Чума в Москве 1939 года: как один заболевший чуть не парализовал столицу
В декабре 1939 года в центре Москвы несколько дней находился человек, страдающий от лёгочной чумы. Он проживал в гостинице «Националь», выступал на заседании коллегии Наркомздрава, посещал парикмахера и передвигался по городу, пока высокая температура не заставила его остановиться. Эпидемия не разразилась. Трое людей погибли, и город не узнал ни о ком из них. Эта история оставалась под грифом секретности почти полвека и до сих пор известна в основном специалистам в области медицины.
Саратовский микробиолог
Абрам Львович Берлин являлся одним из ведущих экспертов Саратовского института микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР, который все называли просто: «Микроб». Институт занимался исследованием чумы с 1918 года, и работа там считалась потенциально опасной: в лабораториях хранились живые культуры, регулярно привозили образцы из природных очагов в Поволжье и Казахстане. В конце 1930-х «Микроб» занимался разработкой живой противочумной вакцины, и Берлин был непосредственно вовлечён в эти исследования.
Точная причина его заражения не установлена. Наиболее вероятная версия — контакт с культурой в лаборатории во время работы над вакциной. Инкубационный период лёгочной чумы короткий, от одного до трёх дней, и в первые часы болезнь напоминает простуду: температура, слабость, кашель. Берлин, по всей видимости, принял это за недомогание и отправился в Москву, куда его пригласили с докладом на заседание коллегии Наркомздрава СССР.
Несколько дней в центре столицы
Он остановился в «Национале», напротив Кремля. Выступил на заседании перед руководством наркомата и ведущими эпидемиологами страны. Спустился в парикмахерскую гостиницы. Когда состояние стало критическим, он вызвал врача, который осмотрел его и направил в Новоекатерининскую больницу на Страстном бульваре, одну из старейших в городе. На тот момент диагноз, судя по сохранившимся свидетельствам, звучал как пневмония.
Лёгочная чума передаётся воздушно-капельным путём и без лечения убивает почти в ста процентах случаев за два-три дня. В 1939 году антибиотиков не существовало. Каждый человек, с которым Берлин общался вблизи, кашлял рядом или находился в одном помещении, находился в зоне риска. Парикмахер, наклонявшийся к его лицу. Соседи по гостиничному коридору. Участники коллегии, слушавшие его доклад из первого ряда.
Врач, который догадался
В Новоекатерининской больнице дежурил Симон Юльевич Горелик, терапевт и заведующий отделением. Он осмотрел пациента, заметил характер кашля, оценил состояние лёгких и быстроту ухудшения, и, узнав, откуда прибыл больной и чем занимается, поставил диагноз: чума. Это было клиническое решение, без лабораторного подтверждения, основанное на симптомах и анамнезе. И оно оказалось правильным.
Далее Горелик поступил так, как это описывается в учебниках по эпидемиологии как образец поведения врача при особо опасной инфекции. Он не покидал палату. Запер дверь, через окно или по телефону сообщил главному врачу о подозрении на чуму и потребовал объявить карантин, вызвать противочумную службу и оцепить больницу. Сам остался с Берлином: он уже имел контакт и понимал, что выход в коридор может привести к заражению персонала.
Берлин скончался через несколько дней. Горелик заболел и умер вскоре после него. Третьей жертвой стал парикмахер «Националя». Больше в этой цепочке не погиб никто.
Как искали контакты.
То, что произошло после звонка Горелика, в литературе описывается как редкий случай, когда карательный аппарат сработал на спасение. К делу подключили НКВД, и за считанные дни были установлены все, с кем Берлин мог контактировать в Москве: постояльцы и персонал гостиницы, участники коллегии Наркомздрава, врачи и санитары Новоекатерининской больницы, попутчики, случайные собеседники. Людей забирали с работы, из дома, из театров, без объяснений, и свозили в инфекционную больницу на Соколиной Горе, где для них организовали изоляцию.
В карантине оказались, по разным данным, от сотни до нескольких сотен человек, включая руководителей Наркомздрава, которые находились на коллегии. Никто из них не знал, в чем дело. Люди провели в изоляции положенный срок, у них не развились симптомы, и их выпустили, предупредив о необходимости молчания. Многие узнали, что находились в чумном карантине, лишь спустя десятилетия из публикаций.
Больницу на Страстном оцепили, провели дезинфекцию, персонал поместили под наблюдение. Гостиницу обработали. Все эти меры заняли считанные дни, и ни одна газета не опубликовала ни строки.
Почему всё обошлось
Эпидемиологи, которые позже изучали этот случай, сходятся в нескольких объяснениях. Первое и главное — диагноз Горелика. Если бы Берлина лечили от пневмонии на сутки-двое дольше, он остался бы в общей палате, рядом с ним работали бы медсестры, и соседи кашляли бы через проход. Цепочка пошла бы дальше.
Второе — поведение Берлина. Он был микробиологом, знал, с чем имеет дело, и, судя по всему, в последние часы перед госпитализацией сам ограничивал контакты, подозревая, что с ним не всё в порядке. Это не отменяет парикмахера и коллегии, но сокращает круг потенциальных контактов.
Третье — специфика лёгочной чумы. Несмотря на её летальность, она заразна в основном на развёрнутой стадии, когда больной активно кашляет. В первые сутки, пока Берлин передвигался по городу и выступал, он, вероятно, выделял возбудителя в меньшей степени, чем в больнице. Это было удачное обстоятельство, а не заслуга.
И четвёртое — скорость, с которой были приняты карантинные меры. В стране, где любое решение требовало согласований, здесь всё произошло за дни, без обсуждения, по вертикали. Та же система, которая в 1939 году отправляла людей в лагеря, в этом единственном случае собрала контактных быстрее, чем могла бы сделать любая санитарная служба мира.
Молчание
О данном случае не писали ни тогда, ни после войны. Берлин и Горелик были похоронены без публичных упоминаний о причине смерти. На Новоекатерининской больнице долго не было никаких знаков. Первые публикации появились в конце 1980-х, когда стало возможно говорить о закрытых страницах медицины, и основывались они на воспоминаниях врачей, которые были рядом или находились в том карантине.
Сегодня этот случай рассматривается в курсах эпидемиологии как пример того, что значит один правильный диагноз. Горелика вспоминают реже, чем он того заслуживает: человек, который осознал, что перед ним чума, и закрыл дверь с той стороны, где находился сам.
Москва в декабре 1939 года ничего не узнала. В этом, возможно, и заключается главный итог: когда всё сделано правильно, никто не замечает, что что-то произошло
Источник: russian7.ru
