотой поре,

Мы закопали фантики в коробочке под стёклышком

Под старой-старой вишнею в Алёнином дворе.

Потом мы стали взрослыми, вовсю махали вёслами.

И каждый думал – он один на истинном пути.

Сходились – расходились, женились – разводились.

И всё, казалось, сбудется, и счастье впереди.

Мы приняли участие в игре по ловле счастия.

Жаль, не дошли до финиша в весёлой злой игре.

А счастье – это фантики в коробочке под стёклышком,

Сто лет назад зарытые под вишней во дворе.

Потом мы стали старыми, солидными, усталыми.

В гостях уже всё хуже нам, а дома – хорошо.

Забыв о днях загубленных, нашли себе возлюбленных.

А я вот, как ни пыжился, да так и не нашёл.

Был связан дружбой близкою, с моделью да с артисткою,

Но вспоминал, как правило, под утро на заре,

Что счастье – это фантики в коробочке под стёклышком,

Сто лет назад зарытые под вишней во дворе.

Да, счастье – это фантики в коробочке под стёклышком,

Сто лет назад зарытые, зарытые-забытые под вишней во дворе.

(Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Спасибо!

Н. БОЛТЯНСКАЯ – А вот смотри, здесь сейчас достаточно людей самых разных поколений. Вот твой сын что любит из твоих песен?

А. МАКАРЕВИЧ – Я никогда ему не задавал этот вопрос. Чего это я буду его спрашивать? Ну, что-то, наверное, больше нравится, что-то меньше.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Вот знаешь, поколение детей, детей близких друзей, которые растут на этих ваших песнях, и для которых это некая, я не знаю, домашняя колыбельная.

А. МАКАРЕВИЧ – Он растёт на совсем другой музыке. Он электронщик абсолютно. И я в этом понимаю гораздо меньше, чем он, поэтому дискуссии на эту тему у меня с ним затруднены. Он мне что-то показывает из этой современной музыки – меня это не греет. Я ему показываю что-то из 70-х – он, конечно, как человек вежливый и воспитанный, Диланом восхищается. Но я вижу, что его это тоже не очень греет. Так что…

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Вот удивительно. Рахманинов греет до сих пор – тот самый концерт, который любил слушать твой отец. А тут как-то не срабатывает вот эта смена поколений.

А. МАКАРЕВИЧ – Понимаешь, дело в том, что, во-первых, народ мельчает.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Да ладно. Посмотри, какие люди.

А. МАКАРЕВИЧ – Нет-нет. Это гениально же сказал один из последних апологетов самурайского движения. Я сейчас не вспомню его имя, он был поэтом. И он написал в конце XVIII века: «Сегодня самураи уже больше внимания уделяют не боевым искусствам, а модным одеждам, каким-то светским мероприятиям». Он говорит: «Мы живём во время, когда считается, что появилось очень много ярких и интересных людей». Он говорит: «Вы ошибаетесь. Это мир насколько измельчал, что высунуться из него – нет никакой проблемы».

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Грустно. Но придётся всё-таки высовываться, так мне кажется. Поэму будешь писать? Вот большой формат. Ну можешь.

А. МАКАРЕВИЧ – Нет. Знаешь, я мастер малых форм. Я написал одну книжку, которая называется «Евино яблоко». Это единственная книжка, которая как бы проза, настоящая проза, не эссеистика какая-то, а придуманная история. Я когда её задумал, мне казалось, что это будет толстый большой роман. Когда я её закончил, я понял, что: а) это очень маленькая повесть; и б) добавить к ней совершенно нечего. Так что романа не получилось.

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Ну что, дорогие друзья… Ты знаешь, сейчас тебе точно придётся петь по заявке, потому что наше время истекает.

А. МАКАРЕВИЧ – Вот спою, чего хочу!

(Исполняет песню «Меня очень не любят эстеты».)

Меня очень не любят эстеты,

Мол, какой-то он стал не такой,

Мол, судьбу бунтаря и поэта

Променял на колпак поварской.

За то, что я не подвержен зажимам,

И с унисексом, увы, не дружу,

И почти не воюю с режимом,

И совсем не курю анашу.

И что, согласно традиции русской,

Помереть раньше срока не смог.

И все рвался с тропиночки узкой,

По которой ползёт русский рок.

Отвечаю им всем при народе,

Что за долгие годы и дни

Уж если я и мечтал о свободе,

То, в том числе, и от их болтовни.

И всегда, если мог, избавлялся

От того, что мешало ходьбе.

И при этом собой оставался,

И гулял только сам по себе.

И, не спросясь у эстетов совета,

Сам решал, куда плыть кораблю.

Меня очень не любят эстеты – за это

Я их тоже не очень люблю.

(Аплодисменты.)

А. МАКАРЕВИЧ – Спасибо!

Н. БОЛТЯНСКАЯ – Андрей Макаревич!

А. МАКАРЕВИЧ – Спасибо! Спасибо, ребята! С праздником!


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире