zoya_svetova

Зоя Светова

14 февраля 2019

F

Одной из самых популярных книг нон-фикшн прошлого года стала книга Чулпан Хаматовой и Катерины Гордеевой «Время колоть лед». Обозреватель «МБХ медиа» Зоя Светова нашла в ней третьего героя — режиссера Кирилла Серебренникова и поговорила с Чулпан Хаматовой о благотворительности, о ее отношении к «театральному делу», о преодолении страха и о будущем.

— Трудно определить жанр вашей книги. Людмила Улицкая пишет в аннотации, что это роман воспитания, журналистское расследование, дневник событий и диалог двух подруг на грани исповеди. Это и правда очень личная книга. Для кого вы ее писали?

— Скорее всего, для детей. В какой-то момент я поняла, что уже не имею никакого отношения к тому образу, который выстроен помимо меня. Так всегда у любого артиста: есть ты и есть тот образ, как тебя воспринимают люди. Ты с кем-то разговариваешь и понимаешь, что сейчас разговаривают не с тобой, а с тем образом, который выстроил у себя в голове собеседник. И продраться к сути через этот образ практически невозможно. А в последнее время прибавилось еще и огромное количество того, что мне не только не свойственно, но и того, что я никогда не имела в виду, и на что я имею принципиально противоположную точку зрения. Такой стикер, который на тебя наклеили, и к которому ты не имеешь отношения. Более того, я все время принципиально сворачивала с этой дороги. И вдруг появился образ — все уже как-то меня обозначили. Пожалуй, триггером к этому стала злополучная Северная Корея, в которую меня будут «макать» уже пожизненно. (Речь о программе «Собчак живьем» на телеканале «Дождь» 6 июня 2012 года. Ксения Собчак задала Чулпан Хаматовой вопрос: «Вот если заострить выбор, вот —либо жить в такой стране, как Северная Корея, например, либо революция. Что бы ты выбрала?» Хаматова ответила: «Я бы выбрала Северную Корею. Я не хочу жертв. Значит, не хватает какой-то тактики и какого-то опыта, какой-то мудрости людям, которые против этого режима, вот и все». — «МБХ медиа».)

Вранье, что из всех возможных вариантов я выберу Северную Корею, было лихо подхвачено, продано и приклеилось ко мне намертво. И мне надоело объяснять каждому, на каждом шагу, что имелось в виду и из чего делался выбор. Я подумала, что нужно просто взять и написать об этом, чтобы мои дети видели ту картину действительности, которая была на самом деле, и потом уже сами решали: права я или не права. И я поняла, что это надо делать и писать именно сейчас, потому что через пять, десять лет я уже ничего не вспомню, а если вспомню, то буду вспоминать очень выгодно для себя. Но все-таки основное, о чем мне хотелось рассказать в книге — это фонд «Подари жизнь». Описать его изнутри. Потому что это только со стороны фонд кажется такой мощной институцией, уверенно стоящей на ногах, а вот эту хрупкую, живую материю, ее никто не видит. Никто не видит, что это на самом деле пульсирующая жизнь. Это свобода, которая есть, наверное, у людей, занимающихся благотворительностью, при том, что со стороны кажется, что все наоборот.

«Если уж писать книгу, то с человеком, которому я абсолютно доверяю»

— Кому пришла в голову идея написать книгу?

— Это была моя идея позвать Катю. Я готовилась к фильму «Таинственная страсть», и Евгений Попов подарил мне свою книгу, которая называется «Аксенов». Это диалоги Попова с Александром Кабаковым об Аксенове. Я начала читать эту книгу, чтобы узнать какие-то факты о шестидесятниках, а закончила пониманием, какое же это огромное наслаждение видеть двух современников, живущих в одном и том же социуме, в одном и том же литературном пространстве. И получились очень интересные диалоги, споры. В этом была какая-то энергия. И тогда я подумала, что если уж писать книгу, а многие издатели мне предлагали что-то написать, то это надо делать с человеком, а) которому я абсолютно доверяю, и б) который сможет со мной поспорить. И это, конечно же, Катя Гордеева.

— Вы с Катей подружились уже после создания фонда «Подари жизнь»?

— Нет, это был первый благотворительный концерт в театре «Современник», когда фонда еще не было.

— Вы ведь с ней очень разные по характеру, по темпераменту. Что вас объединяет?

— Мы очень разные и при этом мы … не знаю… Катя всегда идет на опережение, ее не нужно просить о помощи. Есть такая порода людей, которые эту помощь предлагают. Ты еще не успеваешь подумать, что тебе конкретно сейчас нужно сделать, а у нее уже есть варианты решения. Это касается не только меня, это касается вообще ее поведения в жизни. Жизненной нормы. Когда она слышит просьбу о помощи, она даже не задумывается, чем ей это будет грозить, не в смысле опасности, а в смысле траты времени, энергии, неудобства какого-то. У нее такая очень действенная помощь. Добро, которое очень действенное. Я ей поражаюсь.

— Есть как бы две Хаматовы. Есть Хаматова — учредитель фонда «Подари жизнь» и есть знаменитая актриса Чулпан Хаматова. Что для вас важнее сейчас, когда фонду уже 12 лет?

— Я не могу сказать, что важнее. Это настолько равноценные, равнозначные страсти.

— Сколько в вашей жизни занимает работа в фонде и сколько занимает актерская жизнь? Как вы делите это время?

— У меня был очень сложный переходный период, когда я поняла объемы того, во что я ввязалась, когда занялась фондом. Я поняла, что мне нужно сначала увидеть структуру, выстроить в голове график, формулу, сложить это все, и только тогда я могу это понимать. И в актерской профессии у меня так же: пока я не увижу систему координат и не пойму, как герой может расположиться в той или иной системе, я не могу заниматься творчеством.

Чулпан Хаматова. Фото: Ирина Бужор / Коммерсантъ

«Когда речь идет о жизни и смерти конкретного ребенка, ты должен все отодвинуть»

— То есть, у вас все очень рационально? Разум преобладает?

— Да, очень сильно. Я училась у гениального педагога по математике. Поэтому я так мыслю. И в какой-то момент я поняла, что у меня все рушится, я не могу не то, что структурировать работу в фонде, я не могу структурировать собственный день. У меня все валится, сыплется, потому что я планирую какой-то отрезок: вот позаниматься этим, заниматься тем, а все рушится, уничтожается, что для меня совершенно дискомфортно.

— Как вы с этим справились?

— Очень мучительно. В итоге в какой-то момент я поняла, что просто нужно поменять на это взгляд. Убрать всю свою структурированность, убрать всю свою системность и просто в этом поплыть. Это такая стихия, в которой да, конечно, нужна система, да, конечно, все должно быть рассчитано, но по осмысленности задач она не может быть рассчитана на все сто процентов. Потому что когда речь идет о жизни и смерти конкретного ребенка, ты должен все отодвинуть. И фундамент получается какой-то очень ходячий, практически стоящий на воде. И просто нужно расслабиться и попробовать получать от этого совсем другое, но все-таки удовольствие.

— В книге вы рассказываете, как добывали деньги в самом начале существования фонда, как вы обедали, ужинали с разными богатыми людьми, которые должны были помочь фонду, проводили благотворительные концерты, ходили по кремлевским кабинетам. А сейчас чем вы занимаетесь в фонде?

— Из фонда недавно ушли два директора по личным, хорошим обстоятельствам: директор Катя Чистякова и исполнительный директор Гриша Мазманянц. Директором фонда стал человек «изнутри» — Катя Шергова, которая тоже с нами с самого начала, с самых первых благотворительных концертов. А исполнительного директора мы пока найти не можем. Очень сложно найти человека, который сможет тащить не себе тот объем, который тянул на себе Гриша. Поэтому конкретно сейчас я занята в фонде побольше, но как только мы найдем хорошего исполнительного директора, он на себя возьмет очень многие вещи. Но это такая временная ситуация: кадровые изменения в руководстве фонда и сопутствующая этим переменам огромная нагрузка, которая легла не только на меня, но и в первую очередь на нового директора, на всю команду.

В обычное же время все бывает очень по-разному. Например, когда мы готовим ежегодный благотворительный бал в Лондоне, я занята делами фонда «фултайм». В этот период театру приходится как-то умещаться в свободных промежутках.

— Получается, что за время существования фонда «Подари жизнь» вы как бы приобрели новую профессию. Как вы обозначите свою роль в фонде?

— Мы с Диной Корзун учредители фонда «Подари жизнь». Формально, по документам, мы с Диной — никто. У нас нет права голоса, мы не можем голосовать за какие-то решения в фонде. Но в реальной ситуации никакие важные решения без меня и Дины члены правления не принимают. Хотя они могли бы уже давно не слушать нашего мнения. У нас очень много таких иногда конфликтных ситуаций внутри фонда, это касается разного видения тех или иных вопросов, как я это вижу, как тот или иной вопрос видят члены правления или сотрудники фонда, которые там работают целыми днями.

— То есть они могут в чем-то с вами не согласиться?

— Да, естественно.

— А за кем будет последнее слово?

— Последнее слово будет за правлением, которому мы аргументировано предлагаем свою точку зрения. Но, наверное, если предположить ситуацию, что я буду категорически не согласна с каким-то решением правления, то в такой ситуации мне останется только выйти из фонда. Но к счастью, таких ситуаций жесткой конфронтации у нас в фонде пока не было. И надеюсь, никогда не будет.

— В книге вы пишете, что в начале работы фонда вы часто ходили в больницу и навещали там больных детей. А потом, с годами, стали реже к ним приходить. Почему это так?

— Сейчас просто другие объемы работы. 13 лет назад это была адресная история: конкретный ребенок, конкретная помощь. Было всего два или три отделения в одной больнице, которую мы опекали. В принципе была возможность обойти всех детей за день. А потом потребности выросли настолько, и сам фонд вырос настолько, что задачи просто поменялись. У нас сейчас одномоментно на попечении больше тысячи детей из семи клиник в Москве, а еще клиники в регионах. Появилось много других задач. На то, чтобы навещать детей у меня просто физически не осталось времени. К тому же, у нас в сотни раз выросло количество волонтеров, они как раз делают все возможное и невозможное, чтобы дети в больницах не скучали и не забывали про детство.

«Артисты умеют регулировать свою эмоциональную «начинку»»

— Как вы решаете проблему привязанности к своим подопечным? Я ее хорошо знаю по себе, когда я была членом ОНК и ходила по тюрьмам: это когда привязываешься очень сильно к конкретным людям, и они становятся близкими и важными людьми. А ведь дети умирают и это наверное, очень тяжело.

— Да, дети становятся очень близкими и важными. Даже если они уходят, остаются их родители, с которыми мы теперь как родственники.

— Знакома ли вам проблема «выгорания», когда вы больше не можете переживать болезни и смерти?

— У меня нет такой проблемы. То есть есть, наверное. Но я думаю, что в силу профессии я это не так остро ощущаю: как-то артисты умеют регулировать свою эмоциональную «начинку».

— Должен ли благотворитель дружить с тем, кому помогает?

— Нет, у каждого есть свой порог боли, свой порог восприимчивости. И если человек понимает, что ему это навредит, то не надо ему этим заниматься. Вообще, к детям допускаются волонтеры, которые проходят через несколько собеседований, в том числе, чтобы они сами для себя поняли, смогут ли они ходить к детям или лучше будут помогать во внебольничных проектах. А благотворителям вообще не обязательно быть волонтерами. Каждый человек помогает, как может: кто-то дружит с детьми, кто-то помогает оказывать юридические консультации родителям, кто-то сдает кровь, собирает подарки для детей или перечисляет ежемесячно 100 рублей в фонд. Благодаря таким небольшим ежемесячным платежам мы можем рассчитывать бюджет фонда на следующий квартал и понимать, какие обязательства по помощи можем на себя взять. Мы знаем, что у нас есть студент Вася и дедушка Ваня, они каждый месяц переводят нам по 50 рублей, и из этих сумм и складываются огромные миллионы, способные спасать жизни.

Чулпан Хаматова на открытии выставки творческих работ детей-подопечных благотворительного фонда «Подари Жизнь» в Московском музее современного искусства, 2013 год. Фото: Вячеслав Прокофьев / Коммерсантъ

— Есть ли конкуренция в благотворительности?

— Да, очень жесткая. Но она очень хорошая. То есть мы все дружим, но мы всегда вынуждены что-то придумывать такое, чтобы про наших подопечных тоже не забывали.

— Было время, когда фонд «Подари жизнь» был самым известным в России благотворительным фондом. Все говорили только про него. Это так?

— Это потому, что мы, наверное, были первыми. Одними из первых. И нам повезло, что у нас сразу появился чудесный исполнительный директор. Он знал, что такое фандрайзинг, что такое эндаумент. Все эти знания он получил, когда учился за границей на менеджера «третьего сектора», а у нас в стране вообще не учат этой профессии. Поэтому мы были одни, и нам было «море по колено».

— Значит вас не смущает, что сейчас много других фондов, которые больше на слуху, чем «Подари жизнь», как например, фонд «Вера», и что теперь много жертвуют не только вам, но другим?

— Недавнее исследование фонда КАФ показало, что в прошлом году чуть меньше половины жителей нашей страны переводили деньги на благотворительность. Это катастрофически мало. Если бы каждый человек в нашей стране имел привычку жертвовать регулярно, то есть ежемесячно, хотя бы 50 рублей в два разных фонда или в пять разных фондов, то кроме наших фондов должно было бы возникнуть еще миллион фондов и на всех бы хватило. Так что это тоже наша работа — мы должны все вместе: с фондом «Вера» и с другими фондами научиться привлекать людей к благотворительности. А с фондом «Вера» у нас плотнейшие связи. Мы, например, всеми силами помогали в создании детского хосписа «Дом с маяком».

«Свобода внедрялась в меня с моих 14 лет»

— В книге много замечательных историй, эпизодов, о которых, я, например, раньше не слышала. Вот, например, история о том, как в Год благотворительности в Кремле вам вручали премию правительства, и вы вместо выступления прочитали рассказ Чехова «Крыжовник». Почему вы выбрали именно его?

— Я должна была говорить от себя. Меня просили произнести какую-то речь. И я даже пыталась что-то начать писать. В какой-то момент мне позвонили женщины из Кремля и сказали, что им срочно нужны тезисы моего выступления. Вот это слово «тезисы» меня совершенно выбило из колеи, потому что у меня это ассоциируется исключительно с «ленинскими тезисами», которые мы в школе непонятно зачем переписывали из его собрания сочинений. И я поняла, что в эту игру точно играть не хочу, и если у меня есть возможность выступить, то надо это сделать так, как я умею. А что я умею? Я как актриса умею учить чужой текст и присваивать его. Тем более что чужой текст оказался настолько современным и глубоким.

— Вы раньше знали этот рассказ?

— Я его читала в школе и помнила только этот образ — «человек с молоточком». А когда я перечитала, что там написано до этого самого человека с молоточком, я очень обрадовалась: Чехов так точно все описал, что мне остается только выучить и прочитать.

— После вашего выступления вам что-нибудь говорили люди, которые вас слушали?

— Нет.

— Но ведь вряд ли до вас и после когда-нибудь кто-то в Кремле читал Чехова.

— Я вообще-то нечастый там гость. Мы с Катей в книге пишем о том, что наша юность пришлась на перестройку, и это в нас заложило какие-то основополагающие внутренние ценности. У нас нет того опыта, который есть у вашего поколения, опыта, который, например, есть у моих родителей.

— Какого опыта?

— Прогнозировать, как кто-то отреагирует на какие-либо наши действия, что за этим последует.

— То есть, вы абсолютно свободны?

— Да, свобода внедрялась в меня с моих 14 лет, благодаря горбачевским переменам.

— Вы хотите сказать, что в вас нет того самого страха, который есть у нас, с нашим советским опытом?

— Да.

— Вы идете вперед и не думаете, что за этим последует?

— Этот страх появился в последние десять лет. Мы уже травмированы. А в тот момент, а это был 2005 год, страха совершенно не было. И первую свою государственную премию я пришла получать в рваных джинсах и совершенно не понимала, в чем проблема.

— Для меня было удивлением, когда я прочитала, что вы ушли из «Современника». Правильно ли я поняла, что этот уход связан с поисками себя? Вам стало тесно в театре?

— Нет. Но это разговор на отдельную книгу, не то что на интервью. Если пытаться объяснить коротко, то это такой нормальный кризис сорокалетнего человека, у которого есть уже в руках ремесло, инструменты, которыми он очень хорошо умеет делать одни и те же вещи. И я просто поняла, что хочу поменять инструменты и делать какие-то другие, новые для себя вещи. Поэтому я ушла не из «Современника», я ушла не из «Театра наций», я ушла на время из профессии. Я ушла бы и из «Гоголь-центра», если бы там не было такой ситуации. То есть мне нужно было «залечь на дно».

— Но кино же осталось?

— Нет, ничего не было.

— И долго такой период длился?

— Я планировала полгода, но «Современник» попросил поработать до ввода Кристины Орбакайте в спектакль «Двое на качелях», и поэтому получилось месяца четыре.

— И что вы делали: читали книги, думали, выдыхали?

— Я занималась детьми, я даже путешествовала, но в основном, занималась детьми.

— А сейчас? Можно сказать, что вы нашли новые инструменты?

— Я их начинаю осваивать и мне это очень нравится.

— В книге вы говорите о наследии сталинского времени, о том, что вам предлагалось «родиться и прожить свою жизнь в абсолютном отрыве от своих корней, в полнейшем незнании национального, семейного, генетического, потому что системе был нужен человек без прошлого». Вы говорите по-татарски?

— Нет, я не знаю татарского. В книге я подробно объясняю, почему так произошло, что я, настоящая татарка, к третьему поколению потеряла и музыкальность этого языка и собственно, историю своего народа. Сначала потеряла историю своей семьи, а потом и историю всего народа. Это все вписывается в контекст исторических преобразований, которые происходят с 1917 года. И только сейчас мы начинаем по-настоящему это наверстывать, не так, как это было в середине 90-х годов, в эмоциональном порыве, а возвращая эту национальную самоидентификацию.

— Вас мучило, что вы не знаете историю своего народа, свои корни? Но в юности, в молодости, наверное, не было времени об этом задуматься?

— Вообще была другая парадигма существования. Я созревала в перестройку, а все детство прошло в советских канонах пионерского пространства, в котором вообще никто не задумывался об этом, и то, что говорили бабушка и дедушка, воспринималось, как какие-то пережитки.

— Вы ощущаете себя татаркой?

— Да, я — татарка. Я никогда не противопоставлю свою национальность какой-то другой и сравнивать никогда не буду, но я — татарка, и я очень горжусь этим. Я воспитана в русской среде. Я пропитана, напичкана русской литературой, потому что я была лишена настоящей татарской литературы.

— А дочери? Вы с ними обо всем этом говорите?

— Вот будут слушать «Арзамас» (Чулпан Хаматова записала на радио «Арзамас» курс лекций «Краткая история татар». — «МБХ медиа»).

Чулпан Хаматова (в центре) у здания «Гоголь-центра». Фото: Петр Кассин / Коммерсантъ

«Если твой друг в беде и невиновен, ты идешь и помогаешь ему»

— В книге кроме вас с Катей Гордеевой есть еще и третий герой. Это Кирилл Серебренников. И тема «театрального дела» приподнимает книгу над историями героинь, переводит ее на уровень книги о России и ее главных проблемах. Вы подробно вспоминаете, как в день обыска и задержания Серебренникова приехали к «Гоголь-центру», и читали там перед журналистами обращение к президенту Путину. Вы не думали, что это может повредить фонду «Подари жизнь»?

— Думала, конечно. Но у каждого человека есть своя собственная черта компромисса, за которую он не может перейти. Я абсолютно понимала, как это может быть расценено. Но я так же точно понимала, что Кирилл — невиновен. У меня не было сомнений.

— Вы не думали о последствиях?

— Послушайте, есть такое понятие — друг. Оно просто во мне заложено очень сильно. И, если твой друг невиновен и он в беде, ты идешь и помогаешь ему. Другого пути быть не может.

— Бывают случаи, когда люди говорят: «Я не могу вступиться за имярек, потому что я потеряю театр или мне не дадут снимать кино, которое я мечтаю снять».

— Я сразу же повисла на телефоне и стала всех обзванивать, и такие ответы были. Ну, значит, у них другой порог, другая черта.

— Как эта история вас изменила?

— Изменила кардинальнейшим образом. Человек не может жить без надежды. Без надежды на то, что добро победит зло. То есть, определенные люди, наверное, могут так жить, и им даже в этом комфортно. Но и мне, и Кате очень сложно жить в системе, где справедливость не восторжествует, где добро не победит зло. И речь не только в этой конкретной истории, которая произошла с нашим другом, это то, что висит в воздухе. Я не могу жить, когда я знаю, что справедливость будет затоптана, подавлена, убита, и я не могу наблюдать торжество какой-то серой тли, которая всегда была, есть и будет. Но ее количество должно находиться в правильном соотношении, а сейчас это соотношение сдвинулось, и очень тяжело понимать, что ты беспомощен. Дальше начинаются вопросы: а зачем тогда в театре работать, если не менять мир к лучшему? Детей рожать зачем? И вот это на меня повлияло больше всего. Апатия, нежелание двигаться дальше. И это не страх. Что делать нашему поколению уже понятно, так как есть примеры 37-го года, когда люди справлялись с этим кошмаром и оставались людьми даже при физическом истреблении, как могли, сохраняли дух. То есть ты уже понимаешь, какие ориентиры тебе могут пригодиться, если что-то вдруг случится. Так что, это не страх, а вот именно потеря надежды. И вот вся история с Кириллом, суды эти. Ты понимаешь, что как будто бы произошел тектонический сдвиг, и пространство как будто бы ушло совсем не в ту реальность, которую ты себе представлял. И для меня это самый тяжелый момент.

«Если мне завтра скажут: «Иди, поддержи войну в Донбассе», я не смогу этого сделать»

— У вас в книге я нашла две записи, достаточно противоречивые. Вы вспоминаете, как ходили к Путину по поводу «закона Димы Яковлева». Вы не добились того, чего хотели, закон не отменили. Катя Гордеева вас спрашивает: «И ты больше никогда не пыталась через него решить какие-то вопросы?» Вы отвечаете: «Я всегда пыталась и буду пытаться». А в другом месте книги, отвечая на вопрос Гордеевой: «Как ты себе представляешь в этой новой реальности (имеется в виду после уголовного дела против Серебренникова. — «МБХ медиа») существование фонда?», вы отвечаете: «Пока есть возможность помогать, не наступая на собственную совесть, — продолжать это делать. А когда станет выбор между необходимостью моей, твоей и всех нас заступить за последнюю черту и фондом, я на компромисс не пойду, фонд придется закрыть». Есть ли в этих записях противоречие?

— Нет.

— То есть вы готовы идти к Путину просить за Кирилла Серебренникова, за Сенцова, но в то же время, если вам предложат за это пойти на какой-то компромисс с собственной совестью, вы не готовы на это?

— Нет.

— Как это соотносится?

— Как-то иногда это удается: они используют тебя, ты используешь их. Иногда удается этот баланс сохранить. Иногда он не работает. Если мне завтра скажут: «Иди, поддержи войну в Донбассе», я не смогу этого сделать.

— А если скажут, что за это отпустят Серебренникова и дадут ему госпремию? Это наверное, очень жестокий вопрос с моей стороны.

— Нет, Кирилл не сможет с этим жить. Зачем ему такой вариант?

— Если Серебренникову суд вынесет обвинительный приговор с реальным лишением свободы, вы действительно уедете из России, как вы пишете об этом в книге?

— Я не могу сейчас ответить на этот вопрос. Но, если это случится, я должна буду точно сформулировать, в какой стране я живу, в какой стране будут жить мои дети. Мне очень не нравится позиция уехавших людей, которые в своем отъезде видят вызов системе. Мне эта позиция категорически не близка. Да, конечно, происходят бытовые лишения и сложности, но это не вызов системе. Конечно, настоящий вызов — быть здесь, со своим народом и всем вместе менять систему, которая неудобна для жизни человека

«И мы, и каждый человек может менять систему»

— Вы считаете, что такие люди, как вы, как Катя, как Нюта Федермессер (учредитель фонда «Вера». — «МБХ медиа»), как десятки людей, которые активно работают в гражданском обществе, в состоянии изменить систему?

— Конечно, и мы, и каждый человек может менять систему. У меня был один случай, который меня поразил. Я посмотрела фильм «Мама, я тебя убью» Лены Погребижской. Я вообще не знала, что такое там происходит (в детских домах. — «МБХ медиа»), хотя я вроде бы внутри этого пространства. Я посмотрела этот фильм, потому что одна моя подруга — она из детского дома, мне сказала, что я обязана его посмотреть. И мне стало плохо. Я была совершенно не готова к такому, что сегодня в XXI веке в России детей, которых плохо образовывают, сажают в ПНИ (психоневрологический интернат. — «МБХ медиа») и коробят им всю жизнь, и наказывают их карательной советской медициной. Я понимала, что я не имею права влезать в эту тему, потому что у меня не хватит сил и времени, я просто сдохну. Но с другой стороны, я понимала, что не влезая, я тоже сдохну от такого несправедливого мироустройства. И вот в каком-то импульсивном состоянии я стала названивать в приемную Ольги Голодец с требованием меня с ней соединить. Я умоляла, просила. Наконец меня с ней соединили, и я сказала: «Я вас очень прошу, посмотрите этот фильм. Если вы посмотрите, и окажется, что вы все это знаете, и так и надо, то я просто уйду с этим». Это пример того, как Лена Погребижская изменила систему.

— Голодец посмотрела фильм?

— Да, она посмотрела. После чего она созвала к себе на совещание людей из фондов, которые занимаются этой проблемой. А своих чиновников заставила посмотреть этот фильм, проверила, кто смотрел, а кто не смотрел. И тех, кто не смотрел, заставила посмотреть этот фильм. И эта система сдвинулась. Это я говорю к тому, что если мы не будем доносить до властей все, что нас волнует, а будем сидеть за этим забором, который мы сами воздвигли и не будем пытаться совместными усилиями изменить этот мир, то мы просто останемся в позиции обвиняющих, но не сможем делать дело в том объеме, который реально необходим.

— Меня всегда поражало, почему есть так много умных, талантливых людей и почему они все время проигрывают этой серости, проигрывают тем, кто наверху? Из того, что вы говорите, получается, что все-таки у людей во власти есть что-то человеческое. И вот вы пытаетесь зацепиться за это человеческое. Это так?

— Да.

— Как вам это удается? Почему вас слушают? Почему уважают?

— Не всегда уважают и не всегда слушают.

— А когда слушают, не всегда же только потому, что им выгодно? Вот история с Центром детской гематологии имени Дмитрия Рогачева? Почему тогда Путин помог со строительством этой больницы? Для пиара?

— Путин встретился с врачами, и они ему на пальцах объяснили, сколько денег тратит государство, чтобы сначала вылечить эту болезнь, а потом лечить осложнения, которые получают дети, болеющие раком в не приспособленной клинике. Ему объяснили, какое количество денег на все это уходит. Проще построить специализированную больницу. Конечно, по всей стране таких больниц должно быть несколько. Пусть не таких огромных, но хотя бы специализированных отделений, где бы детей выхаживали, потому что излечить рак — это не только победить болезнь, нужно потом вЫходить и закрепить результат. И Путин их услышал, потому что государству было выгодно построить такую больницу.

Но ведь и потому, что он этих больных детей пожалел?

— Конечно, и пожалел. Он же человек. Он же не функция. Я не хочу сейчас петь оду президенту Владимиру Путину. Но мне кажется, у нас есть проблема в таком плоскостном восприятии. Вопрос очень многомерный, а мы смотрим на него с одной плоскости. Я сейчас про себя говорю. Я сразу ставлю какую-то оценку, а дальше начинаю делать какое-то огромное количество неправильных шагов. А, если бы я отошла назад и чуть-чуть посмотрела бы сбоку и увидела бы этот вопрос с другой стороны, может быть, и решать его изначально сразу надо было по— другому. И то, что мы воспринимаем власть как какую-то черную черноту, это лишает нас инструментов, чтобы с ней работать.

— Да, вот об этом я и говорю: вы нашли инструменты, которые позволяют вам достучаться до чиновников в своих интересах. Но на это ушли годы.

— Нет, ничего мы не нашли. Каждый раз ты идешь и не очень понимаешь, услышат ли тебя.

— Но ведь, когда получается, в этом есть какой— то азарт?

— Да, но ты не успеваешь им насладиться, потому что дальше наступает следующий этап, который также нужно быстро и срочно решать.

Чулпан Хаматова и Катерина Гордеева перед началом чтения отрывков из их книги «Время колоть лед» в Новом пространстве Театра Наций. Фото: Ирина Бужор / Коммерсантъ

«Мы — недореализованные»

— Вы считаете себя счастливым человеком?

— В сегодняшнем мире, полном горя, отчаяния, злобы и войн невозможно чувствовать себя счастливым человеком. Но если смотреть с позиции тех возможностей, которые мне даны, то, конечно, да. У меня живы дети, живы родители. У меня лучшие на свете друзья. Лучшая на свете команда в фонде «Подари жизнь». Я занимаюсь любимым делом в театре и кино и получаю за это зарплату. В этом смысле, конечно, я счастливый человек.

— В книге вы пишете, что вы с Катей — нереализованное поколение. Мне кажется, это не так, это я — из нереализованного поколения, а не вы.

— Эта реализация могла бы быть гораздо мощнее. О какой реализации Кирилла можно говорить, если он делает спектакли, сидя под домашним арестом? Можно ли говорить о том, что сегодняшний театр реализовался? Если даже смелые режиссеры вынуждены заниматься самоцензурой, а все остальные просто оглядываются?

— Но, если сравнить сегодняшний театр с театром на Таганке времен Юрия Любимова, то сегодня все-таки больше свободы.

— Но ведь у нас была перестройка, поэтому то, что мы могли бы дать стране, могло бы быть намного больше. Мы — недореализованные, это скорее так.

— У вас еще есть время. Когда наступит «Россия будущего», как сейчас модно говорить, вы все это реализуете. Или у вас уже не будет сил?

— Не знаю. У нас именно сейчас самый пик опыта и сил. Сейчас и фонд должен был бы развиваться в другом ключе и вообще вся благотворительность в стране. Но к сожалению, сегодня в стране такая политическая и экономическая ситуация, что мы в фонде недостаточно успеваем подумать о будущем и о стратегии развития, так как до сих пор должны существовать в режиме SOS.

— Зато вам не скучно.

— Не скучно. Именно благотворительность на сегодняшний день —это самое свободное пространство. Именно там находятся люди, которые сами принимают решения и сами за них отвечают. Это люди, у которых нет боязни ответственности.

«Ты точно знаешь, что тебя побьют камням, и ты будешь весь в рубцах идти дальше»

— В этом смысле мне очень понравилась то, что Катя Гордеева сказала в программе «На троих» на канале RTVI. Она сказала, что благотворители государству нужны больше, чем оно им. Вы согласны?

— Нет, я считаю, что равнозначно. Я не считаю, что мы им нужны больше. Хотя, может, скоро так и будет.

— В этом смысле меня расстроило то, что Нюта Федермессер вступила в ОНФ. Я ее не осуждаю ни в коей мере, ей, безусловно, виднее. Но мне показалось, что она могла бы отказаться от этого предложения и сказать так же, как где-то в книге пишете вы, подчеркивая, что вы — вне политики. Нюта могла бы общаться с тем же Путиным, не влезая так глубоко в политику, потому что политика может сожрать. Это мое мнение, но у меня нет фонда, и я не занимаюсь благотворительностью.

— Давайте, посмотрим. Время покажет: сожрет или нет. Я надеюсь, что Нюту никто не сможет сожрать.

— Но это как раз о том, о чем говорила Катя.

— Нет. Потому что, когда ты внутри своего дела… У Нюты есть те знания и те нюансы, которые не знаете ни вы, ни я, хотя я очень близкий Нюте человек. И только она решает, что сейчас делать. Это дело, я не знаю, крест. И этот крест нужно донести. Сидеть и рассуждать, правильно ли она поступила или неправильно… Можно рассуждать, правильно ли, что они ее используют. Их можно обсуждать, а Нюту — нет.

— В книге вы как раз показываете путь человека, который в какой-то момент протянул руку власти, и мы видим, что из этого вышло. Власть всегда используют тех, кто чем-то занимается. Когда я была посетителем тюрем, меня в какой-то мере использовали тюремщики, я использовала их. И однажды я поняла, что не хочу больше с ними сотрудничать: это идет во вред и мне, и тому делу, которым я занимаюсь. Поэтому, когда видишь, как один человек прошел этот путь от сотрудничества до осознания порога компромисса, а другой человек на этот путь вступает, задумываешься, как с этим быть. Наверное, сегодня нет другого пути?

— Я бы хотела, чтобы он был. Но я его не знаю. Так же, как и Нюта, я и все коллаборационисты…

— Я не считаю, что вы коллаборационисты…

— Мне все время хочется, чтобы те люди, которые знают, как надо, пришли и показали пример. Сделайте! Говорить — это одно… вы сделайте! Мы будем вам очень благодарны. Будем завидовать и смотреть, как надо поступать.

— Но ведь главное, чтобы не было травмы.

— Не может не быть травмы, потому что это серьезнейший выбор. Ты точно знаешь, что тебя побьют камням, и ты будешь весь в рубцах идти дальше. И даже если ты понимаешь ради чего все это, это все равно очень болезненно.

— Как вы справляетесь с этой травмой?

— Я взрослый человек. Справляюсь нормально. Потом все-таки из-за работы в фонде всегда очень рядом тема смерти. Потери, которые произошли в моей жизни, очень переписывают матрицу сознания, меняют отношение к тому, что такое жизнь, меняют отношение к страху смерти.

— Поэтому вам не страшно?

— Конечно, я живой человек и мне страшно. Но у меня есть то знание, которого я была лишена еще 13 лет назад, когда не было фонда.

— Это знание дает вам смысл жизни и расставляет приоритеты?

— Конечно. Осознание себя на этой земле, в этом конкретном отрезке времени, оно очень такое, как бы это сказать, нет, не поверхностное, нет, не ироничное, но какое-то смешливое. Очень часто я ловлю себя на мысли, что живу где-то уже на много-много лет вперед и оттуда из будущего смотрю на сегодняшнюю жизнь и вижу себя крохотной песчинкой.

— Вы знаете, что будет впереди?

— Нет, просто знаю, что если жить в этом страхе смерти, страхе болезни, страхе за детей, страхе перемен, то ты перестаешь дышать. А есть только здесь и сейчас, эта секунда.

— Вы обрели очень важное знание, которое мне, например, не дано: жить сегодня и сейчас и не думать, что может быть так или сяк. Да?

— Да, я учусь так жить.

Оригинал

3050749
Кирилл Серебренников у Мещанского суда, 21 января 2019 года. Фото: Артем Геодакян / ТАСС

Во вторник 12 февраля заседание в Мещанском районном суде по «делу Седьмой студии» началось без опозданий. Адвокат Серебренникова Дмитрий Харитонов пришел в суд с маленьким чемоданчиком на колесиках.

Как потом выяснилось, он принес судье огромное количество материалов для приобщения к уголовному делу.

В зале суда чувствовалось какое-то радостное возбуждение. Так бывает, когда ученики после каникул возвращаются в школу. На самом деле, участники процесса вернулись к судье Ирине Аккуратовой после своеобразных каникул. На предыдущем заседании 5 февраля судья заявила о назначении новой комплексной судебной экспертизы деятельности АНО «Седьмая студия за 2011−2014 годы и объявила недельный перерыв, чтобы стороны смогли составить вопросы и предложить свои варианты экспертных учреждений и экспертов.

«Ревизор», «эксперт» и «специалист» Рафикова

В «деле Седьмой студии» уже есть одна судебная финансово-экономическая экспертиза. Ее провела эксперт Рафикова. В выводах своего заключения Рафикова написала, что руководство «Седьмой студии» похитило у Министерства культуры 133 миллиона рублей. И на этих выводах базируется обвинительное заключение по делу.

Эксперт Татьяна Рафикова трудится в некоммерческом партнерстве «Коллегия ревизоров, экспертов и специалистов», организации, которая проводит экспертные заключения по постановлению органов следствия и ФСБ. Как значится на сайте организации, глава этого некоммерческого партнерства Александр Алешин имеет благодарность от Департамента экономической безопасности ФСБ России «за помощь в решении задач, стоящих перед органами ФСБ».

Назначая экспертизу, следователь по делу «Седьмой студии» не предупредил об этом ни обвиняемых, ни их защитников. Они не имели возможности задать эксперту Рафиковой свои вопросы. На предварительных слушаниях в суде адвокат Алексея Малобродского Ксения Карпинская заявила, что экспертиза, проведенная Рафиковой, является недопустимым доказательством. Адвокат просила судью исключить ее из материалов дела. Судья Аккуратова тогда с адвокатом Карпинской не согласилась. А спустя три с половиной месяца судебного процесса судья все же задумалась о назначении новой экспертизы.

Экспертиза для обвинения

Первыми свои вопросы к новой комплексной судебной финансово— экономической экспертизе предложили прокуроры. Гособвинитель Лавров зачитал вопросы, повторяющие те, которые ранее следствие задавало эксперту Рафиковой.

Вопросы касались выделения денежных средств из государственного бюджета на реализацию проекта «Платформа». Их интересовало, поступали ли на счета «Седьмой студии» денежные средства из иных источников, кроме как из бюджета России, получали ли физические лица займы или кредиты от «Седьмой студии», какова была сумма наличных денежных средств, которые были сняты со счетов «Седьмой студии».

Целый блок вопросов прокуроры посвятили обналичиванию денежных средств: перечислялись ли со счетов «Седьмой студии» денежные средства на расчетные счета различных организаций, чьи названия фигурируют в обвинительном заключении и по версии следствия, являются фирмами-однодневками. Прокуроров интересовало, какие экономические последствия наступили после того, как «Седьмая студия» заключила договора с этими организациями, которые по мнению следствия, обналичивали денежные средства, перечисляемые на их счета «Седьмой студией».

Провести финансово-экономическую экспертизу сторона обвинения предложила в «Российском Федеральном Центре Судебной Экспертизы» при Министерстве юстиции Российской Федерации.

Экспертиза для защиты

Выслушав прокурора Лаврова, судья предоставила слово стороне защиты. Адвокат Кирилла Серебренникова Дмитрий Харитонов зачитал консолидированное заявление защиты Серебренникова, Малобродского и Апфельбаум.

Предложение защиты: должна быть назначена комплексная судебная искусствоведческая, финансово-экономическая и оценочная экспертиза.

По вопросу проведения финансово-экономической экспертизы сторона защиты оказалась солидарна со стороной обвинения: провести ее могут эксперты «Российского Федерального Центра Судебной Экспертизы» при Минюсте.

Вопросы, которые защита предложила задать этим экспертам, естественно, отличаются от тех вопросов, которые предложили задать экспертам прокуроры. Вопросы адвокатов — более детальные и подробные. Например, такие: «Какова сумма наличных и безналичных затрат АНО «Седьмая студия» на создание и проведение каждого из мероприятий (приобретение и изготовление реквизита, декорации, технические средства), проживание и транспортные расходы приглашенных артистов?

Какова сумма данной категории выплат, отраженная в официальной отчетности АНО «Седьмая студия», или какова сумма наличных и безналичных затрат АНО «Седьмая студия» на общехозяйственные расходы (налоги, аренда помещений, уборка, хранение реквизита и декораций, реклама)?

Сторона защиты разделила вопросы на два блока: финансово-экономические и оценочные. Здесь много вопросов, касающихся аренды помещения, оборудования, технического обслуживания специального оборудования, вознаграждения, гонораров участников, оплаты постоянных сотрудников — всего того, из чего складывался бюджет проекта «Платформы».

Девять экспертов

И, наконец третий блок вопросов, которые защита предлагает включить в комплексную судебную экспертизу. Он касается социо-искусствоведческих тем. Для исследования защита просит привлечь девятерых экспертов — людей, известных в мире искусства и театра. Таких, как дирижер Владимир Спиваков, директор Государственного театра наций Мария Ревякина, исполнительный директор музея современного искусства Василий Церетели, профессор кафедры зарубежного театра ГИТИС Видмантас Силюнас, арт-директор Центра имени Мейерхольда, театральный критик Елена Ковальская.

Чтобы исправить ошибки следствия, защита предложила до проведения экспертизы допросить всех участников проекта «Платформа». Во время допросов следует выяснить обстоятельства их приглашения на проект «Платформа», узнать какой гонорар или вознаграждение они получали.

Зачитав заявление, адвокат Харитонов достал из своего чемодана и передал судье огромную кипу бумаг: 557 страниц рецензий на спектакли и мероприятия «Платформы», а также 740 листов — распечатку записей с официальной странице проекта «Платформа» в Facebook.

И, наконец — видеоархив проекта «Платформа» на диске объемом в четыре терабайта. Словосочетание «четыре терабайта» повторялось несколько раз во время этого судебного заседания и пугало судью своим звучанием.

Театр Серебренникова в Мещанском суде

Оглядев диск, судья попросила своего секретаря помочь ей отсмотреть его содержимое на большом мониторе. Так в зале судебного заседания начался просмотр видеоархива «Седьмой студии» за четыре года.

Произошло то, о чем говорила великая Лия Ахеджакова, когда в первые дни процесса оказалась в зале суда. Тогда Кирилл Серебренников давал показания, а судья Аккуратова смотрела на него с удивлением. Ее вопросы показались Ахеджаковой странными. «Эти судьи никогда не были в театре. Они не понимают, как театр устроен. Как они могут судить?» — возмущалась актриса.

И вот, на заседании 12 февраля 2019 года судья Ирина Аккуратова, похоже, впервые в своей жизни увидела, что такое театр Кирилла Серебренникова.

На мониторе возникали отрывки из спектаклей «Платформы»: «История солдата», «Метаморфозы», «Сон в летнюю ночь», «Отморозки», репетиций «Страстей по Никодиму», концерта «Катастрофа», спектакля «Охота на Снарка». Когда на экране появились обнаженные актрисы, судья Аккуратова как-то стыдливо отвернулась к своему секретарю и попросила показать следующий файл.

Кирилл Серебренников то и дело комментировал происходящее: «Вот эти файлы — отрывки мероприятий разных групп из северных стран. Это перформанс «Люди Севера» <…> Несколько участников было приезжих, а несколько композиторов российских. А вот материалы к мероприятию — мультипликация, анимация, которая использовалась композиторами. Они живые играли музыку, а мультипликация была частью представления».

Фрагменты спектаклей перемежались кадрами дискуссий о театре, которые вела Елена Ковальская и сам Кирилл Серебренников. В них участвовали Борис Дубин, Даниил Дондурей, Ирина Прохорова, Алена Солнцева, Константин Богомолов, Сергей Капков.

«Ваша честь, вы не все файлы можете открыть, потому что они подверглись компьютерной обработке для рекламных целей», — объяснял Серебренников, когда судья спрашивала, почему секретарь не может открыть некоторые файлы.

«А это что? мероприятие или материалы к нему?» — интересовалась судья.

На экране кадры с Медиафестиваля. «Это огромная космическая инсталляция, внутри которой ходили зрители», — вспоминает Серебренников.

«Инсталляция с участием живого сербского космонавта», — буквально кричит Алексей Малобродский. Трогательный момент: подсудимые смотрят на экран монитора и как будто бы заново переживают все, что создавали вместе на проекте «Платформа».

Секретарь вместе с судьей листает файлы, Аккуратова не собирается смотреть весь диск целиком, она просто хочет знать, что на нем записано.

Кирилл Серебренников: «Здесь материалы к спектаклям, репетиции, есть и спектакли целиком. Видно, сколько было артистов, сколько декораций. Но у нас есть и отдельно записи спектаклей, если понадобится, мы предоставим. У вас теперь есть и рецензии на спектакли, много материалов для исследования».

Судья взглядом соглашается с Серебренниковым.

Слово берет адвокат Юрия Итина Юрий Лысенко.

Адвокат говорит, что солидарен с защитой других подсудимых, но хочет предложить и свои вопросы. В принципе, его вопросы повторяют те, что уже были заданы и прокурорами и адвокатами других фигурантов. Лысенко говорит: «Следствие не установило траты «Седьмой студии» на реализацию проекта «Платформа», так что не установлено, имело ли место хищение». Он просит назначить финансово-экономическую экспертизу в частном консалтинговом центре. К своему заявлению адвокат прилагает визитную карточку центра.

Адвокат Ирина Поверинова просит суд на время проведения экспертизы изменить ее подзащитной Софье Апфельбаум меру пресечения: ей нужно посетить нескольких врачей.

Судья Аккуратова не отказывает, но замечает, что для начала нужно назначить экспертизу. Для решения этого вопроса она откладывает заседание до 21 февраля.

Выбор для судьи Аккуратовой

Что решит судья? И почему она сама заговорила о назначении новой экспертизы? Потому ли, что свидетели обвинения, выступая на процессе, «превратились» в свидетелей защиты и не подтвердили обвинения, предъявленные подсудимым? Или судья имитирует правосудие, показывая, что она стремится разобраться в деле? В любом случае, назначая новую экспертизу, судья дала возможность сторонам посостязаться в процессе, как того требует закон.

А сторона защиты, составив список вопросов и список экспертов, предоставила судье большой выбор.

Судья может согласиться со всеми предложениями защиты и назначить комплексную судебную экспертизу.

Судья может согласиться с предложением обеих сторон: обвинения и защиты и назначить финансово-экономическую экспертизу в экспертном учреждении Министерства юстиции.

Судья может отказать стороне защиты в проведении экспертизы по вопросам социо-искусствоведческого блока и не согласиться с кандидатурами экспертов.

Судья может ограничиться лишь  финансово-экономической экспертизой, сославшись на то, что речь в «деле Седьмой студии» идет о преступлении экономической направленности.

Судья может исключить часть вопросов, предложенных, как прокурорами, так и адвокатами.

В любом случае, экспертиза в государственном учреждении Минюста должна быть более глубокой и профессиональной, неужели та, которую заказывало следствие.

Что решит судья Аккуратова, узнаем 21 февраля.

Оригинал


Зоя Крахмальникова. Фото: russiainphoto.ru

Сегодня в российских городах проходит «Марш материнского гнева» — в поддержку арестованных активисток Анастасии Шевченко и Лии Милушкиной. Зоя Светова сравнивает дело Шевченко с еще одним делом, еще советских времен — и находит в них очень много общего.

Передо мной два документа.

Первый, от 4 февраля 1983 года

Обвинительное заключение по уголовному делу № 118 по обвинению Крахмальниковой Зои Александровны в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 70 Уголовного кодекса РСФСР.

Утверждено первым заместителем Генерального прокурора СССР, государственным советником юстиции I класса Н. А. Баженовым

«Предварительным расследованием установлено, что Крахмальникова на протяжении 1975−1982 годов в целях подрыва и ослабления Советской власти проводила в Москве антисоветскую агитацию и пропаганду путем изготовления и размножения клеветнических, порочащих советский государственный и общественный строй материалов, которые она распространяла на территории СССР, а также направила на Запад для их широкого использования антисоветскими и клерикальными организациями в проведении идеологических диверсий против нашей страны и формирования у западного читателя враждебного отношения к Советскому Союзу…/

В период 1976—1982 гг. г. в тех же враждебных целях Крахмальникова изготовила 10 выпусков сборника «Надежда», использовав для этого нелегально распространяемые в так называемом «самиздате» клеветнические сочинения и зарубежные антисоветские публикации…/

Из содержания приобщенных к делу 1−6 и 8 номеров «Надежды» усматривается, что Крахмальникова в целях дискредитации Советской власти, ее подрыва и ослабления, наряду с религиозными текстами, помещала в них клеветнические материалы, представляющие историю становления и развития социалистического государства как период массовых гонений, пыток и издевательств над священниками и верующими за их религиозные убеждения, а также материалы, порочащие внутреннюю политику КПСС и Советского правительства, марксистско-ленинскую идеологию, многонациональную культуру и искусство, условия жизни советских людей…/…/

Начав заниматься враждебной деятельностью, оказывая помощь антисоветским и клерикальным зарубежным организациям, подрывным пропагандистским центрам в проведении идеологических диверсий против СССР, Крахмальникова явно сознавала, что ее действия направлены именно на подрыв и ослабление советской власти, дискредитацию государственного и общественного строя в нашей стране, дезинформацию мировой общественности относительно советской действительности…»

Приговор — год тюрьмы и пять лет ссылки.

Зоя Крахмальникова отсидела год в СИЗО «Лефортово», четыре с половиной года ссылки в поселке Усть-Кан на Горном Алтае.

Второй, от 28 января 2019 года

Из постановления о привлечении в качестве обвиняемого по делу № 11 902 007 712 000 004:

«Шевченко А. Н., реализуя преступный умысел, направленный на участие в деятельности на территории Российской Федерации иностранной неправительственной организации, в отношении которой принято решение о признании нежелательной на территории Российской Федерации ее деятельности в соответствии с законодательством Российской Федерации — ОСД «Открытая Россия» (Великобритания), осознавая преступный характер и общественную опасность своих действий, направленных на общественные отношения, возникающие в связи с нарушениями запрета на осуществление деятельности на территории Российской Федерации иностранных или международных неправительственных организаций, которая представляет угрозу основам конституционного строя Российской Федерации, (орфография оригинала сохранена. — «МБХ медиа») обороноспособности страны и безопасности государства, обеспечения защищенности интересов российских граждан…/…/»

Анастасия Шевченко под домашним арестом до 17 марта, без права прогулок, без права вызвать врача для своих двух несовершеннолетних детей и пожилой матери. По статье 284.1 УК РФ, которая ей вменяется, Анастасии Шевченко грозит до шести лет лишения свободы.

Религиозный публицист Зоя Крахмальникова была осуждена по 70.1 статье УК РСФСР в 1983 году. На допросах следователь КГБ СССР Губинский говорил Крахмальниковой, что главный ее проступок — то, что она «связалась» с иностранной антисоветской, враждебной организацией НТС («Народно-трудовой союз») и издавала сборники христианского чтения «Надежда» в издательстве «Посев», финансируемом этой организацией.

Тридцать шесть лет спустя Анастасию Шевченко обвиняют в сотрудничестве с организацией, созданной в Великобритании, организацией, которая признана нежелательной на территории России, то есть враждебна России, так же, как 36 лет назад, по мнению КГБ, была враждебна СССР организация НТС. Впрочем, в те годы все иностранные организации были нежелательными.

И в деле Крахмальниковой и в деле Шевченко обвинения построены на лжи.

Крахмальникова занималась просветительской, миссионерской деятельностью, издавая сборники христианского чтения в безбожной стране.

Шевченко занималась просветительской, гражданской деятельностью, организуя лекции и дебаты об избирательных правах граждан в стране, официально называющей себя демократической.

Так же, как и Крахмальникова, Шевченко не имела отношения к враждебным зарубежным организациям. Более того, если 36 лет назад НТС (в связях с которым обвиняли Крахмальникову, все-таки существовал, то организация Open Russia Civic Movement (Великобритания), в связях с которой обвиняют Шевченко, не существует.

Почему я сравниваю эти два дела? Так ли уж они похожи? Зоя Крахмальникова провела год в СИЗО, Анастасия Шевченко с 23 января 2019 года — под домашним арестом.

И в том и в другом случае мы имеем дело с борьбой государства против инакомыслящих.

Репрессии против Анастасии Шевченко сегодня ведут прямые наследники тех, кто проводил обыски и санкционировал арест Зои Крахмальниковой. Многие из тех, кто считал православных миссионеров врагами государства, сегодня стоят со свечками в церкви, а их наследники кропают обвинительные документы против гражданских активистов.

Все повторяется.

И в Уголовном кодексе РФ снова — политические статьи. И те, кто не хотят назад, в глухое мерзкое прошлое — снова выходят на площадь.

Оригинал

Оригинал

В понедельник, 4 февраля, в церкви на Северном кладбище в Ростове-на Дону отпели 17-летнюю Алину Шевченко. Ровно две недели назад после обыска была задержана ее мать, активистка движения «Открытая Россия» Анастасия Шевченко. 23 января суд отправил Анастасию под домашний арест, а через неделю в реанимации умерла ее дочь. Обозреватель «МБХ медиа» Зоя Светова рассказывает, как история политически мотивированного преследования превратилась в человеческую трагедию.

30 января 2019 года. Седьмое следственное управление Главного следственного управления СК РФ, город Ростов-на-Дону. У здания стоят несколько человек. Две видеокамеры. У двери, в светлом пуховике и белых кроссовках, с маленьким плакатом «Свобода Насте!» — местная активистка Алина, политолог по образованию. Алина говорит, что работает визажистом, пришла поддержать Анастасию Шевченко, которой сегодня должны предъявить обвинение.

«Реализуя преступный умысел…»

В здание Следственного комитета проходят защитники Шевченко: ростовский адвокат Сергей Ковалевич и московский — Сергей Бадамшин.

Подъезжает машина, в сопровождении инспектора ФСИН из машины в белом пуховике, синих джинсах и белых кроссовках выходит Анастасия Шевченко. Она улыбается тем, кто ждет ее у входа, и проходит внутрь.

Начинаются следственные действия. Подполковник юстиции Александр Толмачев дает Анастасии и ее защитникам прочитать шесть страниц постановления о привлечении в качестве обвиняемого. Этот документ по сути не сильно отличается от «постановления о возбуждении уголовного дела и принятии его к производству», которое было зачитано Шевченко на допросе в Следственном комитете после ее задержания 21 января.

Ростовскую активистку, члена федерального совета движения «Открытая Россия», обвиняют в том, что она принимала участие в деятельности организации, деятельность которой Генпрокуратура России признала нежелательной, что, конечно, полный абсурд.

Генпрокуратура признала нежелательной деятельность британской организации Open Russia Civic Movement Open Russia (Общественное сетевое движение «Открытая Россия», Великобритания), давно, кстати, несуществующей.

Анастасия Шевченко же состояла в российском движении «Открытая Россия», которое действует только на российской территории. Еще в апреле 2017 года представитель Генпрокуратуры Александр Куренной заявлял о том, что признание британской организации Open Russia нежелательной не отразится на работе российского движения «Открытая Россия».

Куренной ошибся. В течение 2017−2018 годов десятки активистов российской «Открытой России» были привлечены к административной ответственности за участие в деятельности организации.

Анастасия Шевченко дважды по решению судов заплатила штрафы по статье 20.33 КОАП. В январе 2018 года ее осудили за участие в дебатах с представителями «Единой России». В июле 2018 года — за организацию лекций об избирательных правах и избирательной кампании в период подготовки выборов в Законодательное собрание Ростовской области.

Как говорится в постановлении о привлечении в качестве обвиняемой, «Шевченко, реализуя преступный умысел, направленный на участие в деятельности иностранной неправительственной организации, признанной нежелательной, осознавая преступный характер и общественную опасность своих действий…, нарушая запрет…» и так далее.

Продираясь сквозь казуистику следственных формулировок и пытаясь перевести на русский язык текст постановления, можно сказать, что Шевченко обвиняется в том, что продолжала состоять и участвовать в деятельности организации, которая «представляет угрозу основам конституционного строя Российской Федерации, обороноспособности страны и безопасности государства, обеспечения защищенности интересов российских граждан» и далее мантра: «деятельность которой признана нежелательной на территории Российской Федерации».

Что же продолжала делать Шевченко, по мнению следствия?

27 сентября 2018 года она, как следует из постановления, приняла участие в мероприятии в Ульяновске, на котором «озвучила основные направления деятельности ОСД (общественного сетевого движения) «Открытая Россия»(Великобритания) за 2018 год, а также проинструктировала участников совещания о необходимости внедрения в различные протестные группы граждан под предлогом предоставления бесплатной юридической помощи и изготовления агитационных плакатов и важности ведения тематических аккаунтов в социальных сетях сети «Интернет» и участия в выборах различного уровня».

Еще одно «преступное» деяние, которое упоминается в обвинении, предъявленном Шевченко, — участие в митинге в Парке Культуры Строителей в Ростове-на-Дону с символикой «Надоел», «основной целью которой являлась дискредитация органов исполнительной власти».

Все.

Анастасия Шевченко с символикой «Надоел». Фото: личная страница в Facebook
Согласно статье 284.1.УК РФ за подобные «преступления» Анастасии Шевченко грозит наказание от пятисот тысяч рублей, принудительные работы на срок до пяти лет, либо лишение свободы на срок от двух до шести лет.
«Я не сразу сказал Анастасии, что дочь в реанимации»

После предъявления обвинения, уже когда следователь начал допрос Анастасии Шевченко, адвокат Сергей Ковалевич заметил вибрацию телефона — ему кто-то упорно дозванивался.

Это была мама Анастасии, Тамара Васильевна. Ковалевич вышел в коридор. Тамара Васильевна сообщила, что Алина, 17-летняя дочь Анастасии, попала в реанимацию.

«Мы знали, что ее перевели в больницу из интерната, где она ранее находилась, — рассказывает мне адвокат вечером того же дня, когда события вокруг Анастасии Шевченко и ее дочери-инвалида начали развиваться стремительно и трагически. — До начала допроса мы подали ходатайство, чтобы Анастасии разрешили посетить дочь в больнице и попросили информацию о состоянии ее здоровья. Следователь пообещал, что пришлет ответ по почте. У меня, многодетного отца, который воспитывает пятерых детей, подобные вещи вызывают душевное волнение, начинаю думать негативно в отношении лиц, которые так поступают». Адвокат Ковалевич, высокий, бородатый и элегантный, практикует в Ростове уже 19 лет. Он из семьи священника и вот уже шесть лет служит пономарем в главном храме Ростова, соборе Рождества Богородицы.

«Я поступил цинично, понимая, что нам нужно закончить допрос, и не сразу сказал Анастасии, что дочь в реанимации, — продолжает он. — Она сказала, что не признает свою вину, записала в протоколе, что ей не понятна сущность предъявленного обвинения. Попросила, чтобы ей разъяснили понятие иностранной неправительственной организации, деятельность которой признана нежелательной, в соответствии с законодательством России. Заявила, что считает свое уголовное преследование политически мотивированным».

Анастасия Шевченко в суде. Фото: Элеонора Сай / Радио Свобода
И тогда Ковалевич рассказал своей подзащитной о звонке ее мамы. Шевченко попросила следователя разрешить ей как можно скорее поехать в реанимацию, чтобы увидеть дочь. Попросила разрешения общаться с врачами по поводу состояния дочери. Следователь отправился к вышестоящему начальству, позвонил в больницу, попросил прислать врачебное заключение о состоянии больного ребенка.
Довольно быстро было получено принципиальное разрешение на выезд в больницу в Зверево (100 километров от Ростова-на-Дону). Отвезти Шевченко взялась Наталья Крайнова, которая предоставила семье арестованной активистки свою квартиру, чтобы суд смог отпустить ее под домашний арест (до ареста Анастасия проживала в другой съемной квартире, но найти ее хозяйку быстро не удалось).

«Обязаны были пустить в реанимацию к ребенку сразу»

Наталья Крайнова рассказала, что Настя попросила ее купить девочке специальное детское питание, потому что в больнице были только макароны, а 17-летняя Алина, инвалид I группы, питалась протертой пищей из детской бутылочки. Они приехали в больницу, когда уже было совсем темно, врачей не было, а старшая сестра сказала, что Анастасию пустят к дочери в реанимацию лишь утром, ночь она должна провести на больничной койке.

«Мы всю дорогу в машине разговаривали, — говорит Наталья Крайнова. — Настя вспоминала всю свою жизнь, вспоминала дочку. Мы ехали к живому ребенку, Настя очень переживала, что мы забыли купить бутылочку».

31 января в 11.30 Алина умерла в реанимации. Мать пустили к ней лишь утром, она держала дочь за руку и поцеловала перед тем, как та умерла. После смерти дочери Шевченко написала благодарность врачам за то, что ночью пустили в больницу, а утром — в реанимацию, ухаживали за ребенком в ее отсутствие. Потом на вскрытии определят причину смерти — пневмония.

Почему не пустили в реанимацию ночью, когда она приехала?

«Обязаны были пустить мать к ребенку сразу, — говорит Нюта Федермессер, директор Московского Центра паллиативной помощи, — посещение родственниками пациентов реанимационных отделений не является незаконным. Правила внутреннего распорядка больницы не могут и не должны быть строже федерального закона, где и сегодня нет запрета на посещение реанимации».

Анастасия Шевченко с дочерьми Алиной (в центре), Владой (слева) и сыном Мишей. Фото: Евгения Литвинова / Facebook
О том, что у Анастасии Шевченко, кроме дочери Влады и сына Миши, еще есть дочь инвалид, знали только ее самые близкие друзья и семья. Никто из ее соратников по оппозиционному движению об этом не знал. Следователи узнали о старшей дочери на обыске, когда наткнулись на документы. Шевченко рассказала о своей беде на суде, когда просила судью дать ей возможность посещать дочь в интернате, так же, как она посещала ее все 12 лет — как говорила Настя, она приезжала в интернат несколько раз в месяц вместе с мамой и детьми. Девочке скоро должно было исполниться 18 лет и ей предстоял перевод в интернат для взрослых. Настя должна была этим заниматься.
Суд в этой просьбе отказал. Анастасию Шевченко арестовали в среду, а в пятницу стало известно, что девочке нужны лекарства, которых не было ни в интернате, ни в больнице. Друзья смогли передать лекарства только в воскресенье. Если бы суд отпустил Шевченко к дочери, она смогла бы сама привезти лекарства, и может быть, Алина осталась бы жива.

«Я хочу, чтобы ребенок назвал меня мамой»

Настиной маме Тамаре Васильевне 69 лет. Она говорит, что во всем поддерживает дочь, хотя ей иногда кажется, что Настя старше ее.

Мы разговариваем с Тамарой Васильевной в кафе недалеко от их новой съемной квартиры в пяти минутах ходьбы от Следственного комитета, куда Настю возят на допросы на спецмашине УФСИН. И в пяти минутах от собора, где пономарем служит Настин адвокат Сергей Ковалевич.

Тамара Васильевна пришла вместе с семилетним внуком Мишей. Он очаровательный, рассудительный мальчик с пепельными вьющимися волосами. Миша играет в телефон и хотя сидит в наушниках, кажется, внимательно слушает наш драматичный разговор с бабушкой. Я хочу узнать как можно больше о Насте Шевченко, но поговорить с ней никак не смогу — по условиям домашнего ареста она может общаться только с ограниченным кругом лиц: с мамой, детьми, мужем (с которым они давно уже не живут вместе, и у него другая семья), с адвокатами и хозяйкой квартиры Натальей Крайновой.

Тамара Васильевна разговаривает со мной охотно, но я чувствую, что она волнуется: она знает, что старшая внучка в реанимации и Настя должна поехать к ней в больницу. Она ждет звонков от зятя и адвоката.

«Мы родом из Бурятии, я вообще родилась в казачьей станице, в большой семье. У отца было шестеро братьев и сестер, и все с высшим образованием. Отец мой был журналистом, его брат заслуженный летчик ВВС, сестра — доктор филологических наук. Отец Насти был военным, но мы, к сожалению, с ним долго не прожили, не поняли друг друга. Настя с ним больше общалась, когда уже стала взрослой. Его звали Нугзари Вахтангович Сухиташвили. У него очень сильный характер, я думаю, Настя в него пошла. Любил фильм «Мимино». И Настя тоже этот фильм любит. Очень любил внуков, часто приезжал к нам. Утонул два года назад».

Тамара Васильевна преподавала в школе русский язык и литературу, работала завучем. Настя закончила Иркутский лингвистический университет с красным дипломом, знает английский и французский языки. С мужем Сашей познакомилась в военном гарнизоне, в том же поселке Джида, где и сама Тамара Васильевна познакомилась с Настиным отцом.

Тамара Васильевна с внуком Мишей (справа). Фото: Анастасия Шевченко / Facebook
«У них родилась девочка-инвалид Алина. Она не говорила, не ходила, у нее судороги были. Потом они переехали в Ростовскую область, — вспоминает Тамара Васильевна. — В станицу Егорлыкскую. Тут проявился Настин бойцовский характер: добиваясь, чтобы девочке дали инвалидность, она дошла до министра. Было очень тяжело, девочка часто плакала, кричала от боли, лекарства были только по рецептам, а Минздрав их не закупал».
К дочери Тамара Васильевна переехала жить, когда родилась вторая внучка Влада. Она на три года младше Алины. «Настя говорила мне, что хочет ребенка, который назовет ее мамой, ведь Алина не умела говорить».

Тамара Васильевна вспоминает, что Алина прожила в семье до пяти лет, а потом Насте пришлось сделать тяжелый выбор: соседи стали жаловаться, что крики больного ребенка мешают им жить, ее два года уговаривали отдать девочку в Зверевский детский дом-интернат для глубоко умственно отсталых детей, врачи объясняли, что в таких условиях младшая дочь Влада не вырастет здоровым ребенком. Настя сделала выбор.

«Алина такая красивая девочка, у нее глаза в пол-лица, как у Насти, волосы, как у Насти. В интернате за ней хорошо ухаживали. Мы все к ней ездили, возили ей еду, памперсы. Когда девочка заболевала, а у нее были частые бронхиты, Настя привозила ей лекарства. Ее муж Саша всегда надеялся, что все обойдется, но чуда не произошло. Мы знали, что все может закончиться трагически и обсуждали, в каком гробу будем хоронить, если девочка умрет».

Спрашиваю, почему почти никто не знал о больной дочери. «Настя не хотела жалости. Она ведь сильная».

У Тамары Васильевны звонит телефон. Это адвокат Сергей Ковалевич. Он подтверждает, что Настя поехала в реанимацию к дочери. «У Алины критическое состояние. Врачи сказали, что остановилось сердце и остановка дыхания», — Тамара Васильевна плачет. Потом собирается с духом и продолжает рассказ о дочери.

«С появлением Насти все стало гораздо интересней, ярче»

В станице Егорлыкская Шевченко работала в районной газете и делала телепередачу, которая быстро стала популярной. Настя снимала острые политические сюжеты, на нее начались гонения, передачу закрыли. Работала в избирательных комиссиях, даже вступила в КПРФ, правда, быстро оттуда вышла — другой оппозиции там не было, а ее всегда возмущал беспредел действующей власти и она была готова бороться против любой несправедливости.

«Мы познакомились с Настей в ростовской фирме «Астон». Работали там вместе два года. Это агропромышленный холдинг, я была секретарем, помощницей руководителя, и Настя тоже помощником руководителя», — говорит Яна Гончарова, подруга Шевченко.

5 ноября 2010 года в станице Кущевской были зверски убиты 12 человек, среди них финансовый директор фирмы «Астон» Владимир Мироненко и его семья. Настя Шевченко работала вместе с Мироненко, хорошо его знала. Яна Гончарова говорит, что это убийство на нее очень сильно повлияло. Тамара Васильевна подтверждает, что дочь отошла от этой страшной трагедии только спустя годы.

«Вообще Настя заинтересовала меня своей политической активностью. Мы с ней вместе организовали траурное мероприятие 1 марта 2015 года после убийства Немцова. Сначала планировали марш «Весна», но пришлось переформатировать. Там мы познакомились со многими активистами», — вспоминает Гончарова.

Примерно семь лет назад, вскоре после рождения сына Миши, Настя разъехалась с мужем, и как говорит Яна Гончарова, занялась вплотную своей политической карьерой и семьей. Все успевала, потому что очень хорошо организованный и дисциплинированный человек. «Она прекрасно знает, что хочет в жизни, и всего добивается сама. Дети и мама ее во всем поддерживают», — говорит Яна.

До того, как прийти в «Открытую Россию», Шевченко была сопредседателем местного отделения «Солидарности», участвовала в пикетах по освобождению Савченко, ходила на процесс к Олегу Сенцову,

В конце 2016 года, когда было объявлено о создании движения «Открытая Россия» и о возможности открывать отделения в регионах, Анастасия Шевченко написала Тимуру Валееву, который тогда занимался организационной работой в движении, что хотела бы возглавить отделение движения в Ростове. В то время Настя работала менеджером по продажам в ростовском филиале международной компании Rohde & Schwarz. Учредительная конференция отделения «Открытой России» в Ростове состоялась в январе 2017 года.

Анастасия Шевченко на конференции «Открытой России» в Таллине, 2017 год. Фото: личная страница в Facebook
Среди региональных отделений движения ростовское считалось одним из самых активных. Друзья и коллеги говорят, что Анастасия Шевченко харизматична и эффективна, она умеет придумывать яркие мероприятия, чего только стоит ее нашумевшая акция «Обобрали до трусов», целью которой было показать, что государство и власть забрали у своих граждан абсолютно все, оставив только трусы.
Шевченко занималась всеми городскими проблемами: будь то детский кукольный театр, здание которого хотела отнять РПЦ, отмена маршрутных такси, обманутые дольщики. Она носила передачи арестованным на митингах, проводила политические семинары, стояла в пикетах. Постепенно Анастасия стала самым узнаваемым оппозиционным политиком в Ростове.

«Мне кажется, она вынужденный лидер, — говорит журналист ростовского РБК Виктория Некрасова. — Если бы можно было идти за каким-то лидером, Настя бы за ним пошла. Но в Ростове никого не нашлось и ей пришлось самой встать впереди всех. Раньше у нас в городе на митингах было скучно: вот вышли 30 городских сумасшедших, постояли и ушли. С появлением Насти все стало гораздо интересней, ярче. У нее глаза горят, когда она рассказывает о том, что ей интересно. Она заряжает людей своей энергией».

Осенью 2017 года ей предложили возглавить предвыборный штаб Ксении Собчак в Ростове-на-Дону.

Леониду Санкину 55 лет, по образованию он врач, хотя работает страховым агентом. Он называет себя другом Анастасии Шевченко и не скрывает, что влюблен в нее.

«Мы стали с Настей ссориться, когда она возглавила штаб Собчак, — вспоминает Леонид. — Я как человек, который работал в штабе Навального, категорически не воспринимаю Собчак».

Санкин признает, что предвыборную кампанию Шевченко провела блестяще, но говорит, что не все ее поддержали, когда она стала работать с Собчак. Настя же объясняла, что ей предлагали возглавить и штаб Навального, но это совпало по времени с тем, как она пришла в «Открытую Россию».

В штаб Собчак она пошла потому, что хотела привлечь к активной политической жизни людей, которые не готовы выходить на акции протеста, но могут выходить на городские и экологические акции. Когда предвыборная кампания Собчак закончилась, Настя осталась без работы, на прежнем месте ее больше не ждали. Она возглавила ростовское отделение Партии перемен, вошла в федеральный совет «Открытой России». Продолжала активно участвовать в политической жизни Ростова, раздумывая о том, не пойти ли на местные выборы, задумала создать в городе Демократическое объединение всех оппозиционных сил.

«Настя всегда видела себя активистом. Когда мы работали с ней вместе в предвыборном штабе Собчак, она говорила, что не видит себя политиком, но видит себя человеком, который устраивает политику, — говорит Антон Приходько, философ по образованию, консультант в компании «Билайн».

Антон член движения «Открытая Россия», у него, как и у других коллег Насти, был обыск по ее делу.

«У меня нет административных статей за сотрудничество с нежелательной организацией, — удивляется Антон. — Я лишь интересовался выборами и занимался ими».

Спрашиваю, станет ли он теперь, после обыска более осторожным. Отвечает: «Сложно быть более осторожным, когда речь идет о беспределе. Мы ничего не сделали такого, чтобы нарваться на такие последствия, на которые мы нарвались».

«Она подрывает Конституцию нашей страны»

«Когда я приезжала в Ростов в октябре, мы говорили с Настей об отъезде, — вспоминает Яна Гончарова. — У нее было ощущение, что тучи сгущаются. Это уже после двух административок. Я советовала ей быть осторожней. Она говорила: «Куда я уеду, у меня дети, у меня Алина». И вообще ей было интересно в Ростове, ей предлагали работу в Москве, но она не хотела».

Тучи и правда сгущались. Утром 21 января, когда Настя повела сына Мишу в школу, у подъезда ее поджидали восемь мужчин в штатском.

«Она вошла в квартиру: «Мама, это обыск», — вспоминает Тамара Васильевна. — Я никогда не видела ее такой растерянной. Я считаю ее сильной женщиной, а тут увидела ее растерянные глаза. Она не хотела, чтобы дети и особенно семилетний Миша все это видел. Они были в перчатках, но вывернули наизнанку все вещи, рылись в женском белье. Все бросали на пол. Когда я зашла в детскую комнату, я не выдержала: смотрю, стоит Миша, а на полу валяются учебники, тетради. Он растерян. Я ему на каждый день рожденья подписываю красивые открытки. Они достали и покидали все эти открытки на пол. Он поднял, держит открытку в руках и у него недоуменный взгляд: за что? Я заплакала и валидола наглоталась. Обыск начался в семь часов, а увели Настю в три часа дня. Миша повис на ней, не хотел ее отпускать. Мы остались втроем, разобрали все, распихали. Влада в подушку рыдала. Я не могла представить, как Настя там, на нарах в ИВС».

Тамара Васильевна вспоминает, что следователь интересовался ее отношением к деятельности дочери: «Я его спросила: «А в чем вы ее конкретно обвиняете?» Он ответил: «Она защищает американцев!» — Я возразила: «Каких американцев?! Она защищает вчерашних школьников». — «Которые в нас стрелять будут? Нас ждет второй Майдан?» — Я говорю: «А за что вы ее арестовали?» — «Она подрывает Конституцию нашей страны, всех организовывает против власти!»».

«Настя была уверена, что ее не посмеют арестовать, потому что у нее трое детей, — вздыхает Тамара Васильевна. — Посмели».

«У каждого человека есть черта»

Наталья Крайнова, бывший руководитель «Ростовского регионального агентства поддержки предпринимателей», в городе человек известный. Занимается консалтингом. Когда Настю Шевченко задержали и встал вопрос о ее домашнем аресте, кто-то из друзей Насти позвонил Крайновой. Многие в Ростове знают, что у Натальи осталась квартира ее умершей мамы, там часто живут люди, которые оказываются в тяжелых жизненных ситуациях.

«До того, как ко мне обратились друзья Насти, я видела ее два раза в жизни. Один раз на открытии штаба Ксении Собчак», — говорит Наталья. Она не хочет, чтобы ее хвалили за то, что она бесплатно пустила в свою квартиру совершенно незнакомых ей людей.

Наталья Крайнова. Фото: tppro.ru
Аренда такой квартиры стоит в городе около 25 тысяч рублей в месяц, а Крайнова пустила семью Шевченко жить бесплатно, да еще сама приносит им всякую всячину и помогает.
«Настю в городе знают все, кто интересуется городскими проблемами», — продолжает она.

Наталья говорит очень быстро, я с трудом успеваю за ходом ее мыслей: «Когда я поняла, что для Насти есть угроза оказаться в СИЗО, моя жизнь круто изменилась. Но я об этом ничуть не жалею. Я подготовила текст договора, приехала к адвокату. Надо было проверить документы на квартиру. Потом выяснилось, что со мной хочет встретиться следователь. Мы приехали в СК. Это был допрос. Мне зачитали права. Интересовали мотивы моего поступка. Я говорю: ну ведь трое детей, один из них инвалид. Потом я отнесла Насте передачу в ИВС».

Адвокаты попросили Крайнову прийти на суд по мере пресечения.

«Я была в шоке. Это избыточная мера пресечения. Эти наручники, это огромное количество полицейских. С того места, где я сидела, невозможно было увидеть Настю, ее окружили полицейские. Пришли активисты, один парень возмущался, говорил, что так нельзя, нельзя держать за решеткой женщину, мать троих детей. Его попросили покинуть зал. После того, как суд закончился, мы поехали в квартиру вместе с двумя сотрудниками. Они укрепили Насте на ноге браслет. Я позвонила бабушке Тамаре Васильевне, что она и дети могут приехать. Мы поняли, что не хватает спального места для Миши. Я написала пост в фейсбуке. Люди начали откликаться. Они передают яблоки, коробки конфет и много другое. Я поняла, что, если так пойдет, то я буду целый день ездить по Ростову и собирать помощь. Я попросила своего знакомого предпринимателя, чтобы люди относили вещи к нему в офис. Потом ростовчане начали мне передавать деньги. Но я не беру наличные деньги, а люди боятся перечислять на карты. Некоторые боятся поддерживать Настю, которая «подрывала конституционный строй и обороноспособность страны». Около суда стоят сотрудники Центра «Э» и всех снимают. Один из сотрудников сказал мне: «Ты — следующая». Но я не представляю интереса для следствия. Я читала «Новую газету», но я не смелый человек, я не была на митингах, не была в пикетах. Я человек, который «сидит на диване». Но у каждого человека есть черта. Для меня эта черта проходит там, где нарушаются законные права детей и стариков. В случае с Настей трижды переступили эту черту. Ребенок-инвалид и престарелая мать и дети».

Наталья Крайнова говорит, что, когда Алина умерла, ей позвонили из «Альянса предпринимателей в сфере ритуальных услуг». Они сказали, что готовы бесплатно помочь с похоронами.

«Бороться с неугодными активистами комфортнее, чем с террористами»

Я провела в Ростове-на-Дону два дня, разговаривала с разными людьми и меня мучили два достаточно банальных журналистских вопроса: почему из всех активистов выбрали именно Настю и почему в миллионном городе, где на митинг выходит от силы 200 человек, правоохранительные органы и спецслужбы гоняются за многодетной матерью, сажают ее в ИВС, берут под домашний арест по абсолютно репрессивной статье, напоминающей печально известную 70-ю (статья УК РСФСР об антисоветской агитации и пропаганде, подрывающей советский конституционный строй. — «МБХ медиа»).

Адвокат Ковалевич говорит, что знает со слов своей подзащитной, что следователи советовали ей признать вину и заключить досудебное соглашение, иначе она станет «козлом отпущения». В ее присутствии следователь с кем-то по телефону обсуждал, не отдать ли детей в детдом, а ее посадить в тюрьму.

«Почему в детдом при живом отце? — возмущается адвокат Ковалевич. — Звучало это неприятно, да и само помещение в ИВС на два дня многодетной матери с регистрацией и местом жительства можно расценивать как опосредованное давление».

Почему арестовали именно Настю Шевченко?

«Она слабое звено, мать троих детей», — считает Леонид Санкин.

Противоположное мнение высказывает активист Антон Приходько: «Для всех очевидно, что человека обвиняют не за дело, не за поступок, а только за то, что она член российской организации, которая кому-то там в кабинетах может не нравится. Люди видят этот беспредел и готовы бороться. О нас знают и переживают за нас. Если бы речь шла о запугивании, выбрали бы менее харизматичного человека, без троих детей. Она выглядит как героиня».

«Мне кажется, это местная инициатива, — считает журналист и активист Яна Гончарова. — У Насти были все шансы пройти в ростовскую политику. В Ростове постоянный оппозиционный костяк 50 человек, а людей, готовых в принципе выходить на акции — 200 человек. Настя выносила в общественное пространство резонансные региональные проблемы. И может быть, в ее аресте сошлось несколько обстоятельств: желание получить «звездочку» и против «Открытой России» побороться».

26-летний Николай Шатунов познакомился с Настей в штабе Навального. Он состоит в российском движении «Открытая Россия», участвовал в проекте «Открытое право», а потом работал вместе с Настей в предвыборном штабе Ксении Собчак. По образованию он юрист и по-прежнему поддерживает Настю: «Бороться с неугодными власти активистами комфортнее, нежели чем с террористами. Они не скрываются, ведут свою деятельность публично, они оружия не хранят, не создают опасную для общества обстановку, не сопротивляются. Здесь даже доказательств особых не требуется. Настя просто участвовала в деятельности «Открытой России», была на дебатах с единороссами, представлялась, как член движения».

Шатунов уверен, что представители правоохранительных органов «боятся гласности, потому что если они делают что-то тупое, то у них начинаются проблемы, либо на них их же начальство жалуется, либо потом их родственники ненавидят».

Спрашиваю Николая, изменилась ли Настя после ареста, ведь он видел ее на суде. «Изменилась? Нет. Не изменилась. Чего меняться? Надо менять систему», — отвечает мне он.

P.S.

17-летнюю Алину отпели в церкви под именем Галина. Так она была крещена. После похорон дочери Анастасия Шевченко вернется под домашний арест и начнутся долгие дни и месяцы ожидания. Она отказалась от дачи показаний, это значит, что следователи будут допрашивать свидетелей, пытаясь найти среди них «слабое звено».

Занятие вредное и не богоугодное. Стоило бы им прекратить это уголовное дело и отпустить Шевченко на свободу. Но следствие пугает ее шестилетним сроком, а Настя говорит, что, если ее посадят, то она возьмет урну с прахом умершей дочери с собой в тюрьму…

Оригинал

Завтра, в субботу 2 февраля в 13 часов в поселке Кратово пройдет митинг граждан, которые протестуют против вхождения поселка Кратово в городской округ Раменское.

Уже несколько месяцев по всему Подмосковью происходят эти так называемые «объединения», когда депутаты разных подмосковных поселений соглашаются голосовать за вхождение в городской округ.

Несколько тысяч жителей Кратово и собственников дач в этом поселке высказались против подобной беззаконной инициативы, рожденной в администрации губернатора Московской области Воробьева.

Протест выражался на публичных слушаниях 26 декабря 2018 года, когда все желающие не поместились в маленьком зале, и сотни людей стояли на улице и по видеотрансляции следили за слушаниями. Подавляющее большинство жителей Кратово выступили против того, чтобы превратить свой поселок в пригород города Раменское. Глава Кратовской администрации Емельянов никак не смог объяснить, что хорошего граждане получат в результате этого самого сомнительного объединения. А выступающие на слушаниях были крайне убедительны: они говорили, что будет уничтожено местное самоуправление, что знаменитый на весь мир и вошедший в историю дачный поселок исчезнет, как таковой, будут вырубаться реликтовые сосны. А в будущем Кратово, Быково , Удельная , Верея и другие поселки превратятся в спальные районы с многоэтажными домами. Частные владения будут экспроприированы в соответствии с законом о принудительном изъятии частных земель под нужды государства.

Одиннадцать кратовских депутатов из двенадцати проголосовали за вхождение в городской округ.
10 января 2019 года их вызвал к себе в кабинет глава Раменского района Кулаков и там их поджидал зам. прокурора района и два чиновника из правительства Московской области.

Их сомнения были быстро развеяны, им объяснили, что вот прямо сейчас в кабинете главы Раменского района произойдет внеочередной совет депутатов и они должны проголосовать за вхождение в городской округ Раменское. Вот они и проголосовали : 11 депутатов «за» и один «против». Проголосовали, наплевав на мнение нескольких тысяч обитателей поселка Кратово. Также, как раньше было сделано в других поселках, другими депутатами.

Возмущение жителей Кратово и других подмосковных поселков, обращение жителей Кратово в администрацию президента Путина не осталось незамеченным. В эфире телеканала «360» им ответил губернатор Московской области Воробьев. Он пообещал, что объединение малых городов и поселений в городской округ не приведет к хаотичной застройке.
У меня же в связи с этим выступлением губернатора Воробьева возник вопрос, а зачем вообще в Кратово, историческом дачном месте какая -либо застройка? Хаотичная или не хаотичная?

Я, как человек проживший всю свою сознательную жизнь в поселке Отдых— Кратово на даче, которая досталась мне от моего деда, репрессированного при Сталине, категорически против какой-либо застройки.
Эту дачу у моего деда конфисковали в 1937 году , когда его арестовали, и расстреляли, но вернули моей бабушке после смерти Сталина и реабилитации деда.

Участок я приватизировала, здесь выросли мои дети и теперь живут внуки. Я не хочу отдавать мой участок государству. Ведь, если я не ошибаюсь, приватизацию в России еще никто не отменял? Также, как пока еще не отменили демократию в России?
А, если чисто теоретически мы живем в демократическом государстве, то депутаты не имеют права голосовать за то решение, против которого выступают большинство граждан на вверенной им территории.

И наконец, губернатор Воробьев не должен до бесконечности принимать непопулярные решения. Иначе он потеряет свое место.
Граждане потому и граждане, что они имеют свое мнение и они готовы за него бороться.
Не дай Бог увидеть возмущенных граждан, гневных граждан, у которых будут отбирать их собственность, их дома, их землю, за которую они платят налоги.

Алчность чиновников сводит их с ума, и чиновники, не задумываясь о последствиях, посягают на частные права граждан.
Придет час, и граждане, которые закрывали глаза и уши, когда в автозаки бросали инакомыслящих и оппозиционеров, когда судьи выносили обвинительные приговоры невиновным, считая, что за ними, добропорядочными и законопослушными, возделывающими свои огороды и подстригающими травку на своих лужайках, не придут, потеряют страх и пойдут защищать свои дома и свои земли.
Они станут героями сопротивления.

Митинг 2 февраля в Кратово разрешен.
И , если власти не услышат своих граждан, они пожнут бурю.

3044595

Оригинал

Бывший главный бухгалтер некоммерческой организации «Седьмая студия» Нина Масляева, обвиняемая в мошенничестве, перед началом заседания Басманного районного суда, 15 января 2018 года. Фото: Ирина Бужор/Коммерсантъ

Судебный процесс по «делу Седьмой студии» идет уже почти три месяца. Дали свои показания трое подсудимых. Экс-директор «Седьмой студии» Юрий Итин будет выступать, когда сторона обвинения закончит представлять свои доказательства. Прокуроры прочли уже сто томов дела и теперь, чтобы оживить слушания, вызывают на допросы своих свидетелей.

Журналисты ждут появления главной свидетельницы — экс-бухгалтера Нины Масляевой, которая еще первого июля 2017 года заключила досудебное соглашение о сотрудничестве с прокуратурой и обязалась «оказать содействие следствию в раскрытии и расследовании преступлений, изобличении и уголовном преследовании других соучастников». По условиям соглашения, Масляева обязана подтвердить показания, ранее данные на следствии и в суде.

В случае соблюдения ею условий соглашения государственный обвинитель будет ходатайствовать на суде о назначении Масляевой наказания, которое не может превышать двух третей максимального срока в виде лишения свободы, предусмотренного по вменяемой ей статье о мошенничестве, то есть скорее всего Масляева может рассчитывать на условный срок.

Прокуроры до последнего держали в тайне от участников процесса дату вызова Масляевой на суд (Масляева появилась в суде сегодня, 25 января — прим. ред.). Пока же показания дали трое из ее близких знакомых. Все трое занимались обналичиванием бюджетных денег по указанию самой Масляевой.

Сплоченная обнальная группа

Действующие лица:

Масляева Нина, бывший бухгалтер «Седьмой студии»

Синельников Валерий, актер, режиссер, продюсер, индивидуальный предприниматель

Педченко Валерий, бывший адвокат, статус прекращен

Дорошенко Дмитрий , бывший сотрудник банка

Войкина Лариса, сотрудник «Седьмой студии», занималась кадрами и учетом денежных средств

Филимонова Элеонора, индивидуальный предприниматель, составляла фиктивную отчетность в министерство культуры

В обвинительном заключении по делу «Седьмой студии» говорится об организованной группе, состоящей из художественного руководителя «Гоголь-центра» Кирилла Серебренникова, бывшего гендиректора «Седьмой студии» Юрия Итина, бывшего генерального продюсера «Седьмой студии» Алексея Малобродского, директора РАМТ Софьи Апфельбаум, бывшего генпродюсера «Седьмой студии» Екатерины Вороновой и экс-бухгалтера «Седьмой студии» Нины Масляевой.

Согласно обвинению, члены этой группы похитили бюджетные деньги и «распорядились ими по собственному усмотрению».

Но, увы, из тех материалов дела, которые оглашают на суде прокуроры, никак не удается составить картину хищения бюджетных средств членами этой самой группы.

Зато после допросов трех свидетелей обвинения, четко и твердо заявивших в открытом судебном заседании, что они, по согласованию с бухгалтером Ниной Масляевой, обналичивали бюджетные деньги, перечисляемые министерством культуры на проект"Платформа", обнаруживается совсем другая организованная и устойчивая группа, состоящая из земляков и знакомых бухгалтера Масляевой.

И действия этой группы однозначно подпадают под статью 172 УК РФ — незаконная банковская деятельность.

Только почему-то эти свидетели, выступив на суде, уходят домой, а фигуранты дела «Седьмой студии» остаются под домашним арестом и под подпиской о невыезде.

Друзья по Гоа

Валерий Педченко, полный мужчина с оплывшим лицом, представляясь, говорит, что в 2009 году получил статус адвоката, но был его вскоре лишен из-за того, что не платил взносы в адвокатскую палату.

С Ниной Масляевой он познакомился в театре «Модерн», где работал, оказывая юридические услуги. В апреле 2012 года Масляева, уже работая бухгалтером в «Седьмой студии», пригласила Педченко для оказания услуг по обналичиванию денег. Педченко связался со своим знакомым Дмитрием Дорошенко, с которым в 2004 году познакомился на Гоа. Он знал, что Дорошенко занимается обналичиванием.

Свидетель по делу о хищениях в «Седьмой студии» Дмитрий Дорошенко после окончания заседания Мещанского районного суда. Фото: Роман Дорофеев/Коммерсантъ

Подробности схемы, которую использовал Дорошенко, он сам рассказал на допросе в суде, признавшись, что за подобные схемы уже понес наказание: 17 августа 2016 года он был осужден на два года условно за обналичивание денег с помощью тех же самых фирм-«помоек», которые использовались и в «деле «Седьмой студии».

Дорошенко создал фирму под названием «Компромисс», в которой кроме него работали еще двое сотрудников.

Получая запрос от Педченко, он по скайпу связывался со своим знакомым «Андреем» (чью фамилию Педченко сообщать на суде отказался), который работал в Московском народном инвестиционном банке. В этом банке «Андрей» открыл счета фирм-«помоек» (названия которых перечислены в обвинительном заключении — «МБХ медиа»).

На счета «помоек» со счета «Седьмой студии» в «Альфа- банке» перечислялись бюджетные деньги. После их обналичивания Дорошенко или его сотрудники ездили к «Андрею» за деньгами. Потом Педченко забирал деньги у Дорошенко, передавал их Масляевой или ее помощнице Ларисе Войкиной.

Валерий Педченко. Фото: ok.ru

По словам Дорошенко, стоимость услуг по обналичке составляла от 4% до 8%. Под Новый год «Андрей» поднимал сумму до 15%. Дорошенко говорит, что брал себе только 1%.

Выступая на суде, Педченко отказался назвать процент, который он зарабатывал сам, но подробно рассказал о «щедрости» Масляевой. Она неофициально платила Педченко 50 тысяч рублей в месяц, а он возил ее на машине. Масляева оплатила ему и его жене отдых в Сочи, дала 100 тысяч рублей, чтобы он смог погасить автомобильный кредит в банке.

В 2012 году вместе с Масляевой Педченко учредил медицинский центр «Намасте». Именно Масляева вложила в этот центр два миллиона рублей. Директором центра была Громова, жена друга и партнера Педченко по бизнесу. Громова также числилась в «Седьмой студии» и получала там зарплату.

Любовник

В устойчивой «обнальной группе» не было случайных людей. Близкий друг Масляевой, с которым, по ее словам, (подтвержденным Педченко в суде — «МБХ медиа») она состояла в романтических отношениях, был Валерий Синельников, продюсер, актер и режиссер.

Этот длинноволосый, седой господин в синем пиджаке, потертых джинсах, с четками на запястье и с серебряным кольцом-печаткой на среднем пальце, давал показания в суде в прошлую среду.

Он подробно рассказал, как обналичивал деньги через свое «ИП Синельников» по просьбе Нины Масляевой.

Явку с повинной об обстоятельствах своего участия в «фабрике обнала» Синельников дал еще 31 мая 2017 года, через несколько дней после ареста Масляевой. Она же написала чистосердечное признание 24 мая 2017 года, еще находясь в ИВС на Петровке. Тогда же бухгалтер назвала и фамилию Синельникова.

Они познакомились в начале 2000-х годов в Брянском театре, где она работала главбухом, а он, будучи директором Санкт-Петербургского театра Сатиры на Васильевском острове, приехал туда на гастроли.

Все эти годы они продолжали общаться, и в октябре 2011 года Масляева пригласила Синельникова на открытие проекта «Платформы», где познакомила его с Юрием Итиным.

Давая показания на следствии, Синельников утверждал, что в разговоре с Итиным речь шла о реальной работе: об организации спектаклей, гастролей за гонорары в 8%. А вот выступая в суде 23 января, он представил дело иначе: будто бы Итин в разговоре с ним имел в виду не настоящую театральную работу, а все тот же «обнал».

Само это слово в разговоре не звучало, но, как теперь говорит Синельников, «он все правильно понял».

Валерий Синельников. Фото: kino-teatr.ru

Итин не задал ему ни одного вопроса, спрашивал его адвокат Юрий Лысенко. Отвечая на его вопросы, Синельников подчеркнул, что больше с Итиным не встречался, а вел все дела только с Масляевой.

Бухгалтерша присылала ему по электронной почте договора с подписью Итина, на счет ИП «Синельников» поступали деньги, он их обналичивал и привозил из Санкт-Петербурга в Москву, отдавал Масляевой.

По словам Синельникова, таким образом он обналичил около 25 миллионов рублей, заключив как минимум 17 договоров. Он знал, что помощница Масляевой Элеонора Филимонова составляла финансовые отчеты, в которых указывала фиктивные договора с фирмамипомойками», в том числе и с ИП «Синельников».

Актер и режиссер Валерий Синельников признался, что за обналичивание брал около 9%. А в знак любви и дружбы бухгалтер Масляева подарила ему миллион рублей на покупку автомобиля.

Адвокат Харитонов спросил свидетеля, понимал ли он, зачем в «Седьмой студии» обналичивались деньги, Синельников чуть тряхнул седой головой и уточнил, что «как актер и бывший руководитель театра» он понимал: обналичивание денежных средств в «Седьмой студии» производилось для производства спектаклей, чтобы «зрители их видели».

Ни о каком обогащении обвиняемых Синельников ничего не сказал. А факт обналичивания не отрицает и защита обвиняемых.

В перерыве судебного заседания «герой-любовник» сел на последнюю лавку в зале и картинно прикрыл глаза. Казалось, что допрос ему дался тяжело. Но вполне возможно, что он просто был в образе — из его фильмографии известно, что он снялся в фильме Алексея Балабанова «Морфий», в сериалах «Улицы разбитых фонарей» и «Опера-2».

Иные лица

Не только Синельников, но и Педченко, и Дорошенко, выступая с показаниями на суде, ничего подтверждающего вину подсудимых в хищениях и мошенничестве не сказали. Никто из них не сказал, что они обналичивали деньги по указанию Серебренникова, Малобродского или Апфельбаум.

Все они были связаны лишь с Масляевой.

Согласно их показаниям, цепочка обнала выглядит так: Масляева-Синельников. Или Масляева— Педченко-Дорошенко.

Очевидно, что в этих цепочках участвовали и другие люди. Например, прокурор Лавров задавал Дорошенко вопрос о некоем Ревзоне. Дорошенко ответил, что он с ним знаком.

В недрах интернета можно найти информацию о задержании 3 февраля 2016 года бывшего совладельца и председателя правления КБ «Истком-Финанс» Дмитрия Ревзона. Он был помещен под домашний арест по обвинению в причастности к незаконному выводу из банка средств на общую сумму не менее 130 млн руб.

Нина Масляева и ее адвокат Юрий Ефименков перед началом заседания Мещанского районного суда 21 января 2019 года. Фото: Роман Дорофеев/Коммерсантъ

А 6 сентября 2017 года человек по фамилии Ревзон Дмитрий Августович был допрошен по делу «Седьмой студии». Тот ли это Ревзон, что был помещен под домашний арест в феврале 2016 года или его однофамилец, мы не знаем.

На допросе Дмитрий Ревзон подтвердил, что знаком с Дмитрием Дорошенко с 1999 года, они вместе работали в банке «Инвесттраст» и до последнего времени неоднократно вели общие дела. А вот с Педченко он познакомился на Гоа, но никакого совместного бизнеса не вел.

В обналичивании денег для «Седьмой студии» с Дорошенко не участвовал, но знает, что Дорошенко и Педченко этим занимались.

Кто еще состоял в «обнальной преступной группе», мы узнаем очень скоро из показаний главной свидетельницы — Нины Масляевой и ее верных сотрудниц — «землячки» Ларисы Войкиной и примкнувшей к ней Элеоноры Филимоновой, которая в штате «Седьмой студии» не состояла, но хорошо знала бухгалтерский учет, аудит и, согласно материалам дела, также занималась обналичиванием.

Щедрый бухгалтер

Из показаний друзей Нины Масляевой вырисовывается образ некоей «барыни», окружившей себя челядью, выполнявшей ее прихоти и за это осыпающей ее, эту «челядь», подарками. Трудно представить что все эти подарки: машину за миллион рублей, оплату кредитов и прочее Масляева могла себе позволить на зарплату в «Седьмой студии» — 150 тысяч рублей.

На следствии она призналась, что украла из кассы «Седьмой студии» пять миллионов рублей и собирается их вернуть.

Вообще, если бы Масляевой не нужны были дополнительные деньги на собственные нужды, она могла бы обойтись без обналичивания денег с помощью «помоек». В ее распоряжении была банковская карта, по которой она могла совершенно законно снимать наличные деньги и тратить их на проект «Платформа».

Но, как видим, главный бухгалтер «Седьмой студии» Масляева, особенно, когда Кирилл Серебренников был назначен художественным руководителем «Гоголь-центра» и забрав туда Алексея Малобродского, стал строить новый театр, с азартом занялась «фабрикой обнала», что в результате привело ее на скамью подсудимых и она, спасая себя, утащила вместе с собой всех остальных.

Вероятно, те из ее друзей, кто сегодня выступают свидетелями обвинения по «делу Седьмой студии» , могут стать обвиняемыми по делу об обналичивании денежных средств….

Во всяком случае, известно, что летом проводились доследственные проверки.



Оригинал
В среду 23 января на судебном процессе по «делу Седьмой студии» в Мещанском суде ожидается допрос экс-бухгалтера Нины Масляевой. Она единственная из обвиняемых по делу, кто признал свою вину и дал показания против других фигурантов дела. Как и почему это произошло, напоминает Зоя Светова

«Я же не Кирилл Серебренников и не Юрий Итин (экс-директор «Седьмой студии» — «МБХ медиа»), этим все сказано, я простой человек, наемный работник, поэтому меня и кинули в тюрьму. Я готова на все, сотрудничать со следствием, лишь бы меня отпустили. У меня больной отец, ему 85 лет, сидит с медсестрой, а платить кто ей будет? Он же умрет, я об этом всё время думаю», — так говорила через неделю после ареста 30 мая 2017 года бывший бухгалтер «Седьмой студии» Нина Масляева в камере ИВС на Петровке 38, посетившей ее там члену ОНК Москвы Когершин Сагиевой.

А на следующий день, 31 мая 2017 года, Масляева направила ходатайство прокурору города Москвы о заключении досудебного соглашения о сотрудничестве. Согласно этому соглашению, бывший бухгалтер признала вину, сообщила о том, что готова «изобличить иных соучастников хищения денежных средств, поступавших на расчетный счет AHO «Седьмая студия» на реализацию проекта «Платформа» — Серебренникова, Итина, Малобродского и Воронову».

Подсудимая в особом порядке

6 октября 2017 Масляеву отпустили под домашний арест. А 11 января 2017 года ее дело было выделено в отдельное производство, что означало, что суд в отношении нее будет проходить в особом порядке без исследования доказательств и без допроса свидетелей.

В январе 2018 года было завершено расследование «дела Седьмой Студии». В октябре оно было передано в Мещанский суд, и процесс начался 7 ноября 2018 года. Нина Масляева по-прежнему «знакомится» с материалами дела, ее домашний арест продлен до апреля 2019 года, и процесс в отношении нее до сих пор не состоялся. По написанным условиях соглашения, Масляева сначала должна выступить главным свидетелем обвинения на основном судебном процессе «делу Седьмой студии», а уж потом предстать подсудимой на своем процессе. Ей обещаны поблажки, вероятно, в виде условного срока.

По «делу Седьмой студии» Нину Масляеву задержали одной из первых 23 мая 2017 года — в тот день СК провел 17 обысков у бывших сотрудников «Седьмой студии» и в «Гоголь-центре». 27 мая 2017 года Басманный суд отправил бывшего главбуха в СИЗО на два месяца.

На одном из первых допросов Масляева дала признательные показания.

На последующие допросах она призналась в хищении бюджетных средств, которые выделялись министерством культуры на проект «Платформа».

Из допроса Масляевой от 31 мая 2017 года: «Подытожив, хочу сказать, Итин Ю.К. и Серебренников К.С. пригласили меня для того, чтобы я помогала им в обналичивании денежных средств, выделяемых АНО «Седьмая студия», что я и сделала. Я занималась обналичиванием денежных средств при помощи банковской карты, различных ИП и ООО… Обналиченные денежные средства расходовались Итиным Ю.К., Серебренниковым, Малобродским А.А. и Вороновой Е. В. по своему усмотрению, при этом я не имела к этому никакого отношения».

3039551
Нина Масляева и Алексей Малобродский в Басманном районном суде, 2017 год. Фото: Сергей Савостьянов / ТАСС Масляева рассказала следствию, что по ее «примерным подсчетам на проведение мероприятий проекта «Платформа» с 2012 по 2014 гг. расходовалось примерно около 30 млн рублей в год, а в общей сложности порядка 90 млн рублей за три года. Оставшиеся 120 млн рублей были похищены Серебренниковым, Итиным, Малобродским и Вороновой и потрачены ими на собственные нужды». Лично она из бюджетных денежных средств, выделенных AHO «Седьмая студия» на реализацию проекта «Платформа», похитила около 5 000 000 рублей.

Масляева подробно рассказала на следствии, как она обналичивала бюджетные средства с помощью своих знакомых. Одним из них был ее хороший приятель еще по Брянску, некто Синельников, у которого было ИП, предназначенное для обналичивания. За эти услуги Масляева платила Синельникову 10−12% от суммы перечисляемых им денежных средств. Из материалов дела известно, что Масляева подарила Синельникову миллион рублей для покупки нового автомобиля.

Во время следствия были проведены очные ставки между ней и другими фигурантами дела. Экс-бухгалтер «Седьмой студии» подтверждала свои показания, но ни Кирилл Серебренников, ни Юрий Итин, ни Алексей Малобродский, ни Софья Апфельбаум на очных ставках ее показания не подтвердили.

«Мачеха из «Золушки»

Нине Леонидовне Масляевой 59 лет. Масляева родилась в Брянске. Работала главным бухгалтером в Брянском областном театры драмы имени А.К. Толстого. В ноябре 2010 года была осуждена в особом порядке по 160-й статье УК РФ («растрата»). Вину Масляева признала — она дважды похитила деньги от продажи театральных билетов по подложным квитанциям. Решение суда по ее делу было не строгим: 16 ноября 2010 года Советский суд города Брянска назначил ей наказание в виде лишения права занимать должности на государственной службе и в органах местного самоуправления, связанные с выполнением организационно-распорядительных функций в сфере обеспечения финансовой деятельности сроком на полтора года».

Вскоре после приговора Масляева переехала в Москву и устроилась работать в государственный театр «Модерн», не сообщив руководству о том, что ей запрещено работать бухгалтером.

«Она приехала в Москву, как мачеха из «Золушки», прихватив своих двух дочерей, одну из которых вскоре пристроила в театр помощником режиссера, — рассказал «МБХ медиа» коллега Масляевой из Театра «Модерн». — Устроилась в театр по рекомендации знакомых главного режиссера Светланы Враговой, не поставив ее в известность о своей судимости и запрете занимать должность бухгалтера. Масляева всем рассказывала, что у нее большой долг — около двух миллионов, который она должна вернуть в Брянск».

3039553
Нина Масляева в 2012 году. Фото: личная страница в Одноклассниках В театре «Модерн» она познакомилась с гендиректором Юрием Итиным, с которым, по словам Масляевой, у нее «сложились нормальные рабочие отношения».

Итин ушел генеральным директором в «Седьмую студию» Кирилла Серебренникова осенью 2011 года, и позвал туда главным бухгалтером Масляеву. Она проработала в «Седьмой студии» на проекте «Платформа» с февраля 2012 года по май 2014 года. На следствии Масляева говорила, что Итин предложил ей должность главного бухгалтера «Седьмой студии», хотя знал о ее судимости. В «Седьмой студии» на должности юриста также числилась одна из дочерей Масляевой.

Хранительница «черной кассы»

Генеральный продюсер «Седьмой студии» Екатерина Воронова, которая также проходит обвиняемой по «делу Седьмой студии» и находится в федеральном розыске, объясняла в своем письме, опубликованном на «Медузе», что не знает, получала ли дочь Масляевой зарплату, но «Седьмая студия» заплатила за нее с расчетного счета почти 250 000 рублей налогов.

Кроме того, по словам Вороновой, в августе 2014 года на расчетном счете АНО «Седьмая студия» закончились денежные средства. Был произведен подсчет денежных средств, полученных от Масляевой. Их сравнили с расчетными ордерами, и обнаружилась недостача в значительном размере. Воронова сообщила об этом Итину и Серебренникову, и они решили провести независимый аудит, засомневавшись в том, что Масляева правильно ведет бухгалтерский учет.

Сама Масляева на допросе 14 июня 2017 года рассказала следствию, что руководители «Седьмой студии» заподозрили ее в недостаче пяти млн рублей.

На следствии была допрошена аудитор Жирикова. По ее словам, гендиректор Итин говорил, что «Масляева подставила и «кинула» всех на деньги». Жиркова подтвердила, что Масляева обналичивала бюджетные средства субсидии с 2012 по 2014 годы и вместе с другими сотрудницами бухгалтерии вела «черную кассу». О черной кассе также рассказывает в своем письме генпродюсер Екатерина Воронова: «Название «черная касса», так неудачно попавшее в публичное поле, изначально относилось к неправильно заполненным Ниной Леонидовной Масляевой кассовым документам — раздел, называемый «касса», ведь существует в обычной официальной отчетности. Помимо неверных данных и ошибок в оформлении, в зарплатных ведомостях стояли подписи неизвестных мне людей, а также подписи сотрудников «Седьмой студии», в том числе и моя, однако ни я, ни другие сотрудники «Седьмой студии» не могли вспомнить, чтобы они такое подписывали, и своих подписей не узнавали /./Одним словом касса, ранее сделанная Масляевой, заслуженно стала называться «черной», и после проведения восстановительного учета (при аудите — З.С.) мы планировали уничтожить ее, чтобы не путались и не смешивались правильно и неправильно оформленные документы».

Воронова пишет, что пыталась связаться с Масляевой, чтобы та исправила ошибки и неточности, которые выявила аудиторская проверка. Но Масляева перестала отвечать на письма и звонки. Ей предложили оплатить работу аудиторской компании, поскольку «ужасное состояние дел» явилось итогом ее работы на должности бухгалтера в течение 2011−2014 годов, но она отказалась. В октябре 2014 года Масляева написала заявление об увольнении по собственному желанию.

P.S.

После увольнения из «Седьмой студии» бухгалтер Масляева оформилась главным бухгалтером в театр «У Никитских ворот». Главный режиссер театра Марк Розовский рассказал «МБХ медиа», что Масляеву ему порекомендовали в департаменте культуры города Москвы. Розовский ничего не знал о ее прежней судимости, и обыск в ее кабинете в театре «У Никитских ворот» и последующий арест Масляевой стал для него настоящим шоком: «У нас в театре Масляева работала идеально. У нас к ней не было никаких претензий. Она до сих пор числится в театре, но зарплату не получает».

Судя по выступлениям Кирилла Серебренникова и Алексея Малобродского на процессе в Мещанском суде, у них, в отличие от режиссера Марка Розовского, накопилось много вопросов и претензий к экс-бухгалтеру «Седьмой студии» Нине Масляевой.

Ей придется отвечать на них в суде.

Оригинал

На какие деньги Кирилл Серебренников купил квартиру в Берлине и что рассказал обнальщик об отношениях Софьи Апфельбаум и Юрия Итина

В среду на процессе по делу «Седьмой студии» гособвинение «пошло в атаку». Первые два дня этой недели прокурор Игнатова монотонно читала документы из уголовного дела — платежки и договора 2016−2017 годов, не имеющие отношения к обвинению.

Адвокаты подсудимых просили суд обратить на это внимание.

В понедельник 14 января Мосгорсуд продлил бывшему бухгалтеру «Седьмой студии» Нине Масляевой домашний арест и срок ознакомления с материалами дела до апреля 2019 года (Масляева подписала сделку со следствием, заявила, что вместе с другими подсудимыми обналичивала бюджетные средства, ее дело выделено в отдельное производство. — «МБХ медиа»).

Этот факт живо обсуждался в кулуарах Мещанского суда. Защитники других фигурантов дела говорили, что это является грубейшим нарушением: их подзащитным не дали как следует ознакомиться с материалами дела, а вот Масляева все читает и читает.

По мнению юристов, этому нонсенсу может быть только одно объяснение: Масляеву держат «на крючке», чтобы на суде она как свидетель дала нужные показания по делу «Седьмой студии». За это ей обещают условный срок, разрешают читать дело, откладывая, таким образом, ее судебный процесс. Также ожидалось, что со дня на день Масляеву вызовут в Мещанский суд.

Связной по обналу

Но в среду неожиданно в суде появился другой свидетель обвинения — Валерий Педченко.

В обвинительном заключении его фамилия упоминается несколько раз. И каждый раз его называют «знакомым Масляевой», который по ее указаниям вместе с «так же знакомым ему Дорошенко, (они оба), неосведомленные о преступном характере действий, обеспечили перевод из безналичной формы в наличную и передавали другим членам руководимой Серебренниковым организованной группы».

Из материалов дела известно, что в 2009 году Педченко получил статус адвоката и вскоре был его лишен. Но в 2010 году он сотрудничал с театром «Модерн», где тогда работала и Масляева и Юрий Итин, якобы именно «по юридической части».

А в апреле 2012 года Нина Масляева, по его словам, созвонилась с ним и попросила найти фирмы, которые занимаются обналичиванием денежных средств.

В среду 16 января на суде Педченко подробно отвечал на вопросы прокуроров и судьи Аккуратовой. Его ответы приводятся по стенограмме, которую вела в суде «Медиазона».

На вопрос судьи, кого из присутствующих Педченко знает, он назвал Серебренникова, Итина и Малобродского, упомянув, что с Апфельбаум не знаком, слышал ее фамилию от Масляевой.

По словам Педченко, с Малобродским его тоже познакомила Масляева, еще он виделся с ним на «Винзаводе».

Адвокат Малобродского Ксения Карпинская сказала «МБХ медиа», что это неправда. В первых показаниях на следствии Педченко говорил, что не знаком с Малобродским, вспомнил он его только уже в более поздних показаниях.

Слова своего защитника подтвердил и Алексей Малобродский: он сказал «МБХ медиа», что никогда не встречался со свидетелем Педченко.

История, рассказанная этим «знакомым Масляевой» о его отношениях с «Седьмой студией», звучит так: в 2012 году бухгалтер Масляева пожаловалась ему, что очень много наличных денег снимается по карточке и нужны организации, которые могут помочь в обналичке. Для этой цели она познакомила Педченко с Серебренниковым. По его словам, он встретился с режиссером в 2012 году в кафе на «Винзаводе»: «Один раз встречался, меня представили, встреча была две минуты. Сейчас мы не общаемся».

Чуть позже Педченко рассказал о встрече с Серебренниковым более подробно: «Они (Серебренников и Итин) сначала сели за отдельный столик, потом мы с Масляевой пришли и сели за другой. Через пару минут они подошли. Серебренников поинтересовался, надежны ли компании, с которыми вы работаете. Я сказал: да, надежны. Был озвучен процент. И, в принципе, все. Не было никакого заключения дано — все контакты через Масляеву, через нее будет сообщено».

Из материалов дела известно, что о знакомстве с Серебренниковым Педченко говорил во время очной ставки, но Серебренников его не помнил.

Педченко рассказал, что Масляева пообещала ему платить 40−50 тысяч рублей в месяц, но оформить его на работу официально не смогла. Летом 2012 года Масляева попросила у него реквизиты компаний, через которые можно обналичивать деньги. Свидетель признался, что болеет и сейчас не сможет вспомнить названия этих компаний. Когда операции по обналичиванию денег были проведены, курьер привез ему деньги и он передавал их Масляевой и ее сотруднице Войкиной. Он говорит, что такие операции проделывал несколько раз и речь шла о суммах до миллиона рублей и больше.

Он прекрасно понимал, что делает, сотрудничая с Масляевой. Непонятно, почему в обвинительном заключении написано, что Педченко был «неосведомлен о преступном характере происходящего».

Квартира и банковская карта

Задавая вопросы, гособвинители пытались вывести свидетеля Педченко на конкретику.

«Вам известно, как именно расходовались средства, которые вы привозили?» — спрашивал прокурор Лавров.

Педченко отвечал: «В общих чертах. Большая часть шла на заработные платы самих руководителей «Седьмой студии».

Прокурор настаивает: известно ли, на что еще, кроме зарплаты, тратились обналиченные средства.

Педченко «вспоминает»: «Я не знаю, могу предположить, Воронова (Екатерина Воронова, генпродюсер «Седьмой студии», после увольнения Малобродского находится в розыске. — «МБХ медиа»), разговаривая по телефону с Серебренниковым, спрашивала, сколько денежных средств нужно, по-моему, на Берлин. Я сделал вывод, что данные денежные средства, которые Воронова взяла и поехала к Серебренникову… Я так понял, что это на приобретение недвижимости… По-моему, она говорила, что Серебренников собирается купить квартиру в Германии. Сумму не помню».

Прокурор спросил Педченко, кто из сотрудников «Седьмой студии» обычно пользовался банковской картой «Альфа-банка», которая была специально выпущена, чтобы снимать наличные деньги. Педченко говорит, что картой пользовался Алексей Малобродский.

Это очень странно, потому как из материалов дела известно и об этом говорилось на процессе, что деньги по банковской карте снимала только бухгалтер Масляева. Карта была выпущена на ее имя.

«Вы соврали?»

Когда у прокуроров и судьи не осталось больше вопросов к Педченко, прокурор Игнатова попросила огласить протоколы допросов на предварительном следствии, чтобы задать свидетелю вопросы о противоречиях в его показаниях на суде.

Из оглашенных протоколов выяснилось, что на следствии Педченко говорил, что не встречался с Серебренниковым. Его спросили, когда он говорил правду, а когда нет.

Педченко заявил, что на допросе он ошибся: на самом деле встреча с Серебренниковым была, просто он ее не вспомнил.

Дальше судья обратила внимание свидетеля, что на следствии он говорит, что не знал, что речь идет об обналичивании бюджетных средств. Педченко поправился: он узнал об этом в апреле 2012 года.

«То есть, в показаниях неверно указано?» — спросила судья.

«Да» — ответил свидетель Педченко.

«То есть, вы соврали?» — уточнил адвокат Серебренникова Дмитрий Харитонов.

«Да» — сказал Педченко.

И, кажется, больше ему уже ничего не надо говорить, потому что по сути он признался, что его показаниям ни на суде, ни на следствии верить нельзя.

А когда адвокат Харитонов уточнил детали про квартиру Серебренникова, о которой говорил Педченко, становится понятно: свидетель «поплыл».

Адвокат Харитонов: «В какой момент вы впервые обналичили [деньги] для АНО «Седьмая студия»?

Педченко говорит, что не помнит точно: может, летом, а может, в сентябре.

Адвокат Харитонов: «Вам известно, когда Серебренников приобрел квартиру?»

Педченко не помнит.

Адвокат Харитонов: «Вам известно, когда Воронова якобы передавала деньги?»

Педченко: «Конкретно дату я не помню. Возможно 12−13 год. Не помню, время сколько прошло».

Тогда защитник Серебренникова просит судью огласить материалы дела, в которых содержится договор на приобретение Серебренниковым квартиры в Берлине и платежные документы на оплату квартиры. Договор был подписан 9 мая 2012 года, квартира куплена 25 мая 2012 года.

По версии обвинения, первые деньги были обналичены через «Маркет Групп» в июле 2012 года.

Судья отказывается огласить эти материалы. По ее мнению, они не имеют «напрямую отношения к допросу свидетеля».

Выписка по счету

В распоряжении «МБХ медиа» имеется выписка с банковского счета Кирилла Серебренникова в Сбербанке, которая ранее демонстрировалась в Басманном суде на одном из заседаний по продлению меры пресечения Серебренникову.

Согласно выписке, в декабре 2008 года на этом счету было 178 тысяч евро, а на 15 октября 2011 года там уже накопилась сумма 300 тысяч евро, которую режиссер снял, чтобы купить квартиру в Берлине. Тогда суд приобщил эту выписку к материалам дела. Она подтверждает, что квартиру в Берлине Серебренников купил еще до того, как на «Седьмую студию» были выделены средства из российского бюджета. Очевидно, что деньги на квартиру режиссер получил из другого источника — это гонорары за спектакли, поставленные в Германии.

Во время заседания судья Аккуратова спросила свидетеля Педченко, влияет ли его болезнь на правдивость его показаний. Свидетель признался, что «могут ускользать фамилии, имена».

Так, например, он не сразу вспомнил, что у него был совместный бизнес с бухгалтером Ниной Масляевой. В 2012 году она открыла медицинский центр «НАМАСТЕ». Педченко стал его соучредителем.

Из допроса Педченко в суде очевидно, что он очень тесно общался с Масляевой. Так, давая показания, он пересказывает то, что ему говорила Масляева. Он с удовольствием рассказывает о якобы близких отношениях Софьи Апфельбаум и Юрия Итина.

«Со слов Масляевой, у них были более чем дружеские отношения, у Апфельбаум и Итина. Но свечку не держал», — говорит Педченко со смехом.

Кстати, в материалах дела есть запросы следствия в РЖД. Следствие просит проверить, не ездила ли Софья Апфельбаум в Санкт-Петербург на одном поезде вместе с Юрием Итиным.

Но подозрения следствия не подтвердились, не ездила.

А вот тот же Педченко на допросах говорил, что Масляева «использовала меня и мое транспортное средство с целью доставки денежных средств» и «даже дала более 100 тысяч рублей для закрытия кредита». Эти показания бывший адвокат подтвердил и в суде.

Допрос Педченко перенесли на пятницу. Он жалостно сообщил судье, что болеет и не сможет прийти. Судья посоветовала ему принести бюллетень.

Что заставило свидетеля Педченко рассказывать небылицы?

По информации из источников близких к следствию, в отношении него и его знакомого Дорошенко, «неосведомленного о преступном характере происходящего» проводятся доследственные проверки по поводу возможного обналичивания денежных средств.

И, как говорится, это многое объясняет.

Оригинал

Знаменитая артистка — о том, как до сих пор боится, что на сцене не случится чуда, о том, зачем она подписывает письма в защиту людей, преследуемых властью, и почему не будет писать мемуары.

С Лией Ахеджаковой мы говорили в последнее дни 2018 года. Настроение и у нее, и у меня было не самое оптимистическое — продолжалось «театральное дело», Юрий Дмитриев и Оюб Титиев, за которых Лия Ахеджакова публично заступалась, по-прежнему сидели в тюрьме. Ахеджакова говорила, что трудно оставаться оптимисткой, черпая информацию из «Эха Москвы», «Новой газеты» и «Первого канала» телевидения. Мне же хотелось поговорить с ней не только о политике, но и о театре, о любимых режиссерах и секретах мастерства.

— Вы не жалеете, что выбрали именно эту профессию?

— Я уже сейчас, подводя итоги, понимаю: я ничего другого не умею. А если бы даже умела, то делала бы это плохо. Так что это не я выбрала, а меня выбрала профессия.

— Вы с самого детства хотели быть актрисой?

— Нет. Я ведь из актерской семьи, я с самого рождения видела и знала всю эту театральную жизнь, знала, что такое провинциальный театр. Мне казалось, что это все ужасно. Но хочешь — не хочешь, тебя туда затягивает, засасывает.

— Сколько вам было лет, когда вы поняли, что будете работать в театре?

— Я поступила в совершенно случайный институт в Москве — Московский институт цветных металлов и золота. Учиться там было очень скучно, сама не знаю, зачем я туда пошла. Но там была самодеятельность. Театральную студию вел очень хороший актер из театра Ленинского комсомола Арсен Романович Барский. И меня туда «засосало». Я поняла, что больше ничего другого не хочу.

— А потом вы бросили этот институт и пошли в театральный?

— Да, поняла, что это не мое, и пошла в ГИТИС.

«Надоело бегать в красном галстуке»

— А после ГИТИСа был ТЮЗ. Но вы ушли и оттуда. Почему?

— Наступает какой-то возраст, когда уже надоедает играть вечных пионеров, девочек и мальчиков. А во-вторых, в театре сменилось руководство, пришла такая режиссура, что оставаться там было невозможно. А я тогда была поклонницей Анатолия Васильевича Эфроса, очень сильно влюбилась в его театр и обратилась к нему с вопросом, не возьмет ли он меня к себе в театр на Малой Бронной. Он сказал, что в театре командует главный режиссер — Дунаев. Я пошла к Дунаеву. Он был категоричен: «Вы типичная травести. Держитесь за место в ТЮЗе, и другого вам не суждено». Тогда Анатолий Васильевич посоветовал мне попробовать себя в «Современнике». И я туда пошла.

— Как вас приняла Галина Волчек?

— Я стала командовать и выдвигать свои требования: «Галина Борисовна! Я столько наигралась мальчиков и девочек, уже такой возраст (а мне было тогда 37 лет), что я больше не могу бегать с этим красным галстуком. И еще, если можно, не заставляйте меня играть сказки, меня от них тошнит. Эти «Два клена», я не могу больше их играть».

Вот так я стала ей выставлять какие-то условия. Сказала: «У вас ведь в театре нет амплуа». Она удивилась: «Как это нет? У нас есть амплуа». Волчек попросила Лилю Толмачеву посмотреть меня в ТЮЗе. Лиля пришла на спектакль «Я бабушка, Илико и Илларион», где я играла бабушку. Да, пионеры, бабушки — другого мне было не дано.

— Толмачевой вы понравились?
— Да. Но если бы я знала, что вот-вот в ТЮЗ придут Гета Яновская и Кама Гинкис, с которыми я уже тогда дружила, не ушла бы из театра. Но я не знала, что они придут, я думала, что ТЮЗ умирает.

— В «Современнике» вы сыграли много важных для себя ролей?

— Да, спасибо Анатолию Васильевичу, он точно мне дал адрес, куда надо идти. И основатели «Современника» все были люди моего возраста, и мне было с ними комфортно. Первое время, правда, было очень трудно.

— Почему?

— По всяким причинам, по разным.

— Вы вообще конфликтный человек?

— Я выросла в этой среде, эта среда для меня родная, и я замечательно себя в ней чувствую. Но бывало всякое.

— Не секрет, что артисты ревнивы, завистливы.

— Нет, скорее меня коснулись другие вещи, вот этот советизм, который в любом коллективе в России тогда присутствовал.

— Что вы имеете в виду?

— Мне не хотелось бы ставить точки над i, поскольку я в этом театре по-прежнему работаю. Правда, этих людей уже нет, кто-то ушел, кто-то умер. Но были какие-то вещи, от которых я обалдела. Это такие значки, это такой советизм, который до сих пор процветает.



Актеры Валентин Гафт в роли Мартина Веллера и Лия Ахеджакова в роли Дорси Фонсии в сцене из спектакля режиссера Галины Волчек «Игра в джин» на сцене театра «Современник». Фото: ИТАР-ТАСС/ Александр Куров
«Артист без режиссера не имеет власти»

— Ваше неприятие советизма, политизированность, она когда возникла?

— Мне кажется, я заразилась чуткостью к таким вещам от Эльдара Александровича Рязанова. Я только пришла в «Современник», и там начала с ним общаться. Сначала маленькая роль, потом большая, потом он специально для меня написал роль. Это долгий такой путь. Но я от него заражалась этой темой.

— У вас гражданский темперамент очень сильный?

— Именно в его окружении, в среде, которая была вокруг Эльдара Александровича — мне кажется, оттуда все это пошло.

— В какой-то момент для вас кино стало важнее, чем театр?

— Нет, никогда.

— А где вы больше любите работать?

— Я люблю работать с хорошими режиссерами. Мне все равно где. Театр, антреприза, кино, телевидение. Когда есть хороший текст и хороший режиссер, и этот режиссер приносит те смыслы, которые меня беспокоят и волнуют и вызывают слезы, только там я люблю работать.

— Что для вас важно донести до зрителя?

— Сам артист без режиссера не имеет власти. Он не может транслировать свои смыслы. И театр должен быть такой, в котором живет вот эта интонация, и режиссер должен быть такой. А мне везло с режиссерами. И тема должна транслироваться режиссером.

— С кем вам везло? С Рязановым, Волчек, Серебренниковым?

— Да, и Роман Виктюк — это тоже огромная часть моей жизни. Мы сначала дружили с ним, а потом вдруг он оказался в «Современнике» и сделал на меня ставку. Вдруг оказалось, что с моей индивидуальностью и моими внешними данными я могу играть не только пионеров, пионерок и бабушек, но и другие роли. А тогда на мое счастье произошел огромный скачок в драматургии. Появилась Петрушевская, появился Коковкин. Возникла совершенно новая драматургия. И благодаря Виктюку мне досталась Петрушевская, а это совершенно другой язык. Тогда же и Кира Муратова с ее фильмами. Но надо сказать, что зритель к этому не был готов.

«Я «продукт» Людмилы Петрушевской»

Лия Ахеджакова в спектакле «Квартира Коломбины». Фото: teatr.pro-sol.ru

— К чему зритель был не готов?

— А зритель никогда не готов к чему-то новому. Он не готов к тому, к чему приходят деятели культуры, режиссеры, драматурги. Зритель очень трудно соглашается и с новыми темами, и с новой эстетикой, и с новым разговором на другом уровне. Это очень трудно.

— Как вы видите, что зритель не готов? Ведь все равно на вас ходят и всегда полный зал?

— Нет, не полный зал. Люди уходят, возмущаются, выражают свое полное несогласие. Это не так легко все проходило.

— Какие спектакли?

— Да даже «Квартира Коломбины» Людмилы Петрушевской. Это был совершенно уникальный спектакль. Тогда произошло это открытие Петрушевской. И я «продукт» вот этого нового шага в драматургии и «продукт» Петрушевской.

«Пьеса Улицкой всех «цепляет»

— А совсем недавно вы сыграли пьесу Улицкой «Мой внук Вениамин»?

— Да. Но я же все книги Улицкой читала, и я очень была полна миром Улицкой. И сегодня она мне очень созвучна, так же, как в то время была созвучна Петрушевская.

— Улицкая говорила, что когда она писала эту пьесу в конце 80-х годов, то думала, что вы могли бы сыграть главную роль, но она тогда была не такой известной писательницей, чтобы вам предложить сыграть эту пьесу.

— Я в это не очень верю.

— А я верю.

— Потому что я не была тогда такой уж, чтобы для меня кто-то что-то писал. Для меня то, что эта пьеса Улицкой, было важно, да что бы она ни написала!

— Расскажите, как этот спектакль принимают в разных городах.

— Поразительно! Кто его знает, в чем дело. Хотя спектакль поставила очень хороший режиссер Марфа Горовиц. Я ей купила книгу Парфенова «Намедни» про 80-е годы и дала ей почитать, чтобы она сопоставляла материал пьесы с тем, что было на самом деле в то время.

— И нестоличная публика считывает смыслы, которые заложены в этой пьесе?

— Да, даже в глухой провинции считывают, а в больших городах Сибири, Дальнего Востока, в Америке, в Канаде — везде , они это принимают так тепло, так нежно, просто замечательно. Мне очень это дорого, потому что я никогда не обольщалась на свой счет и особенно после того, как поначалу мы проваливались у зрителя с «Коломбиной», я всегда боюсь нарваться на полное непонимание. И на то, что «не цепляет». Но почему-то эта пьеса Улицкой всех «цепляет».

— Правда ли, что для вас самое главное в жизни работа?

— Не только работа. Театр.

«Магии не случается»

— Что вы вкладываете в понятие «театр»: репетиции, артисты, запах театра? Я помню, вы говорили, что выход на сцену — это всегда стресс. Вот, например, сегодня вечером у вас спектакль, как вы этот день проживаете?

— Теперь я уже начинаю повторять текст. Я ужасно боюсь что— то забыть, перепутать. Перед выходом на сцену у меня есть свои какие-то странности, как я себя готовлю. Это помогает. И я очень боюсь неудачи. Когда ничего не идет, «не взлетаешь».

— А что это значит?

— Когда ничего не происходит, не случается.

— Не случается магии?

— Магии не случается. Это так страшно, и выбраться из этого очень трудно. Это может быть и подавляющее число зрителей, которым все то, что происходит на сцене, «до лампочки». А может быть, что «не случается». Каждый раз это чудо. Когда и зал, и то, что происходит на сцене, это вместе все обретает какие-то крылья и «взлетает», в этом можно парить, можно парить в этом состоянии, и получать огромное удовольствие.

— То есть все-таки работа артиста — это не ремесло?

— Я не знаю. Где-то ремесло. Но это ремесло до того момента, как ты вышел на сцену и перед тобой полный зал. А дальше вот это случится или нет. Иногда не случается.

— А что потом?

— Неприятно ужасно. Пытаешься взлететь, ничего не получается. Иногда это на совести партнеров, иногда на собственной совести. Что-то там не случилось.

— А как вы спасаетесь? Ведь есть же страх, что и потом вдруг опять не «случится»?

— Это такие вещи, которыми трудно руководить. Тем театр и прекрасен. Кино — это другое. Тебе сняли таким, в каком состоянии ты был перед камерой, и это уже исправить нельзя. Если это очень фальшиво — только вырезать.

— То есть кино — это проще?

— В кино режиссер может за тебя сыграть в монтаже и перекинуть сцену и дать музыку, чем-то тебя закрыть, и оператор может сыграть. В кино очень много вещей, которые могут тебе помочь. А в театре ты как голый. Какой ты сегодня, сейчас, это все очень живое. И насильно ничего нельзя сделать.

«Может быть, мой голос поможет»

— Вы так увлечены своей профессией, зачем вам нужна еще и гражданская деятельность? Вы часто выступаете на митингах, подписываете различные письма. Это другая жизнь помимо театра?

— Нет, это одно и то же. Для меня это материал, с которым я работаю.

— То есть вы все время находитесь как бы в политической повестке?

— Не только политическая повестка. Это трудно объяснить.


Актриса Лия Ахеджакова во время выступления на митинге в защиту свободы СМИ под названием «Марш правды» на проспекте Академика Сахарова, Москва. 13 апреля 2014 года. Фото: ИТАР-ТАСС/Джавахадзе Зураб
— Вы откликаетесь на любую несправедливость, которая происходит в последние годы.

— Да, откликаюсь, но если бы меня не спрашивали, то я бы, как и большинство людей, откликалась бы у себя на кухне, со своими друзьями и со своим мужем. У меня много таких друзей, которые откликаются на то, что происходит, до боли в сердце, до сердечных приступов. Но когда меня спрашивают, это для меня возможность хоть как-то поучаствовать, хоть как-то помочь, хоть как-то к кому-то присоединиться. Может быть, мой голос поможет.

— А ведь вас преследовали, после ваших выступлений появлялись всякие публикации мерзкие. Не было страшно?

— Да, бывало время от времени, но это не настолько страшно, как это бывает, не мне вам рассказывать.

— Но вас это никогда не останавливало. Вы не стесняетесь в выражениях, вы не боитесь ходить на суды, помню вас на суде по делу Ходорковского и на судах по делу Серебренникова.

— Я чуть-чуть. Что могу. Мой голос очень слабый, и мало, кто его слышит. Но когда мне звонит Лева Пономарев и спрашивает: «Подпишешь письмо?»… А ведь если Людмила Михайловна Алексеева подписала, если Люся Улицкая подписала, то как же я не подпишу? Подпишу с радостью. Пусть на одно имя будет больше.

— Как вы считаете: артисты сегодня должны участвовать в политической жизни, заниматься защитой преследуемых властью? Ведь таких активных, как вы, совсем немного среди артистов.

— Много: Юлия Ауг, Леша Серебренников, Миша Ефремов, Макаревич, Шевчук, много. Но есть еще очень много таких людей среди моих друзей. Вот Володя Еремин, он такой же, как я. Я говорю: «Вот меня попросили в Сахаровском центре выступить на благотворительном вечере, на адвокатов собрать деньги. Ты можешь поехать и почитать стихи и спеть?». Он говорит: «Конечно». А я обращаюсь к молодым ребятам, артистам. И они мне: «Ой, Лия Меджидовна, я потом на спектакль опоздаю». Я: «Нет, не опоздаешь, успеешь приехать в театр». Другой: «Ой, Лия Меджидовна, у меня, кажется, еще съемка». Не было никакой съемки. Или я прошу: «Ты можешь стихи почитать в Сахаровском центре? Я уже испепелилась». «Ой, я в политику не лезу».

— То есть вы думаете, что эти молодые артисты боятся?

— Да.

— Вы записывали ролик, читали рассказы Олега Сенцова. Для него это было очень важно.

— И для меня очень важно.

  • А вам почему важно?

— Ну мне хоть чем-то, хоть как-то ему помочь. Ведь когда парня захреначили ни за что ни про что на 20 лет за Полярный кругИли эти украинские моряки. Я-то понимаю всю несправедливость того, что произошло, но помочь ничем не могу.

«Вирус советизма силен»

— Сейчас часто сравнивают советскую жизнь и нашу российскую. Чем похоже, чем не похоже?

— Сегодня много советизма. Вот это вот стукачество. Вот эти доносы. То, что произошло сейчас с Сокуровым, когда один из директоров его Фонда написал на него донос. Доносы пишут охотно. Эта совковая традиция, которая тянется оттуда, из истории. «Слово и дело», — говорили бояре, которые стучали. Это вообще традиция в России: стучать, закладывать людей. Я когда приехала в Москву, жила в квартире, которая раньше вся принадлежала моей хозяйке, но люди написали на нее донос, посадили ее в тюрьму и воспользовались этой квартирой. Осталась одна крошечная комнатка. Она была актрисой, звездой театра оперетты и очень много лет отсидела, чтобы эти люди заселили ее квартиру и получили жилплощадь. Еще есть этот «стокгольмский синдром», когда любят тех, кто тебя мучает.

21 февраля 2018. Лия Ахеджакова, Кирилл Серебренников и его адвокат во время рассмотрения жалобы на продление меры пресечения в Мосгорсуде. Фото: Вячеслав Прокофьев/ТАСС

— А как можно эти последствия совка преодолеть? Или это будет жить и после нас?

— Я вообще пессимист, но я вижу этих ребятишек, которые помогают Навальному и ходят на митинги. Вот эти вот ребятишки. О них Андрей Лошак снял фильм. Это меня очень сильно порадовало, какие-то совсем другие люди.

— Меня всегда поражает, что, казалось бы, люди воспитаны на фильмах Рязанова, выходило и выходит много замечательных книг, многие различают, где добро, а где зло. Но почему-то «совок» по-прежнему жив.

— Вирус есть и очень силен. Я много езжу по стране и вижу таких чудных людей, которые живут в нищете или такой небогатой жизнью, но они очень тянутся к литературе, к искусству. Они образованные люди, они умеют малым обходиться, и не жаловаться, не ныть. Очень хорошие люди, прекрасные, их очень много. Я всегда это видела, и всегда это было. Но есть и жертвы пропаганды.

«Я скучаю по большим режиссерам»

— Какая ваша самая любимая роль?

— Нет, я как-то не привязываюсь к ролям. Я скучаю по большим режиссерам, с которыми меня связывают важные для меня работы. Я вот с Андреем Могучим мечтала бы еще поработать, если будут силы. Но он настолько парализован своим театром БДТ в Питере. И там такие мощные спектакли, столько сил туда положено. И там другой зритель, чем у Товстоногова. И, конечно, с Кириллом Серебренниковым хотелось бы поработать. Потому что дважды у меня с ним были очень успешные работы, которые меня греют. В кино я снималась у него в фильме «Изображая жертву», а в театре был «Фигаро», и мы 11 лет играли этот спектакль. Это был спектакль с таким замечательным актерским составом, и мы так прикипели друг к другу! Это был настоящий праздник, время от времени встречаться друг с другом. Да и вообще появились очень талантливые режиссеры, и так завидно, что они мимо проходят, потому что им надо работать с молодыми.

— А вы часто ходите в театр? Что сейчас надо смотреть?

— О! Много хорошего.

— Удивительно, что, несмотря на министра Мединского или вопреки ему, много чего еще есть смотреть в театре.

— Да, но что он произвел с МХАТом, как он этот женский МХАТ преобразовал за счет людей, которые воевали в Донбассе!

— Но когда этим театром руководила Татьяна Доронина, он особо не пользовался успехом.

— Теперь, я думаю, будет пользоваться успехом у этих квасных патриотов. Там, видимо, будет такой репертуар с помощью Боякова и самое главное, с помощью Прилепина.

— Может, туда будут свозить автобусами на эти спектакли?

— Не знаю, но они уже какой-то свой проект делали в табаковском МХТ у Женовача. (Сергей Женовач — главный режиссер МХАТа имени Чехова — «МБХ медиа»)

— Если в стране есть люди, которым нравится, что делает Бояков и Прилепин, то, может, пусть делают? Если люди хотят такого театра?

— Я так понимаю, что такого театра хочет министр Мединский.

— Вы думаете, что это не запрос общества?

— Какую-то часть общества представляет наш министр Мединский, и они себе отгребли этот театр, воспользовавшись тем, что им показалось, что это слабое звено. Только ужасно, что это слово МХАТ, и они его приватизировали. А это очень дорогое для русского театра слово, и им бросаться нельзя. Пусть они его переименуют в какой нибудь там…

— Патриотический театр?

— Вот именно, какой-нибудь патриотический театр и сугубо национальный русский патриотический театр.

— «Наш театр»?

— Да, такие вот «нашисты».

«Зарницы счастья были, безусловно»

— Вы мемуары никогда не писали?

— Нет. Я не писала. То, что я могла бы написать, я бы обидела кого-то, а люди еще живы, и не хочется их оскорблять. Я много читаю такой вот литературы. Полки ломятся от воспоминаний, которые на старости лет пишут. Но я мало чего хорошего читала. А вот сейчас прочла изумительную книгу Олега Басилашвили, он мне ее подарил: «Господи, неужели это я?»

— Так что, вы не будете писать мемуары?

— Нет, что-то мне не хочется. Мне кажется, столько артистов написали о себе, о своих любовях, о своих адюльтерах, о своем месте в театре. А лишь немногие книги остаются настоящей литературой.

— Вы считаете, что необязательно рассказывать свою жизнь? А если бы вы писали книгу, о чем бы она была?

— Не знаю, у меня никогда цели написать книгу не было. Более того, во многих книгах есть то, что я бы хотела сказать. То есть мои сверстники и мои коллеги уже это написали. Но не такая удивительная и не такая интересная моя личная судьба, чтобы это привлекло читателей.

— Мне кажется, что у вас один недостаток: вы очень скромный человек.

— Я просто знаю себе цену. И размер личности. И все это я знаю. и не хочется раздувать это.

— Вы счастливый человек?

— Кто его знает.

Лия Ахеджакова. Кадр из кинофильма «Гараж». Фото: tvkultura.ru

— Что такое счастье для вас? Быть на сцене? Или сидеть у своего камина читать книгу?

— Я, наверное, не сумею подвести итоги, не сумею оценить. Зарницы счастья были, безусловно. И были такие подарки жизни великие. Но очень много кусков жизни , которые были отравлены. И какие— то банальные слова не хочется говорить. Но я даже сейчас отравлена жизнью, отравлена тем, что происходит.

— В стране?

— Как можно быть счастливой, если один режиссер уже больше года сидит под домашним арестом — прекрасный, замечательный, и я знаю, что он обычно свои деньги вкладывал в спектакли, и этот человек не может воровать. И я знаю Малобродского, и эти обвинения против них — они невозможны, это все исключено. Я не знакома с Соней Апфельбаум, но это интеллигенция, это люди, которые очень нужны нашей культуре. И вот им заткнули рты, их обманывают, и каждый суд — это опять разводка и обман.

— Я помню вас на одном из заседаний в Мещанском суде на процессе Серебренникова. Помню, как вы спросили: «Как бы эта судья смогла судить ученого-генетика?»

— Если бы они судили ученого-генетика, или какого-то человека, который имеет дело с космосом, как они смогли бы их судить, если они понятия не имеют, что это за наука? Они никогда не были в театре. Они этого воздуха не знают. Я не знаю, как с этим быть. Конечно, каждый юрист не обязан знать все области, которыми он занимается, но хоть немножко.

«Пришло время, когда в бой пойдут молодые»

— У вас есть надежда, что все-таки приговор по «театральному делу» будет не такой уж суровый?

— Нету надежды. Хотя Мединский намекает, что приговор, возможно, будет не самым суровым.

— А если будет реальный срок для фигурантов этого дела? Это станет для вас точкой невозврата?

— Но не только это. И то, что происходит с «Мемориалом». Хоть я не знаю этого Оюба Титиева, но я убеждена, что это порядочный человек, я убеждена в том, что он жертва вот такого наследия «совка». Подбросить наркотики, ничего лучше не нашли. Испортить человеку репутацию элементарно. Как в плохом самом дурном примитивном сериале. И то, что с Дмитриевым происходит! Сначала они мэра Петрозаводска сожрали, эту замечательную женщину. А я туда часто езжу играть. И мне кажется, что там студенчество хорошее. И вдруг там такое дерьмо, из каких-то рассказов про 38-й год.

— Все это очень пессимистично.

— Сейчас спектаклей у меня немного, репетиций сейчас никаких нет. Приходится отказываться от каких-то предложений. Сейчас связаться с чем-то, что тебе не по душе, не имеет смысла. Когда ты отвлекаешься от своей профессии и оказываешься между «Новой газетой», «Эхо Москвы» и вот этой пропагандой из телевизора, а я его иногда смотрю, как не стать пессимистом? А от телевидения так разит ложью и фальсификацией, и это так стыдно…

— И что тогда делать?

— Я понимаю, что мой голос ничего не значит, он такой тихий и такой незаметный. И голоса тех, кого я боготворю, кому я доверяю, которые как бы духовные авторитеты, и никто и их не слушает. А слушает каких-то, я даже не знаю, как их охарактеризовать. Кто это такие? Необразованные, неумные, продажные. Мы же помним, что было 20 лет назад — и туда, и сюда. Мы же помним, но их это не смущает. И сказать, что можно быть счастливым в атмосфере, когда все скользит туда, назад, назад, дальше назад, я не могу….

— Не хочется заканчивать на такой грустной ноте. Может, все-таки есть надежда на молодых?

— Мне хочется надеяться, что прошло время, когда «в бой идут одни старики». А сейчас «в бой пойдут молодые». Хочется на это надеяться, потому что я много знаю молодых, не трусливых, не связанных какой-то памятью и традицией, людей, умеющих думать, говорить, знающих языки. Они уже люди мира. И хочется, чтобы они подхватили то, что сейчас опустилось ниже плинтуса, то, что исчезает, с теми, кто ушел. И чтобы в стране звучало не только холуйство и мракобесие, а все-таки был слышен голос интеллектуалов и мыслителей. Чтобы он был сильнее и звучал. Хочется заглушить мракобесие.

Оригинал

Внимание журналистов которые могут задать вопрос руководству ФСИН и попросить о помощи: Сегодня дочери задержанного в декабре по абсурдному обвинению крымского татарина Эдема Бекирова (57 лет, инвалид, ампутированная нога, только перенес операцию на сердце и готовился к следующей) передали слова от его сокамерника. Сама Элеонора не имела новостей об отце с 28 декабря, тогда его в последний раз видел адвокат. Послание было коротким: «Этот человек скоро умрет».

Мы обратились во все международные инстанции. Но времени ждать нет. Прошу помощи у российских колег, чтоб ФСИН России отдали распоряжение в Крым об оказании медицинской помощи крымскому татарину Эдему Бекирову.

Вот описание ситуации:
Эдема Бекирова задержали 12 декабря 2018 года при въезде в Крым. Ему 57 лет. У него ампутирована нога, и он ходит на костылях. Девять месяцев назад он перенес операцию на сердце, и уже на 16 декабря ему назначили срочную госпитализацию в институте Амосова. Он решил перед этим поехать в Крым, чтобы увидеться со своей матерью.

Эдема состоянию здоровья не может поднимать вес больше полуторалитровой бутылки. Однако ФСБ обвинили в незаконной перевозке оружия весом 14 кг.

Эдем должен находиться под обязательным контролем врачей. Каждый день он вынужден принимать 16 различных таблеток. И только саму рану ему должны перевязывать трижды.

Однако, по словам дочери, в СИЗО Симферополя Эдему Бекирову первые два дня не давали воды, пищи и не выводили в туалет. Лекарства он смог выпить только в судебном заседании, куда его привели под руки, и уже там вызвали скорую.

Суд в Крыму назначил ему два месяца содержания под стражей, несмотря на ходатайство адвокатов о домашнем аресте.

В СИЗО ему не оказывают надлежащей медицинской помощи. Последний раз адвокат его видел 28 декабря 2018 года, после чего родственники не имеют никакой с ним связи.

Вместе с ним в одной камере находится заключенный Руслан Трубач. Он сегодня попросил своего адвоката передать дочери Элеонора Бекирова, что ее отец скоро умрет.

Оригинал



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире