zoya_svetova

Зоя Светова

01 июня 2018

F

Глава чеченского офиса «Мемориала» Оюб Титиев, арестованный за хранение наркотиков, заканчивает знакомиться с материалами своего уголовного дела. В ближайшее время в Грозном начнется судебный процесс. «Мемориал» проводит международную кампанию поддержки своего коллеги. Глава правозащитного центра «Мемориал» Александр Черкасов говорил о «деле Титиева» на встрече с президентом Франции Эмманюэлем Макроном. Ни коллеги, ни друзья, ни односельчане не верят в виновность главы чеченского «Мемориала». Как в Чечне из истинного мусульманина и праведника «лепят» наркомана и преступника, разбиралась Зоя Светова.

Утром 9 января 2018 года глава грозненского офиса Правозащитного центра «Мемориал» Оюб Титиев выехал из дома на работу на своей машине ВАЗ Лада Калина. Накануне он осмотрел машину. Она была чистой, и он не стал ее мыть. Помыл лишь резиновые половики, которые оставил сохнуть во дворе до утра. После утренней молитвы, положив высохшие резиновые коврики в автомобиль, Оюб поехал привычной дорогой из Курчалоя в Грозный, которой он каждый день ездил до работы в последние 17 лет.

«Их наркоман»

Он проехал не так много — километра два. На мосту между селами Курчалой и Майртуп его остановили сотрудники полиции для проверки документов. Их было двое. Один вместе с Оюбом досматривал багажник машины, попросил взять из салона сумку, перенести ее в багажник и продолжил досмотр.

Через несколько минут второй сотрудник позвал их к себе: правая передняя дверь машины была открыта и сотрудник достал из-под сидения черный полиэтиленовый пакет. В пакете оказалась марихуана. Чуть более 200 граммов. В Курчалоевском ОВД, куда привезли Оюба, с ним беседовал человек, представившийся начальником уголовного розыска. Он требовал, чтобы Титиев признался в хранении наркотиков, пригрозил, что иначе против его сына будет возбуждено уголовное дело по 208 статье УК РФ («организация и участие в незаконном вооруженном формировании»), угрожал и жене Оюба. Но правозащитник стоял на своем: «наркотики ему подбросили», если сына посадят — «будем сидеть все».

А еще Титиев сказал начальнику уголовного розыска, что нужно все делать по закону. И тогда его вывели из кабинета, отдали паспорт, документы на машину и потребовали, чтобы он сел за руль. Вместе с полицейским они приехали туда же, где произошло первое задержание. Все повторилось. Только с понятыми и экспертами. В их присутствии сотрудник ДПС вынул из-под переднего сидения тот же самый черный полиэтиленовый пакет с наркотиками. А потом они снова поехали в Курчалоевский ОВД, где все оформили «по закону». В результате в материалах уголовного дела записано, что Титиева задержали после 10 часов утра, а не так, как было на самом деле.

Впрочем, камера на курчалоевском ОВД должна была зафиксировать, как было на самом деле: что машина Титиева дважды заезжала на стоянку с разницей в два часа. На записи должно было быть видно, как в первый раз сотрудник полиции, «нашедший» марихуану, несет черный пакет в ОВД. Но, когда защита Титиева запросила выемку с камеры, оказалось, что это невозможно, поскольку 9 января 2018 года видеозапись не велась, якобы с 29 декабря по 15 января камера видеонаблюдения находилась в ремонтном подразделении МВД Чеченской республики.

На следующий день после задержания Оюб Титиев передал через своего адвоката заявление президенту Путину, главе СК Бастрыкину и главе ФСБ Бортникову. Своего рода «охранную грамоту»:

«09.01.2018 г. я был задержан сотрудниками Курчалоевского ОВД, и в мою машину было подброшено наркотическое вещество. Против меня было сфабриковано уголовное дело. Полностью подтасованы доказательства моей вины. Вину свою я не признал и не признаю. Хочу довести до Вас, если я каким-нибудь образом признаю себя виновным в инкриминируемом мне деянии, это будет означать, что меня заставили признать себя виновным путем физического воздействия или шантажом».

Следствие по делу Титиева длилось несколько месяцев. Кроме рапортов полицейских и сотрудников ДПС об обнаружении наркотиков, экспертизы содержимого черного пакета, подтверждающего, что это марихуана — в деле нет ничего существенного, доказывающего вину главы чеченского «Мемориала».

Наркотические дела в Чечне — не редкость, так же, как и по всей России, и провокациями, связанными с подбросом наркотиков, сегодня мало кого удивишь. Только незнакомый с чеченскими реалиями наблюдатель может поразиться, с какой уверенностью в том, что в суде все «прокатит», работает следствие, назначая наркоманом кристально честного человека, семьянина, мусульманина, при этом не имея железобетонных доказательств. Этому есть объяснение: прошло чуть больше недели, а «дело Титиева» прокомментировал глава Чечни Рамзан Кадыров. Он откликнулся на реакцию мирового сообщества, последовавшую после ареста главы грозненского «Мемориала».

«Говорят, поймали наркомана с анашой полицейские… ООН, даже Госдеп из Америки вышли из-за того, что одного человека из Курчалоевского района задержали», — заявил он на одном из совещаний, которое транслировало чеченское телевидение.

«Стоило поймать их наркомана, и весь мир встал. Почему они их права не защищали? Такие же наркоманы… Неужели он не может употреблять? Мы ловим людей, которым 60, 70 за то, что употребляют наркотики. Его нельзя нам задерживать? Конечно, можно», — не унимался Кадыров.

После того, как 60 известных деятелей российской культуры обратились к президенту Путину с просьбой передать дело Титиева на федеральный уровень и положить конец травле «Мемориала», Кадыров опубликовал гневный пост в своем телеграмм-канале: де, никто из подписантов письма никогда не слышал имени Оюба Титиева, пока того не поймали с наркотиками, а сам Титиев никогда правозащитой не занимается.

Заявление Кадырова выглядит достаточно странно, если вспомнить, что Оюб Титиев с 2009 года является главой грозненского офиса Правозащитного общества «Мемориал», организации, которая официально в Чечне не запрещена. Кроме того, Титиев был приглашен в 2010 году президентом Медведевым в Кремль на встречу вместе с другими правозащитниками.

И все 60 подписантов письма к Путину, безусловно, слышали и о Титиеве, и о героической работе в Чечне правозащитного центра «Мемориал», иначе вряд ли бы стали подписывать письмо президенту — репутация дороже.

Учитель физкультуры из Курчалоя

Биография 60-летнего Оюба Титиева вполне типична для чеченца его поколения. В 1944 году его родители были высланы в Киргизскую СССР. Там у них родилось пятеро детей: четыре сына и дочь. В ноябре 1957 года, когда они вернулись из депортации в Чечню, Оюбу было три месяца. Жили в селе Курчалой, там родились еще две сестры. Отец работал паспортистом в милиции, потом выезжал на сезонные работы в другие регионы. Умер он довольно рано, еще до первой чеченской войны. «Растила нас всех мать, она дала нам всем образование, построила всем дома, за исключением одного брата, он делал все сам и обеспечивал нас всех на равных с родителями. А после смерти родителей он один обеспечивал нас всех и решал проблемы», — так рассказывал Титиев о своей семье.

После окончания школы Оюб поступил в Моздокский техникум, получил специальность техник-технолог. Устроился работать в Курчалоевскую школу учителем физкультуры. В этой же школе директором работал один из его старших братьев и другие родственники. В 1985 году Оюб открыл в селе бесплатную секцию бокса. Но это была работа для души. А когда понадобились деньги для обучения в Новгородском сельскохозяйственном институте, Оюб пошел работать в мебельный магазин. В 80-х годах женился на девушке из села Джалка. У них четверо детей: три дочери и сын.

Обе войны Титиевы оставались дома, никуда не уезжали. Старший брат Оюба Якуб объясняет, почему: «В первую войну, во вторую много людей уезжало впопыхах, быстрей, быстрей, давай вывозить детей. Но у нас… Мы друг за друга болели, держались, братья же все семейные, у всех дети. Я же не возьму своих, не уеду, оставив братьев, племянников. Мы все были дома, под бомбежками. Просто Бог нас миловал, сохранял».

Монитор №1

Как простой сельский учитель физкультуры, пусть и с экономическим образованием, стал правозащитником, ежедневно рискующим жизнью?

Впервые о работе «Мемориала» в Чечне Титиев узнал в июле 2001 года. То было время масштабных зачисток федеральных войск в разных селах. Очередная тяжелая зачистка прошла и в Курчалое.

«Оюб рассказал мне, что тогда были взорваны пять человек и искалечены сотни, — говорит его адвокат Марина Дубровина. — Все жители села были возмущены, стали собирать подписи, наивно полагая, что жалобами можно было на кого-то подействовать. Оюб написал статью для «Объединенной газеты» (это издание финансировалось депутатом Госдумы Асламбеком Аслахановым — «МБХ медиа») на двух развернутых тетрадных листах. Статью вместе с сотнями подписей жителей села вручили депутату Госдумы от Чечни, который тогда приехал в село и пробыл там всего час. В статье Титиев описал все зверства, чинимые военными во время зачистки, назвал фамилии выживших и погибших. Но в газете вышла маленькая заметка в три строчки. Титиев рассказал адвокату Дубровиной, что на следующее утро в село приехало пять сотрудников «Мемориала» вместе с Натальей Эстемировой, и они провели в Курчалое целый день, общались с родственниками и с самими пострадавшими в больнице.

«Мы начали работать по второй войне с 1999 года. В 2000 году у «Мемориала» уже появился офис в Грозном, — вспоминает руководитель программы «Горячие точки» ПЦ «Мемориал» Олег Орлов. — Масштабные зачистки «федералов» начались в 2000 году, они с каждым годом приобретали системный характер. Наташа приехала в Курчалой, тогда туда доехать было непросто — на дорогах сплошные блокпосты, в любой момент могли задержать. В центре села жил Оюб, он был человек известный, авторитетный, собирал информацию о молодых людях, которые исчезали после зачисток, в том числе о своих бывших учениках. Он стал собирать информацию и в близлежащих районах. Первые два года Оюб работал в «Мемориале» бесплатно как волонтер. Он говорил: «Я вам помогаю, чем могу». Он хотел лично бороться с тем беспределом, который происходил в Чечне. Потом втянулся, стал профессионалом, и когда мы предложили ему работать у нас на постоянной основе, согласился».

В Чечне у «Мемориала» было несколько офисов, Оюб Титиев начал работать в Гудермесе. Первые свидетельства, которые он собирал, он подписывал: «Монитор №1».

В память о Наташе

Наталью Эстемирову убили через три года после Анны Политковской. 15 июля 2009 года ее похитили в Грозном, а к вечеру ее тело было найдено в Ингушетии. Смерть наступила от огнестрельных ран в голову и грудь. Для коллег и друзей убийство Эстемировой стало не просто огромным ударом. Эта та боль, которая навсегда останется с ними, как и чувство вины.

«Наташу убили 15 июля, а 7 июля на «Кавказском узле» вышла ее статья о публичной казни в селе Ахкинчу-Борзой (статья о похищении Ризван Альбекова, которого привезли в село и расстреляли на глазах у жителей, пригрозив, что так будет со всеми, кто помогает боевикам — «МБХ медиа»), — говорит глава «Гражданского содействия» Светлана Ганнушкина. — Наташа написала эту историю под своим именем, чего делать было нельзя. 10 июля уполномоченный по правам человека в Чечне Нурди Нухажиев пригласил к себе мемориальцев и устроил им разборку. Понятно, что после Наташиной публикации его вызвал Кадыров и устроил ему скандал, ведь для него было непонятно, как так: если Нухажиев — главный в Чечне правозащитник, то почему ему не подчиняется «Мемориал»? И Нурди вызвал «мемориальцев», чтобы, во-первых, напомнить, что такого быть не должно, а во-вторых, предупредить. Кажется, он сказал: «Вы что, не понимаете, чем это может кончиться для вас?» Я прилетела в Чечню 14 июля, провела собрание, и мы решили, что Наташе нужно уезжать. Она попросила еще неделю для приведения дел в порядок. И это наша вина: мы недостаточно ответственно восприняли предупреждение, которое исходило от Нурди, нужно было просто взять Наташу силком за шиворот и вывезти».

После убийства Эстемировой работа «Мемориала» в Чечне была на некоторое время приостановлена.

«Оюб был один из тех чеченских коллег, которые считали, что надо возобновить работу офиса, — вспоминает Олег Орлов. — Они нас убеждали: «Мы не можем бросить республику. Мы должны продолжать в память о Наташе». Это было время, когда одному нашему сотруднику начали поступать угрозы. Потом был вынужден уехать и глава грозненского офиса. Тогда мы стали уговаривать Оюба его заменить. Он, конечно, не хотел. Но к этому моменту Кадыров публично назвал его и его коллегу из гудермесcкого офиса «врагами народа, закона и государства». И Оюб, по сути, в ответ на это возглавил головной офис «Мемориала» — в Грозном».

Правозащитник-невидимка

Придя в «Мемориал» в 2001 году, Титиев долгие годы держался в тени. Он не давал публичных интервью, его имя не мелькало в прессе. По словам коллег и друзей, Оюб Титиев начисто лишен тщеславия и честолюбия. Но он был «невидимкой» прежде всего для того, чтобы не подвести никого из тех, кто решился доверить ему чрезвычайно болезненную для властей информацию.

«Оюб — вообще человек в высшей степени надежный. На него всегда можно положиться, — говорит Олег Орлов. — Часто бывает, что человек наобещает тебе с три короба, и не сделает. А Оюб всегда делал, что обещал. Вторая надежность — он всегда проверяет информацию, которую получает, чтобы она была достоверной. И третья надежность — он думает о безопасности того, с кем говорит. Всегда это был его лейтмотив. Вот он говорит: «Эту информацию нельзя печатать. Мне сказали, что нельзя». Это важнейшее качество для правозащитника: мы ведь знаем, сколько людей в современной Чечне попадали в очень большие неприятности из-за неосторожных публикаций приехавших туда людей. Вот эта надежность и солидность располагала к себе, и люди начинали ему верить».

Наверное, единственный раз Титиев вышел из тени 19 мая 2010, когда вместе с правозащитниками с Северного Кавказа его пригласили в Кремль на заседание СПЧ (Совета по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека). Обращаясь к президенту Дмитрию Медведеву, Оюб говорил о похищениях людей, о пытках, исчезновениях, о том, что происходило в годы второй чеченской войны, когда мирных граждан похищали федералы, но и о тех исчезновениях, в которых виновны чеченские силовики. Титиев говорил о страхе, который царит в Чечне, о том, что родственники исчезнувших боятся обращаться даже к правозащитникам. Но, несмотря на это, ему и его коллегам удалось обработать более трех тысяч анкет — свидетельств о преступлениях со всеми фактами и доказательствами. Он говорил о саботаже правоохранительных органов, которые приостанавливают через два месяца уголовные дела о похищениях, хотя известны номера бронетехники и имена похитителей. Он просил президента создать в Чечне лабораторию по идентификации тел погибших, чтобы можно было опознать тех, кто похоронен в безымянных могилах.

«Оюб мечтал похоронить всех без вести пропавших, — рассказывает директор проекта программы Европы и Азии Международной кризисной группы, эксперт по Северному Кавказу Екатерина Сокирянская, которая работала вместе с ним в Чечне. — На каждом сельском кладбище есть такие могилы. Оюб очень переживал, что уходят люди, которые помнят, какой цвет глаз был у их погибших детей, ведь время стирает многие детали. В этих могилах лежат люди, которые были расстреляны или пропали без вести, их тела находили сельчане и часто оставляли записки, делали описания трупов и одежды, в которую были одеты погибшие. Нужно было опрашивать людей, потом сравнивать записи с базой данных по пропавшим во вторую чеченскую, которую мы составили вместе с Оюбом. Это был очень важный для него проект».

Для мертвых и для живых

Кроме работы по захоронениям без вести пропавших у «Мемориала» были и другие проекты, большую роль в которых играл Оюб Титиев.

Руководитель общественной приемной комитета «Гражданское содействие» Елена Буртина вместе с ним ездила по горным селам Чечни, они помогали учителям и школам, находили деньги на их ремонт, привозили гуманитарную помощь. Этот проект, по признанию коллег Оюба, был для него отдушиной — ведь невозможно целыми днями составлять списки похищенных, убитых, исчезнувших. Нужно делать что-то и для живых.

Буртина работала с Титиевым и в других проектах — медицинском, они вывозили на лечение жителей Чечни, которых не могли вылечить в республике. А в 2007 году он попросил «Гражданское содействие» заняться чеченскими беженцами, о существовании которых московские правозащитники раньше не знали.

«Это беженцы, не пересекавшие границу Чечни. Во вторую войну горные села подверглись жестким зачисткам и обстрелам, население их покидало, уходило на равнину. Мы ничего не знали об этих людях, — рассказывает Елена Буртина. — Они в основном селились в Гудермесском районе. Благодаря Оюбу мы стали им помогать».

Елена Буртина — одна из многих моих собеседниц, кого я в последние недели расспрашивала о Титиеве. И каждый, знавший Оюба, говорил о нем в превосходных степенях. Но рассказ Елены Буртиной был столь восторженным, что мне хочется привести ее слова как можно подробнее:

«С первого момента он вызвал у меня большое уважение и восхищение. Он идеальный товарищ, абсолютно стопроцентно организованный, работать с ним одно удовольствие. Я люблю многих коллег, но абсолютно никто не дотягивает до этой планки. Ни разу он не опоздал, ни разу не забыл, что должен делать, любая просьба выполняется быстро со стопроцентным качеством. Потом, уже после его ареста, размышляя о нем, я поняла, что Оюб — идеальный чеченец. Требования чеченской этики для него естественны и органичны, и поскольку он внутренне очень сильный человек, он идеально соответствует этим требованиям».

Близкий друг Оюба, чеченский писатель Усман Юсупов говорит о нем почти стихами: «Оюб отличался от всех, кого я знал до сих пор. Во-первых, это чистый человек. В нем нет фальши. Понимаете, в человеке абсолютно нет фальши! Он честен и искренен во всем — в словах и делах, в намерениях и мыслях, в сочувствии и презрении, в сострадании к притесненным и в ненависти к притеснителям. Каждый день, каждый час, каждую минуту. В работе и на отдыхе, в семейном кругу и на публике, во взгляде, мимике и в жестах. Попробуйте представить себе такого человека. Реального человека. Не литературного героя, сочиненного фантазией автора, не мифологизированного персонажа жития святых, а именно человека, живущего рядом с вами. Думаю, вам легче было бы представить себе бесконечность пространства или его конечность, что само по себе невозможно. Оюб говорит то, что думает, никак не пытаясь приукрасить свою правду. Иногда это нелицеприятные слова, но всегда с одной единственной целью — помочь человеку, уберечь его от ошибки».

Уязвимое место

Оюбу Титиеву, конечно, угрожали. Завуалированно и прямо. Особенно в последние годы, ведь «Мемориал» оставался практически единственным, не считая «Новой газеты», источником информации для всего мира о том, что происходит в современной Чечне. А Оюб всегда сам выезжал для сбора информации в самые опасные места. Мог поехать куда-то с журналистом, выходила статья, а потом выяснялось, что его имя произносилось в самых высоких сферах, ему передавали угрозы от по-настоящему опасных и решительных людей.

Как для каждого чеченца, так и для Оюба семья, жена и дети — самое уязвимое место. Неслучайно после его задержания человек, представившийся начальником уголовного розыска, угрожал ему арестом сына. Напомним, Оюб не поддался на эти угрозы.

Три года назад, послушав коллег, Титиев, все же, вместе с семьей уехал в Европу. Он вернулся довольно быстро, оставив там семью.

«Мы его страшно уговаривали, чтобы он не возвращался, — вспоминает Елена Буртина. — Никто и никакие аргументы не смогли его убедить, потому что план его был таков: вывезти семью, чтобы остаться работать».

Но удивительное дело: его семья тоже не захотела жить на чужбине.

Вообще, семью Оюб сознательно держал в стороне от работы. В стороне от «Мемориала».

" В отличие от некоторых наших коллег, он никогда не смешивал личную и общественную жизнь, — объясняет Олег Орлов. — Из соображений безопасности. Конечно, был расстроен, когда семья решила вернуться из Европы. Говорил: «Они мне всю плешь проели. Каждый день пишут, звонят, говорят, что не могут там больше жить». В какой-то момент он махнул на них рукой и разрешил им вернуться».

Спрашиваю у Светланы Ганнушкиной, как такое возможно, почему его семья не подчинилась мужу и отцу, ведь принято считать, что в чеченской семье глава — мужчина.

Ганнушкина улыбается: «Я не знакома с женой Оюба. Но мне понятно, что она, конечно, не соответствует образу чеченской женщины, полностью покоренной мужчиной. Она делает то, что считает нужным».

Мусульманин и спортсмен

О том, что Оюб Титиев — истинный мусульманин, без показной набожности, но соблюдающий все, что положено соблюдать верующему, говорят все, кто его знает. Он не пил, не курил, и обвинение в хранении наркотиков для собственного потребления кажется не только абсурдным, но и придуманным с целью опорочить правозащитника и «Мемориал». Это напоминает историю с главой карельского «Мемориала» Юрия Дмитриева, который почти год просидел в СИЗО по позорному и абсурдному же обвинению в детской порнографии. И впоследствии был оправдан судом.

Последние семь лет Оюб постоянно ходил в спортзал, качался, занимался спортивным бегом. Готовил себе специальное спортивное питание, взбивал яйца с лимонами. Коллеги удивлялись: ему 60 лет, зачем так накачиваться?

«Работает в Грозном, живет в Курчалое, каждый день: туда, обратно. И много всяких обязанностей, но каждый вечер в спортзал, — вспоминает Елена Буртина.— Я так понимала, что он готовился. Но как бы он ни накачался, ясно, что силы не равны: он будет один, а против него — несколько человек. Он не вооружен. Какой смысл в этом? Но вот однажды один из учителей из нашего проекта рассказал о человеке, которого кадыровцы запихнули в багажник автомобиля. И этот учитель тогда воскликнул: «Живым бы они меня в багажник не запихнули». И я думаю, что для Оюба также важно избежать унижения, он готовится к тому, чтобы выдержать схватку за жизнь и достоинство с превосходящими силами противника».

«Спортсмен и мусульманин, — добавляет Александр Черкасов, — одно не противоречит другому. Я однажды ночевал у Оюба дома. Это дом, про который можно сказать, что в последние десять лет мы его хозяину не очень платили. Стенка, ковер, диван. Без следов какого-то достатка, особенно достатка последних лет. Если же описать Оюба одним словом, он, конечно, марафонец».

Черкасов вспоминает, что когда они с Оюбом оказывались где-то на выезде, вне офиса, то обычно «говорили за жизнь». «Говорили о вечном и молчали о каких-то вещах. Это всегда было продолжением все того же разговора. Знаете, как бывает, прервешься, и потом через несколько месяцев продолжаешь. И у него и у меня было ощущение, что вся эта стабильность эфемерна. Сегодня вот так. А завтра может быть иначе. И вот завтра настало 9 января 2018 года».

Почему Титиева арестовали именно сейчас?

«Это вопрос к ним, — говорит Олег Орлов. — Может быть, на протяжении какого-то времени считали, что себе дороже. Более-менее очевидно, что пока Россия не оказалась в полной изоляции и самоизоляции, надо было выглядеть хоть чуть-чуть прилично, а чем дальше в лес, чем больше мы в кольце врагов, тем спокойнее на них можно плевать и искать внутри себя врагов. Появилась новая информация про террор в Чечне. Это способствовало тому, что США приняли решение о внесении Кадырова в «список Магнитского». Прямо нас в этом винить нельзя, мы же не влияем на американские власти. Заблокировали истаграм Кадырова. И вот надо на ком-то отыграться. Так, давай этот «Мемориал», к ногтю! А кто тут самый центровой у них? Оюб Титиев, он же руководитель. Давай с ним разберемся!»

«Счастливым я себя не считаю»

«Идеальный чеченец», «человек с внутренним стержнем, с кодексом чести, с обостренным чувством справедливости», «играющий капитан команды». «Марафонец».

Какой он, Оюб Титиев? Он никогда не давал интервью. Где искать ответы?

Я передала через адвоката Марину Дубровину несколько вопросов, и вот что ответил Оюб.

«Если сказать, что правозащита — мое призвание и любимое дело, это будет неправда. Для меня это скорее необходимость, продиктованная временем и событиями. В нашей работе всегда приходится сталкиваться с горем и страданиями людей. Привыкнуть к этому невозможно и оставаться безучастным тоже. Удачи и неудачи бывают в любой работе. Я считаю, если за 17 лет работы моими усилиями удалось спасти хотя бы одну жизнь, то все было не напрасно. Таких результатов у нас много. Счастливым я себя не считаю и заниматься любимым делом мне не удалось, я бы с удовольствием тренировал детей. Одно утешает — я делал свою работу честно и пытался помочь тем, кто нуждался в нашей помощи. Опять же оговорюсь, я один ничего не сделал, все усилия были коллективными, я лишь частичка этого коллектива. То, что случилось со мной, было предсказуемо. После убийства Наташи удивляться такому повороту не приходится. Это меньшее, что можно было ожидать. Хотя неизвестно, что хуже в моем возрасте».

«Не могу не сказать про ситуацию с правозащитным движением в стране. Считаю позором для страны, что правозащитные организации стали изгоями, и власть открыто перевела их в ранг врагов. Все три ветви власти — исполнительная, законодательная и судебная вступили в открытую борьбу с правозащитниками. В стране, особенно в ЧР, демократией не пахнет. В своем развитии страна движется в обратном направлении и достигла уровня 30-х годов прошлого века. Что дальше ждет нас, одному Аллаху известно. Я всю жизнь мечтал жить в стране, где, отработав рабочий день, можно вернуться к своей семье , не думать о работе до следующего дня и заниматься своими родными. Вместо этого 17 лет я днем и ночью находился на работе, ни разу не был в отпуске. Нет, коллеги требовали, отправляли в отпуск, но обстоятельства почему-то всегда возвращали меня на работу. Единственной отдушиной в нашей работе были психореабилитационные семинары, организованные коллегами».

«Теперь, боюсь, и не доживу до хороших времен».

Оригинал

Мне кажется очень важным, что президент Франции несмотря на столь долгие и думаю, непростые переговоры с президентом Путиным, нашел время встретиться с представителями российского гражданского общества. И с такими важными для России людьми, как Наталья Солженицына, Александр Сокуров, Александр Черкасов. Для меня было важным в очередной раз сказать об Олеге Сенцове. И я говорила то, что думаю: Олег Сенцов — не виновен. Он патриот Украины. Его осуждение — большая ошибка, его дело сфальсифицировано. Я попросила Макрона стать переговорщиком между Россией и Украиной, потому что это реальная возможность спасти Олега Сенцова. Президент Франции слушал внимательно. Мне показалось, что он хорошо знает «досье Сенцова» и поскольку он — человек очень живой, он будет стараться сделать то, что в его силах. Получится ли у него?

Он обещал вернуться в Россию на Чемпионат мира по футболу. Надеюсь, не только для того, чтобы следить за футбольными баталиями.

Оригинал


Анатолий Марченко и Олег Сенцов. Иллюстрация: МБХ медиа

Когда я пишу этот текст, в ямальской колонии в одиночке держит голодовку украинский кинорежиссер Олег Сенцов. Идет уже вторая неделя, а Олег голодает бессрочно. Его адвокат Дмитрий Динзе и сестра Наталья Каплан говорят, что Сенцов «пойдет до конца». То есть, пока не будут выполнены его требования: освобождение 64 украинских политзаключенных, отбывающих наказание в России.

Последний раз я разговаривала с Олегом по телефону два месяца назад — это было возможно, благодаря услуге ФСИН «Родная связь» — заказываешь с воли разговор с осужденным и в определенный день и час раздается звонок. Олег позвонил мне, когда я была в Петрозаводске у Юрия Дмитриева — это было последнее заседание суда перед приговором.

О деле Дмитриева Сенцов слышал, читал в «Новой газете», единственном СМИ, которое он выписывал. Он тогда сказал очень уверенно: «Дмитриева, конечно, не посадят. Передай привет!» Привет я передала, а вот оптимистическим прогнозом не поделилась. С некоторых пор стараюсь сама ни на что хорошее не надеяться и никого не обнадеживать. Чтобы не было жестоких разочарований.

Час «Икс» для голодовки

Для меня, как и для многих, решение Олега объявить бессрочную голодовку стало неожиданностью. Хотя, как я теперь понимаю, он все последние месяцы к этому готовился, и не только морально, но и физически. Он постепенно сокращал свой рацион, чтобы как можно дольше выдержать голодовку.

Олег очень надеялся, что его обменяют на российских граждан, осужденных в Украине. Он ждал этого почти три года. Сразу после приговора. Думаю, переживал, что время идет, но нет никакого движения к освобождению. Путин, между тем, помиловал Надежду Савченко, украинских политзаключенных — подельника Сенцова по «крымскому делу» Геннадия Афанасьева и обвиненного в шпионаже 73-летнего директора военно-оборонного завода в Полтаве Юрия Солошенко.

Казалось, что потеряв надежду на скорое освобождение, Олег впал в депрессию, он отказался от свиданий с родными, потому что расставание после этих свиданий казалось ему еще более невыносимым, чем четыре года тюремной разлуки и перспектива 16 летнего срока.

Но, как я теперь понимаю, это была не депрессия, Олег копил силы, не желая разменивать их на громкие заявления или на рассказ о своих переживаниях. Он совершенно осознанно выбрал час «икс» — объявил голодовку за месяц до чемпионата мира по футболу. В последнем телефонном разговоре с матерью Сенцов просил ее не переживать, «если с ним что-то случится».

Важно понимать, что в отличие от Надежды Савченко, которая за время предварительного следствия и суда голодала несколько раз и каждый раз протестовала против решений следствия и суда, касающихся ее лично, Сенцов не говорит о себе — он голодает за свободу других, за освобождение всех украинских политзаключенных. Когда я посещала Олега в СИЗО, он никогда ни на что не жаловался. Единственный раз он попросил перевести его из самой темной в Лефортовской тюрьме камеры, где он просидел несколько месяцев, потому что у него стало очень серьезно портиться зрение. Он объяснил, почему так долго молчал: «Я не хотел, чтобы вместо меня страдал кто-то другой. Но больше не могу». Его перевели в другую камеру.

И вот теперь получается, что жизнь Олега Сенцова и судьба украинских политзаключенных зависит от нас. От тех, кто на свободе. От того, как мы сможем достучаться до сильных мира сего, чтобы они достучались до Путина. Ведь очевидно, что судьбу Сенцова может решить только Путин.


Фото: Askold Kurov / Facebook

Дежавю

Как только стало известно о решении украинского кинорежиссера, многие вспомнили голодовку в Чистопольской тюрьме советского диссидента Анатолия Марченко. Он объявил ее 4 августа 1986 года. Главным условием было освобождение всех советских политзаключенных. Держал он голодовку 117 дней, хотя его уже кормили принудительно. Вышел он из голодовки 28 ноября.

«Существует несколько свидетельств о том, что в конце ноября к Марченко в тюрьму приезжал из Москвы какой-то важный начальник, точно не по тюремному ведомству и не из КГБ, который дал ему заверения о скором начале освобождения политзаключенных; кроме того, незадолго до известия о его смерти семья получила от Толи нелегальное письмо о том, что он скоро будет в ссылке», — рассказал мне историк диссидентского движения Александр Даниэль.

Марченко умер 8 декабря 1986 года в тюремной больнице, куда его перевели, когда ему стало совсем плохо. В справке о смерти тюремные врачи указали причину: «острая сердечно-легочная недостаточность».

Через неделю после гибели Марченко Михаил Горбачев позвонил академику Андрею Сахарову в Горький, где тот был в ссылке, и предложил ему вернуться в Москву.

Сахаров рассказал Горбачеву о гибели Марченко и попросил его освободить всех политзаключенных. В феврале 1987 года первые политзаключенные начали выходить из колоний.

Александр Даниэль говорит, что тогда было ощущение, будто бы Марченко своей гибелью заставил Горбачева выпустить Сахарова из горьковской ссылки. Сейчас, после изучения архивных документов, ситуация видится немного иначе: да, гибель Марченко ускорила и возвращение Сахарова и освобождение советских политзаключенных, но вопрос о Сахарове был решен на Политбюро еще до гибели Марченко. Александр Даниэль напоминает, что в то время, в середине 1986 года, прекратились политические аресты. И, может быть, Анатолий Марченко, выбирая время своей голодовки и внимательно читая газеты, понимал, что, объявив эту бессрочную голодовку, он сможет достичь цели.

Что же на самом деле думал Марченко, почему он прекратил голодовку и как он умер, мы, наверное, никогда не узнаем. В 1986 году колонии были гораздо более закрыты, чем сегодня. За все время голодовки жене Марченко Ларисе Богораз ни разу не дали свидания с мужем, адвокат к нему не ездил и информацию о том, что с ним происходит, семья получала лишь из редких писем, которые Марченко удавалось передать нелегально. Именно из такого «левого» письма его семья узнала, что Анатолий начал бессрочную голодовку.

Как советское гражданское общество пыталось спасти Анатолия Марченко? Как ни странно, практически так же, как и сейчас — спустя 32 (!) года.

Лариса Богораз сообщила новость о голодовке мужа иностранным журналистам, на Западе началась большая кампания в его защиту. Людмила Алексеева тогда уже жила в США и активно боролась за освобождение Марченко.

В октябре-ноябре 1986 года на Ларису Богораз «выходили» люди из КГБ, они предлагали ей эмигрировать вместе с мужем, но в свиданиях с ним по прежнему отказывали. Жена Марченко обращалась к Горбачеву, писала в президиум Верховного совета СССР с просьбой о помиловании мужа.

Спасти Сенцова

А что происходит сейчас? Какие средства защиты Сенцова есть в распоряжении тех, кто следит за его судьбой? Тогда информацию о голодовке можно было передать лишь иностранным корреспондентам, отечественные СМИ ни о чем подобном писать бы не стали. Сегодня, в мае 2018 года, новости о голодовке Олега Сенцова публикуют интернет-СМИ, о ней говорят «Эхо Москвы», телеканалы «Дождь» и «RTVI». Деятели культуры, правозащитники, политик Григорий Явлинский пишут открытые письма в его защиту.

Очень трогательно Олега Сенцова поддержал его «подельник» — Александр Кольченко, который отбывает десятилетний срок по «крымскому делу» в челябинской колонии. Кольченко написал Сенцову письмо поддержки и обратился к президенту Владимиру Путину с просьбой освободить Олега и не допустить его гибели.

Большие надежды как и тогда, в 1986 году — на западных лидеров. Защитники Сенцова надеются на Ангелу Меркель и Эмманюэля Макрона. И ищут переговорщика между российскими и украинскими лидерами, который смог бы найти взаимовыгодную «цену» для освобождения крымского кинорежиссера.

Украинская власть, как говорит сестра Олега Сенцова Наталья Каплан, на все ее вопросы отвечает: «Мы работаем над этим и решаем вопросы, все остальное — тайные переговоры». Наталья добавляет, что подобное она слышит уже четыре года и не очень верит в эффективность такой «работы» — в Украине до сих пор нет специального уполномоченного по правам политзаключенных, содержащихся в России.

Все это, вместе взятое, кажется ужасным. Получается, что прошло больше тридцати лет, а ситуация почти не изменилась, а в чем-то стала даже хуже.

Ведь сажать за политику в России не перестали, как тогда в Советском Союзе. Мы так же бессильны спасти политического узника, голодающего за свободу других политзаключенных.

Мы можем лишь ужасаться в Фейсбуке и надеяться на чудо.

Оригинал

Машина Скорой помощи у здания Городской клинической больницы им. Ерамишанцева, куда был доставлен Алексей Малобродский. Фото: Максим Григорьев / ТАСС
Машина Скорой помощи у здания Городской клинической больницы им. Ерамишанцева, куда был доставлен Алексей Малобродский. Фото: Максим Григорьев / ТАСС

«У меня завтра заканчивается паспорт», — смеясь, говорит мне жена Алексея Малобродского Таня Лукьянова, когда мы с ней проходим в Басманный суд и предъявляем паспорта. Я понимаю: завтра у Тани день рожденья и значит, сегодня Малобродского обязательно отпустят. Ведь просто не может быть по-другому.

Все вышло по-другому. И совсем не так, как предполагали многие, кто пришел в Басманный суд поддержать экс-продюсера «Седьмой студии» на этом заседании, созванном по ходатайству следствия.

Следствие второй раз просит суд изменить Алексею Малобродскому тюремное заключение на домашний арест. 27 апреля в том же Басманном суде следствию в этом было отказано. Тогда суд поддержал гособвинителя, который был против ходатайства следователя. Получив отказ, через несколько дней следствие обратилось с новым ходатайством. И опять о домашнем аресте.

Сегодня в суд пришло не так много людей, как в прошлый раз, но все-таки весь коридор второго этажа был заполнен народом. Журналисты, артисты, друзья Алексея Малобродского целый час ждали, пока начнется заседание. Не все смогли попасть в зал суда, но на этот раз, наверное, впервые, не было видеотрансляции судебного заседания. Приставы сказали, что «по техническим причинам». Конвой провел Алексея Малобродского по коридору так же стремительно, как всегда. Малобродский, как всегда, улыбнулся жене Тане, но было что-то в его походке не такое, как обычно. Он шел медленнее, и чувствовалось, что он устал. За 11 месяцев, что он находится под арестом, его привозили в суды уже больше десяти раз.

В крохотном зале суда очень большая железная клетка, и в ней Алексей Аркадьевич Малобродский, невысокого роста, в серой кепке и в серой вязаной кофте. Рядом с клеткой сидят два его адвоката —Кения Карпинская и Юлия Лахова. Напротив них — глава следственной группы Александр Лавров и прокурор Генпрокуратуры Анна Потычко. Входит судья Александра Ленская, молодая брюнетка с гладкими длинными волосами, с каким-то стертым лицом, на котором не выражается ни одной эмоции. Она предлагает сторонам обсудить ходатайство следствия. Первой выступает прокурор — женщина пенсионного возраста с короткой стрижкой. Она очень важно заявляет: «Считаю возможным возвратить следователю его ходатайство, поскольку еще не рассмотрена кассационная жалоба адвокатов Малобродского на предыдущие решения суда (об отказе в изменении меры пресечения — З.С.), но полагаю, что новые доводы, изложенные следователем в новом ходатайстве, могут быть учтены судом при рассмотрении кассационной жалобы в Мосгорсуде».

«Почему вы не пускаете врача? Пустите врача!»

Следователь Лавров, высокий и худой человек с лермонтовскими усами: «Считаю возможным рассмотреть ходатайство следствия, поскольку есть новые доводы, которые появились, и которые будут представлены сегодня в суде».

Малобродский: «Прошу рассмотреть ходатайство следователя, и я буду просить своих адвокатов более подробно изложить все обстоятельства. И последнее: я очень плохо себя чувствую в последнее время. И считаю, что обстоятельства моего здоровья, и моя жизнь не стоят того, чтобы идти на поводу у прокуратуры».

Алексей Аркадьевич Малобродский говорит медленно и не так страстно, как обычно. Видно: нет у него сил.

Адвокат Лахова: «Я настаиваю на том, чтобы сегодня ходатайство следствия было рассмотрено, и в ходе заседания были представлены многочисленные документы, которые свидетельствуют о том, что начиная с ночи 27 на 28 апреля Алексей Аркадьевич себя не просто очень плохо себя чувствовал, а его состояние здоровья оценивается как достаточно тяжелое, реально существует угроза для его жизни и здоровья в целом. Были проведены ряд медицинских исследований, в которых четко указано, что каждый день нахождения Алексея Аркадьевича в СИЗО может реально стоить ему жизни. И суд сможет убедиться в этом, изучив документы, которые будут предоставлены». Берет слово другой адвокат Ксения Карпинская, и становится не по себе: она говорит, что в ходатайстве следствия на этот раз изложены совсем другие доводы — речь идет о тяжелом состоянии здоровья Алексея Малобродского, об изменении ему меры пресечения по гуманным соображениям, поэтому необходимо рассмотреть ходатайство следствия именно сейчас.

Судья Ленская выслушивает все доводы следователя, аргументы защиты невозмутимо и без эмоций. Она уходит на вынесение решения, возвращается минут через пятнадцать и полностью поддерживает прокуроршу.

Алексей Малобродский слушает решение суда сидя, он держится за сердце и тяжело дышит. Когда судья замолкает, Малобродский встает и произносит спокойным голосом, но непривычно громко: «Вы будете нести ответственность за покушение на убийство! И вам будет стыдно».

Алексей Малобродский с женой Таней. Фото: личная страница Татьяны Лукьяновой в Facebook
Алексей Малобродский с женой Таней. Фото: личная страница Татьяны Лукьяновой в Facebook

Жена Малобродского Таня стремительно выходит из зала, обращается ко всем и ни к кому конкретно: «Почему же не рассмотрели медицинские документы?» У нее дрожат руки, когда она проходит мимо железной клетки. Алексей Аркадьевич говорит ей что-то нежное, но слов не разобрать, приставы довольно грубо оттесняют публику от клетки.

Все выходят в коридор. Через несколько минут из зала суда буквально выбегает взволнованная адвокат Ксения Карпинская. Она говорит, что после оглашения решения суда Малобродскому стало плохо, он почти потерял сознание. Адвокат просит врача-кардиолога Ярослава Ашихмина, который пришел в суд, чтобы выступить свидетелем по состоянию здоровья Малобродского, оказать Алексею Аркадьевичу врачебную помощь.

Приставы отказываются пропустить кардиолога в зал суда. Адвокат Карпинская обращается к приставам: «Мы вызвали «скорую», но, пока она едет, есть врач, который может оказать помощь, почему вы его не пускаете, человек у вас упал, вы нарушаете закон об охране здоровья», — она растеряна.

В коридоре крик: «Почему вы не пускаете врача? Пустите врача!»

Приставы объясняют, что ничего не могут сделать, это не они решают, кого пускать к обвиняемому, а кого нет.

«Нам надо, чтобы он не умер! Врача! Пустите врача!» — кричит толпа. Открывается дверь зала судебного заседания, и конвоиры выводят Алексея Малобродского. Он в наручниках, идет еле-еле. «Почему вы не пускаете к нему врача? Пусть человек умрет, так по-вашему», — толпа продолжает спорить с приставами.

Они в ответ: «Уважаемые граждане! Просьба покинуть здание суда!»

Алексея Малобродского уводят в конвойное помещение. Приехала «скорая помощь», но что врачи там делают с Малобродским, какие лекарства они ему дают — неизвестно. К Малобродскому не пускают ни адвокатов, ни жену.

Но где-то через полчаса «скорая» уезжает. Малобродский остается в конвойном помещении.

Новые вершины Басманного правосудия

На первом этаже суда рядом с дверью, которая ведет в подвал, где находится это самое конвойное помещение суда, решения судьбы своего подзащитного ждут его адвокаты, его жена и друзья. Врач-кардиолог Ярослав Ашихмин подробно рассказывает о состоянии здоровья Малобродского, он навещал его в СИЗО несколько дней назад, вызвал скорую кардиореанимацию. Врач уверен, что из-за стресса состояние Алексея Аркадьевича резко ухудшилось, вполне возможен инфаркт миокарда. Для того, чтобы это определить, его необходимо экстренно госпитализировать в кардиореанимацию, где можно сделать коронароскопию.

Адвокаты Малобродского выходят к журналистам и через прессу обращаются к и.о. министру здравоохранения Веронике Скворцовой с просьбой спасти жизнь их подзащитного. Обращаются они и в Следственный комитет с просьбой отпустить Малобродского под подписку о невыезде. Это следователи могут сделать сами, без решения суда.

Алексей Малобродский в Басманном суде 10 мая 2018 года. Фото: Сергей Бобылев / ТАСС
Алексей Малобродский в Басманном суде 10 мая 2018 года. Фото: Сергей Бобылев / ТАСС

Друзья, журналисты, адвокаты, все начинают звонить всем: и.о. министру здравоохранения Веронике Скворцовой, уполномоченному по правам человека Татьяне Москальковой, вице-мэру Леониду Печатникову. Одна и та же просьба: человек умирает на наших глазах, врач-кардиолог говорит, что без квалифицированной кардиологической помощи риск смерти составляет 30−50%.

Приезжают две кареты «скорой помощи». Одна обычная и вторая — кардиореанимации. Врачи больше двух часов проводят в конвойном помещении, и опять нет никакой информации.

Только около пяти часов вечера «Интерфакс» сообщает со слов пресс-секретаря Басманного суда, что Малобродского госпитализировали в 20-ю клиническую больницу. Эта та самая больница, куда обычно везут заключенных. В ней есть кардиологическое отделение. Но врач Ашихмин говорит, что в том остром состоянии, в котором находится Малобродский, его все-таки следовало бы поместить в специализированный стационар. Но Басманный суд решает иначе.

И никакие звонки в самые высокие инстанции самых высокопоставленных людей не помогают. Почему?

Почему суд теперь принимает решения не по закону и не по понятиям? Ведь по понятиям, когда следствие выходит в суд с ходатайством, оно заранее согласовывает решение и с прокуратурой и с судом. И таких «осечек» у следствия, чтобы им было отказано в общем-то безобидной просьбе — выпустить обвиняемого под домашний арест, когда все остальные фигуранты дела сидят под домашним арестом, юристы не припомнят.

Существует, наверное, много конспирологических версий о противостоянии СК и Генпрокуратуры, о том, почему эти ведомства сводят счеты в Басманном суде. Есть и версии о том, что Басманный суд, пытая Малобродского, исполняет указания вышестоящего суда, который, в свою очередь, получил указания от заказчиков «дела Серебренникова», как мучить Малобродского.

Мне же больше всего нравится версия президента Владимира Путина о том, что «суд у нас независимый». Эту аксиому президент высказал в ответ на просьбу МИД Франции разрешить Кириллу Серебренникову присутствовать на премьере его фильма «Лето» на Каннском фестивале. То есть раз суд не разрешил, то и Путин ничего сделать не сможет.

Только вот независимость этого самого Басманного суда получается какая-то странная. Почему когда следствие выходило с ходатайством о домашнем аресте экс-бухгалтера «Седьмой студии» Нины Масляевой, которая дала нужные для обвинения показания, суд удовлетворил просьбу следствия с первого раза? Но почему, когда следствие дважды просило суд отпустить обвиняемого под домашний арест, Малобродский практически умирал в клетке в зале суда, а судья Ленская была непоколебима?

Что случилось в этот момент с ее судейской независимостью?

Но, может, стоит радоваться малому?

Например, тому, что Алексей Малобродский сегодня не умер в конвойном помещении Басманного суда, и его все-таки госпитализировали в гражданскую больницу, пусть и под конвоем.

И, может быть, 21 мая, когда Мосгорсуд будет рассматривать кассационные жалобы фигурантов «театрального дела», и глава следственной группы Лавров снова выйдет с ходатайством о домашнем аресте для Малобродского, Мосгорсуд его наконец удовлетворит?

А вот жена Малобродского Таня завтра будет встречать свой день рожденья без любимого мужа. Потому что так решила судья Басманного суда Ленская.

И так решил еще кто-то невидимый. Тот, кто решил пытать и мучить совершенно невиновного человека, который не захотел покориться.

И не дал нужные следствию показания на Кирилла Серебренникова.

Оригинал

Накануне рассмотрения апелляционной жалобы Зоя Светова поговорила с главой Гематологического центра 52-ой больницы о специфике рассмотрения дел о врачебных ошибках, о странностях уголовного преследования против нее и о том, как тяжело провести в СИЗО даже две недели, если ты не виноват.

— Как вы думаете, почему судья приговорила вас к реальному сроку, если прокурор просил условный?

— У меня нет юридического образования, чтобы дать вам обоснованный ответ. Я с этой системой абсолютно не знакома. Ни юридически, ни процессуально, поэтому не могу понять, почему.

— Вы не признавали свою вину, были уверены, что дело развалится в суде?

— Я искренне считала, что те доказательства, которые мы привели и тот высокий уровень экспертов, которые пришли на суд и выступили, всего этого для суда будет достаточно, что доводы экспертов будут приняты, что их мнение будет услышано. Так как какие-то вещи просто очевидны. Я могу говорить только о моем понимании как врача. У меня был пациент, я видела, в каком состоянии человек от меня ушел. В дальнейшем я пациента вообще не видела, и узнала о его смерти только через полгода. Больше даже, чем через полгода. Я видела только те медицинские документы, которые были представлены на следствии и как врач, который имеет достаточный опыт работы с такими пациентами в ургентных ситуациях, я могу сказать: то, что в этих медицинских документах написано, то, что написано в истории болезни, такого просто быть не может. То есть я как врач стремилась донести до суда свою позицию доступным языком. Мы пригласили известных людей, уважаемых в области судебной медицины, в области гематологии. И, на мой взгляд, все было сказано достаточно логично, понятно и доказательно. Может, так не показалось никому, кроме меня, не знаю. Но с точки зрения законов анатомии, физиологии, медицины есть вещи, которые могут быть и которые не могут быть никогда, просто в силу законов физиологии. Я пыталась это донести до суда.

— Раньше вы сталкивались с тем, что врачей обвиняют в гибели пациента?

— Когда работаем в больнице, когда большой поток пациентов, кто-то доволен оказанием медицинских услуг, кто-то нет. Мы работаем, объясняем, но чтобы в таком формате, как со мной произошло, я с этим не сталкивалась.

— А вы слышали, может, в прессе читали об «охоте на врачей»?

— Я со статистикой не знакома. Могу сказать, что, наверное, у нас очень сильно хромает судебно-медицинская экспертиза. Потому что следователи, прокуроры и судьи обычно основываются на заключениях судмедэкспертов. Уровень знаний и уровень того, как пишут, о чем пишут, уровень научной, доказательной базы крайне низок. Это то, с чем я столкнулась. Была проведена комиссионная экспертиза и дополнительная. Все эксперты, которые участвовали в экспертизах, кроме гематологов, наверное, с подобного рода пациентом столкнулись в первый раз в жизни. В каких-то вещах они просто некомпетентны, какие-то вещи они просто не знают, как это происходит.

— В первой экспертизе, которая была признана недопустимым доказательством на следствии, а потом все-таки учитывалась судьей в приговоре, участвовал врач —гематолог Алексей Масчан. Он согласился с версией обвинения, что есть причинно-следственная связь с трепанобиопсией и гибелью пациента. Как вы к этому относитесь?

— Если есть проблема, если есть какая-то ситуация, то нельзя же говорить, что врачи всегда в ста процентов случаев правы, нельзя говорить и то, что пациенты и их родственники всегда правы. Всегда есть объективные и субъективные вещи. Проблема в первой экспертизе, где участвовал Масчан, наверное, в том, что это просто не его уровень компетенции, он — детский врач-гематолог, он с такого рода пациентом не сталкивался в своей практике. Наверное, посчитал, что справится. Но не справился. А во второй, дополнительной, экспертизе участвовал взрослый врач-гематолог Рукавицын, тоже один из уважаемых врачей, он не подписал общие выводы по этой экспертизе. У него было особое мнение, которое почему-то не вошло в ту экспертизу.

— В чем, на ваш взгляд, некорректность этих экспертиз?

— Как человек с острым лейкозом, когда весь организм заполняется патологическими клетками, нарушается свертываемость крови, как в этой ситуации, если пациенту повредить артерию, как он может полтора суток ходить до оперативного вмешательства? Быть не в реанимации, без переливания крови, с нормальным пульсом, с нормальным уровнем гемоглобина, такого не бывает. Если бы было повреждение артерии, пациент умер бы у меня в течение 17 минут. С учетом его роста, объема циркулирующей крови, уровня ранения той артерии, которая указана. Представьте себя человека со вскрытыми на руках венами. Долго ли он бы прожил? А в этом печальном случае утверждают, что у больного были вскрыты не только вены, но и артерии!

Фото: Вячеслав Прокофьев / Коммерсантъ

— Родственники пациента говорили, будто бы он им сказал, что «вы его закололи». Это же утверждали и врачи «Медси», которые оказывали помощь этому пациенту. Как вы это прокомментируете?

— То, что пациент им что-то говорил, во-первых, это было его субъективное высказывание, а говорил ли он это, мы не знаем. Ведь это не зафиксировано в истории болезни, нет ни аудио, ни видео записи. Второй момент: если бы об этом говорили врачи и тем самым настраивали против меня больного и его близких, то это должно оставаться на совести этих врачей, потому что на 26 июля, когда он был уже в клинике «Медси», без операции, без серьезного исследования сосудов, было невозможно сказать, что у пациента ятрогенное повреждение верхней правой ягодичной артерии. У врачей на тот момент не было никаких объективных данных об этом. Результаты КТ противоречат тем анализам, которые были сделаны в тот же день и находятся в истории болезни. То есть, то, что они говорят теперь, не соответствует тому, что есть в истории болезни.

— Вы обращали на это внимание суда?

— Да, конечно. Во-первых, изучив ту историю болезни, которая была представлена, я могу сказать, что уровень квалификации этих врачей вызывает у меня очень большие вопросы. Люди не знают каких-то элементарных вещей. Когда на суде им задавали элементарные вопросы, они они не смогли на них ответить. К сожалению, мы не услышали врача-реаниматолога во время суда, ни его, ни анестезиолога не допрашивали. Очень много вопросов к ведению во время операции и в послеоперационный период. Осталось много белых пятен.

— Обвинительный приговор основан на протоколе вскрытия, которое сделал патологоанатом, и на судебно-медицинских экспертизах. Как вы оцениваете вскрытие?

— Изначально много вопросов к вскрытию. Патологоанатом, например, описывает, что увидел «место от трепанобиопсии», им описано, что это место смещено с гребня подвздошной кости (куда должна была быть проведена трепанобиопсия— З.С.). На суде, когда его детально расспрашивали, патологоанатом утончил, как он это место обнаружил, как «точка» трепанобиопсии, по его мнению, была смещена. Могу со стопроцентной уверенностью сказать, что если патологоанатомом это было сделано в таком порядке, как он говорит, то он грубейшим образом нарушил этапы осмотра тела пациента и этапы вскрытия. Соответственно описывать, что что-то где-то спустилось после того, как уже непосредственно вскрытие было выполнено и тело было перевернуто набок, и после этого только обнаружили смещение этой точки, наверное, это говорит о том, что нарушена герметичность. Сначала осматриваются все порезы, все ходы и выходы, все дефекты. Только после того, как все будет описано, зафиксированы размеры, даны детальные, профессиональные описания, после этого можно приступать к вскрытию.

— И все-таки, от чего умер пациент?

— Я думаю, у него просто развилась хроническая стадия его заболевания, она перешла в острую. Пациент болел полгода, если полгода человек не лечится, в среднем шесть-семь месяцев, когда происходит переход в последнюю стадию. У него миелофиброз, который перешел в фазу острого лейкоза или в четвертую стадию.

— Почему, когда больной поступил в «Медси», врачи к вам не обратились, он же им рассказал о трепанобиопсии? Это вообще не принято?

— Вообще, в обычной медицинской практике, конечно, это принято. Достаточно много пациентов переводятся к нам в больницу в крайне тяжелом состоянии. Понятно, когда мы получаем таких пациентов, не всегда можно все прочитать в переводном эпикризе и это нормальный подход, когда мы созваниваемся с коллегами и ставим их в известность, что вот был пациент или пациентка и такая вот проблема, и как правило, врачи приезжают и мы вместе принимаем какие-то решения и вместе занимаемся этим вопросом по лечению пациента. Почему они ко мне не обратились, не знаю. Пациенту, учитывая такую быструю прогрессию, нужно было скорректировать терапию по гематологии, надо было давать препараты, которые уменьшают уровень лейкоцитов в крови, однозначно надо было обсуждать ДВС— синдром (нарушение свертываемости крови— З.С.), назначать пациенту переливание адекватных доз свежезамороженной плазмы. Ему плазму только перед смертью влили, когда уже было поздно.

— Патологоанатомическое общество пришло к заключению, что были допущены грубейшие ошибки и при вскрытии и при судебно-медицинской экспертизе. В чем конкретно заключались ошибки?

— Патологоанатом (он работал по совместительству в клинике «Медси» и Первой градской больнице-З.С.) делал вскрытие, хотя клиника (МЕДСИ-З.С.) не имела на это лицензии. При той ситуации, которая сложилась с этим пациентом, должно было быть однозначно судебно-медицинское вскрытие. При проведении его было бы все точно и нормально и никаких подобных казусов и непониманий и введение в заблуждение родственников пациента, не произошло. Любой пациент, умерший в частной клинике, подлежит судебно— медицинской экспертизе. Это приказ по городу Москве, который никто не отменял. С 2012 год он в силе. Тело не должно было вскрываться патанатомом «Медси» в морге ГКБ№ 1, оно должно было быть направлено в 6 морг, который относится к Бюро Судебно-медицинских экспертиз Департамента здравоохранения Москвы.

Его же привезли на хранение в ГКБ-1. Я не понимаю, на каком основании патологоанатом из «Медси» проводил там вскрытие. Ни его трудового договора, ни его должностных обязанностей, ни фамилии заведующей этого патологоанатомического отделения нет в материалах дела. На истории болезни нет ни визы главного врача, ни записи о том, что тело пациента отправляется на вскрытие. Нарушена вся маршрутизация. Человек проводит вскрытие. Там также все нарушено. В патологоанатомических документах везде должна стоять одна и та же причина смерти, одно и то же основное заболевание, одни и те же сопутствующие заболевания. Так вот в каждом из этих трех документов названа своя основная причина смерти. Патологоанатом сам не понял и на суде не смог ответить, от чего умер пациент. Какое основное заболевание у него было? У него было три версии. Нарушена полностью рубрикация диагноза. Как, почему? Заключение патологоанатом написал на бланке Минздрава СССР. На протоколе нет ни его подписи, ни подписи лечащего врача.

Инструменты для вскрытия. Фото: Barcroft Media / ТАСС

— Как это возможно?

— Это вопрос не ко мне. Протокол патологоанатомического заключения нарушает вообще все. Это не читаемо. Понять по этому протоколу, что произошло с пациентом, невозможно. Одно противоречит другому, между собой никак не связано, сплошные фантазии. Патологоанатом вообще не понимает строения человека, анатомию. На вопрос, какое было повреждено венозное сплетение, он сказал: «А я откуда знаю». Венозных сплетений таза несколько. Четыре только больших.

— Получается, что при вскрытии были очевидные нарушения закона. А ни судмедэксперты, ни суд на это не обратили внимание?

— Есть судмедэкспертиза. И вопрос к судмедэкспертам: на основании чего они пришли к выводу о причинно-следственной связи между трепанобиопсией и смертью пациента? Ведь в протоколе вскрытия — сплошные противоречия. Я как врач и мои коллеги, которые смотрели эти документы, считаем, что на основании этого патологоанатомического вскрытия, той истории болезни, которая есть, невозможно написать то, что написали судмедэксперты, это на совести судмедэкспертов. Вот, например, во вскрытии не сказано о причинно-следственной связи. А вскрытие положено в основу судебно— медицинской экспертизы. А на основании судебно-медицинской экспертизы судом была найдена причинно-следственная связь.

— И теперь в апелляции вы должны будете «разбивать» эту экспертизу?

— По сути, да.

— Когда читаешь приговор суда, обращаешь внимание на то, что судья отвергает все аргументы защиты, отвергает все свидетельства в вашу пользу и принимает на веру аргументы в пользу вашей виновности, как будто бы решение судьи чем-то ангажировано. У вас есть недоброжелатели?

— Я не знаю. Мне сложно сказать. Я не владею большим бизнесом, у меня нет огромных денег. Я не занимаюсь каким-то медийными вещами, я человек не публичный. Мы старались создать отделение, чтобы у нас в России люди могли, в рамках своего полиса ОМС, получить высококлассный уровень по гематологии и трансплантологии костного мозга. Я не знаю людей, которые ко мне плохо относятся. Версий может быть много, но их озвучивать, когда нет доказательств, равносильно клевете. Я не могу объяснить действия и поступки каких-то своих коллег. Не знаю, чем они руководствовались. Может, потемнение сознания? Я имею в виду коллег из клиники «Медси», судмедэкпертов. Почему люди говорят какие-то вещи, которых в природе быть не может? Это то же самое, что сказать, будто бы земля стоит на трех китах. В моем понимании, если есть уголовное дело, если меня обвиняют, мне должны были предоставить стопроцентные доказательства моей вины. За четыре года, что все это длится, никакие достоверные стопроцентные доказательства мне представлены не были.

— Как вы пережили тюремное заключение?

— Две недели.

— Большой шок?

— Конечно. Поразило меня большое количество людей, которые могли бы быть, например, на домашнем аресте или под подпиской, а они сидят в СИЗО и процентов 80% женщин, с которыми я там столкнулась, имели высшее образование. Это экономисты, юристы, адвокаты, кандидаты наук, доктора.

— Где лучше было сидеть — в камере на 12 человек или на 4 человека?

— Там везде плохо, несмотря на хорошее отношение сотрудников. Это все равно заключение, это больно. Неприятно. Незаслуженно. Оскорбительно.

— Знали вы, сидя в тюрьме, о той поддержке и солидарности, которую к вам проявили тысячи людей?

— Я, конечно, плохо понимала объем и масштаб этой поддержки, там все-таки я была ограничена в общении и в коммуникациях. Я осознала масштаб солидарности уже на суде, который изменил мне меру пресечения на подписку о невыезде. Я не ожидала такого количества журналистов и поддерживающих меня людей, осознание проходило недели две после этого, когда была такая большая волна.

— Если вас оправдают, кто будет нести ответственность за смерть пациента?

— Давайте дождемся решения суда. Говорить однозначно, что пациент был здоров и ничем не болел, это некорректно. Здоровый человек не приходит на трепанобиопсию, здоровому человеку не собираются удалять предстательную железу. У него не может быть 200 тысяч лейкоцитов, здоровый человек не может быть с ДВС синдромом. Пациент был больной, он, может быть, этого не чувствовал. Гематология и онкология как раз отличаются тем, что может быть все очень хорошо и пациенту трудно поверить, что ему надо лечиться, иначе будет летальный исход. Это очень сложно психологически. Тем более с лейкозами. Ты вроде себя ничего чувствуешь, а ты должен поверить доктору, что все плохо и многие пациенты ходят в два-три места, и проверяют: а правда ли что со мной это происходит? При гематологических заболеваниях нарушается множество функций организма, ДВС это вообще запрограммированная гибель организма. Ее раньше нельзя было предотвратить, но слава Богу, плюс из этой ситуации, что теперь вся Россия узнала, что такое ДВС-синдром. Если есть кровотечение и оно не связано с хирургическими вещами, нужно в первую очередь использовать замороженную плазму, два-три-четыре литра, проводить контроль анализов. Может быть, теперь будет меньше летальных исходов.



Оригинал

В ночь с воскресенья 25 марта на понедельник 26 марта экс-генерального продюсера «Седьмой студии» без объяснения причин перевели из СИЗО «Матросская тишина» в СИЗО «Медведково». Перевод осуществили по решению главы следственной группы А. А. Лаврова, который ведет расследование «театрального дела».

26 марта Алексей Малобродский написал заявление и.о. следователя по особо важным делам при председателе СК РФ, полковнику юстиции Лаврову А. А., чтобы выяснить у него причину столь стремительного перевода. Ответа пока нет.

Нет никаких сомнений в том, что перевод Алексея Малобродского из лучших условий содержания в худшие (он оказался в восьмиместной камере, где содержится 12 человек, без спального места — З.С.) угрожает его здоровью и жизни.

Мы хорошо помним, как следствие последовательно ухудшало условия содержания аудитору «Hermitage Capital» Сергею Магнитскому с целью добиться от него нужных показаний.

Мы хорошо помним, как следствие не реагировало на многочисленные заявления Сергея Магнитского.

Мы хорошо помним, как Сергею Магнитскому следователи не давали свиданий с родными.

Также, как сегодня следователи не дают Алексею Малобродскому свиданий с женой и телефонных разговоров с дочерью.

Мы хорошо помним, что Сергей Магнитский умер в СИЗО из-за того, что ему последовательно ухудшали условия содержания. Из-за того, что ему не оказывали необходимой медицинской помощи.

Но тогда, десять лет назад, никто не знал, что происходит с Сергеем Магнитский в СИЗО.

Сегодня мы знаем, что происходит с Алексеем Малобродским.

Алексея Малобродского перевели в другое СИЗО аккурат накануне того, как к нему должен был прийти офтальмолог.

У него сильно ухудшилось зрение, ему срочно нужны новые очки, он не может читать материалы дела.

В новом СИЗО офтальмолог придет к Малобродскому нескоро.

Мы считаем, что перевод Алексея Малобродского создает угрозу его жизни и здоровью. Поэтому с его разрешения и с разрешения адвоката публикуем заявления Малобродского главе следственной группы Лаврову А. А.

Заявление

Прошу дать мне разъяснения о причинах моего внезапного перевода из СИЗО-1 в СИЗО-4.

Перевод состоялся в течение воскресенья 25 марта и в ночь на 26 марта с.г. В новую камеру я был доставлен только в 05.30 утра. В камере размещены 12 (двенадцать) курящих арестантов на 8 (восьми) койках. Соответственно, у меня не было возможности выспаться. Между тем в 11.30 я был вызван на следственные действия. Путь от камеры до следственного кабинета занял около часа, включая длительное пребывание в тесном, многолюдном и прокуренном стакане-накопителе. Ознакомление с материалами дела (том 14), доставленными следователем Терехиным А. Д., началось в 12.25 и завершилось в 13.30 из-за моего крайне плохого самочувствия: головная боль, боль в сердце и учащенное сердцебиение, «размытое» зрение, слезотечение и резь в глазах.

просил вызвать врача, не получил отказ, мне было обещано сотрудниками, что я буду выведен на прием к врачу, однако это не было сделано. Обратный путь в камеру также занял более часа.

Резюмируя изложенное, прошу принять во внимание:

Если единственной целью моего перевода в СИЗО-4 было ухудшение бытовых условий, создание дополнительного дискомфорта и повышенной угрозы моему здоровью, ограничение меня в возможности читать, писать, думать, комментировать материалы расследования, то эта цель достигнута.

Если же имелось в виду удобство сотрудников следственной группы при выполнении требований ст. 217 УПК РФ, выбор оптимального режима ознакомления с материалами дела, то результат прямо противоположный и гарантированно приведет к затягиванию процесса ознакомления.

Интересам «расследования» такое затягивание может отвечать только в одном случае — если следствие до сих пор не располагает материалами и доказательствами в полном объеме и не готово предъявить их в подшитом и пронумерованном виде.

Прошу вас дать разъяснения.

Малобродский А. А.
26 марта 2018 г.

2909508

2909510

Ходатайство

Настоятельно прошу разрешить мне свидания с женой Лукьяновой Татьяной Александровной, а также телефонные разговоры с женой Лукьяновой Т. А и с дочерью Малобродской К. А.

Не получив от вас ответа на аналогичные ходатайства от 11.03.18 (свидания), от 11.03.18 (телефонные разговоры) и от 18.03.18 (свидания и телефонные разговоры), я неоднократно заявлял подобные ходатайства следователям вашей группы — устно, а также в протоколах следственных действий и в графиках ознакомления с материалами дела.

Ответ, который со ссылкой на вас, г-н Лавров, я получил от ваших подчиненных: «Пока не разрешаю. Как он к следствию относится, так и следствие к нему».

Прошу дать мне разъяснения: 1) Что значит «пока»? И сколько это дней? И от чего зависит вынесение положительного решения?

2) Каким образом и по каким признакам вы определяете мое отношение к следствию? И каким образом мое отношение (каким бы оно ни было) связано с вашим нежеланием предоставить мне предусмотренные законом свидания и телефонные разговоры с родственниками?

3) Какими законодательными или нормативными актами устанавливается взаимосвязь разрешения следователя предоставить свидания и телефонные разговоры с лояльным отношением обвиняемого к следствию? И как связано данное разрешение (или не разрешение) с выполнением или не выполнением обвиняемым каких-либо условий, надежд и ожиданий следствия?

Последний вопрос связан с тем, что вашими подчиненными в разное время проводившими следственные действия с моим участием, было озвучено, что следствие ждет от меня признательных показаний в действиях, которых я не совершал, а также в действиях других обвиняемых, о которых я не осведомлен. И не имею поэтому оснований предполагать или соглашаться со следствием в том, что они были совершены.

Я заявил в ходе следственных действий, что даю исключительно добросовестные, правдивые показания и ответы на конкретные вопросы следователей.

И более я ничем следствию не обязан. К тому же, напомню, что предварительное расследование закончено вами 2,5 месяца назад 11 января 2018 года.

Материалы дела должны быть прошиты и пронумерованы, доказательства собраны. Следовательно, больше нет и не может быть каких-либо «интересов расследования», которые могли бы препятствовать разрешению свиданий и звонков.

Если, конечно, подразумевать объективные, не надуманные интересы, а не оказание давления или мелкую мстительность.

Учитывая изложенное, я ожидаю положительного результата на разрешение данного ходатайства.

2909512

2909514

Оригинал

Оригинал

В Московском областном суде продолжается судебный процесс по делу о бунте в колонии для малолеток. Правозащитники собираются обратиться в Верховный суд за разъяснением термина «массовые беспорядки», в которых обвиняют подсудимых.

Сейчас в суде выступают свидетели обвинения — сотрудники колонии.

Они дают показания против своих недавних воспитанников. Восемь 18-летних парней сидят в двух стеклянных «аквариумах» и, затаив дыхание, слушают, что про них рассказывают здоровые дяди в формах, от чьих слов зависит их дальнейшая судьба. Нет сомнений, что они на годы отправятся в колонии. Теперь уже во взрослые.

Тройка судей внимательно вслушивается в рассказы свидетелей. Судья помогает, если свидетель вдруг сбивается с нужной линии обвинения.

Вопросы прокурора и защитников крутятся вокруг главного: почему воспитанники Можайской колонии, которая долгие годы считалась образцовой, откуда правозащитники не получали жалоб, вдруг взяли и взбунтовались?

«Поднял личный состав по команде «шум»

Оперативники, инспектор по надзору, заместитель начальника и сам начальник колонии уверяют суд, что у них с осужденными были доверительные отношения. Тогда чего хотели бунтовщики?

Олег Меркурьев работает в Можайской колонии начальником с 2011 года. Как говорят некоторые бывшие осужденные, именно он установил там жесткий режим, превратил колонию в «красный козлятник».

—  21 февраля 2016 года я находился в Москве, около 19.40 поступил доклад ДПНК (дежурного помощника начальника колонии — «МБХ Медиа»), что они заблокировались на втором этаже отряда, жгут мебель, требуют сигареты, сотовые телефоны, — говорит Меркурьев. — Я доложил Тихомирову (начальнику УФСИН по Московской области — «МБХ Медиа»), поставил задачу, чтобы подняли личный состав по команде «шум», вызвал заместителя, который находился в Москве, чтобы он прибыл в колонию и начал вести работу с осужденными. Через полтора часа прибыл Тихомиров и сам начал разговор с осужденными. На территории колонии был выключен свет во всех помещениях. Там, где находились осужденные, на втором этаже, у некоторых были повязки на лицах, были слышны крики, смех… Я по голосу и по физическим параметрам мог их узнать.

Прокурор спрашивает Меркурьева, какие требования выдвигали бунтовщики, что хотели.

—  Они сообщили, что им надоело ходить строем, надоело носить казенную одежду, что их притесняли, — отвечает Меркурьев. Я говорю: «Приведите факты». Фактов никто из них не привел. Начали цепляться, что осужденного Мамедова побили, толкнули… Требовали сигарет и сотовые телефоны.

«Я не могу разглашать гостайну»

Начальник Можайской колонии дает показания около трех часов, но так и не удалется понять, из-за чего начался бунт, который обвинение называет «массовыми беспорядками».

Другой свидетель обвинения, оперативный сотрудник колонии Нашкалюк, который ранее выступал на суде, на вопрос о причинах бунта, говорит о секретности:

—  Часть моей деятельности была связана со сбором данных, в которых содержалась государственная тайна, и я не могу их разглашать в открытом судебном заседании.

Можайская воспитательная колония. Фото: Кристина Кормилицына / Коммерсантъ

Обвинение в организации бунта предъявлено осужденному Ершову, которому за несколько дней до событий в колонии отказали в УДО. У руководства колонии была версия, что протест осужденных подростков был связан с этим несправедливым, по их мнению, отказом. Но оперативник Нашкалюк отверг на суде эту версию:

—  Все, что я знаю о действиях Ершова, составляет гостайну. Я сейчас это не могу озвучить. Там не было организаторов. Все произошло спонтанно. Вообще не было предпосылок. Если бы это было прогнозируемо и ожидаемо, мы бы находились на работе, а не дома.

Прокурор и адвокаты расспрашивают свидетелей об отношениях между сотрудниками колонии и осужденными. Все говорят о «доверительных отношениях», о том, что «антагонизма не было». Начальник колонии Меркурьев объясняет, что все подсудимые были на хорошем счету. В СИЗО они получили по несколько взысканий, а в колонии исправились, у них были поощрения, они «нормально участвовали в мероприятиях». Что же касается переживаний Ершова из-за отказа в УДО — да, действительно, это был для него удар, но с ним беседовал и психолог, и воспитатель, да и сам начальник уговаривал Ершова, что «на этом жизнь не кончается».

«Антагонизм» или «трения»?

Известно, что после бунта в колонию приехали правозащитники, члены ОНК, которым осужденные рассказали свою «правду».

23 подростка написали заявления о том, что на протяжении долгого времени в колонии разные сотрудники их били, унижали, издевались. Эти же заявления были отправлены в прокуратуру. Но через несколько дней 18 воспитанников от этих заявлений отказались.

И начальник, и другие сотрудники колонии уверяют суд, что ничего не знают ни о содержании этих заявлений, ни о каких противоправных действиях сотрудников.

Впрочем, известно, что после бунта по крайней мере 18 сотрудников были привлечены к дисциплинарной ответственности. Начальник колонии Меркурьев на вопрос, правда ли это, заявил, что почти все сотрудники были наказаны, в том числе и он.

Когда защита спросила, за что их наказали, он объяснил:

—  Согласно УИК (уголовно-исполнительный кодекс) должен соблюдаться режим. Режим был нарушен. В 22 часа объявляется отбой. Но отбой был нарушен.

—  Это единственное нарушение? — спрашивает Меркурьева адвокат Сотников.

—  Нет, не единственное.

—  А какие еще?

Меркурьев молчит. Тогда ему на помощь приходит судья Кудрявцева:

—  За конкретное применение физического насилия кто-то был наказан?

—  Нет, не был наказан.

И тут не выдерживают подсудимые. Подсудимый Далевич кричит:

—  Вы руки не распускали? И яйца не отбивали?

Начальник колонии молчит. Так же, как и он, все сотрудники в суде отрицают, что когда-либо применяли к воспитанникам физическое насилие.

Заместитель начальника колонии по оперативной части Александр Чернавский, чью фамилию осужденные подростки упоминают, когда в своих заявлениях пишут об унижениях, выступая на суде, заявил:

—  Трения были. Все бывает в жизни… Я не позволял сотрудникам заниматься беззакониями.

А на вопрос прокурора, чем были вызваны беспорядки в колонии, Чернавский, единственный из сотрудников, кто косвенно признает ответственность за произошедшее отвечает:

—  Наверное, мы не смогли мотивировать Ершова. Другие глядя на него, тоже отчаялись. Юношеский максимализм сработал.

Но, как бы сотрудники колонии ни старались скрыть свои отношения с воспитанниками, в их показаниях четко прослеживается тот самый «антагонизм» между ними и осужденными, который они отрицают.

Можайская воспитательная колония. Фото: Станислав Красильников / ТАСС

Одним из требованием бунтовщиков была просьба вызвать родителей и прессу. Начальник колонии уверяет, что прессу осужденные хотели вызвать, чтобы рассказать о том, что они совершили бунт.

—  Почему они хотели позвать прессу? — спрашивают его на суде.

—  Они хотели предать свое деяние огласке, — заявляет Меркурьев.

Подсудимые кричат из «аквариума», объясняя суду, зачем они требовали прессу:

—  Сказать, что нас здесь убивают, наши права не соблюдаются, предать огласке (ваши деяния — «МБХ Медиа»)!

Судья просит их успокоиться и дождаться стадии прений, когда они смогут высказать свое мнение.

«Голый зад и массовые беспорядки»

Но самым неприятным эпизодом из всего, рассказанного в суде начальником колонии, стала история общения бунтовщиков со священнослужителями. История, которая не имеет никакого отношения к обвинениям.

—  Они (отец Даниил и отец Дмитрий — «МБХ Медиа») приехали раньше меня, беседовали с осужденными, проводили молитву, некоторые осужденные показали им голый зад… я не могу определить по заду, кто это был, — вдруг вспоминает Меркурьев. — Но зад был не один. После этого священнослужители сказали: «Мы здесь не в состоянии что-либо говорить…». Отец Дмитрий сказал: «Я с вами не хочу больше разговаривать, ребята».

Думаю, этот эпизод начальник колонии вспомнил на суде неслучайно, на следствии он об этом не говорил. Его цель — выставить воспитанников маленькими монстрами, способными на все, чтобы тем самым дезавуировать их возможные заявления о том, что сотрудники колонии их унижали, били и издевались. Согласна, такое поведение со священниками — недопустимо. Но при чем тут «массовые беспорядки»?

И вообще можно ли считать события 21 февраля 2016 года в Можайской колонии «массовыми беспорядками»? Согласно статье 212 УК РФ, массовые беспорядки должны сопровождаться насилием, погромами, поджогами, уничтожением имущества, применением оружия, взрывных устройств, взрывчатых, отравляющих либо иных веществ и предметов, представляющих опасность для окружающих, а также оказанием вооруженного сопротивления представителю власти. Ничего этого мы не услышали в показаниях свидетелей обвинения на суде. Единственное, о чем можно сказать с уверенностью: осужденные подростки уничтожили имущество колонии. И ущерб, который им вменяют — 320 тысяч рублей. Но никакого сопротивления сотрудникам колонии, никакого насилия, никакого вооруженного сопротивления не было.

За помощью — в Верховный суд

За полгода до событий в Можайской воспитательной колонии в августе 2015 года аналогичные события произошли в Воронежской области — в Бобровской воспитательной колонии.

Согласно обвинению, «19 августа 2015 года несколько осужденных Бобровский воспитательной колонии, высказали недовольство условиями содержания и потребовали разрешения им курить. Заключенные договорились устроить бунт и заручились поддержкой других осужденных».

Они так же, как и в Можайской колонии, забаррикадировались в общежитии, ломали мебель, устроили поджог. Уничтожили имущество на сумму более трех миллионов рулей. Это в разы меньше, чем-то, что вменяют воспитанникам Можайской колонии. В Боброве следствие квалифицировало действия обвиняемых по другой статье — 167 статье УК РФ — «уничтожение имущества».

Перед Бобровским районным судом предстало тоже 8 подсудимых. Некоторые из них частично признали свою вину, другие нет. Суд приговорил их к разным срокам наказания от полугода до года, учтя то, что преступление было совершено ими в несовершеннолетнем возрасте. Так же, как и воспитанниками Можайской колонии.

Юристы обращают внимание на то, что парадоксальным образом в двух субъектах РФ создается совершенно разная судебная практика, когда аналогичные конфликты между осужденными и сотрудниками трактуются в одном случае, как «уничтожение имущества», в другом — как «массовые беспорядки». В связи с этим необходимо, чтобы Верховный суд дал наконец определение, что такое «массовые беспорядки», «призывы к массовым беспорядкам» и «участие в массовых беспорядках», поскольку эти термины до сих пор не разъяснены в российском законодательстве.

Правозащитники, которые следят за процессом в Московском областном суде, собираются обратиться в Верховный суд с просьбой созвать специальный Пленум по этому вопросу.

На кону судьбы несовершеннолетних, которым грозят большие сроки. И за их неудачное «перевоспитание» в воспитательной колонии, которое обернулось бунтом, никто не будет нести ответственность.



Оригинал

Прекрасно! Власть продолжает ссорить и разводить всех нас. Вот Ксения Собчак заявила, что все те, кто не ходил на выборы,"несут ответственность за эту новую путинскую легитимность". А она, участвовавшая в фейковых выборах Путина, оказывается не несет никакой ответственности. Это не просто нечестно. Это подло. Я не голосовала на  выборах. Сидела на диване. Но я не несу ответственности за новую легитимность Путина. А Ксения Собчак и Григорий Явлинский — несут.

Да, Путин победил на выборах. Но, если бы Собчак и Явлинский в них не  участвовали, то выборов бы  в общественном сознании вообще не было. Были бы только клоуны. И Собчак, и Явлинский легитимизировали выборы, они говорили правильные слова, «топили» за Крым, против войны с Украиной и в защиту политзаключенных. Но это игра. Если бы они набрали не 3 процента и не НОЛЬ процентов, а семь и два-три (Явлинский) , при условии, что не было бы бойкота, это бы никак не спасло «демократию». Два оппозиционных кандидата размыли голоса. Все было разыграно как по нотам: поссорить остатки оппозиции, замазать всех, маргинализовать Навального, потому что, выставив Собчак, ударили по его самолюбию, (а он повелся), Путин все равно не стал бы  считаться с их минимальными процентами. Повторю, Кириенко и все, кто придумал этот проект Собчак — гении. Но  гении зла.

И еще: пишут, что Ксения Собчак помогла освободить Юрия Дмитриева. Да, я знаю, что Ксения за него хлопотала. Спасибо ей за это. Но она могла хлопотать за него, не будучи кандидатом в президенты, просто пользуясь своими связями. Одно с другим не связано. И опять же за Дмитриева хлопотали десятки людей. Табличка Немцова. Да, это хорошо. Но  у меня вопрос: почему эту табличку повесили именно накануне выборов? А  не раньше? Ведь ее сняли уже довольно давно и письмо мы Собянину с  просьбой эту табличку повесить писали как минимум месяц Или повесили бы  ее  19 марта? Разве момент открытия таблички не связан с выборами? В  любом случае, я бы не стала на месте Кcении ставить это себе в заслугу. Это вообще не дело кандидата в президенты сообщать о своих победах во  время такой короткой предвыборной кампании.

Оригинал

Есть в Москве ВИП-тюрьма. Называется СИЗО 991 .

Федеральная «Матросская тишина». Или «Кремлевский централ».

В ней, как правило, содержатся обвиняемые по резонансным делам, и курируют эти дела в ФСБ. Но в отличии от СИЗО— «Лефортово»— вотчины ФСБ, где все условия жизни заключенного устроены так, чтобы всячески подавлять его волю, заставить его признать свою вину, сдать всех и вся, условия в 99/1— совсем неплохие. Есть горячая вода (чего нет в «Лефортово»), в камерах отгороженный санузел (чего нет в «Лефортово»), есть ФСИН-письмо (чего естественно, нет в «Лефортово»), то есть быстрая переписка с обвиняемыми, когда вы посылаете письмо по электронной почте, оплачиваете ответ и вам потом присылается сканированный ответ сидельца. Бывший начальник этого «райского места» Иван Прокопенко просил ничего про его тюрьму не писать— ни плохого, ни хорошего. Но вот он ушел и можно написать. Сейчас в этой тюрьме содержится ингушский бизнесмен Мухиев, обвиняемый в экономическом преступлении. Я не знаю, в чем его конкретно обвиняют и кто он такой. Единственное, что я знаю от его адвокатов— этого Мухиева по непонятной причине отказываются положить на обследование в больницу. Его рвет почти каждый день. За время следствия он похудел на 42 килограмма(!!!) У него хронический панкреатит и, напомню, что именно такая болезнь была у Сергея Магнитского, которого не лечили в СИЗО, и он умер в «Матросской тишине». О том, чтобы положить Мухиева в больницу, а именно просто спустить его на несколько этажей в больницу «Матросской тишины», адвокаты много раз просили начальника СИЗО А. Подреза, просили ФСИН России.

Я тоже обращалась во ФСИН России и к заместителю начальника по медицинской части Е.И. Ларионовой, и она пообещала, что Мухиева положат на обследование. Но почему-то его вывезли на прием к офтальмологу, хотя ему нужен был гастроэнтеролог.

Начальник СИЗО Подрез категорически отказывает в разрешении на госпитализацию обвиняемого Мухиева. Я сначала думала, что таким образом на него оказывают давление, чтобы он дал нужные следствию показания. Нет, говорят адвокаты, следствие у Мухиева уже закончилось. Тогда почему такая жестокость? Адвокаты уверяют, что Мухиев сильно похудел-на 42 килограмма, он ничего не может есть, ему плохо от любой еды и хорошо бы поставить правильный диагноз, чтобы не было поздно человека лечить.

Или они хотят, чтобы повторилась история с Сергеем Магнитским?

Почему вопрос с госпитализацией больного человека решает начальник тюрьмы, человек с мозгами и биографией оперативника, который прежде всего думает об интересах обвинения, а не обвиняемого.

А еще он мусульманин: и муллу к нему не пускают.

Оригинал

Текст: Зоя Светова




Алиса Ганиева. Фото: личный архив
Алиса Ганиева. Фото: личный архив

Алиса Ганиева — популярная российская писательница, чьи книги переведены на многие языки мира. В интервью Зое Световой она рассказывает о том, что сегодня представляет собой Дагестан, почему там, на родине, ее считают предательницей и почему она не может превратиться в писателя-отшельника, который не интересуется политикой


— К вам часто обращаются как к эксперту, поскольку вы можете объяснить глубинные процессы, которые происходят в Дагестане. Вы когда последний раз там были?


— Это, конечно, любопытный феномен. Да, у меня есть некое инсайдерское знание и, когда я пишу, я погружаюсь в материал, как в шахту. Это случается в состоянии немного измененного сознания. Но вне текста я гораздо мельче. Мои тексты знают о Кавказе гораздо больше, чем знаю я. Как-то в очередной раз меня попросил о встрече человек, решивший с азов разобраться с тем, что же там происходит с обществом. Это был режиссер, мечтавший снять игровую историю о реальном дагестанце, возвратившем из Исламского государства (запрещенного в России) своих дочерей. И этот режиссер, как человек, пока что ничего не знающий о Дагестане, закидывал меня какими-то базовыми вопросами, а я удивлялась. Ведь гораздо эффективнее было бы прочитать мою книжку «Праздничная гора», она как раз про весь этот мировоззренческий разлом, про этническое многоголосие, про тлеющие гражданские беспорядки. Это роман про воплощение сценария отделения региона от России, про развиртуализацию Имарата Кавказ — того самого независимого клочка будущего всемирного исламского халифата, к которому стремятся все мусульманские фанатики. В общем, то, что свернуто в художественном тексте всегда сильнее, чем любое прямое высказывание, но мало у кого хватает сил на чтение…


Что касается поездок в Дагестан, я была там в последний раз уже довольно давно, хотя у меня там живут мама, бабушка и миллион других родственников. В какой-то момент я внутренне немного отстранилась. Два года назад. Может, это было связано и с временным внутренним исчерпанием, с творческой усталостью от материала. Ну, а на бытовом уровне закончилось терпение играть по правилам — совершать обходы родственников, ходить на обязательные свадьбы, выслушивать беспардонные вопросы про свою личную жизнь. Я очень люблю горы, но как же сложно, будучи местной, будучи женщиной, свободно передвигаться по горным районам! Во-первых, в Дагестане нет никакой туристической инфраструктуры. Ездят туда либо дикарем, либо по приглашению друзей и знакомых. Сами дагестанцы хорошо знают только родное село, если оно еще сохранилось после всех депортаций. А ведь край неисчерпаемый, там столько уголков невероятных, и по укладу жизни, и по природным красотам. Но заявиться туда сама по себе, в одиночку, я никогда не смогу — это неприлично и небезопасно. В Дагестане — я пешка, и я не свободна. Никакой независимости. Вот это меня достало до печенок, и я взяла тайм-аут.


— Как получилось, что вы уехали из Дагестана?


— Родители были против того, чтобы я уезжала. Они хотели, чтобы я осталась там и поступила на экономический. Но на тот момент мои тексты прошли конкурс в московском Литинституте, рецензии, которые я писала на книги местных дагестанских авторов, прошли творческий конкурс и тогда родители отступили: «Ну ладно, поезжай, сдавай экзамены, если поступишь, значит, судьба». Тем не менее вместо того, чтобы готовиться к Литинституту, я целый месяц усиленно занималась алгеброй и сдавала математику в Дагестанском университете.


Алиса Ганиева. Фото: личная страница в Facebook
Алиса Ганиева. Фото: личная страница в Facebook

«Вырваться из мещанского болота»


— Сколько вам было тогда лет?


— 17.


— А почему вы решили уехать?


— Это не было такое жесткое решение, что вот я встала утром и поняла, что больше не хочу там жить. Но раздражение уже накапливалось, последние годы в школе я чувствовала острую нехватку культурной жизни. Вокруг не происходило ничего интересного — кроме, разве что, политических и клановых пертурбаций. Качество общения хромало. Никаких интересных мероприятий, спектаклей, никаких событий, встреч. Сплошное погружение в мещанский быт, сплошной стресс от того, что хинкал у меня получается недостаточно пышный, не то, что у нормальных девочек, и какой же это позор. Очень хотелось из этого болота куда-нибудь вырваться. Мы жили тогда в Махачкале, мой отец по работе часто ездил то в Ростов-на-Дону, то в Москву и в какой-то момент он стал снимать в Москве квартиру. И это также стало аргументом в пользу того, чтобы родители меня отпустили. Было, где жить, не надо было селиться в общаге Литинститута, где царил богемный алкоголический туман. Наверное, на них повлиял и собственный опыт. Мама в свое время не стала выходить за троюродного брата, за которого была засватана с девятого класса, объездила всю республику в археологических экспедициях, два раза прыгала с парашютом и отправилась в московскую аспирантуру. Отец, выходец из номенклатурной семьи, стал первым местным перестроечным демократом, затеял издавать первую в Дагестане независимую газету «Маджлис», чем повергал своих родителей в шок…


— Ваши родители имеют отношение к литературе?


— Нет, они работали в Академии наук. Отец — экономист-географ, а мама археолог-историк.


— Почему вы выбрали именно Литинститут?


— Почти случайно. Литинститут в провинции до сих пор воспринимается как Олимп, у меня об этом вузе было довольно размытое представление. Просто хотелось попасть в творческую среду. И я любила литературу, меня тянуло анализировать прочитанное. Отправила подборку рецензий и получила приглашение на сдачу экзаменов.


— А когда написали первую книгу?


— В 2009 году. Повесть «Салам, тебе Далгат!» была моим первым законченными текстом.


— Кого вы считаете своими учителями в литературе?


— Это сложный вопрос, потому что есть авторы, которых я бы могла назвать любимыми, но при этом совершенно нельзя сказать, что их стилистика очень отражается в том, что я пишу. Это — Бабель, Вагинов, Достоевский, если говорить о наших. Если о зарубежных, то Кафка, Льюис Кэрролл, абсурдистская литература. Часто люди, которые меня читают, говорят, что видят в моих текстах «уши Искандера». Но я думаю, что это довольно поверхностный взгляд, просто потому, что я тоже пишу о кавказских реалиях. Другие сразу нашли параллели с Андреем Платоновым, не знаю, почему. Но моя проза экспериментальна, в том смысле, что не было какой-то четкой родословной, ведь на живом, современном северо-кавказском материале никто к сожалению, прозу не пишет. Если оглянуться назад, это либо романтические произведения Золотого века, мало связанные с реальностью. Либо проза чеченских офицеров — во-первых, военная, во-вторых — написанная с позиции аутсайдера, колониста. Либо местный искусственно взращенный соцреализм. Исключение — потрясающий, уже покойный прозаик Газимагомед Галбацов, писавший и на русском, и на аварском. Он был таким местным полу-Кингом, полу-Пелевиным. А мою повесть, мне повезло, встретили довольно бурно и положительно. Были претензии разного рода, но не литературные, а скорее человеческие. Мол, какого рожна девушка пишет о мужских разговорах, как она может выносить сор из избы, за что так ненавидит малую родину и мусульманскую веру и т.д. Что же касается чисто литературных, то главной претензией было то, что мой главный герой — не герой, а скорее висящий где-то в воздухе безвольный персонаж, ни рыба, ни мясо, которого каждая сторона пытается куда-то конвертировать, вовлечь в свою идеологию. Но в принципе это отражает наше негеройское время. Герои есть, но это не богатыри, это незаметные скромные люди, которые сопротивляются желвакам Системы, ну или просто попадают в ее мясорубку. Такие, как историк Дмитриев, или видеоблогер Соколовский, или мелкий предприниматель из Челябинской области, который упорно вывешивает на своих ларьках листовки с перечнем предприятий, закрывшихся при Путине. Вот такие люди — герои, но наша конъюнктура хочет, чтобы искусство превозносило других героев — вежливых человечков.


Фрагмент интервью журналу Radio Times. Фото: личная страница Ганиевой в Facebook
Фрагмент интервью журналу Radio Times. Фото: личная страница Ганиевой в Facebook

«Я человек мира, но где -то глубоко во мне сидит горянка»


— У вас вышло уже три романа. Все они построены на дагестанском материале . Это всегда так будет?


— У меня были рассказы , основанные не на дагестанском материале. А сейчас я пишу роман, который также не связан с этой тематикой. Я поняла, что пришло время шагнуть в сторону и рискнуть. Конечно, у каждого писателя есть свой имидж и те ожидания, которые вокруг него выстраиваются. Но не хочется идти на поводу у привычных ожиданий, хочется оттолкнуться от интуиции, от того, что вызрело внутри.


— О чем ваша новая книга?


— Действие происходит в небольшом провинциальном городе в России. Интрига крутится вокруг нарастающей череды анонимных доносов. Надеюсь, книга появится в конце этого года и можно будет рассказать подробнее. Что касается дагестанского материала, то не все, что описано в моих романах, это та реальность, которую я застала, живя там постоянно. Книга «Салам тебе, Далгат!» была написана в 2009 году на материале того, что происходило в конце нулевых.


— То есть, это основано не на вашем жизненном опыте?


— С одной стороны, это какая-то база, которая у меня есть, это то, что я понимаю изнутри про этот регион, проведя там первые 17 лет своей жизни и регулярно туда приезжая. Надо отметить, что с детства я еще постоянно слышала какие-то истории от мамы — она еще и этнограф, пусть и забросившая науку ради семьи, но идеи у нее оригинальные, а знаний по специальности много. С другой стороны, это разговоры с людьми, это чтение журналистских сводок. Это активное окунание в тамошний бурлящий котел во время моих кратких поездок, когда я все происходящее воспринимала гораздо ярче, чем если бы жила там постоянно. На контрасте.


— Прожив 15 лет в Москве, кем вы себя ощущаете: дагестанкой или человеком мира?


— Сейчас, скорее последнее. Но я к этому очень постепенно пришла, потому что в начале меня ограничивала эта внешняя самоидентификация, с которой я росла, которую мне не то, чтобы навязывали … Мне говорили: «Ты — аварка, ты из такого-то конкретного района», потому что там ведь большая дифференциация между разными районами, селами. У всех свой менталитет. Потом из этого приходится постепенно выкарабкиваться. А сейчас и вовсе очень популярна религиозная самоидентификация, когда неважно, из какого ты района и знаешь ли свой язык (половина молодежи уже не знает), главное, что ты — мусульманка. Я, не будучи сама религиозной и, к счастью, не будучи из религиозной семьи, тем не менее довольно долго, живя в Москве, принимала эту самоидентификацию и думала: «Ну, да, раз я родилась там, значит я, вот этот странный, дурацкий термин — этническая мусульманка. Но потом неожиданно ко мне пришло осознание, почему я все-таки считаю себя мусульманкой, что меня ею делает? Разве я соблюдаю хоть один из полагающихся столпов? Ведь я абсолютно никак в это не вписываюсь, это все бездумная инерция. И честно ли это? И я отбросила и эту самоидентификацию. Я человек мира, конечно, но где-то глубоко во мне сидит горянка.


— А вы вообще когда-нибудь в мечеть ходили?


— Ходила, но никогда не совершала намаз и даже не знаю, как. Мой отец был светский атеист. Мама стала более консервативной, как многие, сейчас молится. Все родственники, бабушки, все молились. И так как я постоянно слышала все эти молитвы, знаю наизусть какие-то суры Корана, меня саму в детстве учили произносить все эти формулы перед едой и после, это все конечно въедается в подкорку.


Алиса Ганиева. Фото: личная страница в Facebook
Алиса Ганиева. Фото: личная страница в Facebook

«Людям не нравится, что я выламываюсь из канона»


— Правда ли, что современный Дагестан по-прежнему очень традиционное общество?


— Оно становится более традиционным. Но оно отнюдь не однородно. Есть какие-то села, где действительно не продохнуть от этого фундаментализма. Есть более спокойные районы. Мне как раз повезло, что мои родители из более или менее светских сел. К примеру, ранние мои годы прошли в Гунибе, где до революции, после пленения имама Шамиля и высылки местных жителей, была русская крепость, куда приезжали Романовы и кипела светская жизнь, потом была всесоюзная турбаза и до сих пор проходят различные культурные фестивали, а общество смешанное и открытое. Но вот родное село мамы Согратль — место, откуда вышли разные идеологи современного салафизма. Согратлинцев еще в шутку называют «журналистской мафией», оттуда родом многие журналисты, в том числе убитые, многие главные редакторы местных газет (кстати, очень разнообразных и смелых, по сравнению со средней провинциальной прессой). В Средние Века это был город со своим религиозным образовательным центром, имама Шамиля они не поддерживали, но после замирения Кавказа устроили восстание, после чего несколько человек, в том числе, мой предок, были повешены, остальные мужчины высланы в Сибирь, село сожжено. Поэтому там такая долгая традиция оппозиционности, а оппозиционность в на Кавказе исторически, рано или поздно, принимают религиозный окрас.


— Как вы объясняете, что Дагестан по-прежнему остается одной из самых горячих точек Северного Кавказа?


— Это очень турбулентный регион. И очень неоднородный. При этом там есть очень тонкий слой гражданского общества, довольно активный. Если сравнивать со средней полосой России, по количеству людей, выходящих на улицу за последние 10−15 лет, Дагестан можно было поставить на первое место. Понятно, что огромный процент этих антигосударственных акций имеет религиозный окрас. На акции обычно выходят родственники похищенных молодых людей, которые пропадают без вести. Особенно активно выступало движение «Матери Дагестана за права человека». В последнее время было много микро-урбанистических городских протестов: то парк отвоевали, то еще остановили незаконную застройку, то митинговали против отстрела бродячих собак и собрали деньги на приют. И не только в Махачкале. Но и в селах проходят такие акции. Так как там нет единого царька, единого лидера, как в Чечне, то в каждом регионе все зависит от местного управления. Например, Хасавюртовский район граничит с Чечней и там управляет бывший олимпийский чемпион по борьбе. И то, что там постоянно происходит, повторяет модель Чечни и по всей видимости, руководство района и стремится к повторению этой модели. Люди говорят: «Нам бы такого, как Рамзан, нам бы такую сильную руку. Но при этом, у нас есть такая тюркоязычная дагестанская народность кумыки, они немножко дистанцируются от остальных дагестанцев в сторону пантюркизма. Наличие разных сил и мнений создает этот вихрь и турбулентность, и в этом плюрализме мнений есть и свой положительный момент.


— Как к вашим книгам относятся в Дагестане? Как вас там воспринимают?


— Как предателя.


— Почему? Потому что вы уехали оттуда?


— Чиновничество, к счастью, скорее не замечает. Впрочем, когда главой республики назначили Абдулатипова, люди, приближенные к нему, спрашивали, не хотела бы я стать заместителем министра информации. При том, что сам Абдулатипов, говорят, в кулуарах высказывался о моей персоне только с помощью ругани. Как и главный муфтий. Но я, естественно, не хочу быть госчиновником. Ты либо независимый художник, либо госслужащий.


Почему ругают? Я бы не сказала, что я делаю какие-то резкие заявления, разве что четко обозначаю, что я не мусульманка. А это уже преступление, это отступничество, за это по некоторым шариатским мазхабам полагается смертная казнь. Во-первых, людям не нравится, что я выламываюсь из канона. Я не классический писатель-патриот. Ведь у нас патриотизм в узком смысле сегодня — это главная идея, а в Дагестане это еще гиперболизировано: чем меньше народ, тем легче зацепить его национальное достоинство, оскорбить. Достаточно просто описать что-то с недостаточным пиететом, добавить иронии. Будут говорить: «ты оскорбил, ты вывалял в грязи свою родину». Для человека с традиционным сознанием есть четкая грань между запретным и дозволенным, плохим и хорошим. Самоирония, самокритика для него — это кощунство. Вот меня и не понимают. А мою боль принимают за ненависть.


Похороны погибших в результате нападения на прихожан православного храма в Кизляре, 20 февраля 2018 года. Фото: Елена Афонина / ТАСС
Похороны погибших в результате нападения на прихожан православного храма в Кизляре, 20 февраля 2018 года. Фото: Елена Афонина / ТАСС

«Главная причина молодежного экстремизма — потеря чувства справедливости»


— Почему стал возможен расстрел в Кизляре на Рождество в православной церкви? Мусульмане ненавидят православных христиан в Дагестане?


— Никогда не замечала какой-то ненависти. Салафиты гораздо яростнее ненавидят своих же муртадов и джахилей, то есть, дагестанцев, не соблюдающих религиозные нормы. Я уже не говорю об атеистах. А вот ненависть к православию там не имеет почвы, православие там очень тихое, «ниже травы, тише воды». В этом смысле это абсолютно беспрецедентный случай, потому что все теракты, которые обычно происходят в Дагестане, это вылазки против своих же чиновников, ментов, это проявление внутреннее гражданской борьбы подполья и представителей государства. То есть, когда с обеих сторон пускают «мясо» на убой. С одной стороны, мальчики ДПСники, с другой стороны те, кто ушли в лес. А тут впервые произошел расстрел прихожан, пусть и другой веры, но тоже «людей Книги». Я наблюдала за тем, как это комментируют сами дагестанцы: большинство в ужасе, многие считают, что это такой предвыборный жест, чуть ли не операция спецслужб, которые таким образом хотят показать, что ИГИЛ (запрещенная в России организация — З.С), наступает и поэтому правомерно присутствие наших войск в Сирии, и поэтому надо поддерживать Путина, который отправляет туда военные силы. Я на самом деле, допускаю все, в принципе и такое может быть. Думаю, неслучайно, что это произошло за два месяца до президентских выборов.


— Все последние годы пишут о похищениях спецслужбами молодых людей в Дагестане, о насильственной исламизации в республике. Можно ли верить подобным интерпретациям или действительно Дагестан — самая исламизированная республика на Северном Кавказе?


— Это и так. И не так. С одной стороны, есть искусственное нагнетание ситуации. Из-за одного, двух, трех экстремистов, блокируются целые горные села. Приезжает федеральный спецназ, громит дома, ломает выращенные с огромным трудом фруктовые сады, грабят людей, выносят технику, угрожают и шантажируют, похищают людей, оставляет после себя оскорбительные надписи типа «Обезьяны, мы вернемся снова». Какую это может порождать реакцию у местных? Только агрессию.


Правда и то, что в 2013 году местные военные и силовики оказались как бы не у дел, потому что, когда образовалось Исламское государство (запрещенное в России — З.С.), только по официальным данным туда отправилось несколько тысяч дагестанцев, а некоторые еще и с семьями. И как бы «фронт опустел», осталось не так много триггерных персонажей, которые подрывали сотрудников ДПС,количество терактов резко сократилось. И поэтому стало меньше оснований для нахождения там военных чинов, которые получали огромные надбавки, которым там хорошо жилось. В какой-то момент показалось, что кто-то придумывает разные ситуации, чтобы остаться там и не терять эту «горячую точку». В частности, казалось абсурдом, когда в селе Гимры у директора дома культуры под подушкой нашли гранату. И даже там, где действительно очень много сочувствующих экстремистскому исламу людей, даже там можно было иначе с ними поступать, не врываться в дома, не избивать стариков. Конечно, после таких случаев появляется еще один механизм — кровная месть, которая все равно никуда не девается и если у тебя в семье, например, брат полицейский и его убили, ты идешь мстить. Начинается война друг с другом для отмщения предыдущих убийств. В начале нулевых так называемых ваххабитов можно было по пальцам перечесть, их сознательно никак не купировали, в конце 90-х делали им всяческие поблажки, Степашин ласкал и по головке гладил. А потом насовершали ошибок. Обычная практика силовиков — шантажировать семью, член которой ушел в лес. Даже если они никак не разделяют его убеждений. Просто, чуть что, будет, кого «потерять». Бывают и совсем нелепые случаи. Хирурга, родственника моих знакомых, взяли прямо в операционной, когда он делал операцию. Его посадили , пытали, чуть ли не зубы вырывали плоскогубцами. А он даже не молился никогда.


— По доносу?


— Да было много таких ситуаций, когда забирают даже нерелигиозных людей по доносу. И это провоцирует на ответную агрессию родственников, друзей, людей, которые находятся еще на стадии принятия решения. Многие из таких самых отчаянных голов уехали, но кто-то может и вернуться из Сирии. Непонятно, что дальше будет. Понятно, что в начале нулевых они были нужны для прихода Путина к власти, чтобы создать атмосферу анархии, которую надо красиво задавить. Потом их число стало расти и постепенно исчезла граница между своими и чужими. И стало непонятно, кого ставить на учет и стали ставить всех подряд — в том числе и людей , которые не имеют отношения к экстремизму и терроризму. Тут ведь еще важно, что главная причина молодежного экстремизма, как мне кажется, — не безработица, не бедность (дагестанцы умеют выживать, строить дома и женить сыновей даже на безрыбьи). Главное — это потеря чувства справедливости. А к системе, в которой не действует закон, не может быть уважения, особенно у юных и горячих. Для протеста нет никаких светских площадок. Уровень образования в стране падает, мракобесие растет. Вот им и становится легко втолковать, что взяточничество и воровство – оно из-за отхода от буквы Корана. А вот если к ней вернуться… Словом, утопический бред . В этом смысле антикоррупционные митинги Навального — это для Кавказа весьма оздоравливающий процесс, молодежь выходит на улицу по сути с теми же требованиями — не воровать, запустить сменяемость власти, — но уже не под черными флагами с шахадой. На прошлогоднем мартовском митинге в Махачкале было задержано 150 человек. Я к тому, что пассионариев там много, недовольство кипит, но из-за ничегонеделания Кремля, из-за закручивания гаек, местный протест сублимируется в террористическую угрозу.


Источник: личная страница Ганиевой в Facebook
Источник: личная страница Ганиевой в Facebook

«Сейчас очень опасно молчать»


— Если вернуться к литературе, то вы одна из тех писателей , кто не замыкается только на творчестве, но и занимает активную гражданскую позицию. Пару лет назад вы вышли из Пен-клуба вместе с группой других писателей и критикой, когда началась травля Людмилы Улицкой. Вы ведете программу на канале «Совершенно секретно», куда приходят гости, достаточно критически настроенные к власти. Зачем вам все это? Могли бы себе спокойно сидеть и писать романы.


— Живя в России, трудно позволить себе такую роскошь. Сейчас очень опасно молчать. Да, вроде бы наши голоса, голоса несогласных граждан, почти не слышны, но на самом деле, их все еще боятся. Зоя, вы это знаете гораздо лучше меня, конечно. К счастью, многие писатели не молчат, и рожденная в прошлом году ассоциация «Свободное слово» вносит какую-то лепту — это подготовка ежегодных докладов о нарушении свободы слова в России, это коллективные обращение, поездки в суды и т.д. Но при этом я понимаю тех писателей, которые являясь по природе отшельниками, не хотят иметь отношения ни к какой политике. Писатели в идеале и не должны заниматься политикой. Но мы живем в такой стране, в которой нет официальной политики, поэтому она начинает отравлять все другие сферы жизни. Но главное мое дело — это, конечно, мои художественные тексты. В них я как бы пытаюсь ухватить эту воронку современности, перемолоть настоящее, актуальное во что-то более долговременное. Но до чтения литературы доходят не все, поэтому высказывания в лоб тоже очень нужны.


— Вы не думали о том, чтобы заняться политикой?


— Нет, никогда, я просто по натуре интроверт. Не общественной закваски человек, хоть мне и приходится периодически активно участвовать в происходящем. Когда меня просили, я писала о митингах 11−12-го, о событиях на Украине, в том числе для европейской прессы. Попадала на разные интересные собрания, часто, желая что-то изменить, часто — просто из писательского любопытства, ради человеческих наблюдений. Я имею в виду, встречи с нашим так называемым тандемом, встречу с Госсекретарем США и пр. Когда у меня вышла первая книга, ко мне стали подбираться из Госдумы, намекая на вступление в партию, в какие-то общественные советы, тогда была потребность в активных молодых людях, тем более на фоне вечных межнациональных конфликтов. Это такой момент, когда тебя ставят в неловкую ситуацию: ты человек неконфликтный, ты не будешь хамить, посылать людей. Все очень милые, заинтересованные, так что приходилось решать этот вопрос методом убегания.


— Молчаливый уход?


— Да. Повторюсь, пару раз я соглашалась на сомнительные встречи ради внутреннего опыта, с зажатым в кармане кукишем. Но я никогда не рассматривала для себя возможность всерьез сотрудничать с властью, которую трудно назвать законной.


— Что вас как гражданина больше всего волнует в нашей сегодняшней жизни?


— Наверное, чувство возмущения от того, что делают наши чиновники и госструктуры у меня притупилось. Это все настолько предсказуемо и понятно. Отработанная десятилетними схема такого личного накопительства, корыстного грабежа, фальши. Неприятная тенденция последних лет — усиление роли силовиков в управлении государством. То, что фатум и рок начинает играть все большую роль. Если раньше было примерно понятно, кого могут арестовать и к кому могут прийти, то сейчас возвращается эта фрустрация 30-х годов. И это очень вредно для общества в целом, жить в состоянии страха, когда за любой репост могут арестовать, оштрафовать. любых студентов, домохозяек, любого. И в этом смысле меня скорее волнует даже не то, что делают они наверху, а как реагирует общество.


— Вы в себе чувствуете этот страх? Может наступить такой момент, когда вам придется уехать?


— Я думаю, что сейчас все мыслящие люди задумываются: что будет дальше, смогут ли они жить в России в таких сгущающихся обстоятельствах, особенно если смотреть прогнозы о том, как будет экономика развиваться в будущем. Непонятно, что будет после 2024 года. Это рождает неуверенность в завтрашнем дне. Обычная психологическая ситуация, она порождает и накопленную агрессию, которая изливается на искусственно созданные мишени внешних врагов. Многие замечали, что в целом общество стало агрессивнее и в социальных сетях, и в жизни. Больше нерукопожатных персон вокруг. Все это каждодневные реалии нашей жизни.


«Люди, рожденные в 90-е, они другие»


— Все так безрадостно?


— Нет, есть новое поколение . Если я смотрю на своих ровесников, я помню, что многие из них шли на сговор, на компромиссы, встраивались в эти молодежные организации «Идущие вместе» и другие. То есть, молодежь из «сытых нулевых» можно было легко купить. А те, кто идут за нами, люди, рожденные в 90-е годы, они — другие.


— А смогут они поменять климат в стране?


— Когда я росла, я испытывала прессинг с разных сторон. Но это потому, что я из своеобразного региона, и даже светские родители предъявляли мне массу претензий: после девяти часов вечера из дома не выходить, на велосипеде не кататься, замуж можно только за такого-то и такого-то. Мне приходилось ломать ситуацию самой, через сопротивление. Правда, мои родители это делали не из-за собственных убеждений, а потому, что боялись того, что скажут люди. Что касается московских детей моего возраста, они росли без прессинга. Десять-пятнадцать лет назад невозможно было представить, что тебя директор вызывает на ковер за то, что ты пошел на митинг, невозможно было представить, что тебя будут пугать, тем, что спецслужбы поставят тебя на учет. Сегодня же для молодежи в российских городах подобные ситуации — реальность. Это тот фильтр и то сито, через которые эти молодые люди выйдут более закаленными во взрослую жизнь. Научатся говорить «нет», отстаивать свои убеждения, это светлая сторона всего сегодняшнего ужаса.


— Они более свободные, чем люди вашего поколения?


— Видимо, не важно, когда ты родился, важно в каких условиях ты рос. Мы были юными в нулевые годы, была совсем другая обстановка, другое отношение к молодежи. Нас закармливали и многие на это шли. Сейчас молодежь бьют. Другой подход, и молодежь становится другой. Кроме того, количество источников информации так велико, что молодежь сама учится выбирать, фильтровать, находить альтернативу и, в конечном счете, правду. Сейчас, в условиях тотального отсутствия искренней веры в какие-либо ценности (духовные скрепы — это же, понятное дело, демагогия) молодежь — почти что единственный носитель настоящей идеи, настоящей веры. Я сейчас не про бога, царя и отечество, а про веру в то, что сменяемость власти и свободное разнообразие мнений — это хорошо, а подавление инакомыслия и отсутствие выбора — это плохо. Это, кстати, и есть настоящий патриотизм и любовь к России — желать ей выбора. Вот они ей этого желают. А многим моим ровесникам, если их послушать, важнее размеры империи и дальность ракет. Но это вечный спор…


Все наши материалы можно читать по адресу:


https://mbk.sobchakprotivvseh.ru/


Подписывайтесь на наши соцсети:


https://zen.yandex.ru/media/mbkhmedia


https://www.facebook.com/MBKhMedia/


https://vk.com/mbkhmedia


https://twitter.com/MBKhMedia


https://www.youtube.com/c/МБХмедиа


https://t.me/mbkhmedia


https://www.instagram.com/mbk_media/

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире