Мы подставили тазики, и я поняла звуковой объем капель, т.е. весь спектакль «Гроза» построен — одна капля — в таз, другая капля — в дерево, третья капля — туда-то, и вот эта звуковая партитура, состоящая из того, как капает вода во время спектакля с колосников — это во многом и есть звуковая партитура спектакля.

5 ноября 2000 года.
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» Генриетта Яновская, главный режиссер МТЮЗа, и Борис Беленький, президент ассоциации «Муза свободы».
Ведущая эфира Ксения Ларина.

К. ЛАРИНА — Добрый день! Сегодня наши гости — главный режиссер ТЮЗа Генриетта Яновская, добрый день!
Г. ЯНОВСКАЯ — Здравствуйте!
К. ЛАРИНА — И Борис Беленький — опять упорно представляю, хотя все уже выучили наизусть все его должности, но скажу, что Борис является президентом ассоциации «Муза свободы» и учредитель, отец-основатель премии «Хрустальная Турандот», которой в этом году исполняется 10 лет. И повторяю, что 11 декабря состоится церемония вручения юбилейной «Хрустальной Турандот».
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Ну, отныне еще и ассистент Ксении Лариной.
К. ЛАРИНА — Так не надо — ассистент, не надо скромничать! Итак, напомним, что Генриетта Яновская получила «Хрустальную Турандот» за спектакль «Гроза» в ТЮЗе. Это когда произошло?
Г. ЯНОВСКАЯ — В 1997-ом?
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — В 1997 году.
Г. ЯНОВСКАЯ — Да. Красивая очень статуэтка, особенно мы гордимся, что у нас рядом стоят 2 «Хрустальные Турандот» — одна Гинкаса за «К.И. из «Преступления», а вторая моя за «Грозу». Мы их сравниваем, на сколько они отличаются друг от друга, мы уже запутались, которая — чья, поэтому если мы будем расходиться, мы будем бить друг друга «Хрустальными Турандот», потому что не известно, где чья.
К. ЛАРИНА — А они не отличаются друг от друга? Мужские и женские?
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Отличаются. Ну, это же ручная работа
Г. ЯНОВСКАЯ — Чуть-чуть, это же ручная работа.
К. ЛАРИНА — А, это штучное производство
Г. ЯНОВСКАЯ — Да, конечно, поэтому чуть-чуть иначе у нее корона, чуть иначе лежит складка ее хрустального платья.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — В этом ее и прелесть.
К. ЛАРИНА — Ну, я бы хотела, чтобы вы несколько слов сказали о вашем ощущении именно от этой премии, от этой идеи, т.к. много премий получает ТЮЗ и вы в частности, принимаете участие в разных театральных фестивалях, и международных, но, тем не менее, вот, московская премия, чем для вас она ценна?
Г. ЯНОВСКАЯ — Я скажу, что она действительно очень теплая премия. Вот что ее отличает от многих других — она очень человеческая. И жюри, которое приходит отсматривать спектакли, прежде чем решать, кому давать премии, очень теплое и это — не театральные профессионалы, но это — профессионалы культуры, что совершенно замечательно.
К. ЛАРИНА — Это профессиональные зрители.
Г. ЯНОВСКАЯ — Даже не просто зрители, нет — профессионалы культуры. Есть профессиональные зрители, что очень интересно, это тоже совершенно отдельный срез людей, обожаемый мною, а это — профессионалы культуры, потому что когда смотрит Екатерина Максимова спектакли, когда приходит Макаревич на спектакли, когда приходит Тодоровский-старший, в данном случае, то это такие профессионалы культуры, которые тебе крайне интересны по их ощущениям от спектакля. Интересны потому что они — профессионалы, но их взгляд на театр несколько другой. Другой жанр их взгляда. И это всегда очень интересно. И она теплая.
К. ЛАРИНА — А вот когда вы разговариваете с такими людьми, которые приходят смотреть ваши спектакли, будь то, кстати, профессиональные зрители, или вот, члены жюри «Хрустальной Турандот», что вам как режиссеру интересно услышать от зрителя?
Г. ЯНОВСКАЯ — Знаете, мне неинтересно слышать теоретический разбор спектакля, мне всегда это неинтересно. Мне интересно услышать от таких людей, что обратило на себя их внимание, что зацепило. Ну, например, мне было очень интересно: «Гроза» — спектакль, лишенный фонограммы, все живое, при этом что живое? Капли воды живые, шуршание бумаги, голоса людей, раздающиеся, стереофония, создаваемая расположением людей на площадке. И когда Макаревич заговорил о звуковом объеме спектакля, для меня это было крайне интересно, потому что это входило в мои задачи, потому что когда мы делали спектакль, то я даже думала, что вот в таком-то месте висела бы папиросная бумажка, и в определенный момент на папироску дать вентилятор для того, чтобы зашуршала папироска, и в этот момент создалось бы то-то, то-то и то-то. С папироской не вышло, вышло другое. Мы репетировали на последнем этаже — у нас репетиционный зал, и была плохая крыша, и вдруг стало капать в репетиционный зал, то, что было мною, естественно, не запланировано. Мы подставили тазики, и я поняла звуковой объем капель, т.е. весь спектакль «Гроза» построен одна капля — в таз, другая капля — в дерево, третья капля — туда-то, и вот эта звуковая партитура, состоящая из того, как капает вода во время спектакля с колосников — это во многом и есть звуковая партитура спектакля. И мне было интересно, когда профессионал этого дела говорил об этом. Мне интересно, когда замечают мелочи, и если это воздействуют чувствами.
К. ЛАРИНА — А какие-то открытия бывали для вас, когда кто-то высказывает свое мнение о спектакле, вы думаете — Боже мой, я даже об этом и не подозревала!
Г. ЯНОВСКАЯ — Да. Это было по разным спектаклям, и это очень интересно. Я могу рассказать одну вещь, которая меня просто потрясла, это касается не «Грозы». Когда мы выпустили «Собачье сердце», и там это огромное количество черного снега навалено на сцене, вот этот черный снег, которым завалена вся сцена, и меня иногда спрашивают — а что такое черный снег? У меня всегда один ответ — а как вы думаете? — это мой единственный ответ всегда всем зрителям, которые задают вопрос, и профессионалам, и непрофессионалам. Я слышала огромное количество версий. И что это рукописи, которые не горят — пепел этих рукописей, и что это пепел исчезнувших цивилизаций, и — ну, я-то сама задавала Бархину, мы искали фактуру чумы, чумы мира, мир после катаклизма, фактура чумы — вот откуда родился этот черный снег. Но однажды мы приехали в Израиль, играли, вот, мы были первый советский театр в Израиле с этим «Собачьим сердцем», и одна женщина после спектакля говорит мне: «Когда начался спектакль, мне стало плохо, я хотела выйти из зала». Я спросила — а что такое, в чем дело? «Вот этот пепел печей Освенцима, который лежал у вас на сцене…» — и у меня мурашка пошла по спине, понимаете? Зритель пользуется своим рядом ассоциаций. Твоя обязанность — дать ему свободу для его ассоциативного ряда. Если ты сделал вещь однозначную — ее все прочтут одинаково, но и ты — плохой ремесленник, я не говорю — творец, ремесленник плохой. Если это дает возможность многообразного восприятия людьми с разным запасом ассоциативной памяти — у тебя чего-то вышло. Вот, пожалуйста, открытие? Открытие.
К. ЛАРИНА — Я думаю, что это касается не только театрального искусства, но и любого вида, да? И литературы, и музыки.
Г. ЯНОВСКАЯ — Несомненно. Когда в 70-х годах мы с Гинкасом оба не имели работы, а, в общем-то, про нас говорили — очень многообещающе, очень многообещающе, а работы у нас не было, то множество наших друзей говорили — почему вы не эмигрируете, вы режиссеры такого уровня, почему вы сидите здесь?! А я не понимала. Твой зритель должен иметь с тобой одну биографию. Наш ассоциативный ряд близкий. Я не понимала, как я смогу работать для других, тогда не понимала, потому что мне казалось, что меня поймут и услышат только здесь. Ассоциативный ряд.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Я вчера, когда слушал Александра Николаевича Яковлева в «Подробностях» на РТР, он сказал жуткую вещь — из 20 миллионов погибших от репрессий, 75% попали в застенки по доносам, т.е. 15 миллионов попало в застенки по доносам. И я почему-то вспомнил «Собачье сердце» Яновской, первое, что я вспомнил — «Собачье сердце» в ТЮЗе.
Г. ЯНОВСКАЯ — А я вам скажу, я очень благодарна, что вы вспомнили. Я понимаю, почему, и я скажу — когда мы делали спектакль, то у Червинского была сделана инсценировка, мы договаривались, и донос Шарикова стоял в другом месте по инсценировке. Когда я села с артистами, артисты — люди, занимающиеся человеческой душой, и задаю им вопрос на застольных репетициях, а что самое страшное сделал Шариков, после чего интеллигент Преображенский смог убить, что? Артисты перечисляли все. Они перечисляли изнасилование Зины, они перечисляли массу вещей, и никто не сказал о доносе. У меня похолодела спина. Вот, я так сидела, слушала на репетиции, и у меня похолодела спина. Я сказала — так, стоп, донос на человека, который тебя создал, просто на человека, но тут еще на учителя, на человека, который тебя создал, так, я перемонтирую пьесу! И я поставила его последним. Поэтому когда вы говорили, что это его вспомнили, я счастлива, потому что это было для меня очень важно.
К. ЛАРИНА — Я бы хотела вот что спросить, возвращаясь к премии: вообще соревновательность в искусстве, насколько она допустима, по каким критериям?
Г. ЯНОВСКАЯ — Она вообще недопустима. Это не есть соревновательность, в том-то и дело. Соревновательность в искусстве невозможно, потому что это как чем одна индивидуальность лучше другой, это называется? Вот, премия «Хрустальная Турандот» тем интересна и тепла, что это не то, что ты — лучший, не то, что ты сделал самое великое произведение искусства, а то, что ответило этой группе людей, не театральных экспертов, которая собралась и хочет отметить то, что оказалось им ближе, интереснее в этот период времени. Я на секунду хочу отнять ваше внимание потрясшим меня вчера, вчера или позавчера я прочла сообщение, в какой газете — не помню, извините, о том, что наша «Золотая маска» приняла новое решение, что не будет премии за лучший спектакль, а теперь спектакли подразделяются на спектакли, в которых меньше 200 зрителей, и спектакли, где больше 200 зрителей. Если меньше 200 зрителей — это спектакль малой формы, если больше — это спектакль большой формы.
К. ЛАРИНА — Чудовищно!
Г. ЯНОВСКАЯ — Вот сейчас, я думаю, следующее, вы понимаете, что это такое? Это просто нечто чудовищное по мысли. А не пытались сделать отдельно спектакль, поставленный татарином, спектакль, поставленный русским, поставленный евреем — будем выбирать теперь по национальному, по половому, по часовому признаку. Как?! Вот, до такого уровня идиотизма доходят премии. Нет, я не буду дальше распространяться, но это потрясшее меня сообщение. Поэтому мне кажется, что «Турандот» не подходит к этому с позиций соревнования. Нас потрясло, говорит «Турандот», вот в чем дело.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Да, «Турандот», сама хрустальная статуэтка — это в хрусталь обличенные аплодисменты, это, собственно, наши овации, наши поклоны за создание того или иного произведения. И поэтому нам как бы даже не пристало спрашивать, мы можем вручить эту премию или нет, так же как мы, зрители, не можем после спектакля побежать за кулисы и спросить режиссера, аплодировать или нет — разрешаю, аплодируйте! Это — материализация наших чувств, нашего восторга. И мы вручаем на явление на театре. Вот, самые яркие явления на театре отмечаются премией. И «Гроза» — это величайшее, потрясающее явление, не только на московском театре. Мало того, что Гета открыла Свежакову театральному миру, она Островского открыла! Впервые вдруг все поняли, что нет никакого темного царства, что Кабаниха — никакой не злодей, она обыкновенная любящая мать, и все совсем не так на самом деле. И я представляю, как там, на том свете, Островский снял шляпу и сказал — ребята, вручайте Яновской!
К. ЛАРИНА — Вообще для меня это было тоже потрясением, уже сам факт, когда Генриетта Наумовна приступила к работе над этой пьесой. Потому что настолько, Господи, еще чего, опять оно — мы так привыкли к этим замыленным произведениям из школьной программы, что конечно, и в голову не могло прийти, что это можно сделать всерьез. Трудно было отойти от стереотипов, для себя?
Г. ЯНОВСКАЯ — Абсолютно нет, потому что я мечтала поставить эту пьесу с институтских времен, и с институтских времен у меня не изменилась точка зрения.
К. ЛАРИНА — А что вы там такое увидели?
Г. ЯНОВСКАЯ — Я увидела страшное несчастье. Я увидела несчастную мать, которая увидела, как рушится дом, и которая с отчаяньем видит, как у сына не получается семья, как дочку не выдать замуж, и которая срывается на своих детей, которая ест себя потом за то, что срывается на своих детей. Я увидела девочку, которая вышла замуж за чудного парня, еще не понимая, что такое быть женщиной, и вдруг женское чувство проснулось в ней, чуть позже, чем она вышла замуж, и случайно обратился в этот момент ее взгляд на другого человека. Я увидела парня, который любит свою мать и любит свою жену, и который — мужчина, и поэтому он не может обидеть ни ту, ни другую, потому что он понимает, что он сильный. Там есть гениальная ремарка, Островский ведь все сделал, чтобы его прочли, когда Катерина принародно, при толпе рассказывает о том, как она изменяла мужу, у Островского ремарка — Тихон пытается ее обнять. Обнять! Вы понимаете силу любви, нежности, какая есть в этом человеке! Ой, если я буду рассказывать, мы закончим эту передачу, начнется следующая, мы никого не пустим в эфир, это гениальная пьеса о людях, которые живут, устремленные к Богу, пытаются сверить себя. Ну, я все время объясняла, почему смерить, почему...Ну, это страшный конфликт. Мне кажется, что это один из главных конфликтов России. Это христианский способ думать и языческий способ чувствовать. И вот он, разрыв внутри этой девочки, она чувствует кишками — в ней страсти языческие, а думает-то она христиански, она ангелов видит. И она, ну, хорошо, ну, адьюльтер, ну чего с горы-то кидаться? А потому что вразрез пришло вот это. Не Кабанова ее туда загнала, ее нутро туда загнало, когда она не может соединить то, как она чувствует, с тем, как она думает. От этого же можно сойти с ума.
К. ЛАРИНА — А вот скажите мне, к вам ведь наверняка водят школьников классами на, допустим, «Грозу»?
Г. ЯНОВСКАЯ — Классами к нам вообще не водят.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — К счастью!
К. ЛАРИНА — Это вы запретили?
Г. ЯНОВСКАЯ — Я очень люблю в театре срез общества, таким, какое оно является, многовозрастное, многонациональное, многорасовое, поэтому не может быть зал, состоящий из классов. Зал состоит из людей в той пропорции, в которой это стоит в обществе. Поэтому дети, взрослые, старики…
К. ЛАРИНА — Т.е. коллективные заявки вы упразднили? Вот, школьные культпоходы?
Г. ЯНОВСКАЯ — Мы боремся с этим со страшной силой. Если мы вынуждены принять людей, которые приезжают из-за города, или, ну, какие-то обстоятельства, мы очень тщательно режем комплект билетов, выдаем им по 2 места в разных концах зала. Групповые посещения убивают не только зрителя, но и артистов. Мы заботимся о здоровье 2-х сторон.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Да, Молодежный театр, собственно, и пал жертвой этих коллективных просмотров, я как-то пришел туда с детьми и слышал, как кричали с галерки «Шайбу, шайбу!», «Спартак-чемпион».
К. ЛАРИНА — От чего это происходит? Что, блокируется что ли все восприятие у ребенка?
Г. ЯНОВСКАЯ — Естественно, групповое сознание совершенно другое. Есть свой клоун, есть свой страдалец, есть свои внутренние связи.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Гаснет свет, зона риска уменьшается, никто не накажет, там, учительница далеко, вот, можно пошалить и победокурить — когда как не в пустом и темном зале, естественно!
Г. ЯНОВСКАЯ — Нет, мы, должна вам сказать, у нас нет этой страшной проблемы. Я люблю, вот, «Счастливый принц» вышел у Гинкаса, я смотрю на зал — и сидят в зале на «Счастливом принце» то соотношение, которое надо — примерно 60% взрослых, 40% детей. Это замечательный зал!
К. ЛАРИНА — Давайте, коль вы сказали о «Счастливом принце» — это последняя премьера театра, поставлен спектакль Камой Гинкасом,
вот, немножечко об этой работе скажите.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — И посвящен Генриетте Яновской.
Г. ЯНОВСКАЯ — Да, это мучение, что посвящен Генриетте Яновской, это он мне на день рождения, это такая серенада. Ну, что вы хотите, чтобы я рассказала? Я жду зрителей.
К. ЛАРИНА — Это сказка?
Г. ЯНОВСКАЯ — Это притча Оскара Уальда, притча о любви, страстная, несчастная, потому что гибель двух героев — и принца, и ласточки. Смешная, мне очень нравится, как играют артисты. Вот сейчас были премьерные спектакли, играли Оксана Лагутина и Арина Нестерова — та Арина Нестерова, которая на пушкинском фестивале «Россия — первая любовь» получила, мне очень нравится про это рассказывать, приз за лучшую женскую роль на фестивале, посвященном Пушкину, за роль царя Додона в «Золотом петушке», и, конечно, за роль в спектакле «Пушкин. Дуэль. Смерть» — женская чисто роль, но мне понравилось соединение. Они очень хорошо, на мой взгляд, работают. Это очень острый спектакль, и мы посмотрим, какая у него будет судьба — судьба, наверное, трудная, потому что вроде бы даже вы говорите — сказка, а это такая очень больная притча. Грандиозное оформление Бархина, очень красивый, на мой взгляд, ну, чего я про мужа рассказываю?! Очень красивый спектакль!
К. ЛАРИНА — А вечерний спектакль?
Г. ЯНОВСКАЯ — Да, сейчас мы его играем как вечерний. Думаю, что будем играть, допустим, 2 раза в день по воскресеньем, и дневным, и вечерним потом.
К. ЛАРИНА — А как воспринимают дети «Золотого петушка»?
Г. ЯНОВСКАЯ — Вы знаете… А вы были на «Золотом петушке» с детьми?
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Да, с детьми. Они очень тепло приняли.
Г. ЯНОВСКАЯ — Они замечательно смотрят, и там есть ведь и очень острые моменты для взрослых. Меня вообще потрясло, этим летом мы отдыхали, я вдруг Гинкасу говорю — слушай, а как ты заметил эту фразу у Пушкина «по траве, по кровавой мураве»? я читала всю жизнь сказку, но меня как-то не ударяла эта фраза. А сейчас она меня бьет! Но Пушкин-то писал не для маленьких детей, он высказывал свои соображения, свои чувства. И ни в кого не прикидываюсь. Но меня потрясают дети в этом спектакле, и этот спектакль жутко интересен в том, что тут зал сознательно разделен на 2 половины: первая половина зала — на подушках сидят дети, на полу, на подушках, вторая половина зала — сзади сидят на стульях их родители и взрослые, пришедшие в зал. И какой перекат и взаимоотношение реакций зрительного зала! Это потрясающе! Взрослые, когда эта кровавая мурава становится театральной метафорой, реальностью, когда рубашкой этой красной краске, в крови, которая стекает, когда высыпаются муляжные руки и ноги, запачканные красной краской во время битвы двух сыновей, и взрослые…— потрясающая реакция детей! Потом спрашиваю, скажи пожалуйста, а вот ноги, руки когда падали — взрослые очень напрягаются — вам было страшно? Дети, маленькие дети — нет. А что, почему, ведь ноги, руки отрублены? Так это же война! А что такое краска? Это же кровь. Ну, а как тебе было страшно, неприятно? Нет. А почему? Ну это же краска. Вот он говорит вместе сразу кровь и краска. Вот это первично игровое восприятие мира, которым пользуется Гинкас в этом спектакле, вот первично игровое, которое взрослые во многом утеряли, и мозговым способом пытаются представить, как плохо это скажется на их детях, дети — грандиозно и легко!
К. ЛАРИНА — Ну, как истекая клюквенным соком, да?
Г. ЯНОВСКАЯ — Ну, конечно же! Это и есть природа театра — истекая клюквенным соком и играя в смерть.
К. ЛАРИНА — Так, мы хотели еще про театр поговорить, потому что грядет череда юбилеев в этом театре. Один уже вот…
Г. ЯНОВСКАЯ — Отсвистали.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — И если говорить о театре, это как бы материализация идеалистической идеи «Все лучшее — детям». Это потрясающий ТЮЗ, в котором, мы ведь знаем с тобой много театров в Москве, где хорошие режиссеры и нет актеров. Есть театры, где нет актеров, но есть режиссеры, есть театры, где нет ни того, ни другого. А здесь счастливо в одном театре под одной крышей сошлись и режиссеры прекрасные, и актеры блистательные, и художник потрясающий, и даже завлит.
Г. ЯНОВСКАЯ — Спасибо!
К. ЛАРИНА — А вот кто вам помогает с пространством так вольно обращаться, театрального здания? Потому что я как-то вот начала думать, где у вас идут спектакли — где они у вас только не идут! У вас любой уголок может быть театральной площадкой!
Г. ЯНОВСКАЯ — Да, еще не любой. Мы очень хотели с Бархиным сделать, когда мы «Грозу», когда мы искали пространство, я же почему так долго не делала? Я не хотела делать на сцене. Мы пытались под сценой, там, где вот круг, где механизм, вот под сценой мы пристраивались, но неудобно там было никак, и тогда мы вылезли на эту сценку. Но конечно, несомненно, Гинкас мастер находить углы, а во-вторых — Бархин, который вдруг предложил играть спектакль на балконе, от чего мы совершенно обалдели. Но относительно пространства, мне кажется, что даже пространство нашей сцены, вот единственное, казалось бы, вот оно, законное место, каждый раз благодаря Бархину приобретает совершенно новые очертания. Даже пространство.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — И «Татьяна Репина» — храм.
Г. ЯНОВСКАЯ — Да, вот, пожалуйста, да — это тоже Бархин. И на той же самой сцене совершенно иначе — «Казнь декабристов», «Гроза», «Татьяна Репина», или зритель в зале.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — А «Черный монах», когда вдруг где-то там за кулисами оказывается, в глубине сцены Ясулович — как организовано пространство!
Г. ЯНОВСКАЯ — Или на осветительском балкончике вдруг вылезает.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — И вот мы, кстати, об открытиях, об озарениях, которые даруют нам премьерные спектакли, театр ТЮЗ, мы с Юрием Дмитриевичем Черниченко вышли после этого спектакля и в один голос сказали: «Это Фауст!»
К. ЛАРИНА — «Черный монах»?
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Это просто «Фауст»! Может быть, Чехов и думать об этом не смел.
Г. ЯНОВСКАЯ — Чехов — это такая бездна, он обо всем мог думать.
К. ЛАРИНА — Давайте вернемся к театру, т.к. очень интересно вы рассказывали историю театра именно. Насчет юбилеев. 90 лет эту театральному зданию
Г. ЯНОВСКАЯ — В этом, вот, в 2001 году 13 октября исполняется 90 лет театру по адресу Мамоновский переулок, дом 10. Потому что 13 октября 1911 года Московская городская управа подписала Мамонтову, сыну купца Мамонтова, разрешение на открытие театра Мамоновский, дом 10, на территории, арендуемой им у купца Шаблыкина. И вот тогда открывался этот театр. Вот этот Мамонтов, он был таким преданным последователем Станиславского, обожателем его, это здание, в котором были самые разные названия театров, маленьких, они менялись. И там работал Голейзовский, там впервые звучали голоса Ильинского и Бабановой, которые начинали на этой сцене. Там, в этом здании во время войны, когда был разрушен театр Вахтангова, во время войны работал Вахтанговский театр. Поэтому когда ограничивают вдруг историю этого дома только называнием и спорят, что было раньше — ГосценТЮЗ, или Детский, или что — это театр. И мы считаем, что главное в названии слово — «театр». И поэтому мы ведем свое начало от 1911 года, от 13 октября. Спасибо сыну разорившегося купца Мамонтова!
К. ЛАРИНА — Но вот о названии. Пришел Юрий Петрович Любимов в свое время в никому не известный средненький театрик под называнием «Театр драмы и комедии на Таганке», и с тех пор история истории этого театра начинается именно с 1964 года, хотя он и до этого существовал. Вот, мне кажется, в вашем случае тоже есть похожая история, т.к. ТЮЗ вы унаследовали как название, но настолько авторский, личностный театр, я тут могу, наверное, смело объединить и ваше имя, и имя вашего супруга, да, вам не мешает этот ТЮЗ, который над вами висит все время?
Г. ЯНОВСКАЯ — Мешает, мешает в одном смысле. Мешает в том смысле, что первые спектакли, ну, театральная общественность, она, ну, вот когда у нас премьерные спектакли, то и такой срез именно театральной публики, ум понимает, что это театр, в который он обязательно идет всегда. Публика, которая ориентируется на название, она часто думает — зачем нам идти в ТЮЗ? ТЮЗ — это для детей. Более того, как говорили дети — нам не престижно идти в театр с названием ТЮЗ. Потому что если человеку 13, то юный зритель — тот, кому 11 лет. Если ему 11, то для него юный зритель тот, кому 9, и он лучше пойдет в театр с другим названием. Это обижающее их название. Ну, я, видимо, я не умею ходить с бумагами по начальству, чего-то делать, ну, совершенно не умею, я перед своим театром виновата, что я не умею этого делать и поэтому ничего не сделала в этом смысле, для того, чтобы его назвать знаете как? Просто «Театр», слово!
К. ЛАРИНА — А как бы вы хотели его назвать?
Г. ЯНОВСКАЯ — Ну, я бы хотела, но это неприлично, потому что это чужое название — я бы хотела назвать «Театр для людей». Но оно чужое, я не могу воровать чужие. Я хотела назвать «Театр на обочине», я хотела назвать «Театр в переулке», хотела назвать «Театр 5-ый угол». Но у меня был театр в Ленинграде, любительский театр, который мы назвали «Синий мост». Мы хотели назвать театр «Мост», но, обнаружив группу «Мост», подумали, что ой, решат, что мы к кому-то пристраиваемся, но это было еще раньше. Это с одной стороны. С другой стороны, сейчас некая проблема, потому что в мире за пределами России этот театр знают, но не знают как ТЮЗ. Его знают — МТЮЗ, какое-то странное название. Все международные фестивали, куда мы ездили, последнее время привезли кое-какие премии…
К. ЛАРИНА — Т.е. никого не волнует, что значит эта аббревиатура?
Г. ЯНОВСКАЯ — Нет, интересуются иногда. И в некоторых странах по-глупому начинают вдруг расшифровывать, и люди говорят — а это какой? А, МТЮЗ — это они знают. МТЮЗ, вот этот плевок, они слово такое знают. Вот сейчас МТЮЗ получил на замечательном фестивале, ну, таком известном, многолетнем, сколько ему, ему больше 40 лет, фестиваль Битоф, вот так случилось, что мы 2 года подряд получали премию фестиваля. Вот, первый год получили за «Грозу», а второй год получили за «К.И. из «Преступления». Ну, мы уж думали, что мы не получим эту премию, ну как, неприлично одному и тому же театру на международном фестивале вдруг давать. И вдруг получили! 2 года подряд, что нас потрясло.
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Это делает им честь.
Г. ЯНОВСКАЯ — Вы знаете, там вообще получилась грандиозная вещь. Я этого не замечала, но оказалось, 2 премии там существует на этом фестивале, и получали Эудженио Барба и я. Эудженио Барба — он ученик Гротовского, я — ученица Товстоногова. А оказывается, на  первом «Битофе» эти 2 премии получали Товстоногов и Гротовский. Я рухнула! Знаете, это такое, такая через время перекличка.
К. ЛАРИНА — Я хочу напомнить, что в этом году на «Хрустальную Турандот» номинируется «Черный монах». Я хочу пожелать в конце беседы, естественно, новых творческих успехов Генриетте Наумовне. А что репетируете?
Г. ЯНОВСКАЯ — Сказать?
Б. БЕЛЕНЬКИЙ — Сказать!
Г. ЯНОВСКАЯ — Ну, я же не говорю нигде, что я репетирую! Ну, скажу, все очень удивятся — я репетирую пьесу Агаты Кристи «Свидетель обвинения». Прибежала я к вам прямо с репетиции. Сегодня репетиция продленная, поэтому артисты ждут. В 15:00 кончается эфир, я выезжаю и еду на продолжение репетиции.
К. ЛАРИНА — Когда премьера?
Г. ЯНОВСКАЯ — Я надеюсь, очень хотела к Новому году, но если быть честной, то думаю, что в январе.
К. ЛАРИНА — А кто убийца?
Г. ЯНОВСКАЯ — Ну, прямо так! Вот, возьмите себя в руки! Кто художник скажу — Бархин, а кто убийца — я, наверное!
К. ЛАРИНА — Спасибо вам большое! Всего вам доброго, удачи! Напомню, что наши гости сегодня — Генриетта Яновская, главный режиссер МТЮЗа, и Борис Беленький, президент ассоциации «Муза свободы». Спасибо вам большое! До встречи!
Г. ЯНОВСКАЯ — Спасибо вам, ждем вас в театре у нас, и всегда вам рады!

Комментарии

0

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире