1 октября 1999 года.
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» Валерий Лебедев и Булат Нигматуллин, заместители министра по атомной энергии России, а также Борис Рязанов, начальник отдела ядерной безопасности физико-энергетического института в Обнинске.
Эфир ведет Марина Старостина.

МС: Повод у нас не очень приятный для разговора. В Японии сегодня случилась беда: на заводе по производству ядерного топлива произошла авария с выбросом радиации. Были сообщения, что спустя четыре часа после аварии японское правительство сразу обратилась в российский Минатом. Сейчас, насколько я понимаю, проходят какие-то консультации. Вы не могли бы об этом рассказать подробнее?
ВЛ: Действительно, сегодня такие консультации прошли. В девять часов у нас были собраны все специалисты, которые владеют данным вопросом, и в присутствии представителей посольства Японии были обсуждены вопросы ликвидации этой аварии. Они нам рассказали, что произошло за этот период, в каком состоянии находится этот аппарат, на котором произошла авария, и попросили консультацию в части технической, правильно ли они действуют. Наши специалисты, конечно, постарались задавать массу вопросов и, поняв, что и как произошло, дали определенные рекомендации.
МС: Что и как произошло, все-таки?
ВЛ: Пока японцы сами разбираются, что и как произошло. Ясно одно: произошла радиационная авария, сопровождаемая определенным риском. По международной шкале ядерных событий это четвертая степень аварии, т.е. авария, сопровождаемая значительным риском за пределами площадки. На настоящий период, как они сказали, пострадало 48 человек, но за пределами территории, в радиусе менее 350 метров, ничего опасного нет. Т.е. уровень радиационной безопасности нормальный, радиация в пределах фона. Только в том помещении, в котором есть этот аппарат, на котором произошла авария, естественно, там фон повышенный. Японские специалисты обратились к нам, мы дали определенную рекомендацию, как уменьшить вероятность возникновения дальнейшего расширения этой аварии. Мы официально предложили помощь и техническими специалистами, если такая помощь потребуется, мы выразили согласие послать наших людей. Сегодня японская сторона рассматривает этот вопрос.
МС: Пока вопрос не решен отправки наших специалистов в Японию?
ВЛ: Да. Но они рассматривают этот вопрос, потому что консультации прошли, у нас специалисты есть, которые знают, как это делать, потому что то оборудование, которое у них, такое оборудование есть у нас, но, может быть, мы имеем больший опыт, поскольку наша ядерная энергетика и ядерный топливный цикл развивался из ядерного оружия, вы знаете. Начиная с 1949 года мы имеем огромный опыт эксплуатации ядерных объектов и, в основном, ядерной безопасности. У нас заложен основной принцип создания безопасной конструкции, т.н. пассивная ядерная безопасность. Этому уделяется большое внимание. Здесь произошла, очевидно, то ли ошибка персонала, то ли другое — японская сторона еще сама не разобралась, пока говорить об этом рано. Разбираются специалисты, как это будет оценено, что произошло.
МС: Все-таки наиболее вероятно, что речь идет об ошибке персонала?
ВЛ: По всей вероятности. Нельзя так сказать, потому что японская сторона так не оценивает, мы тем более не можем. Произошла одна из операций по загрузке топлива, где в аппарат был загружен более обогащенный уран. В результате накопилась критическая масса и произошла самопроизвольная цепная реакция. Отсюда все вытекающие последствия: электронное облучение персонала, в первую очередь тех, кто близко находился, выброс газов, в основном, короткоживущих, т.н. радиационно-благородных газов, с коротким периодом полураспада, они не долгоживущие. Поэтому территория вне опасности.
МС: Были сообщения о трехсотпятидесятиметровой пустоте. Это что такое?
ВЛ: Имеется в виду трехсотпятидесятиметровая пустота, где еще находится более повышенная радиационная опасность, а уже за пределами ее, представьте себе, уже нормальный фон. Они не выселяли даже население в радиусе более десяти километров.
МС: Насколько я понимаю, слава богу, речи ни о каком Чернобыле не идет.
ВЛ: Нет, совершенно. Не надо пугать мир, никакого Чернобыля тут нет и близко не стояло. Это штатный аппарат по загрузке топлива на производствах по производству топлива для атомных электростанций.
МС: И никаким образом наш Дальний Восток не затронут?
ВЛ: Да нет, что вы. Я уже сказал, что сегодня радиационный фон в радиусе свыше 350 метров нормальный.
МС: Какова ситуация в России с ядерной безопасностью?
ВЛ: В целом в министерстве у нас создана система, на каждом предприятии ядерно-топливного цикла, на атомной станции существуют отделы по ядерно-радиационной безопасности. Этот отдел, как правило, возглавляет заместитель главного инженера по науке, и там, как правило, собираются самые грамотные специалисты. Борис Георгиевич возглавляет этот отдел по министерству, он сейчас расскажет.
БР: Дело в том, что на наших производствах в бывшем Советском Союзе в конце 50-х годов и до середины 60-х годов произошло примерно двенадцать аварий. Я говорю «примерно», потому что и даты примерные. В основном они происходили на установках, занимающихся производством оружейных ядерных материалов: высокообогащенного урана и плутония. Начиная с начала 60-х годов, особенно с середины 60-х, наше министерство приступило к реорганизации не только системы обеспечения ядерной безопасности, но и к коренной реконструкции оборудования, в котором эти материалы перерабатываются и производятся. Основной курс был на оборудование, безопасное по своим геометрическим размерам, в котором, несмотря на ошибки персонала, невозможно происхождение ядерной аварии. Но, к сожалению, везде такое оборудование применить нельзя, поэтому и приходится, особенно во вспомогательном оружии, использовать все же оборудование опасной геометрии. А здесь, на японской установке, это был аппарат технологический именно опасной геометрии и использовался для прямых, как мы говорим, технологических операций. И безопасность его ядерная обеспечивалась ограничением количества урана, загружаемого в данный аппарат. В результате превышения этого количества и произошла эта авария. Еще раз подчеркиваю, что эта авария не выше, чем четвертый уровень по шкале Инес, по международной шкале оценки аварий. Скорее всего, эта оценка будет уточнена, может быть, она будет и третьего уровня. Это все будет зависеть от того, сколько пострадало на самом деле людей не из персонала. Потому что из персонала, непосредственно занятого работой с этим аппаратом, пострадало существенно три человека, которые находились в непосредственной близи этого аппарата, на расстоянии полуметра, нескольких метров.
МС: В России такие аварии возможны?
БР: Как технический специалист могу сказать, что они, конечно, возможны, но, так как мы провели оценку практически всех наших производств, вероятность таких аварий очень мала. Согласно нашим оценкам такая авария, если взять отдельный какой-то аппарат или отдельную маленькую установку, то она не чаще, чем раз в сто примерно лет. Хотя, если взять в целом отрасль, то такой риск, конечно, существует. Для этого мы и работаем.
БН: У нас, вокруг наших производств, есть существенная санитарная защитная зона пять километров. На японских, в силу малой территории, этой санитарной защиты практически нет. Поэтому и 350 метров, если мы гипотетически смоделируем ситуацию у нас, то это пять километров, поэтому здесь вопрос об отселении не может стоять, потому что на наших производствах это всё разнесено.
БР: Последняя авария у нас была в Арзамасе, на исследовательской установке, с металлическим ураном. Это была гораздо более серьезная авария по своим энерговыделениям и так далее, и то там не стояло никакого вопроса об отселении, потому что расстояние от установки до населенного пункта, конечно, гораздо больше.
МС: Как известно, после взрывов в Москве было принято решение об усилении охраны всех атомных объектов.
БН: В Минатоме были приняты беспрецедентные меры по усилению охраны ядерных объектов, в первую очередь, атомной станции, физического усиления, физической защиты, учений, и целый ряд специальных мероприятий. У нас есть каждый день «оперативка» о том, как происходит эта оперативная обстановка, состояние. На местах находится первый руководитель атомных станций. Думаю, что эти мероприятия еще мобилизовали наш персонал, наши службы, для того чтобы предотвратить всякие случайности.
МС: Всегда подобные объекты под усиленной охраной. Чем та охрана отличается от нынешней?
БН: Это та же самая охрана, то же самое состояние, но повышенное состояние готовности, потому что это необычное положение в России, когда у нас происходят беспрецедентные террористические акты, — раз. Второе: здесь дополнительно усилены службы физической защиты атомных объектов. Третье: и еще есть оперативные спецмероприятия.
МС: Но пока никаких инцидентов не было?
БН: Я думаю, нет и не будет.
МС: Насколько российские атомные станции отвечают сейчас современным стандартам?
ВЛ: У нас есть государственная атомная надзорная область — Атомнадзор, мы получаем лицензии на эксплуатацию. Они находятся в том же уровне безопасности, как и станции в других странах. Особенность наших станций в том, что мы имеем и новые станции, и станции первого поколения, т.е. станции, которые были построены в конце 60-х — начале 70-х годов. Их срок приближается к тридцати годам. Мы сейчас заняты мероприятиями по реконструкции тех сооружений, модернизации, с тем чтобы, доказав уровень приемлемой безопасности, обратиться в Госатомнадзор и получить разрешение на продление срока службы за обоснованный проектом, за тридцатилетний срок. Это чрезвычайно важно, потому что в последние годы мы новые объекты генерирующих мощностей атомных и не атомных не строили, а атомные станции у нас находятся в очень чувствительных важных регионах. В Центрально-Черноземном районе 60 процентов генерации энергопроизводства на атомных станциях Курской и Воронежской. В Северо-Западном регионе Ленинградская, там около сорока процентов. А всего в европейской части страны 29 процентов. Сегодня, по сути, в Европе каждый третий электрон это атомный электрон.
МС: Насколько нам помогает Запад?
ВЛ: Я бы слово «помогает» У нас нормальное деловое сотрудничество взаимное. Здесь сразу после начала перестройки была и помощь, и гранты. Сегодня мы работаем в рамках этого. Мы чрезвычайно открыты. Я говорил на каком-то круглом столе, что самое открытое ядерное сообщество, в смысле, ядерной энергетики, — российское. В любые моменты мы совершенно открыты. Это сотрудничество полезно, оно помогает нам решать ряд технологических проблем и организационных: принимать те международные стандарты, международные подходы, которые до перестройки не так открыты.
МС: Как известно, не все так гладко в отношениях. Вспомним хотя бы иранскую проблему строительство АЭС в Бушере. Были сообщения, что что-то там затормозилось со строительством.
ВЛ: Я здесь точно хочу разделить слова «помощь», «сотрудничество» и «коммерция». Бушерский контракт это коммерческий контракт, где российская сторона поставляет свой ядерный реактор, турбину, оборудование атомных станций на площадке, на которой было приостановлено строительство немецкой стороной, Сименсом, в Иране в 1979 году. Этот контракт выгоден для России, позволяет нам загрузить наши производственные мощности, наше не только чисто ядерное оборудование, но и энергетическое, приборное, типовое оборудование. За это иранцы платят деньги не кредиты, а живые деньги. Это очень важно. Еще я хотел один момент отметить. У нас не только с Ираном коммерческий контракт, но и с Китаем и Индией. Китай два блока, и в Индии пока техпроект идет. Но что такое пять блоков? Это 210 тысяч рабочих мест на десять лет, практически по всем промышленным центрам России. Особенно это Северо-Запад, где у нас энергомашиностроение, это Центр. Это и электротехническое оборудование, это и кабель, это и металл, это и химия. Я не только говорю о самих ядерных реакторах. 210 тысяч рабочих мест. Если мы выполним эти контракты, то на каждой из этих площадок есть вторая очередь еще два реактора, т.е. еще пять блоков. Понимаете, это чрезвычайно для нас важно, потому что сегодня мы новые атомные блоки внутри России, хотя у нас и планы есть, и программы, пока строить не можем, потому что нет инвестиций, нет денег. Наша сейчас задача как раз достроить блоки высокой степени готовности, которые были приостановлены в начале 90-х годов, — это Курский пятый блок, Калининский третий. Возможно, Ростовский, но там нужно продлить или получить разрешение повторной экологической экспертизы. После решения экспертизы, если оно будет положительным, можно будет обращаться за разрешением строительства и Ростовского блока. Но Ростовский блок чем интересен — его наиболее экономически эффективно достраивать, потому что в более высокой степени готовности, потому что он был остановлен, когда было 95 процентов готовности. Сегодня семьдесят. И в дефицитном регионе по электроэнергии.
МС: Сейчас в России находится министр энергетики США господин Ричардсон. Все-таки иранская тема как-то обсуждалась?
БН: Иранскую тему американская сторона всегда поднимает, и их высказывание всегда такое: что в Иране ничего, кроме Бушера. Наша позиция такая: мы выступаем и выходим с нашими экономическими проектами только тогда, когда мы не нарушаем мы, естественно, не можем нарушать международные обязательства, соглашения. Не ничего, кроме Бушера, а в рамках международных обязательств и соглашений. А они связаны с нераспространением ядерного оружия, закрытием экспорта оборудования двойного назначения и так далее, которые российская сторона подписала. В этом смысле мы ставим вопрос — если мы не нарушаем А здесь мы совершенно открыты для всех международных инспекций и так далее. И самое главное, что Иран подписал соглашение о нераспространении ядерного оружия. Значит, никаких нарушений всех законов, правил МАГАТЭ не происходит, потому что это всё под гарантией МАГАТЭ. Кстати, и иранская сторона обращается к МАГАТЭ за экспертизами и за тем, как мы работали, т.е. это обоюдный контроль.
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» были Валерий Лебедев и Булат Нигматуллин, заместители министра по атомной энергии России, а также Борис Рязанов, начальник отдела ядерной безопасности физико-энергетического института в Обнинске.



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире