29 февраля 2000
Z Интервью Все выпуски

угроза проведения забастовок на ядерных объектах; — возможность захоронения ядерных отходов в России.


Время выхода в эфир: 29 февраля 2000, 18:15

29 февраля 2000 года.
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» Булат Нигматулин, замминистра РФ по атомной энергии.
Эфир ведет Александр Плющев.

А.ПЛЮЩЕВ: Повод у нас не столь радостный, хотя мы поговорим вообще об атомной энергетике сегодня. Вчера работники одной из атомных электростанций Ленинградской АЭС выступили с угрозой проведения забастовки на своей атомной электростанции. Слава Богу, забастовка была отменена. Из-за чего получилась такая ситуация? Что произошло?
Б.НИГМАТУЛИН: В отрасли есть так называемое отраслевое тарифное соглашение, в котором прописано, что зарплата работников атомной электростанции должна отслеживать состояние с инфляционной картиной.
А.ПЛЮЩЕВ: Не так давно это было подписано, да?
Б.НИГМАТУЛИН: Это подписано как раз 3 марта 1998 года. Когда подписывалось соглашение, там не были учтены те дефолты, которые прошли в августе. Тогда была ситуация стабильная, и инфляция была — единица процента. Считалось, что все будет нормально. Там не была прописана ситуация, связанная с тарифами, т.е. что тарифы на электроэнергию, тарифы за киловатт/часы, т.е. за стоимость товарной продукции, которую производят атомные станции, будут отслеживать также инфляцию на потребительском рынке. Но произошел дефолт, произошел серьезный инфляционный процесс, потребительские цены на многие товары увеличились в два с половиной — три раза, а тариф, по которому получает атомная станция и работники станции за свой труд, не менялся примерно с начала 1998 года. Если до дефолта тариф киловатт/часа был примерно чуть больше двух центов, сегодня он 0,56 цента, т.е. по сути дела в четыре раза.
А.ПЛЮЩЕВ: Это если считать в долларах, да?
Б.НИГМАТУЛИН: Да, в долларах. И в рублях он не менялся. Это примерно 156-160 рублей на мегаватт/час. Два года практически тариф не менялся. Еще один момент — структура оплаты тарифа. Денежная компонента в тарифе атомной станции, она изменилась с 10 до 20 процентов, но всего 20 процентов в 1999 году. И ее хватает только на этот объем зарплаты, пенсионный фонд, оплату чуть-чуть ремонтникам — и всё. Все остальные оплаты идут не денежными средствами.
А.ПЛЮЩЕВ: А чем платят?
Б.НИГМАТУЛИН: Бартер и все, что с ним связано, цена которого падает в соответствии с ростом денежной оплаты. Но денежной оплаты тех, кому мы продаем электроэнергию. Атомная станция продает электроэнергию РАО, а РАО уже распределяет и продает конечным потребителям. Там — 40% в прошлом году. У нас — 20%. Вот это ножницы. Если бы у нас было 40, то ситуация была бы значительно лучше, при так же фиксированном тарифе. А в результате то, что мы сегодня имеем, то и имеем. Но при этом надо иметь в виду, что работники атомной станции, включая в первую очередь Ленинградскую станцию, получают одну из самых больших средних зарплат по станциям — около четырех тысяч. При этом надо иметь в виду, что в промышленности в Северо-Западном регионе зарплата — около двух тысяч, в электроэнергетике зарплата — около 3200 рублей. Т.е. это не то что люди без зарплаты сидят. Задолженность, как в среднем по энергетике, около месяца. Это не те случаи, как несколько лет назад, когда задолженности доводились до четырех-пяти месяцев. Сегодня мы ставим вопрос о том, что мы должны пересматривать тарифное соглашение с учетом тех моментов, о которых я сказал, и включить компоненту, связанную собственно с оплатой труда и с ценой этого труда. Но еще один момент — возможность забастовки на ядерно-опасном объекте. У нас есть закон по использованию атомной энергии, который запрещает проведение забастовок на ядерно-опасных объектах. Поэтому угрозы возбуждения коллективов несут давление на органы управления. И так станция находится на пределе своих финансовых возможностей, по денежной компоненте в первую очередь, дальше начнется еще большее проедание станции. Денег нет. И еще один момент — задолженность атомным станциям тех продавцов, которые покупают электроэнергию. Например, АО «Ленэнерго», собирая на потребительском рынке больше 45% денежных средств, оплачивая здесь атомную станцию, платит меньше пяти процентов по январю-февралю. При этом задолженность «Ленэнерго» составляет 800 миллионов атомной станции. Здесь как раз вопрос о партнерских отношениях продавца-покупателя.
А.ПЛЮЩЕВ: Я не совсем понял. «Ленэнерго» должно, да?
Б.НИГМАТУЛИН: Ленинградская станция за полученную электроэнергию должна более восьмисот миллионов рублей. Причем, есть еще составляющая денег. Она должна платить примерно 25 процентов деньгами, а за эти последние два месяца заплатила 4-5 процентов. Это тоже серьезный удар.
А.ПЛЮЩЕВ: Каким образом можно заставить партнеров платить? Ведь нельзя же просто выключить рубильник. Потому что «Ленэнерго» — это что? Это город, правда?
Б.НИГМАТУЛИН: Нельзя. Это и промышленность, и население, и вообще 40 процентов генерации в «Ленэнерго» составляют атомные станции. Т.е. это непрерывный процесс, неотключаемый. Поэтому мы подписали совсем недавно четырехстороннее соглашение — РАО «ЕЭС», концерн «Росэнергоатом», Минатом, Минтопэнерго — о росте пропорциональности оплаты живыми деньгами. Мы на себя берем обязательство нести нагрузку, сейчас 125 миллиардов киловатт/часов по году. В прошлом году мы сделали 120 миллиардов. При этом увеличили производство электроэнергии на 16 процентов, это фантастический результат в электроэнергетике, и тем самым покрыли рост потребления электроэнергии в России, составляющий 2,3%, практически полностью атомной станцией. Весь рост потребления электроэнергии и оживление промышленности, которое произошло в прошлом году, — а она кушает электроэнергию, — покрыли ростом производства электроэнергии на атомных станциях. С удовольствием хочу сообщить это. Сегодня на коллегии Минтопэнерго министр Минтопэнерго Виктор Иванович Калюжный как раз это еще раз отметил.
А.ПЛЮЩЕВ: Что такое забастовка на атомном предприятии? Я понимаю, что, наверное, практически это невозможно. Если я правильно понимаю закон, то если человек нанимается работать на атомное предприятие, на электростанцию, то он уже как бы подписывается под собственным отказом от забастовки. Чем может угрожать остановка атомной электростанции? Это опасно или просто будет серьезный недостаток электроэнергии?
Б.НИГМАТУЛИН: Как только теряется управляемость или происходит попытка потери управляемости атомной станцией, есть инспекторы Госатомнадзора, они потребуют немедленной остановки этих блоков. Немедленной! Значит, три блока, три тысячника, сейчас работают три тысячных блока — это значит, что развал энергосистемы Северо-Запада. Что такое развал энергосистемы? Наверное, некоторые помнят по газетам, что происходило в Соединенных Штатах в начале 80-х годов, когда на всем Восточном побережье развалилась энергосистема. В результате несколько дней не могли запустить генерацию, и была просто гибель людей в лифтах. Это значит, что нет электрической энергии. Вы представьте себе, как можно жить в крупнейших регионах. Есть отдельные предприятия, на которых есть запасные источники энергии, но это мизерно по отношению к производству. Поэтому этого процесса просто нельзя допустить. Это один момент. И второй момент — собственно атомная станция. Она ядерно-опасна, и есть регламенты эксплуатации, и любые нарушения регламента требуют соответствующих адекватных действий. Но ситуация на атомных станциях у нас полностью под контролем, она не может быть бесконтрольной. Я хотел бы сказать несколько слов о состоянии с безопасностью. Она на слуху после Чернобыльской аварии. Сегодня уровень безопасности — это отказы оборудования, надежность и переход блока из критического состояния в неработающее состояние. По этим параметрам мы находимся на одном уровне с Францией, с Германией, чуть хуже Японии, но лучше Америки и Англии. Сегодня такое состояние. Я еще хотел сказать вообще о том, что, когда у энергетиков зимние времена, это называется «осенне-зимний максимум», это всегда очень интенсивная работа, ответственность и экзамен. Как мы прошли этот осенне-зимний максимум — вся энергетика, в частности и атомная энергетика? Во-первых, нам повезло. Нам всегда в последние годы везет: у нас очень теплые зимы в европейской части страны. Зимы не 1979 года, не 1985 года, а теплые-теплые зимы. Сегодня мы, обсуждая и с «Мосэнерго», говорим, что это не должно нас расхолаживать. Ситуация в электроэнергетике достаточно напряженная, потому что десять лет — вообще в электроэнергии, не только атомной — практически не обновлялись основные фонды, не строились новые блоки, замена старых. И жили, и живем мы на старом багаже. В прошлые годы, 70-80-е годы, мы сдавали по восемь-десять миллионных блоков. Это такие блоки, как на Ленинградской станции, там четыре блока. Это ввод атомных блоков. При этом надо помнить, что основной вес строительства новых блоков был в последние двадцать лет на атомных станциях в европейской части нашей страны. В последние десять лет ничего не строится практически, идем на старых мощностях. Это все устарело. Поэтому сегодня задача стоит очень серьезная — реконструкция, техперевооружение и строительство новых блоков, потому что тормозом сегодня промышленного роста и роста народного хозяйства России, я в этом убежден, будет темп роста производства электроэнергии. Здесь две кривые: собственно рост производства и рост энергосбережения. К сожалению, по энергосбережению много деклараций, но с нашими устаревшими основными средствами эта составляющая не растет адекватно тому, что делается во всем мире. Поэтому быстрое потребление энергии потребует рост генерации, рост производства электроэнергии. Это усугубляется еще тем, что сегодня появилась тенденция спада производства газа. У нас была целая газовая пауза. Газ экологически чист, легко доступен был: просто кран открыл — и из трубы идет газ. Там надо строить месторождения, раскрывать новые запасы, развивать. Мы сегодня видим, что количество потребляемого газа, количество запасов потребляемых больше, чем вновь открытых запасов. Здесь тоже требуются большие инвестиции. Мы сегодня находимся на пороге, сегодня идет обсуждение оптимизации того инвестиционного процесса. Если говорить о европейской части страны, мы глубоко убеждены, что сегодня надо восстанавливать те площадки, те программы развития атомной энергетики, которые были остановлены в начале 90-х годов, потому что и потребности в электроэнергии не было, спад был промышленности. А новый рост потребует возрождения. И сегодня наши расчеты показывают, что наиболее эффективно это делать как раз с помощью атомных станций. Мы можем быстро, в течение десяти лет 10 миллионных блоков построить, причем на проектах, которые мы сегодня продаем за границу.
А.ПЛЮЩЕВ: В ближайшее время будут строиться и открываться новые станции? И где?
Б.НИГМАТУЛИН: Да. Мы хотим в этом году запустить первый блок Ростовской станции. Это юг России, Северный Кавказ, где есть серьезный дефицит электроэнергии и генерирующих мощностей. Сегодня на юге тепловые станции старые, и надо поддержать эту генерацию. Здесь есть явная потребность. Мы прошли экологическую экспертизу буквально две недели тому назад. 59 независимых экспертов проголосовали все единогласно «за». 59 экспертов! Это повторная экологическая экспертиза. Были истерики и крики наших политэкологов, многие из них сделали свои политические карьеры. Но вот независимое голосование показало, что два блока мы можем строить на Ростовской станции, первый и второй.
А.ПЛЮЩЕВ: Вы сказали про Северный Кавказ. Сразу первый вопрос, который пришел в голову, — о терроризме. Ведь атомные станции и ядерные объекты — это же стратегические объекты, которые — одна из потенциальных мишеней террористов всегда. Насколько у нас сейчас защищены наши ядерные объекты?
Б.НИГМАТУЛИН: Есть очень серьезная физическая защита самих атомных станций, и не только атомных станций, а всех стратегических объектов. Есть целый ряд мероприятий разного характера, от оперативного до технического и кадрового, чтобы сотрудники атомных станций и вообще население было защищено от терроризма. Я думаю, что мы делаем в Минатоме все возможное, чтобы этого не было, и уверен, что не будет.
А.ПЛЮЩЕВ: Хватает ли сейчас сил и средств на поддержание тех станций, которые есть, чтобы не повторялись аварии типа Чернобыльской?
Б.НИГМАТУЛИН: Средств на поддержание эксплуатации и производства хватает. Правда, их уже становится недостаточно из-за того, что я говорил в начале беседы — что у нас тариф не менялся два года.
А.ПЛЮЩЕВ: Значит ли это, что Вы выступаете за повышение тарифа на электроэнергию?
Б.НИГМАТУЛИН: Да. Но только я хотел бы, чтобы Вы поняли один момент. Вот выйдем на улицу. Сколько стоит у нас бензин? 30 центов. В Америке — 40 центов. При этом бензин отследил инфляцию. Частные нефтеперерабатывающие заводы отследили эту инфляционную составляющую, спад долларового эквивалента больше чем в четыре раза. Здесь не было государственного регулирования. Газ и электроэнергия подвержены государственному регулированию. На газ в конце года на 15% подняли, а на электроэнергию не поднялся тариф вообще. При этом расходные материалы, потребительские товары, которые обеспечивают эксплуатацию атомных станций, увеличились в 2,5 — 3 раза. Этот момент Вы должны понять, что сегодня в относительных величинах даже при росте зарплаты примерно в два раза тариф остался тот же самый. Это значит, что просто и промышленность, и население платят в два раза дешевле. Ведь у нас тариф не менялся. Зарплата примерно, будем считать, в два раза поднялась, все поднялось в 1,5-2 раза, а тариф не менялся. И сегодня электроэнергетика на таких тарифах не производит не просто расширенного производства, а простого производства не позволяет делать. Т.е. у нас в результате снижаются объемы ремонтов, комплектующих. У нас — я говорю для всей энергетики. Поэтому здесь вопрос однозначен: тариф должен быть поднят в соответствии с расходами, которые мы несем на атомных станциях и на тепловых.
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» был Булат Нигматулин, замминистра РФ по атомной энергии.


Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире