Время выхода в эфир: 19 ноября 2000, 18:00

19 ноября 2000 года
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» актриса Людмила Гурченко.
Эфир ведет Сергей Корзун.

С.КОРЗУН: Людмила Марковна, добрый вечер. Ваш приход всегда событие. Сотрудники помнят, а все остальные вспомнят через неделю, в следующее воскресенье, когда канал ТНТ будет показывать этот вечер ощущение, как Вы входите на сцену. Сцена святое для Вас всегда была?
Л.ГУРЧЕНКО: Думаю, что да, но даже не знаю. Святое Я собираюсь, как к прыжку высокому, уже заранее, не просто перед сценой.
С.КОРЗУН: День, неделя, жизнь?
Л.ГУРЧЕНКО: В общем, жизнь. Иногда неделя, иногда день, а иногда час, в зависимости от того, энергетика какая нужна, что выбросить нужно.
С.КОРЗУН: Зависят сборы от того, что Вы будете делать на сцене это просто 2 слова, песня или танцевальный номер?
Л.ГУРЧЕНКО: Обязательно. Это одинаково. Или большая роль, или маленькая  — все равно затраты почти одинаковые.

С.КОРЗУН: От Аллы Александровны мне очень вопрос понравился. «Хочу спросить нашу великую артистку, что ее удивляет». Вас вообще удивляет что-нибудь в этой жизни?
Л.ГУРЧЕНКО: Да, меня удивляют самые элементарные, казалось бы, самые естественные вещи. Меня удивляет доброжелательность, добро, доброта, преданность, искренность, желание, чтобы у человека рядом и вообще у людей, которые окружают, и вообще к людям чтобы такие испытывали чувства и чтобы они были проявлены не просто на словах.
С.КОРЗУН: Почему это Вас удивляет? Так мало вокруг всего, что Вы перечислили?
Л.ГУРЧЕНКО: К сожалению, сейчас дефицит этого.
С.КОРЗУН: Раньше было больше?
Л.ГУРЧЕНКО: Слово «раньше» как-то мне Вы знаете, сейчас момент ожесточения, момент неприязни, момент зависти существует и это даже на улицах, в метро.
С.КОРЗУН: Почему? Могло бы показаться наоборот. Унизительные очереди исчезают, не так много их в Москве
Л.ГУРЧЕНКО: Знаете, это парадоксальное противоречие. Появляется пропасть между теми людьми, которые могу позволить себе без очереди подойти и купить что-нибудь, и теми людьми, которые стояли в очереди. Очень большой контраст между тем, что я могу и что я уже никогда не смогу. Это переходный период, мне очень сложно по этом поводу говорить, но обидно, что так, потому что я лично, Вы лично, кто-то еще лично живет сейчас, сию минуту, а то, что будет дальше Хочется, чтобы было необыкновенное все, но пока
С.КОРЗУН: Но это должно пройти? При каких условиях? При каких условиях больше добра, доброжелательности и всего может появиться у нас?
Л.ГУРЧЕНКО: Мне трудно делать такие прогнозы, но мне кажется, тогда, когда человек может полностью проявить себя, когда он нужен. Когда он не нужен, когда он выброшен Вот тут появляется. Есть такое слово «безработица», мы с ним только сейчас познакомились. Я как киноактриса знаю это слово очень давно, тогда, когда абсолютно все наши люди. Закончив институт, мы были распределены, мы были устроены. Сейчас этого ничего нет, устраивайся сам, как хочешь. Но киноактер всегда был безработным, не всегда, но периодически, я это знаю. Даже когда я в книжке написала «безработица», мне говорят «Не надо. В то время. Заменим словом «безролье»». Это совсем не одно и то же. Безработица это что-то «без»: без дыханья, без жизни, без возможности
С.КОРЗУН: «Неработица» еще слово такое.
Л.ГУРЧЕНКО: Да. Я надеюсь, я очень надеюсь, я безумно рада, когда прорыв происходит у талантливых людей в любой области. И тогда идешь за ним, и тогда планка поднимается, и тогда есть путь. Это очень важно. Очень нужен герой.
С.КОРЗУН: «Будете ли дописывать свою книгу?» Вы уже одну написали.
Л.ГУРЧЕНКО: Я хочу сказать, уважаемые радиослушатели, что если это и произойдет, то только  оттого, что этот взрыв после первой книги Это не моя профессия, я не дала ни одного интервью по книгам, потому что тут я не профи, это не мое дело. Но тут взрыв откровенных писем, откровенных исповеданий, которые пришли в сотнях тысячах писем. «Я не могу сказать ни сестре, ни брату, ни мужу, ни дочери, ни сыну то, что я хочу Вам рассказать». «Как Вы вырвались, как Вы вышли, как Вы поднялись?» «Расскажите, помогите, чтобы я мог как-то себя сопоставить со своей историей, со своей внутренней жизнью». Наверно, именно поэтому если я и сделаю это, то сделаю об этом сложном времени для актера, для человека, что этот такое за перестроечное время, как перестраивается все, как перестраиваться, как теряться, как находиться бог его знает. Если я это сделаю, то вот об этом. Но только именно из-за этого большого интереса, как из этого прорыва можно, как я выходила, допустим. Это людям интересно.
С.КОРЗУН: Это Ваша ипостась писать? Говорят, что человек должен писать, когда он не писать не может.
Л.ГУРЧЕНКО: Ой нет, и письмо мне лень, это лень. Это что-то такое Как в роли бывает тупость, не понимаешь, как ее схватить, не знаешь. И вдруг в какой-то момент какая-то реплика, как-то вошла женщина, и тут озарение: да тут все ясно, вот оно, рядом! И вдруг Так и книга. Я вдруг бац — и знаю. Как предложение: «Москва стонала от жары.» Вдруг раз и полетело. Или название какое-то Но если будет называться, то я точно знаю, как. «Люся, стоп!» Во всем стоп
С.КОРЗУН: Название есть, осталось придумать остальное. Вы на самом деле пишете физически или диктуете?
Л.ГУРЧЕНКО: Боже сохрани! Это такой интимный процесс, я даже не могу себе представить печатать. Я ручечкой пишу Это сумасшедший дом. По моему почерку, если бы кто-то увидел мои черновики это абсолютно ненормальный человек, я отвечаю.
С.КОРЗУН: Не гусиным пером? Шариковой ручкой?
Л.ГУРЧЕНКО: Шариковой ручкой за 25 копеек.
С.КОРЗУН: Галина просит напомнить на пейджере, кто были Ваши родители.
Л.ГУРЧЕНКО: Мои родители был замечательные и рациональные добрые люди. Мама вот теперь уже можно как-то говорить всегда от меня скрывалась. Мама из столбовых дворян, и бабушка моя с чеховской прической Татьяна Ивановна Сидорова, пила чай из блюдца и говорила: «Ленин, подличюга, провокатор! Как людишки жили при царе, всего было вдоволь! Скотина своя, все свое!» Я думаю: «Боже, какой ужас: Ленин — подличуга, провокатор!» Потом она моего папу так называла. Папа мой из батраков. Батрачил с 9 лет у помещика Людоговского. Он так говорил: Людоговскага, потому что он родился в Бреславльской губернии, из Белоруссии такой диалект у него был. Вот папа из батраков, которого революция вынула из его места. Деревня, земля это мечта о земле всю жизнь. Но революция его вырвала в свои ряды, потом гражданская, а потом он играл на трехрядке, на баяне, его высунули в интеллигенцию, и мой папа попал в Харьковский музздраминститут, бедный мой папа, закончивший 4-классную поповскую школу. Но тогда, как Горький говорил, новая интеллигенция, новый класс появился. Мой папа тот новый класс, который, бедненький, попал в Консерваторию. Там и политэкономия, и Карла Маркса надо было прочесть ему «Капитал». «Якую богатую книгу толстую наскородил Карл Маркс!» Вот такая семья
С.КОРЗУН: Почему — бедненький?
Л.ГУРЧЕНКО: Потому что ему было не по силам это все. Он был человек уникального свободного ума от природы, свободного мышления, своего личностного языка, ума, поворотов, великолепных эпитетов бесконечных своих собственных. Он же этого ничего не знал. Он читал сказки и однажды «Американскую трагедию» прочел, это правда. Но в нем бурлило уникальное совершенно своеобразия языка, каких-то удивительных сравнений и какой-то особый опыт и жизнелюбие. Обожал людей. «Все людям, ничего себе, только людям. Ничего никогда не надо, только чтобы люди улыбались, чтобы притулились ближе друг к другу и чтобы все были в улыбочках!»
С.КОРЗУН: От кого Вы больше взяли?
Л.ГУРЧЕНКО: От папы, конечно. Конечно, мозги у меня где-то и мамины, но несдерживающие центры папины. Победила красная кровь, безусловно. И я должна вам сказать, как мой папа. Вот вам выражение: «В нашей семье, можно сказать, собралась вся советская власть, а может даже и плюс электрификация всей страны». Вот пожалуйста, корни абсолютно российские это батрачество и мама из интеллигенции, которую презирали, естественно, в 30-х годах, это надо было скрывать, и потом она тихенько так туда — из рабочих с папочкой
С.КОРЗУН: Но мы-то помним, что советская власть плюс электрификация это коммунизм и есть. Семья как при коммунизме жила?
Л.ГУРЧЕНКО: Я должны сказать, что да. Мы жили как при коммунизме: бедно, весело, в полуподвале. Телевизор я увидела в 58-м году в первый раз. Я не могу ни с чем сравнить эту безбрежную радость жизни, этот безбрежный момент ожидания светлого будущего, оно настолько с детства папой моим вложено, что даже когда на мели, на пекле, уже не знаю что все-таки там оно уже, прибитое бетоном, уже некуда, ни травинка не вырастет, ничего Уже сколько раз меня прихлопывали по-разному, и вдруг все равно папино что-то: давай людям, неси до людей, не сиди дома! Вот это «людям», и люди меня спасали, они меня спасали по всему великому нашему пространству нашей СССР, а теперь России. Они спасают меня.
С.КОРЗУН: Вы меня извините, если я забываю песенки ставить, Вас просто слушать очень интересно.

С.КОРЗУН: Очень много вопросов на пейджер. Вопрос от Елены: «Людмила Марковна, как Вам работалось с Николаем Фоменко? Вы прекрасно смотритесь вместе, ведь Вы отчасти тоже комедийная актриса. Вы себя считаете комедийной актрисой?»
Л.ГУРЧЕНКО: Отчасти. Я должна сказать, что это прекрасный вопрос, и я с удовольствием должна сказать Я думаю, что сейчас Я понимаю, что я наживаю себе врагов, но думаю, что Фоменко сейчас номер один во всем. Это актер, которому подвластно абсолютно все. Играя с ним в мюзикле «Бюро счастья» Он человек не очень быстро раскрывающийся, он человек очень интересный, там очень много всего надо, чтобы он открылся, это не так просто. Когда он открывается там кладезь каких-то таких нюансов и таких очень важных для актера, для человека, для гражданина, для телезвезды Там так много всего драгоценного. Я очень люблю Колю. Удивительная порядочность, удивительная человечность, удивительная мягкость. Он разный может быть, но когда он видит добро и когда он видит, что к нему идут с открытым забралом, никаких вопросительных и троеточий, никаких нет знаков препинания — он открывается, он прекрасен. Такое удовольствие с ним играть! В моем вечере Он не знает украинского языка, несмотря на то, что он Фомэнко
С.КОРЗУН: Он-то знает о том, что он Фомэнко?
Л.ГУРЧЕНКО: Да. И он Изумительно, все-таки это большой подвиг Он лучше бы на английском спел. Спасибо Вам. Я очень люблю, и мне нравится, что в Вашем вопросе есть какая-то нежность и к нему симпатия.
С.КОРЗУН: Вы отметили как раз актерские способности. Ведь Николай с шоумена начинал даже после того, как был признанным исполнителем, группу «Секрет» можно вспомнить. Что, в человеке таланты заложены все, но в определенные моменты жизни они раскрываются?
Л.ГУРЧЕНКО: Нет, там все заложено. В развитии можно и зайца научить на барабане, но это сразу видно. В нем есть все, и если там развивать, он любое направление может развить уникально.
С.КОРЗУН: Несколько просьб рассказать о Вашей дочери и вопрос: «Правда ли, что вы судитесь с Вашей дочерью?»
Л.ГУРЧЕНКО: Дело в  том, что судится она. Это такой вопрос очень сложный, который по радио не расскажешь и не опишешь, потому что здесь целый клубок таких вещей, которые бывают в каждой семье. Да, у меня очень большое несчастье, горе. Даже могу сказать так. Написано в Евангелие, что если у тебя дочь и она вышла замуж, то ты можешь приобрести себе еще и сына или потерять дочь. Случилась со  мной беда вторая. Она очень милая была приятная девочка до замужества. Я не могу сказать, что какие-то уникальные таланты. Нет, она добрая, милая, приятная. Закончила медицинское училище, но как-то с работой не получилось, не было, я не видела рвения, я не знала, куда устроить, как это. Я точно знала: я должна быть тот человек. Для меня всегда был знак вопроса. Я думала, что если она выйдет замуж, будут дети, будет семья, так оно Но пошла другая жизнь. Я осталась актрисой, а актриса в наше время В газете сейчас прочитала, что талант для зрителей всегда на третьем месте.
С.КОРЗУН: В рейтинге достоинств.
Л.ГУРЧЕНКО: Да, в рейтинге достоинств. Поскольку я на третьем месте (к старости можно сказать, что есть какой-то божий дар), то я неинтересный человек, например, зятю. Я не могу сделать большую квартиру. Я не могу это сделать. Я сделала для мамы своей Как сделала? Работала, ездила и сделала для мамы своей однокомнатную квартиру, чтобы они расширили свою площадь. Но они там поместили бухгалтерию своей фирмы, мама там не жила, они не расширили ее. И мне показалось, что кровью и потом заработанная квартира Но квартира, в которой они живут, тоже сделана мной Мне кажется, что это жестоко по отношению ко мне. И убрать от меня общение с детьми, с внуками тоже огромная драма. Одного из них уже нет, и если бы они не убрали от меня, не отлучили меня от них, он был бы жив.
С.КОРЗУН: Я чувствую, Вы очень переживаете за это. Вы не можете к этому спокойно относиться? Бывает такое, что дети подросли, разлетелись. Ну, живите, идите своей дорогой
Л.ГУРЧЕНКО: С удовольствием, но у нас же есть пресса и у нас есть люди, им интересно ковыряться там, где им-то безболезненно, но они ковыряют там, где рана незарастающая. Им доставляет удовольствие. Я, например, в этом не принимаю участия, но моя половина, дочь и зять они этот костер разжигают. Ну, пусть разжигают.
С.КОРЗУН: Вопрос от Марины. «Как Вам удается быть такой энергичной? Может быть, у Вас есть какой-то способ поддерживать это, секрет?» Все хотят секретов
Л.ГУРЧЕНКО: Я знаю, я  слышала. Мне вопрос деликатный задала молодая журналистка из молодежной газеты, во всяком случае, по названию она молодежная. Она говорит: «Скажите, Людмила Марковна, что чувствует стареющая женщина?» И я долго думала, что ей ответить, я что-то ковыряла. Я бы сейчас сказала: «Знаете что Нет прежней ретивости». Вот бы что я ответила. Вот эта ретивость она так мне туда глубоко вложена с детства, потому что это профессия. Профессия она руководит мной. И если я не могу выйти на сцену без энергетики, которую должна отдать дотла и оттуда выползти Не дай бог, кто-нибудь увидит, как я выползаю, потому что если я не отдала все на сцене, я не гожусь, пока я отдаю энергию, она у меня и берется. А потом в один прекрасный момент Как и танец. Танец в голове у меня созревает. Я его не репетирую, не делаю зарядки, ничего. Но так вот у меня, такое устройство. Я буду энергичная до тех пор, пока мы существуем с вами вместе. Эту песню пока не задушишь, не убьешь.
С.КОРЗУН: Ольга более конкретно: «Как Вы относитесь к спорту и посещаете ли тренажерный зал?»
Л.ГУРЧЕНКО: Нет. Нет, я не посещаю, а к спорту отношусь так, что если я вижу лыжи или коньки, то сразу закрываю форточку, потому что мне холодно. Нет, это мне не надо никогда. Я от танца не устаю, а пробежаться мне 100 метров и я умру. Вот интересно
С.КОРЗУН: Сообщение от семьи Горбачевых для меня: «Сергей Львович, Гурченко  — суперженщина». Я же вижу! Вы слышите, а я вижу на самом деле.
С.КОРЗУН: Самый популярный вопрос последнего времени, приходящий на пейджер, — про «Старые клячи», про фильм Рязанова. Ну, спектр мнений совершенно. Вован писал где-то, что он чуть не рухнул со стула, когда это увидел. Это органично было для Вас? Замысел режиссера, которому Вы  подчинились?
Л.ГУРЧЕНКО: Да, я с удовольствием пошла. То есть я не могла не пойти к Эльдару.
С.КОРЗУН: На этот фильм?
Л.ГУРЧЕНКО: На этот фильм. Потому что Эльдар это Эльдар, это моя жизнь, это начало жизни нашей общей, это и в зрелом возрасте уже «Вокзал для двоих» И надо было как-то это закончить, может быть, закончить, а может быть, начать, но третий этап. Он говорит: «Знаешь, я пишу сейчас сценарий» И такая пауза, но это не эльдаровская пауза, он тоже скорпион, он пауз не делает, на него лучше не нападать. Я говорю: «Как название?» Он говорит: «Название «Старые клячи»». Я говорю: «Элик, старые это жалко, но что клячи это точно!» Мне кажется, картина эта очень нужна публике. И я хочу сказать, что мы виделись с Эльдаром недавно, вчера был день рождения у него, а накануне мы виделись, и он сказал: «Ты знаешь, только после «Карнавальной ночи» зал стоял так, как сейчас он стоит, когда он выходит после «Старых кляч»». И я это очень хорошо понимаю. Там много-много вещей, которые волнуют людей, те, о которых мы Если вначале я говорила, что не хватает добра, искренности Эта картина о чем? Именно об этом. О том, что в этой дружбе четырех женщин они опираются на плечо друг друга. Это же очень важно сейчас. Это то, что мы растеряли, вместе, кстати, с развалом Советского Союза. Это как семья, которая разбредается и каждый в одиночку становится слабым А когда мы вместе Нет, картина во многом спорная, но она нужна публике, нужна большинству публики. Ничего страшного, если кому-то из критики она не нравится. Ничего страшного. Что делать
С.КОРЗУН: Галина из числа тех, кому нравится. Она спрашивает, не планируются ли «Старые клячи-2». Сейчас вообще модно делать продолжения.
Л.ГУРЧЕНКО: «Брат-2», «Старые клячи 2» Не знаю, пока нет.
С.КОРЗУН: «Ваш любимый фильм?»
Л.ГУРЧЕНКО: Из чего?
С.КОРЗУН: Ну вообще из всего. Из Ваших, из тех, которые Вам близки.
Л.ГУРЧЕНКО: Из моих нет ничего такого любимого. Мне нравится программа, которая была у меня 12-го ноября по телевизору. Вот она нравится мне. И когда выйдет «Прощай, двадцатый!» — это оттуда, две вещи, которые вы слышали, «Мороз и солнце» и «Маленькая балерина» Это то, что мне нравится, это то, что я хотела, и я это выстроила сама, без всякого принуждения или входа в чужой материал, или в чужую жизнь, в чужую атмосферу, в атмосферу режиссера. Я же встраиваюсь в сценарий. А тут я сама выстроила себе все, это мне нравится.
С.КОРЗУН: Есть ли еще человек, помимо Эльдара Рязанова, на призыв которого Вы скажете: «Да, я готова»?
Л.ГУРЧЕНКО: Конечно, есть такие режиссеры. Есть Никита Сергеевич Михалков и есть Андрон Кончаловский. Сейчас я начинаю ночами сниматься Ночами, потому что «чами-чами-чами» — Земфиру вспомнила, блистательную, кстати. И ночами будем сниматься в  телеверсии мюзикла «Бюро счастья». Новогоднее, очень интересное. И я с удовольствием. Может быть, я бы и не делала этого, но режиссер Василий Пичул меня поразил в свое время своей «Маленькой Верой», а потом и другими картинами. Я «Маленькую Веру» трижды смотрела. И вот когда я узнала, что он тут сразу все, отдаюсь полностью, как Бобик буду подчиняться. Потому что очень интересно подчиняться авторитетной мысли, потому что свое у меня всегда при себе
С.КОРЗУН: «Увидим ли мы еще Ваш моноспектакль «Разговор с Феллини»?» спрашивает Ирина.
Л.ГУРЧЕНКО: Этого я не могу сказать, я этим не заведую. Покажут увидим, не покажут значит, нет.
С.КОРЗУН: Но если бы была такая возможность? То есть Вам эта работа дорога?
Л.ГУРЧЕНКО: Для меня она дорога, и сейчас она особенно была бы интересна, потому что на гребне этой шумихи, суеты перестроечной, когда очень много пены: «Мы будем, мы перестроим, мы начнем» Все это притихло, вошло в какие-то колеи или не вошло Вот на том гребне эта картина была, может быть, странна. А сейчас, когда немножко пена улеглась, начались волны бурные или не бурные, вот сейчас интересно монолог об одиноком существе, которое не сдается, которому нечего скрывать и терять, кроме своих цепей, которое с самим Феллини говорит: «Послушай, Феллини, я знаю что ты на «ты», как художник с художником». Так просил Швейцер, царствие ему небесное, режиссер. Это и сейчас было бы интересно посмотреть.
С.КОРЗУН: «Людмила Марковна, у Вас была когда-нибудь та самая единственная любовь, которая бывает раз в жизни?» — это вопрос с пейджера.
Л.ГУРЧЕНКО: Я бы ответила так, как в песне Евтушенко: «В нашей жизни столько жизней, сколько раз любили в жизни мы». Единственная это отец. Такая, я не могу даже передать вам. Его нет уже с 73-го года, я с ним разговариваю, не думайте, что это ненормально. Я с ним разговариваю, советуюсь. Я не знаю, что это. Но он мне дал так много, вложил в меня уверенность, которую я черпаю, если как Антей от земли, то я от него. Портер висит, какие-то вещи, что-то связано. Что говорить
С.КОРЗУН: Вопрос от Валерии: «Одежду каких фирм и кутюрье Вы  предпочитаете?»
Л.ГУРЧЕНКО: У меня особая какая-то. С детства я сама себе шила. Знаете, нехватка это великое дело для фантазии. Это плохо, когда ее очень много, нехватки, это тогда уже нищенство, это плохо. А вот  когда материала не хватает и придумываешь, чтобы сделать из 1,5 метров. И я выхожу Шапочку видите из кусочков? Таких же больше нет, а это кусочки из разных времен жизни. Вот в этом. И когда я увидела За рубежом я много видела, но это недоступно никогда, потому что мы получали 3 доллара 80 центов суточных и все. И все, на это даже покушать нельзя. Вечно голодная приезжала домой, потому что что-то хотела себе купить, эти кусочки я покупала. Сейчас же я в первый раз попала к Вале Юдашкину в 91-м году на «Фаберже» его знаменитую коллекцию, которой он покорил весь мир, и там я выбрала себе пару нарядов, от которых, где бы я не была в Америке, в Израиле, в Канаде, падали люди. Я думала: «Почему такой взрыв аплодисментов?» На мне одежда от нашего Валентина Юдашкина! Буря оваций, и  потом я начинала петь, уже зарабатывала свои аплодисменты. Там в нем это сочетание несочетаемых вещей  — это мне очень близко. И у Вали я прихожу, особенно когда настроение неважное и перемеряю все, потому что мне годится. 90-60-90 — мне это все годится, перешивать не надо. И я в каждое платье влезаю и чувствую: сразу другая, сразу какие-то роли играю И он мне часто дает возможность напрокат какие-то вещи, потому что, конечно, осилить денежно невозможно, это редко бывает, а так
С.КОРЗУН: Как вообще Вы к нарядам относитесь? Не хочется все это дома иметь сразу в гардеробе, чтобы потом каждый день смотреть с утра, думать, что надеть?
Л.ГУРЧЕНКО: Хочется. Но мало ли что хочется!
С.КОРЗУН: Иван Семенович следующий вопрос: «Кто имеет на Вас влияние, чье мнение Вам важно как в творчестве, так и в жизни?»
Л.ГУРЧЕНКО: Это очень вопрос интересный, в разный период жизни это по-разному происходит. Бывают доминанты, люди с доминантой, которым я подчиняюсь, от которых исходит нечто, изюминка ума, звезды. Таким был в свое время Никита Сергеевич Михалков, безусловно. Я научилась репетировать по-театральному в кино в «Пяти вечерах», который уникально умеет Это Андрон Кончаловский, который уникально умеет. Он знает женскую природу. Я хромая была после ноги, после перелома, с палочкой, он заставил меня быть прекрасной. И я вдруг выросла в своих глазах. Это очень важно, когда люди видят в тебе то, чего ты сам в себе не подозреваешь. Он же заставил меня писать книгу. Я рассказывала об отце, как он вернулся с фронта, они смеялись Он говорит: «Послушай, напиши сценарий к «Девочка и война», напиши об  оккупации». Я говорю: «Ты с ума сошел!» Он говорит: «Да ты книгу напиши!» Я говорю: «Да я письма хорошего одного ни написала, школьные сочинения с  учебника списывала, лучше же не скажешь, чем там» Заставил. Это вот такие люди есть. Мне интересен их папа, который интереснее обоих сыновей Юрий Владимирович Никулин, Марк Наумович Бернес это люди в свое время мне очень во многом помогли, устроили, сделали, скорректировали что-то. Это очень важно, когда встречаются люди, которые для тебя Майя Плисецкая, Игорь Моисеев Эти люди это мои кумиры. Я знаю, что если существуют они, то я должна. Кому? Себе должна. Потому что если выходу к зрителям, то людям, к которым я выхожу на сцену, это важно. Когда я вижу талант, я лечу. Музыканты, джазовые пианисты заставляли меня в своих импровизациях, когда я не снималась долгие годы, вдумываться: «Ах, как он мыслит, из такой легкой и простой темы «Чижик-Пыжик», грубо говоря, или «Белоснежка и семь гномов» как он выходит в импровизацию!» И  я училась у них, у джазовых музыкантов, выходить в импровизацию в своих ролях. Это очень интересно. Это саможизнь, самошкола
С.КОРЗУН: Единственное что утешает, что как из-за стола надо вставать с чувством легкого голода, так и из-за микрофона надо выходить. Спасибо нашим слушателям за замечательные на самом деле вопросы, которые позволили реализовать эту программу. Извините, если песен было мало. «Московские окна» вы сейчас услышите, эту же песню вы увидите в 12.40 26-го числа на телеканале ТНТ в трансляции нашего концерта, который состоялся уже два месяца назад. Людмила Марковна, привет передает кому-нибудь этой песней?
Л.ГУРЧЕНКО: Я хочу передать привет всем, кто меня любит
В прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы» была актриса Людмила Гурченко.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире