zoya_svetova

Зоя Светова

10 октября 2017

F
Оригинал

Писатель Борис Акунин как-то заметил: «Когда-нибудь выйдет книга с названием «Гнусные судебные процессы путинской эпохи»». Солидарна с Акуниным, такая книга непременно выйдет. И одна из глав обязательно будет посвящена делу Сергея Зиринова.

«Я являлся присяжным заседателем с августа 2015 по сентябрь 2016 г. в Северо-Кавказском окружном военном суде по делу Зиринова и других. Во время процесса присяжные, которые не были зарегистрированы в Ростове-на-Дону, проживали в гостинице «Амакс» г. Ростова. 13 сентября 2016 г. присяжные должны были удалиться на вердикт. Именно так объявил нам судья. 12 сентября 2016 года я находился в своем номере в гостинице «Амакс», когда ко мне пришел сотрудник службы защиты присяжных и попросил пройти для беседы в один из номеров отеля на другом этаже. Я пошел, так как считал, что это касалось каких-то организационных вопросов. Когда мы пришли, в номере оказался человек, который представился сотрудником правоохранительных органов, но имени, фамилии, звания он не сообщил.

Этот человек начал говорить, что вина Зиринова и других не вызывает сомнения, что, хотя следствие не нашло достаточных доказательств, а прокуроры в суде не сумели доказать виновность подсудимых, это вовсе не означает, что подсудимые невиновны.

Это просто означает, что следствие и прокуратура плохо сработали. Он точно знает, что Зиринов и компания настоящие бандиты, просто не смогли найти все доказательства, но они должны сидеть в тюрьме. А мы, присяжные, должны в этом помочь. Если же мы проголосуем за оправдание, то на свободу выйдут убийцы. Когда мы стали присяжными, нам говорили, что мы независимы, но на нас оказали давление», — это отрывок из заявления присяжного Г., написанного 16 марта 2017 года и присланного в Верховный суд России, где 3 октября рассматривалась апелляционная жалоба на приговор по делу Зиринова и других.

Заявление присяжного зачитывал судья-докладчик Военной коллегии Верховного суда. Председательствовал на этом процессе Александр Воронов — непростой судья. Ему обычно поручают деликатные процессы — в июне 2012 года он отказал в надзорной жалобе на второй приговор Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву.

Заседание суда по жалобе Зиринова и других длилось восемь часов, но для вынесения решения верховным судьям понадобилось чуть больше получаса. Вероятно, решение было написано еще до начала заседания.

13 замечаний адвокату и 96 — прокурору

Адвокаты осужденных и даже адвокат одного из потерпевших, чей брат был убит, просили Верховный суд отменить приговор и отправить дело на новое рассмотрение. Аргументы: грубейшие нарушения, в том числе, давление на присяжных заседателей, подтвержденное пятью заявлениями, неясность вердикта присяжных, нарушение права на защиту. В самом начале процесса в Северо-Кавказском окружном военном суде из процесса была удалена известный адвокат, специалист по суду присяжных Анна Ставицкая. Судья удалил ее по надуманному поводу. Адвокат, по мнению судьи Волкова, «зарождала сомнения (!) у присяжных заседателей относительно достоверности сообщенных Сапожниковым Д.А. (главным свидетелем обвинения) сведений».

Выступая в Верховном суде, адвокат Ставицкая обратила внимание коллегии, что «прямая обязанность адвоката — зарождать сомнения», и исключать защитников из процесса на этом основании — нарушение закона«.

Анна Ставицкая. Фото: rostovchurch.ru

Анна Ставицкая. Фото: rostovchurch.ru

Ставицкая рассказала, что судья Волков сделал ей всего 13 замечаний, а четырем прокурорам за весь процесс 96 (!) замечаний, но из процесса удалил именно ее, а не гособвинителей.

Удалив Ставицкую, судья Волков назначил Зиринову двух государственных адвокатов. Эти адвокаты, как выяснилось на заседании Верховного суда, не смогли полноценно защищать своего клиента, потому что судья не предоставил им времени для изучения материалов дела. Они просили полгода на ознакомление с 74 томами. Судья же дал им меньше месяца. И в результате перед прениями сторон защитники жаловались, что не готовы к защите.

Беспрецедентный случай, который по закону влечет отмену приговора: ни адвокат Ткачев, ни адвокат Головинская не участвовали в прениях сторон. Они объясняли, что могут лишь поддержать позицию своего подзащитного, а произнести защитительную речь не в состоянии — изучили всего несколько томов уголовного дела.

Заказное дело

Кто же такой Сергей Зиринов, и почему судебный процесс по его делу начался с беспрецедентного скандала — удаления адвоката?

Сергей Зиринов — бывший депутат Законодательного собрания Краснодарского края, известный бизнесмен и собственник нескольких зданий в Анапе. В сентябре 2016 года он был осужден Северо-Кавказским окружным военным судом вместе с четырьмя соучастниками на длительные сроки наказания в колонии строгого режима.

Сергей Зиринов. Источник: yugopolis.ru

Сергей Зиринов. Источник: yugopolis.ru

По версии обвинения, Зиринов создал преступную банду, которая в 2002, 2004 и 2013 годах совершила три убийства. В 2013 году следователи задержали двух киллеров, которые были осуждены в особом порядке, а в дальнейшем дали показания на процессе «Зиринова и других».

Защитники утверждали, что дело Зиринова — заказное. По их мнению, заказали бывшего краснодарского депутата те, кто, угрожая ему судебным преследованием, предлагали поделиться бизнесом. Зиринов «делиться» отказался, а заказчики свою угрозу осуществили, и он оказался на скамье подсудимых как организатор ужасных убийств. Следственную группу по этому делу возглавлял Вадим Бадалов, не так давно прославившийся на всю страну, потому что стал зятем известной судьи Краснодарского краевого суда Елены Хахалевой, прозванной «золотой» за то, что она устроила своей дочке свадьбу за два миллиона долларов.

Старшина присяжных из ФСБ

Судебный процесс по делу бывшего депутата Зиринова проходил в Северо-Кавказском окружном военном суде с участием присяжных больше года. В сентябре прошлого года присяжные вынесли обвинительный вердикт. Зиринова приговорили к 22 годам лишения свободы, один из обвиняемых Евгений Александрович был оправдан, другой умер от рака во время процесса, еще трое подсудимых получили по 15-16 лет лишения свободы.

По российскому закону, обжаловать приговор, вынесенный в соответствии с вердиктом присяжных, можно в случае, если в ходе суда были допущены нарушения, связанные именно с присяжными. В этом процессе их было предостаточно.

Фото: ovs.skav.sudrf.ru

Фото: ovs.skav.sudrf.ru

Начались нарушения с отбора коллегии. «Дело Зиринова и других» слушалось в Северо-Кавказском окружном военном суде, и участвовать в нем в качестве присяжных могли жители нескольких регионов, в том числе и Ставропольского края. В списке присяжных, приглашенных для отбора в суд, значились Радько Н.Н. и Губанова Е.И., зарегистрированные в Ставрополе. Они вошли в основной состав присяжных. Уже после приговора адвокаты осужденных выяснили, что в Ставрополе не составлялись списки для отбора присяжных, следовательно, участие Радько и Губановой в процессе было незаконным. Неизвестно, каким образом их фамилии оказались в списке присяжных заседателей.

Кстати, во время отбора адвокаты заявляли мотивированные отводы именно присяжной Радько, потому что она сообщила суду, что работала в ФСБ. У адвокатов же были веские основания подозревать, что ФСБ Краснодарского края осуществляет оперативное сопровождение «дела Зиринова».

Судья Волков отклонил отводы присяжной Радько. И она даже была избрана старшиной.

В заявлении запасного присяжного Б., присланного в Верховный суд, говорится, что, когда 12 сентября 2016 года его вызвали «поговорить» в номер гостиницы «Амакс», по дороге он встретил ту самую старшину коллегии присяжных Радько Н.Н., которая сообщила сопровождавшему его представителю госзащиты присяжных, что он ведет не того человека, что нужен другой присяжный с тем же именем и отчеством.

Эта информация подтверждает то, что старшина — бывший сотрудник ФСБ, незаконным образом включенная в состав коллегии, имела прямое отношение к давлению на присяжных, которое осуществляли ее коллеги, представители ФСБ, за день до вердикта.

В принципе, двух таких нарушений закона, как давление на членов коллегии и незаконный состав присяжных, было бы вполне достаточно для отмены приговора Верховным судом.

При подобных обстоятельствах Верховный суд неоднократно отменял приговоры. Одно из таких решений в своей жалобе привела адвокат Ставицкая: определение от 17 октября 2013 г. № 39-О13-2СП — отмена приговора Ростовского областного суда от 05 июня 2013 года.

Как судья не заметил снисхождения

Еще одно вопиющее нарушение, которое не заметил судья Северо-Кавказского окружного военного суда Волков, когда выносил приговор Зиринову и другим.

Отвечая на вопросы суда о снисхождении в отношении Зиринова, присяжные в вопросном листе написали, что подсудимый не заслуживает снисхождения. Но, судя по итогам голосования, присяжные проголосовали именно за снисхождение. На 4, 20, 36, 49 и 56 вопросы о снисхождении присяжные ответили: «нет, не заслуживает снисхождения» и привели результаты голосования. В каждом случае «За» проголосовали — 4, «Против» — 8. То есть за то, что Зиринов не заслуживает снисхождения, проголосовали 4 присяжных, за то, что заслуживает — 8.

Ошибка в вопросном листе также влечет за собой отмену приговора, поскольку получается, что судья назначил наказание без учета мнения присяжных.

Когда отговорили адвокаты и выступили потерпевшие, недовольные «мягкостью вердикта» и тем, что им выплатили не три миллиона рублей компенсации за смерть их родственников, а меньше, слово взяли прокуроры.

Один из них, прокурор Бойко, пытался дискредитировать заявления присяжных об оказании на них давления. Он сказал, что заявления написаны слишком грамотно и на них нет даты. Я спросила у адвокатов, у которых были копии этих заявлений: так ли это? Оказалось, что даты есть.

Вопрос: почему судьи Верховного суда не возразили прокурору? Ведь они приобщили заявления присяжных к материалам дела и не могли не обратить внимания на даты.

Не обратил прокурор никакого внимания на серьезное нарушение — незаконный состав присяжных, о котором говорили адвокаты. Его речь была невнятной: он путался в словах, и казалось, плохо знал не только существо дела, но и то, по каким основаниям могут отменяться приговоры, постановленные в соответствии с вердиктом присяжных.

«Надо мной издевались 109 дней»

Самым эмоциональным моментом заседания стали выступления осужденных с последними словами к судьям по видеосвязи из СИЗО Ростова-на-Дону.

«Преступники должны понести наказание, — сказал Сергей Зиринов. — Но их нужно найти. Из материалов дела видно, что причины, по которым я на скамье подсудимых, — это зависть и корысть. Лишившись адвоката, я пытался представить доказательства своей невиновности. Я считаю, что все эти судебные ошибки проистекают из катастрофического нарушения моего права на защиту. Прокуроры говорят, что адвокаты по назначению имели возможность изучить материалы дела. Но адвокаты сами говорили мне, что не знают материалов дела /.../ Я не совершал этих преступлений и осужден незаконно. Я надеюсь на справедливость».

Потом выступил Эдуард Паладьян, водитель Зиринова, которого осудили как соучастника. По версии обвинения, он находил машины для киллеров.

Эдуард Паладьян. Источник: donday.ru

Эдуард Паладьян. Источник: donday.ru

«Я никаких преступлений не совершил. Сотрудники ФСБ на частных машинах перевозили меня по разным ИВС Краснодарского края. Избивали, убивали, говорили: «Подпишите все, что скажем». И так 109 дней. У меня поменялось 16 адвокатов. Тех адвокатов, которых нанимала моя жена, ко мне не допускали. Однажды, когда пустили одного из таких адвокатов, следователь Бадалов передал мне телефон и сказал: «Звонят из ФСБ, если не откажешься от этого адвоката, пожалеешь, у тебя ведь дети». Надо мной издевались 109 дней. Я все фамилии тех, кто бил, помню».

«Эдуард Паладян оговорил себя и Зиринова, — рассказал его адвокат Роман Карпинский. — Его прятали от семьи и адвокатов больше трех месяцев. Начальник одного из ИВС, увидев, как он избит, отвез его в больницу, и там удалось зафиксировать побои. А потом, когда к нему допустили адвоката по соглашению, было возбуждено уголовное дело, и он стал потерпевшим. Это одно из редких дел, когда удалось доказать пытки. Поэтому судье Волкову пришлось некоторые его допросы из дела исключить, но он оставил видео одного из допросов, объясняя это тем, что на видео не видно, что Паладьяна пытают. Паладьян отказался от показаний, когда его стал защищать адвокат по соглашению».

Паладьяну больше 60 лет. Его осудили на 16 лет, хотя документально подтверждено, что он давал показания под пытками.

Когда я слушала его последнее слово, я не могла сдержать слез. Я поверила, что он невиновен в том, за что его осудили.

Судьи Военной коллегии Верховного суда слушали и адвокатов, и осужденных бесстрастно и без интереса. Один из них, кажется, самый интеллигентный, в очках, с трудом сдерживал смех, когда говорили прокуроры.

В совещательной комнате они пробыли недолго. Их решение отличалось особым цинизмом: Сергею Зиринову сократили срок на два месяца а Эдуарду Паладьяну, которого пытали и прятали 109 дней, увеличили срок на два месяца.

Дворец правосудия без правосудия

Я в своей жизни выслушала десятки приговоров и постановлений Верховного суда. И порой мне казалось, что наши судьи уже достигли дна.

Но с каждым разом я поражаюсь отсутствию правосудия во Дворце правосудия, который представляет из себя Верховный суд с его великолепным зданием на Поварской улице в центре Москвы.

Я знаю, что в России нет прецедентного права, но по каким критериям российские судьи выносят столь диаметрально противоположные решения при аналогичных обстоятельствах? Невольно задумаешься о коррупционной составляющей. Иначе непонятно. Ведь министры и губернаторы берут деньги, так почему же судьям не брать? А иначе почему по одному делу при ровно таких же обстоятельствах выносится одно решение, а по другому — ровно противоположное? Или дело не в деньгах, а в «заказе»?

Чего стоит вся эта хваленая судебная практика, о которой так любит говорить председатель Верховного суда Вячеслав Лебедев, если его судьи плюют на эту самую практику и на свои собственные решения?

Получается, что когда речь идет о заказных делах, закон не писан.

И тогда можно включить в коллегию присяжных сотрудников ФСБ, а на тех присяжных, в чьей лояльности ты не уверен, оказывать давление в ночь перед вердиктом. Можно пытать свидетелей (а в этом деле есть и такие запротоколированные случаи), можно пытать обвиняемых, отводить адвокатов, которые могут убедить присяжных в невиновности невиновных. Можно все.

Почему? На этот вопрос ответил Зиринов в своем последнем слове: «Из материалов дела видно — это зависть и корысть».

Вероятно, он говорит о тех, кто заказал против него это дело.

Он знает, о чем говорит. Он сам долгие годы был встроен в эту систему, общался с чиновниками, судьями, следователями, силовиками.

Но это не значит, что он виновен в тех преступлениях, в которых его обвинили. Если бы были доказательства его вины, то не нужно было набивать 70 томов уголовного дела фальсификациями. Не нужно было Северо-Кавказскому окружному суду так цинично нарушать закон. И в этом должен был бы разобраться Верховный суд.

Но он мелочно снизил одному подсудимому два месяца.

А другому эти два месяца — прибавил.

Оригинал

7 октября в Театре.dос состоится премьера спектакля «Когда мы пришли к власти». Его идея в том, чтобы показать вероятное правительство будущего из представителей российского гражданского общества: правозащитников, адвокатов, педагогов, театральных критиков. Зоя Светова — тоже один из участников этого спектакля. Она пробуется на роль Уполномоченного по правам человека в России. Накануне премьеры Зоя Светова поговорила с авторами спектакля.

—Как возникла идея?

Елена Гремина:

— Она возникла так: этой зимой мне позвонил наш товарищ Андрей Май, украинский режиссер, он давно связан с Театром.doc, еще до войны бывал на наших семинарах по документальному театру.

И именно в «Доке» был впервые показан его спектакль на документальном материале «Дневники Майдана», который объехал потом всю Европу. Так что творческие связи у нас очень давние. Так вот, Андрей сказал, что он участвует в партнерском проекте с молодым берлинским театром Interosbang под названием «Новый Европейский Договор», и он спросил, не хочет ли Театр.doc принять в этом участие.

Сперва я хотела отказаться; казалось — где мы, и где европейский общественный договор, когда мы все дальше дрейфуем от Европы. Но потом мы стали думать, а что происходит сейчас вообще с общественным договором между обществом и государством в России. И поняли, что между государством и гражданским обществом в России — война. Государство занято собой, своей властью, своим величием, своей вертикалью и стремится любой ценой эту власть сохранять. На граждан государству давно уже наплевать, ему все равно, что уничтожаются социальные лифты для молодежи, растет пропасть между богатыми и бедными, гниет система наказаний, коррупция в судах, пытки на следствии… Граждане пытаются самоорганизоваться, чтобы помочь друг другу, создают институции, чтобы ездить в колонии, чтобы собирать деньги больным, — то есть идут туда, где государство плохо работает или никак не работает. И в ответ получают палки в колеса, статусы иностранных агентов и так далее.

И вот, представили мы себе, если бы к власти пришли те люди, что сейчас уже работают, что бы тогда было? С чего бы они начали?

И мы составили такое правительство на сцене театра — директор ФСИН Ольга Романова, омбудсмен — Зоя Светова, министр образования — Андрей Демидов, председатель Верховного суда — Анна Ставицкая, министр культуры — Елена Ковальская.

Процесс продолжается, на следующих спектаклях появятся и еще министры.

Зарема Заудинова:

— Много разговоров идет о том, что нет никакой программы. К нам однажды на обсуждение после спектакля «Болотное дело» приходила майор полиции, которая постоянно это повторяла: мы — деструктивные элементы. Ладно, мне нравится быть деструктивным элементом, но вот, смотрите, есть конструктивные. И с этим уже ничего не поделаешь. Причем этим занимается театр, видимо, потому что сегодня эстетическое — это тоже политическое. И не потому, что очень хочется, а потому что по-другому не получается. Не могу сказать, что меня очень волнует политика, я бы с удовольствием читала книги и вообще жила по принципу «я в домике». Но ведь этот домик приходят и расфигачивают. Я, может, тоже хочу «искусство без политики» или там «митинг без политики», но сегодня такие конструкции — это большой онтологический фейк. Потому что такого нет, в любом случае власть придет и тебя унизит. На твою работу, в твою семью, в твой мессенджер.

— Почему именно эти люди?

Елена Гремина:

— Потому что они УЖЕ работают. Мы можем посмотреть на то, что и как делает «Русь Сидящая», и понять, каким директором ФСИН будет Ольга Романова.

Сразу скажу, что наши герои дали необыкновенно интересные интервью с полным и продуманным планом — что надо делать прямо здесь и сейчас.

Спектакль будет необычным по форме, с прямым общением с залом и обсуждением программ наших министров.

Это коллективный проект театра, где рулит молодежь. Режиссером стала Зарема Заудинова, ученица Разбежкиной и Угарова, в «Доке» с успехом идет ее резкий документальный спектакль «Однушка в Измайлово»

А самой младшей участнице спектакля — 14 лет. Это Полина Волина, она очень талантлива, и я рада, что ее стихи вошли в наш спектакль.

Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой
Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой

— Есть ли в спектакле новый президент России?

Зарема Заудинова:

— У Мамардашвили было прекрасное про какого-то неприятного типа: «Давайте мы не будем его называть по имени, а то он может засуществовать».

Я бы отменила, но он пока существует такой, воображаемый. Давайте в России тоже он будет воображаемым, может, нам это поможет.

— Как Вы выбирали героев? Для Вас те, кто представляет в спектакле членов правительства, министров, это идеальные представители власти? Чем они отличаются от тех, кто у власти сегодня?

Зарема Заудинова:

— Тем, что они не чиновники, а люди, которые здесь и сейчас что-то делают, в условиях, в которых это с точки здравого (и не очень) смысла невозможно.

— Если бы власть в России действительно неожиданно сменилась, нашлись бы люди, которым можно было бы доверить страну?

Зарема Заудинова:

— Люди, конечно, нашлись бы. Вопрос в том, нужна ли таким людям сегодняшняя Россия, о которой мы не мечтали. Речь не о тех, кто кричит «спасем Россию», а о тех, кто действительно что-то делает. Очень хочется горизонтальный мир, а не эту чудовищную вертикаль, которая везде: во власти, в искусстве, в семье.

Цитаты из спектакля:

Ольга Романова, журналист, глава «Руси сидящей» (в спектакле — директор ФСИН России)

«Чем гуманнее тюремные условия, тем меньше люди готовы совершать повторные преступления. Во всем мире сменилась концепция преступления и наказания, но не у нас. В Скандинавии самый низкий уровень рецидива 16%, а у нас — 83%. То есть у нас почти каждый попадающий в тюрьму попадает туда снова снова снова и снова».

Последний раз ФСИН реформировал в 1953 году… Лаврентий Павлович Берия«

Вопрос от театра: «Однажды пришли к власти демократы в девяностых годах, и чем это кончилось? Почему тогда не получилось?»

Ольга Романова: «Нельзя назвать главную причину, все причины главные. Самое главное — это отсутствие люстрации по линии КГБ, открытия архивов, чтобы любой желающий мог посмотреть, кто на кого стучал, чтоб неповадно было… А вообще, был рубеж. 93-й год, мне было 24 года… я вполне себе приветствовала расстрел парламента, потому что мне не нравилась вся компания Руцкого…

Но с возрастом пришло понимание — что был расстрелян парламент. Парламент. Избранный. Расстрелян. Это была точка невозврата. Не перейти рубеж — вот что важно. Не перейти рубеж».

Андрей Демидов, учитель истории, сопредседатель межрегиональной профсоюзной организации «Учитель» (в спектакле — министр образования)

«....незащищенный учитель — он плохой, несвободный работник. Ну, как раб. Рабский труд неэффективен с точки зрения его производительности. Он дико калечит личность человека. Вот. Ну, условно, конечно. Я, кстати, удивился — учителя, они зачастую совершенно серьезно именуют себя рабами. У меня были такие диалоги — «Ну, а что вы хотите? Мы — рабы. Нам скажут — мы сделаем. Не нравится — за ворота, а там и с голоду подохнем, потому что делать ничего не умеем». С такой позицией, конечно, никакого гражданина воспитать невозможно.

Если мы посмотрим мировую тенденцию, то Россия, наверное, отстает от развитых стран, в два раза, наверное, по долям расходов на образование. Из этого вытекают очень сложные вещи, потому что, по большому счету, в системе образования куется будущее. Каких людей мы оттуда выпустим, такие перспективы у нас и будут. У нас, у страны в целом. У общества. У экономики. Недофинансировать образование — это самоубийственная политика. И она проводится.

Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой
Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой

Анна Ставицкая, адвокат (в спектакле — председатель Верховного суда РФ)

«Уже система настолько отлажена, что вполне себе не нужно каждому судье звонить и говорить, что, вот, «Болотное дело» — ты их осуди. Она сама понимает, что если она вдруг, ни с того ни с сего, оправдает человека, который с точки зрения власти поступил плохо, то ее сразу же найдут за что выгнать. И она готова терпеть то, что она не уважает как юрист, но главное, — что она сидит в этом судейском кресле. Видимо, эти люди еще… им нравится быть у власти. Ну, потому что ты же, вот, сидишь такой весь душистый-пушистый, в мантии, какие-то там у них там беленькие… ну, как это называется? Воротнички, да. С молоточком. Можно, там, сказать: ты выйди из зала, ты, там, рот закрой, ты — открой, наоборот. Тебя посадить, тебя — помиловать. Это ж как круто! Ты у власти!»

«Если бы я была председателем Верховного суда, то в нашей сегодняшней системе я бы просто, наверное, сделала следующее. Я уже сказала, просто судебных реформ и хороших законов в нашей стране недостаточно. Поэтому я бы созвала, ну, так можно сказать, такой совет судей, председателей всех судов субъектов федерации, то есть самых главных судов в России. И сказала: «Дорогие товарищи, с сегодняшнего дня вы имеете все предусмотренные возможности для того, чтобы действовать исключительно по закону. Вот, как у нас в законе написано, так вы, собственно говоря, и действуйте. Если отсутствуют доказательства, то вы имеете право выносить оправдательные приговоры. Если какое-то дело касается гражданского разбирательства, гражданского процесса и, например, с одной стороны гражданин, а с другой стороны — представитель власти, то мы прекрасно понимаем, как обычно заканчиваются такие процессы. Обычно в пользу представителей власти. Так вот, вы с сегодняшнего дня имеете право выносить решение так, как, я уже сказала, требует закон. То есть, если гражданин прав, значит, вы совершенно спокойно можете выносить решение в пользу гражданина. И в том случае, если вы этого делать не будете, то это будет караться достаточно строго, вплоть до того, что вы будете лишаться своих званий». И после этого необходимо будет, конечно же, ввести очень строгий контроль за тем, чтобы судьи действительно выполняли закон».

Зоя Светова, журналист, член ОНК Москвы с 2008-2016 годов (в спектакле — Уполномоченный по правам человека в РФ)

Двенадцать моих шагов как омбудсмена.

Первым делом нужно создать экспертный совет из представителей правозащитных и общественных организаций, которые занимаются в России правами человека. Это должны быть самые авторитетные НКО, которые себя уже зарекомендовали как эффективные организации, реально помогающие людям. Не реже раза в месяц нужно встречаться с этим экспертным советом и принимать их заявления по конкретным случаям нарушений прав человека .Такой экспертный совет существовал у Владимира Лукина и Эллы Памфиловой. У Татьяны Москальковой в Общественном совете 50 человек, из них всего 7 правозащитников, остальные — ученые-правоведы, адвокаты, почему-то глава ВЦИОМ Валерий Федоров и так далее. Этот совет в полном составе собирается всего два раза в год, в остальное время члены совета работают по тематическим секциям. Такой подход к работе мне кажется малоэффективным. Общественный совет должен собираться раз в месяц и в полном составе, чтобы я, как уполномоченный по правам человека, знала о нарушениях прав человека из первых рук.

Я бы встречалась и с главными редакторами СМИ, в которых пишут о нарушениях прав человека, чтобы от них узнавать, что им кажется в этой области важным и насущным. Естественно, специальный сотрудник моего аппарата ежедневно составлял бы для меня обзор прессы.

3. Посещение московских СИЗО, посещение отделов полиции, психиатрических больниц, воинских частей, домов для престарелых.

4. Посещение российских колоний, откуда правозащитникам поступает самое большое количество жалоб.

5. Посещение судов, где проходят резонансные судебные процессы.

6. Еженедельный мониторинг жалоб, которые поступают на имя уполномоченного и по итогам — регулярные мониторинги, специальные заседания с представителями государственных ведомств, на работу которых поступает большее число жалоб от граждан.

7. Личный прием граждан один-два раза в месяц.

8. Ежемесячный выезд в один из регионов России для проведения в течение двух-трех дней приема граждан.

9. Проведение бесед с каждым из сотрудников аппарата. Я бы спрашивала у них, по каким конкретным жалобам граждан они работали и каким был результат. И по итогам их прежней работы принимала решение, оставить их в аппарате или нет. Критерии отбора команды: человек должен понимать суть правозащитной работы, понимать, что мы защищаем человека от государства, от государственных структур, которые нарушают его права.

10. Главные цели работы — защищать граждан там, где их права ущемлены, проводить проверку по каждому заявлению, чтобы по возможности общаться с каждым конкретным заявителем, не позволять в ответ на жалобу писать отписки, стараться хоть в чем-то изменить ситуацию. Пусть не по максимуму, но хотя бы частично, если невозможно в конкретной ситуации помочь человеку.

11. Стараться донести до государственных чиновников, в том числе до президента, информацию о самых насущных проблемах, показать, где законы нарушают права человека, где конкретные чиновники нарушают права человека, и разобраться в ситуациях.

12. Изучить досконально информацию о так называемых политических заключенных. Если невозможно отменить решения судов, то попробовать убедить президента помиловать несправедливо осужденных, чтобы покончить с этим явлением в России.

Оригинал

В Смоленском областном суде уже около полугода идет повторный процесс об убийстве 15-летней давности. На скамье подсудимых — осужденные за убийство смоленского криминального авторитета и его водителя. Генпрокуратура РФ обратилась в Верховный суд с просьбой отменить приговор в связи с вновь открывшимися обстоятельствами и рассмотреть это дело заново. Спустя 12 лет.

Вновь открывшиеся обстоятельства — то, что людей посадили на огромные сроки на основании лжесвидетельств.

Пересмотр приговора по вновь открывшимся обстоятельствам — такое бывает крайне редко. Случается, что прокуратура возобновляет производство по делу в силу вновь открывшихся обстоятельств, но, как правило, для того, чтобы обвинить в преступлении, реже — чтобы в итоге через новый судебный процесс оправдать. Как известно, число оправдательных приговоров в России стремится к нулю, хотя эксперты говорят о 20% судебных ошибок.

История «смоленского дела» в этом смысле почти уникальна. Другого такого дела, чтобы был пересмотрен приговор, вынесенный 12 лет назад, многие опрошенные мной юристы не припомнят.

Может, поэтому смоленская Фемида не торопится с правосудием. Судья неожиданно ушел в отпуск аж на два месяца. А осужденные, в чьей виновности, по сути, усомнились и Генпрокуратура, и Верховный суд, продолжают сидеть за решеткой.

Похищение нефтяника и убийство криминального авторитета

Эта история началась 15 лет назад. Утром 11 октября 2002 года на дороге Брянск-Смоленск неизвестные в черных масках напали на машину смоленского криминального авторитета Владимира Винокурова. Он и водитель были расстреляны из автоматов Калашникова. Через восемь месяцев, в августе 2003 года, по обвинению в этих убийствах были арестованы двое: местный предприниматель Игорь Рябоконь и безработный Юрий Стаценко, которые знали Винокурова. Им также были предъявлены обвинения в похищении первого вице-президента компании «Лукойл» Сергея Кукуры. Его похитили 12 сентября 2002 года, спустя две недели его отпустили без выкупа. Смоленские оперативники считали, что обвиняемые похитили Кукуру, якобы не предупредив криминального авторитета Винокурова. Тот был ими крайне недоволен, собирался с ними «разобраться», вот они и решили его убить «на почве неприязненных отношений». Но дело о похищении Кукуры развалилось: в сентябре 2005 года в Смоленском областном суде был вынесен приговор: обвиняемых по этому эпизоду оправдали, но осудили за убийство Винокурова и его водителя. Игорь Рябоконь получил 20 лет колонии строгого режима, а Юрий Стаценко — 19.

«Мой брат своей вины не признал, — рассказывает сестра Рябоконя Ирина Минина. — Стаценко на допросах избивали, и он дал признательные показания, от которых потом отказался. На месте убийства не нашли ни оружия, ни одежды, не нашли никаких следов убийц. Моего брата и Стаценко осудили на основании показаний двух засекреченных свидетелей под псевдонимами, которые выступали на суде в масках. Они говорили, что проезжали мимо в момент убийства и разглядели лица убийц, одетых в камуфлированную форму, когда те садились в свой автомобиль. Эти свидетели и опознали брата и Стаценко».

Ирина Минина никогда не верила, что ее брат причастен к убийству. По ее словам, в день убийства, 11 октября 2002 года, он был в Крыму по работе, заключал контракты о поставках продукции. Ее показания на суде подтвердили и другие свидетели, но суд, как водится, отнесся к ним критически, посчитав, что «алиби Рябоконя основано на показаниях родственников, друзей и знакомых, создано искусственно, не подтверждено объективными доказательствами и находится в противоречии с доказательствами, приведенными в приговоре в обосновании виновности подсудимого».

Лжесвидетели

Объективными доказательствами, по мнению суда, являются показания двух засекреченных свидетелей под псевдонимами «Михайлов» и «Кунцевич».

Но спустя семь лет после приговора эти два свидетеля неожиданно явились с явкой с повинной в правоохранительные органы. Они сообщили, что дали ложные показания о причастности Рябоконя и Стаценко к убийству. Очевидцами убийства они не были, согласились стать свидетелями за деньги, которые им, по их словам, обещал адвокат, представляющий интересы брата убитого Винокурова. Допросить этого адвоката в 2012 году следователи не смогли, он погиб в машине при взрыве в 2009 году.

В 2012 году, когда эти горе-свидетели «сдались», кончился срок давности по лжесвидетельству, и они не рисковали тем, что против них может быть возбуждено уголовное дело. Их новые показания тщательно проверялись в течение четыре лет.

«При проведении проверки запросили архив ФСБ, и оттуда пришел ответ, что один из этих свидетелей в момент убийства служил на пограничной заставе в Мурманской области и никак не мог находиться в районе Смоленска», — рассказывает адвокат Александр Иванов.

2832238

Иллюстрация: Открытая Россия

Юридический «футбол»

Но смоленские прокуроры очень долго не хотели признавать очевидное.

После того, как «Михайлов» и «Кунцевич» рассказали о своем лжесвидетельстве, было вынесено постановление с отказом о возбуждении против них уголовного дела. Ирина Минина подала заявление в Смоленскую прокуратуру с просьбой возбудить дело по вновь открывшимся обстоятельствам, — раз было лжесвидетельство, значит, ее брат невиновен. Но прокуратура тут же отменила постановление следователя об отказе в возбуждении уголовного дела по лжесвидетельству. И так длилось четыре года — за это время следователь вынес больше 20 постановлений, прокуратура их отменяла. В какой-то момент под натиском заявлений Ирины Мининой и ее адвоката прокурор Смоленской области возбудил таки уголовное дело по вновь открывшимся обстоятельствам, отправил документы в Генпрокуратуру, а Генпрокуратура отфутболила их назад, на новые проверки в Смоленск.

Бывшие лжесвидетели вновь и вновь давали показания, против Ирины Мининой возбуждали уголовные дела, обвиняли ее в разглашении гостайны, в подделке протоколов. Все эти годы она боролась за брата и за себя. В результате все уголовные дела против нее были закрыты.

А 31 октября 2016 года заместитель Генпрокурора России Владимир Малиновский обратился в Верховный суд России с просьбой отменить приговор Смоленского областного суда и передать уголовное дело об убийстве Винокурова на новое судебное разбирательство в тот же Смоленский областной суд.

12 лет спустя

Новый судебный процесс на основе прежнего обвинительного заключения с теми же показаниями, которые, по сути, были признаны лжесвидетельствами и Генпрокуратурой, и Верховным судом начался в Смоленском областном суде в начале февраля 2017 года.

Понимали ли судьи Верховного суда, что, отправляя дело в тот же суд, они могут столкнуться с конфликтом интересов?

Председателем суда является тот же человек, который руководил судом 12 лет назад, когда выносился обвинительный приговор по этому делу. В прокуратуре еще работают те же люди, которые тогда поддерживали обвинение. По закону, Верховный суд мог направить дело для рассмотрения в суд другого региона. Но почему-то этого не сделал, как будто бы говорил: мы отправляем дело к вам, а вы сами разбирайтесь с тем, что ранее натворили.

Вот в Смоленском областном суде и разбираются.

«Создается впечатление, что суд и гособвинение затягивают процесс, дело рассматривается очень медленно, — рассказывает адвокат Иванов. За пять месяцев мы допросили всех свидетелей обвинения. За это время некоторые из тех, кто давал показания в прошлом процессе, уже умерли. Мы смогли допросить всего человек восемь, не больше. Никто из них не был очевидцем убийства, они ничего не сказали о причастности подсудимых к гибели Винокурова и его водителя. Они смогли лишь подтвердить факт самого убийства. Успели мы также допросить лишь одного лжесвидетеля. А потом судья неожиданно ушел в отпуск на два месяца».

Спрашиваю у адвоката Иванова, почему прокуроры в самом начале нового судебного процесса не отказались от обвинения, ведь это было бы логично после того, как Генпрокуратура фактически признала, что лжесвидетельства легли в основу приговора.

Адвокат Иванов объясняет: «Я об этом в самом начале говорил прокурорам, но они так не считают. Они подробно и с пристрастием допрашивали свидетеля Пинчукова, который на первом суде давал показания под псевдонимом, а теперь отказался от этих показаний. Их огласили, и прокуроры стали его спрашивать, подтверждает ли он эти свидетельства. Пинчуков отвечал, что действительно говорил такие слова на суде, но это ложь. Адвокат потерпевшей стороны научил его в деталях, какие показания следует давать, этот же адвокат нарисовал ему схему места преступления, которую Пинчуков потом нарисовал следователю в подтверждение своих слов. Но на самом деле ни он, ни второй лжесвидетель не были очевидцами убийства».

Удивительное дело: суд отказался допросить этого второго свидетеля, хотя он специально приехал в Смоленск из Москвы и был готов выступить в суде вместе с Пинчуковым. Судью не остановило то, что этот свидетель — дальнобойщик и в следующий раз его будет трудно найти, чтобы вызвать на процесс.

Новые лжесвидетели?

Такое впечатление, что ни гособвинение, ни суд не заинтересованы в объективном рассмотрении дела.

На заседании суда, где защита просила выпустить подсудимых из-под стражи, один из прокуроров сказал Игорю Рябоконю, что на свободу он не выйдет, пока не признает вину.

Более того: появилась неофициальная информация, что обвинение будет использовать перерыв в процессе для того, чтобы после отпуска судьи представить ему новых свидетелей, которые дадут показания о виновности осужденных в убийстве Винокурова. Ходят слухи, что в московских СИЗО сидят люди, арестованные по другим делам, которых «обрабатывают» как возможных свидетелей по делу об убийстве Винокурова.

Как это возможно? 14 лет назад не было никаких ни прямых, ни косвенных свидетельств вины Рябоконя и Стаценко. Откуда же они появятся сегодня?

Ведь, как выяснилось, единственные доказательства вины, на которых основан приговор, оказались лжесвидетельствами, но, похоже, система сопротивляется, она категорически не хочет оправдания невиновных. Почему?

В этом беда нашей правоохранительной и судебной системы: ведь если на новом процессе оправдают осужденных, отсидевших уже 14 лет, то тогда за судебную ошибку придется отвечать не только выплатой огромных денежных компенсаций, но, возможно, «полетят головы» тех, кто фальсифицировал дело на следствии, утверждал обвинение в прокуратуре и вел дело в суде.

Оправдательный приговор не нужен никому, кроме самих подсудимых и их близких.

«Мне уже надоело слышать о том, что половина осужденных в России — невиновны, значит, и мой брат должен сидеть», —возмущается Ирина Минина. Эту фразу, звучавшую на разные лады, она слышала все эти годы в разных чиновничьих кабинетах. Ее уговаривали перестать жаловаться и надеяться лишь на условно-досрочное освобождение для брата.

Ирину такой вариант не устраивал: упорно и последовательно вместе с адвокатом брата она добилась почти невозможного — фактически заставила Генпрокуратуру и Верховный суд признать, что в 2005 году была совершена судебная ошибка.

Как же теперь заставить Смоленский областной суд поступить по закону, а не продолжать защищать честь мундира и тех, кто фальсифицировал дело по убийству и отказался искать настоящих преступников?

Оригинал

Оригинал

Украинский кинорежиссер прислал письмо из СИЗО Тюмени. Он считает, что его этапируют в самую северную колонию строгого режима в поселке Харп, которая известна своими суровыми условиями содержания.

Олега Сенцова, который отбывал 20-летний срок в колонии строгого режима в Якутске (был осужден Северо-Кавказским окружным военным судом а августе 2015 года, который признал его виновным в организации террористического сообщества в Крыму — прим. Открытой России), этапировали в неизвестном направлении в начале сентября.

9 сентября члены Иркутского ОНК нашли Сенцова в СИЗО Иркутска.

С тех пор ни его семья, ни адвокаты ничего не знают о его местонахождении и не знают, куда его везут.

29 сентября я получила по почте письмо от Сенцова. На последней странице дата — 17.09.17, г. Тюмень. На конверте штамп — Тюменская область, ФКУ СИЗО-1, г. Тюмень, печать инспектора по проверке корреспонденции. Отправлено 21.09.17.

До Москвы письмо шло неделю.

Олег Сенцов пишет крайне редко. Как выяснилось из его письма, в якутской колонии ему месяцами не отдавали письма, которые ему присылали друзья, родственники и незнакомые люди со всего мира. Поэтому мы не знаем, все ли его письма оперотдел колонии отправлял адресатам Сенцова.
Несколько месяцев назад ФСИН России отказала мне в интервью с ним, а когда я обжаловала этот отказ в Замоскворецком суде, представитель ФСИН посоветовал мне написать Сенцову письмо и получить ответы на вопросы, которые бы я хотела задать ему в очном интервью. Я объяснила, что до Сенцова письма не доходят. Представитель ФСИН удивился и не поверил.

Я оказалась права.

Любое письмо осужденного, направленное на волю — это как письмо, положенное в бутылку и брошенное в море — авось дойдет. Полагаю, что письмо Олег отправил, чтобы все, кто о нем беспокоятся, знали, где он находится, и что с ним происходит.

Публикуем письмо Олега Сенцова с незначительными сокращениями.

2831688

2831690

«У меня все нормально. Еду. Вывезли резко из Якутии и везут в Ямало-Ненецкий автономный округ. А там только одно место для отбывания наказания — это легендарные Харпы. Как там было, и как там есть, я думаю, что ты знаешь лучше меня. Ничего хорошего от этой командировки не жду. Тем более, проехав иркутский и омский централы, имею себе некоторое представление о том, как бывает плохо и не только по рассказам.
Физически меня, конечно, никто не трогает, но ты прекрасно понимаешь, что эта система может извращенно наказывать и издеваться, не применяя грубую силу.
Ну да ладно, все будет хорошо!

Долго не писал, потому что как-то не было настроя совершенно. И не потому что у меня какая-то депрессия или спад духа — я этим не страдаю, даже не сомневайтесь!

Просто я вообще не общительный человек, и бывают периоды, когда я это внешнее общение минимизирую.

Якутский оперотдел, кстати, этому очень способствовал, за этот год он мне выдал на руки две открытки: одну на Новый год и вторую — на день рождения. Зато перед отъездом вернул не только коробку со старыми письмами, которые хранились все эти полтора года у них, но и под сотню новых, которые они собирали в течение года и только теперь решили отдать своих бумажных заложников. Теперь вот еду, дорогой читаю. Еще отдали с десяток книг, которые мне прислали, но только не выдавали.

Проклиная все, тащу за собой эту весьма ценную для меня литературу по этапам, но бросить жалко. Пусть мне не шлют больше книг, хорошо? А то шлют не то, что мне надо, а выбросить я не могу, поэтому раздаю по мере возможностей и таскаю с собою, но уже на пределе возможностей по транспортировке этой движимой библиотеки!

И посылок, не заказанных мне, тоже слать не надо, потому что посылка положена раз в три месяца, и я лучше напишу Наташе (сестре Олега Сенцова. — прим. Открытой России) или еще кому-то, может, через тебя, что именно мне надо, и получу именно то. А то были ситуации, когда какая-то добрая душа сжалится над бедным политзеком и пришлет небольшую посылочку какой-нибудь бесполезной ерунды, а посылочные запасы используются и потом снова ждать три месяца, чтобы получить то, что нужно.

Я как приеду на место, напишу.

И, заканчивая насущную тему, которая, кстати, занимает достаточно большую часть жизни арестанта, попроси сестру Наташу, чтобы она мне кинула на мой тюремный счет тысяч 10 рублей. Как раз я приеду, они меня догонят.

Кстати, о добрых поступках, которые приводят к не всегда хорошим результатам.

Климкин (министр иностранных дел Украины — прим. Открытой России) пытался до меня дозвониться на мой день рождения в июле, и приезжали «Пусси Райот» с Алехиной в Якутск меня поддержать. Это очень здорово! Но вместо звонка мне дали очередное ШИЗО (четвертое или пятое даже), а потом вообще вывезли в более жесткое место — Харп. Приказ об этом ФСИН России подписал в конце июля. Это вовсе не значит, что не надо ничего делать.

Вы там, на свободе, можете делать все, что считаете нужным в поддержку меня или других политзеков, просто знайте, что у местных правоприменителей своя логика в голове, и реагируют они зачастую вот так.

В конце концов на Северный полюс же они меня не вывезут сидеть?

В целом у меня все нормально, и я надеюсь, что я вывезу (неразборчиво — З.С.) эту поездку и пребывание в конечной точке на остатках своего здоровья. Надеюсь, что вы там тоже не будете устраивать по этому поводу истерику, потому что я сижу не один, нас много, и у меня далеко не самые худшие условия.
А так я занимаюсь тем, что и всегда: читаю, в том числе уже на английском, правлю и дополняю написанные сценарии — эту работу можно делать почти вечно, но думаю, что еще на пару сборников меня хватит, физкультурю по мере возможностей, ну и всякие мелочи.

Следил, конечно, по мере возможностей, за событиями в Украине и России. Ну ничего хорошего сказать не могу — отсюда плохо видно, возможно.
Украина тяжко, но все таки как-то царапается в нужном направлении, Россия окончательно увязла в своем тупике, и что делать дальше, никто не в курсе.
По-прежнему не сомневаюсь ни в успехе, ни в победе, ни в том, что все будет хорошо и даже очень!

На этом прощаюсь, ваш Олег Сенцов. Тюмень, 17.09.17

P.S. Сюда писать не надо, я скоро поеду дальше, раньше, чем ты даже получишь это письмо.

Оригинал

15 сентября в Петрозаводском городском суде состоится важное заседание по делу руководителя карельского отделения «Мемориал» Юрия Дмитриева. Суд будет решать вопрос о проведении новой комплексной судебно-медицинской экспертизы. Прежнюю экспертизу, на которой основывается обвинение против Юрия Дмитриева, защита просит признать недопустимым доказательством.

Уже девять месяцев известный историк находится в СИЗО по обвинению в изготовлении порнографических фотографий своей приемной дочери.

Старшая дочь Юрия Дмитриева Екатерина Клодт рассказала Зое Световой об отце, о том, как начиналось уголовное дело и о надеждах на его освобождение.

Тоненькая, высокая блондинка с нежным выразительным лицом приходит на каждое заседание суда по делу отца. Заседания закрытые и Екатерине удается увидеть его буквально на несколько секунд, когда конвой проводит Юрия Дмитриева по коридору в зал суда. Если в коридоре народу мало, то конвоиры разрешают дочери дотронуться до отца рукой, погладить его. Если поддержать Дмитриева приходит много народу, то дочь стоит в сторонке, и они встречаются лишь глазами.

Свидания два раза в месяц, телефонные звонки — это все, на что они имеют право.

Мы разговариваем с Катей в автобусе, который везет нас с мемориального кладбища Сандармох — места массовых расстрелов 1937 года, которое Юрий Дмитриев обнаружил в 1997 году. Катя тогда была школьницей и вместе с отцом приехала на поиски безымянных могил расстрелянных заключенных. Сегодня она уже очень многое знает и о Сандармохе, и о той большой работе, которую почти 30 лет вел ее отец, возвращая имена погибшим во время Большого террора.

— Когда вы впервые услышали о сталинских репрессиях?

— Я тогда была еще маленькой, детсадовского возраста. Я видела, как папа дома изучал черепа. Я знала, что это его работа. По образованию он медик. Я не помню точно, когда мы начали осознавать, что его занятия имеют отношение к сталинским репрессиям. Мне, наверное, было столько же лет, сколько сейчас моему сыну Даниилу — 12 лет, может, меньше.

— Что папа вам рассказывал?

— Я не могу вспомнить дословно. Я помню, что я знала с детства, что это очень страшно. Я знала, что людей расстреливали. Причем в больших количествах. Много и ни за что. Просто забирали жизнь у человека, ни за что. Потому что так захотели.

— Кажется, что папа для вас всегда был более близким, чем мама? Вы — папина дочка?

— Я без сомнения папина дочка. Мы с папой очень дружим. С мамой у нас тоже очень хорошие отношения. Но мама — она такая вся переживательная. А папа в первую очередь друг. Когда вышел эфир на «России-24», это для меня был ужас и кошмар (передача о задержании Юрия Дмитриева — прим. Открытой России). Там были сказаны слова, которые меня задели до безумия. Говорили, что он нас, своих детей, бросил и взял девочку из детского дома, что он ее так сильно опекал, и что мы росли без него. Откуда они это взяли? Когда родители разошлись, мы жили и с папой, и с мамой. У нас никогда не было запрета общаться. Мы общались постоянно, а с шестого класса мы с братом вообще жили у папы дома. У нас троих: у меня, у брата и у папы характеры в чем-то схожи.

— Сегодня ваш брат не так, как вы, вовлечен в кампанию защиты вашего отца. Почему?

— Во-первых, он жил в Финляндии и не имел возможности так часто приезжать. Сейчас он в Москве. Но он приезжал и передавал папе передачи в тюрьму. А вообще вся эта публичность, все эти интервью — это ведь очень тяжело. Это трудно психологически, особенно для человека, который к такому не привык. Это очень сложное дело, и об этом очень сложно говорить. И я рада, что брат уберегся от этого. У меня бывают сильные нервные срывы. Я не выдерживаю. Я понимаю, что больше не могу. Я прихожу к папе на свидание. Были моменты, когда я просто плакала навзрыд, он не понимал, что происходит. И было непонятно, кто кого успокаивает. Я шла на свидание и у меня текли слезы. Это невозможно контролировать.

Папа спрашивает: «Что-то случилось? Может, дома что-то не так?» Я: «Нет, ничего, я устала, я соскучилась». Не было никогда, чтобы мы так надолго расставались. День, через день мы обязательно виделись. Максимум, если он уезжал в командировки, на раскопки, мы не виделись, но и то мы созванивались каждый день. Когда он ездил на Соловки и там, например, не было где-то связи, как только связь появлялась, он тут же звонил. Мы живем рядом, недалеко друг от друга. Для меня эта разлука очень тяжела.

— А вы помните тот день, когда папу задержали?

— 13 декабря 2016 года, когда его забрали, я была дома, на больничном. Папа мне позвонил и сказал, что он находится в следственном комитете. И что речь о каких-то фотографиях. Я, честно говоря, не придала большого значения, потому что решила, что сейчас разберутся и он придет домой. И в течение дня он мне все звонит, что его не отпускают. К вечеру я уже начала нервничать. Он звонил и говорил: «Найди Наталью, я не могу до нее дозвониться. Что с ребенком?» (Наталья — приемная дочь Дмитриева — прим. Открытой России). Я тоже не могла до нее дозвониться.

Я побежала к папе домой. Дома Натальи не было. Она сама мне позвонила и сказала, что ее тоже забрали и увезли в Центр временного проживания. Папа мне периодически звонил, и я спрашивала, где он. Он не мог мне назвать улицу, а я не знала, где находится следственный комитет. Он не мог мне назвать ни фамилию следователя, ни номер кабинета.

Я понимала, что уже вечер, а его не отпускают, я начала кричать, у меня истерика.

И еще он мне сказал такую фразу: «Доченька, от 8 до 15». Я как дурочка: чего от 8 до 15? Дней?" Он мне: «Лет». Тут у меня просто шквал таких эмоций, я в истерику, я кричу в трубку. Я кричала на всю квартиру, потому что я не понимала.

Я просила, чтобы он мне дал номер телефона следователя. Когда следователь услышал, что я собираюсь приехать, он запретил папе мне звонить. Но потом он мне все-таки позвонил и сказал, что его вывозят в ИВС. Я стала плакать, папа сказал, что следователь мне вечером позвонит. И следователь мне вечером позвонил: «Вы знаете, за что задержали вашего папу?» Я говорю: «В том-то и дело, что я ничего не понимаю, какие фотографии, в каком интернете, о чем вы говорите?»

Он мне: «Я вам завтра скажу, я хочу отдыхать. Я устал». Я ему сказала: «Что вы сотворили с моим отцом? Я, будучи взрослым человеком, соображаю, как с такими статьями в тюрьму попадать, и вы хотите, чтобы я не переживала?»

Он сказал, что меня допросит. Я говорю: «Я надеюсь, что это будет завтра». На следующий день я ему звонила, но никто уже трубку не брал. А когда я на следующий день поехала ему отвозить передачу, конечно, мне свидание с ним не дали. Меня проморозили там перед стальными воротами, на меня все смотрели с пренебрежением. Потом сказали, что передачи принимают вечером, хотя следователь говорил, что днем. Я поехала и нашла Наташу в Центре временного проживания. Мне там устроили допрос: «Что случилось?» Я объяснила, что сама ничего не знаю, не понимаю. Наташа в меня вцепилась: «Ты меня заберешь?». Я ей сказала: «Если не папа, то я тебя заберу». И мы договорились с работницами Центра, что они разрешат нам видеться. Отдать мне ее не отдадут. Потом ее на допрос вывезли, и мне сказали, что родственникам и близким знакомым запрещено с Наташей общаться. Целиком вырвали ее.

— Почему ваш папа решил взять ребенка из детдома?

— У его новой жены не было детей. Вот они и решили взять ребенка. Папа сам из приюта, его вырастили и воспитали наши бабушка и дедушка. Они очень хорошие, я их очень любила. Они очень много папе дали. Они жили для него. Настолько они потрясающие. И ему хотелось тоже. Он считал это своим долгом. Я, наверное, одна из самых последних, кто узнал о том, что он берет ребенка. Потому что он знал, что я очень ревностно к этому отношусь. Я настолько люблю папу, и когда он мне сказал, что хочет взять ребенка из детдома, я сказала: «Надеюсь, не девочку». Он: «Скорее всего, это будет девочка».

Я переживала, не знала, как смогу ее воспринять. Ее привезли, такая смешная. Тощая-тощая. Папа сказал: «Смотри, вся в тебя. Ты тоже у меня такая худая, ничем от тебя не отличается. Тоже худенькая». И правда, состояние ее здоровье оставляло желать лучшего. Ей было три года. Когда она стала у папы жить, ее жизнь очень сильно изменилась. Она мне однажды сказала: «Знаешь, у меня теперь есть папа, есть мама и брат Даник и сестричка (дети Екатерины Клодт — прим. Открытой России) . Это было такое счастье! Она говорила: «Ты посмотри, какие у меня платья!» Она смотрела на банан, долго его рассматривала. Она раньше ничего этого не видела. Она очень долго радовалась тому, что у нее есть отдельная комната, подарки. Куклы, книжки, что она может есть фрукты. Когда мы праздновали Новый год, она потом еще полгода его праздновала. У меня вся эта ревность прошла. У меня дети ее возраста, я ее воспринимаю и как ребенка своего, и как сестру.

Мои дети часто у дедушки остаются, а Наташа жила там и не было такого, чтобы я своих детей погладила, а ее нет. Любить — так любить всех. Целовать перед сном всех! Если ругать, то ругать всех! Никакого разделения. Получали все по заслугам. Она девочка с очень серьезным и очень сложным характером. Я, наверное, единственный человек, которого она беспрекословно слушается. С первого раза. Не надо ей тридцать раз повторять. Она знает, что если я сказала, то значит, это надо сделать. В три года мы это еще определили. Папа сидел в стороне и наблюдал, кто кого, чья возьмет.

— Ваш папа занимался очень важным делом. Он находил массовые захоронения, открывал мемориальные кладбища, писал книги. Вы им гордились?

— Вы знаете, я им гордилась. Да, наверное.

— Вы не понимали, как сейчас вы понимаете, что представляла его работа?

— Нет, конечно, не понимала. Я вам больше скажу: да и он не понимал. Пока это все не случилось. Вот он, например, приходит и говорит: «Меня наградили». Я говорю: «Юра, молодец, поздравляю». Он говорит: «Мне бабулька звонила, я нашел ее родственника». И у меня была гордость из-за того, что бабулька позвонила, он ей помог и молодец. Когда нашли Сандармох, я переходила в седьмой класс. Я учительнице рассказала, где я была летом, что я была в экспедиции. И учительница выделила свои уроки по одному в трех параллелях, и папа приходил и рассказывал. Показывал фотографии.

Я всегда очень любила рассказывать про отца: он для меня очень умный человек. Мне нравится смотреть в его глаза. У него на самом деле очень тяжелый взгляд, но он настолько за душу берет. Мне кажется, что папа знает вообще обо всем на свете. И он говорит все очень доступно, он к любому человеку может найти подход. И гордость опять за то, что не было у него никогда тщеславия.

— Он простой?

— Абсолютно простой. Проще не придумаешь. Абсолютно никакого тщеславия.

— Говорят, что незадолго до ареста ему стали поступать угрозы, и он хотел уехать из Петрозаводска. Папа говорил об этом?

— Он никогда мне не говорил напрямую, он знал, что я очень переживаю из-за него. Говорил, что кому-то не нравится то, что он делает. Что скоро что-то произойдет. Возможно, его посадят или его убьют. То есть у него какие-то были опасения.

— Прямо так и говорил, что посадят?

— Говорил с улыбкой: «Всякое же может быть. Может, за мной черные воронки приедут». Я ему все время говорила: «Юра, что это ты в Джеймса Бонда играешь? Кому ты нужен? Ты делаешь такое дело великое, ты восстанавливаешь память». У меня в голове не укладывалось, что это может кому-то не нравиться. Я не понимала. Может быть, благодаря нему, потому что он нас так воспитал, я всегда знала, что память — это свято. Я никогда не вникала в политику. Я жила просто: я работаю, у меня есть папа, с которым я могу поговорить, есть мои друзья, моя жизнь. Он нашел моего прадеда с маминой стороны, в самых первых раскопках. И останки моего прадеда перезахоронили на территории кладбища, и мой дедушка, которому больше 80 лет, знает теперь, где похоронен его отец. И это очень дорогого стоит. И я не понимала, что это может кому-то не понравиться.

— Когда вы видите папу на свидании, о чем вы говорите?

— Обо всем. Он обязательно спрашивает, как мы живем, что у нас нового. Собралась ли я замуж за кого-то. Я ему говорю: «Боже мой, Юра, сейчас такие дела». Он обязательно спрашивает: «Как на личном?» Я: «Папа, все публично, некогда. Он: «Как некогда?» Я ему: «Ты сидишь здесь, тебе больше делать нечего. У меня же голова забита только тобой, мне некогда личной жизнью заниматься». Он спрашивает, как Наташа, поддерживаю ли я с ней связь. Он во всем пытается найти какие-то положительные эмоции: «Видишь, ты перестала быть истеричкой, теперь ты у меня не психованная, посерьезнела, молодец».

Летом я была на Соловках вместе с дочкой. Мощнейшее впечатление. Я и до этого была там, просто я никогда не знала, что в монастыре на одном из стендов есть его фотография. Мы пришли с дочкой в храм. Как раз служба шла. Я поставила свечку, хотела помолиться за него. И мы пошли с дочкой гулять по монастырю и в переходе, где проходят экскурсии, мы увидели стенды и папину фотографию. Я упала на колени, и его фотография оказалась на уровне моего лица. Я не знаю, сколько я простояла на коленях, я молилась, я поверила во всех святых настолько сильно, я не понимала, как может так быть: в таком святом месте висит фотография, а человек — в тюрьме. Как вообще такое возможно?

— Вы папе рассказали об этом?

— Оказывается, он знал, что там его фотография висит. Я его спросила: «Почему же ты мне никогда об этом не говорил»? Он: «А что такого»? И все свидание он меня успокаивал.

— Папа не против, чтобы его называли Хоттабычем?

— Я ему сказала, что в интернете люди спорят, можно ли его так называть, он сказал: «Да, конечно, можно». Для меня он — папа, Юрочка. Папуля, пусик. Меня он всегда называет Катерина.

— Он хорошо держится там, в СИЗО?

— Да. Бывают такие моменты, когда мы можем оба прослезиться. Было такое несколько раз. Когда я ему рассказываю про людей, как сильно они его поддерживают, что они пишут о нем, он смущается, как ребенок. Он не понимает, что он такого сделал, что люди так к нему относятся. Он благодарен, что его дело, которым он занимался 30 лет, не кануло в Лету.

— На что вы надеетесь?

— Конечно, мне до безумия хочется в один из ближайших дней выйти вместе с ним из зала суда. Чтобы этот кошмар закончился. Но я не рассчитываю на это. Я не могу так настраиваться, потому что знаю, что настроюсь на этот позитив, а не дай Бог… Потому что я не знаю, чего ожидать. И это очень сильно скажется на моей психике.

Я сказала ему, что на приговор не приду. Он: «Придешь, куда денешься».

Мне часто снятся кошмары. А вот недавно приснился папа. Мы с ним обнимаемся, как будто его почему-то отпустили на пару дней домой. Он такой худой-худой.

Я понимаю, что мне нужно готовиться к тому дню, когда будет зачитываться приговор. Я все очень близко к сердцу воспринимаю. Если я радуюсь, то с безумным удовольствием. Я люблю своих детей, мне хочется орать на весь мир, насколько сильно я их люблю. У меня все в красках. И, соответственно, горе тоже так ощущается. Я очень быстро скидываю вес. Могу не есть какое-то время. Все это очень тяжело. И еще я надеюсь и верю, что все те люди, тысячи людей, больше десятка тысяч, которых он откопал, чьи могилы он нашел, молясь за каждого, пропуская каждого через себя, я уверена, что они смогут отмолить его. Они молятся за него, и они не оставят его в беде. Они помогут ему. Это очень мощная поддержка. И я даже больше чем уверена, что папа тоже это ощущает. Он ощущает эту поддержку.

Оригинал

27 августа 2017

Заложники

Уголовное преследование режиссера Кирилла Серебренникова, его задержание и домашний арест вызвали целый шквал размышлений, заявлений, соображений, дискуссий. Мне как человеку в силу профессиональных занятий уже более десяти лет находящемуся внутри процесса, наблюдавшему за множеством уголовных дел и судебных историй, интересно почитать и послушать людей, являющихся в каком-то смысле неофитами в этой области.

Итак, страсти разгорелись по поводу двух сюжетов: виноват Серебренников в хищениях денег из госбюджета или нет, и почему все защищают именно его, успешного и знаменитого, а никто не «вписывается» за никому не известную бухгалтершу Нину Масляеву, страдающую в СИЗО, которую друзья режиссера и он сам бросили, даже не обеспечив ее хорошими адвокатами.

Безусловно, вопросы поставлены важные, но получить на них ответы прямо сейчас никто из нас не сможет. Те, кто именно сейчас немедленно жаждут правды и хотят точно знать, воровал ли Серебренников бюджетные деньги, должны набраться терпения и дождаться судебного процесса, на котором обвинение и защита будут представлять свои доказательства.

Пока не начался суд, адвокаты фигурантов дела связаны подпиской о неразглашении и не могут рассказывать о материалах дела.

Адвокаты дают подписку о неразглашении, потому что в противном случае их строптивость может сказаться на их подзащитных или в худшем случае их могут привлечь за «разглашение материалов дела».

И в этом смысле они тоже своего рода заложники.

Вот поэтому до начала судебного процесса нам приходится довольствоваться теми «сливами», которые организует обвинение на суде по мере пресечения и в прессе.

Обвинение утверждает: Нина Масляева дала показания, что Серебренников создал «Седьмую студию» исключительно для того, чтобы похищать бюджетные средства. Мы слышали, что Серебренников категорически отказался это признать.

Мы знаем, что Алексей Малобродский неоднократно заявлял о том, что не признает те обвинения, которые ему предъявляют. Это значит, что мы имеем классическую коллизию: «слово против слова».

Сотрудничала бы бухгалтер Масляева со следствием, если бы общество защищало ее так, как защищают Серебренникова? И если бы ей нашли хороших адвокатов? Об этом, наверное, нужно было бы спросить у самой Нины Масляевой, но я знаю несколько похожих историй, когда люди, находящиеся под стражей, были вынуждены отказываться от тех адвокатов, с которыми договаривались их родственники. Следователи часто заставляют обвиняемых отказываться от таких адвокатов, которые могут поломать весь ход расследования и помешать фабрикации дела в обмен на обещание условного срока или других привилегий. Вполне вероятно, что так произошло и с бухгалтером Масляевой.

И в самое ближайшее время ее отпустят из СИЗО под подписку о невыезде или домашний арест.

Мы знаем, что 23 мая по «делу Седьмой студии» было проведено 15 обысков и десятки допросов, но следствие выбрало в качестве заложников именно бухгалтера Масляеву, генерального директора Итина, а уж потом и бывшего директора «Гоголь-Центра» Малобродского. Все они должны были дать показания на Кирилла Серебренникова. Пока, судя по утечкам из СК, из этих троих показания дала только Нина Масляева. Тогда арестовали и Серебренникова. Он стал новым заложником.

Да, именно так, в этом деле все заложники. Мы не знаем, что следствие будет требовать от самого режиссера: только лишь признания вины в организации ОПГ по хищению денег из бюджета? Или аппетиты разрастутся, и его начнут «раскалывать» на высокопоставленных «сообщников»?

Система заложничества — излюбленный метод Следственного комитета России. Вспомним Сергея Магнитского, Олега Навального. Этот метод применяется и во множестве других дел, не столь известных.

Если же и дальше раскручивать эту историю, то станет очевидным, что сегодня и каждый из тех, кто заступится за фигурантов «театрального дела», может оказаться в заложниках.

Вот, например, станет главный режиссер государственного театра слишком рьяно защищать своего коллегу Серебренникова, забыв, что за ним целый театр, ему об этом быстренько напомнят.

А вот если таких режиссеров будет несколько, скажем, десяток, вряд ли их всех уволят или «напустят» на всех налоговые проверки.

Вывод очень простой, но, мне кажется, уже доказанный чередой аналогичных дел.

«Театральное дело» должно стать суперпубличным процессом. И процессом не о хищениях из госбюджета, как это хотят представить обвинители.

Это должен быть процесс об идеологическом преследовании знаменитого режиссера.

Не приведет ли это к ухудшению его положения?

Его и так уже лишили свободы, возможности заниматься любимым делом.

Что может быть хуже?

Тюрьма.

Да, это то, чем его теперь будут пугать.

Оригинал

Оригинал

9 августа Мосгорсуд проверит законность ареста экс-директора «Гоголь— центра» Алексея Малобродского, обвиняемого в хищении бюджетных средств. На предыдущих судебных заседаниях Малобродский говорил, что ему непонятна суть предъявленных обвинений. Более того, 18 июля в Басманном суде прокуратура отказалась поддерживать его арест. Чего хочет следствие от театрального директора с безупречной репутацией, и почему возникло «дело Седьмой студии» — разбиралась Зоя Светова

Дело по обвинению в хищении бюджетных средств, которые выделялись министерством культуры «Седьмой студии», основанной режиссером Кириллом Серебренниковым в 2011 году, остается одним из знаковых уголовных дел, в которых поражает как размах следственных действий, абсурдность предъявленных обвинений, так и количество нарушений, допускаемых и следствием, и судом.

С 23 мая по этому делу было проведено 15 обысков, в том числе дома у художественного руководителя «Гоголь-центра» Кирилла Серебренникова и в самом «Гоголь-центре».

25 мая бывший гендиректор «Седьмой студии» Юрий Итин был взят под домашний арест, а бывший бухгалтер «Седьмой студии» Нина Масляева арестована до 19 июля 2017 года.

Алексей Малобродский, работавший генпродюсером «Седьмой студии» в 2011-2012 годах, был арестован почти через месяц после Итина и Масляевой.

Ошиблись с обвинением

17 июля в Басманном суде Москвы всем троим продлевали меру пресечения.

Заседание районного суда по продлению меры пресечения обычно представляет собой чисто ритуальное действо: выходит следователь, зачитывает ходатайство, прокурор ожидаемо его поддерживает, защита и обвиняемый выступают против, судья предсказуемо продлевает арест.

Фигурантам «театрального дела» арест продлевали два дня.

На суде выяснилось, что, во-первых, Малобродский находился под арестом целый месяц без возбуждения уголовного дела. А во-вторых, адвокаты экс-директора «Гоголь-центра» обратили внимание судьи, что в постановлении следователя о необходимости продления ареста Малобродского указаны те обвинения, которые ранее их подзащитному не предъявлялись.

Алексей Малобродский в Пресненском районном суде. Фото: Михаил Почуев / ТАСС

Алексей Малобродский в Пресненском районном суде. Фото: Михаил Почуев / ТАСС

«Когда мы изучили это постановление следователя, то очень удивились, — говорит адвокат Малобродского Ксения Карпинская. —В постановлении были указаны события 2014 года. Что якобы Малобродский, будучи генеральным продюсером «Седьмой студии», вступил в сговор с бухгалтером Масляевой и гендиректором Итиным в 2014 году, чтобы похитить деньги, которые были перечислены компании «Инфастиль». Когда Малобродскому избирали меру пресечения (20 июня 2017 года), то ее избирали совершенно по другому обвинению, оно касалось спектакля «Сон в летнюю ночь» (согласно постановлению о привлечении в качестве обвиняемого от 20 июня, Малобродский А.А. вместе с Итиным Ю.К. и Масляевой Н.Л. похитили 2 330 000 рублей, выделенные из госбюджета на спектакль «Сон в летнюю ночь», который якобы не был поставлен — Открытая Россия).

Адвокаты рассказали, что в трудовой книжке их подзащитного написано, что с августа 2012 года он уже не работал в «Седьмой студии», потому никак не мог быть причастен к хищениям 2014 года.

В тот день судья не стала принимать решение по мере пресечения, она перенесла слушания на следующий день — 18 июля.

«Техническая ошибка»

А на следующий день судья заявила, что не может вынести решение, потому что ей не хватает документов, которые ей должен принести следователь.

И тогда появился полковник юстиции, и.о. старшего следователя по особо важным делам при председателе СК России А. Лавров, который возглавляет следственную группу по «театральному делу». Он торжественно объявил, что принес необходимые судье документы. Как будто он точно знал, чего именно судье не хватает.

Оказалось, что в 10.30 18 июля следователь Лавров возбудил новое уголовное дело и соединил его со старым уголовным делом от 19 мая 2017 года, по которому были предъявлены обвинения Итину и Масляевой. Теперь есть одно уголовное дело, которое охватывает события 2011-2014 годов. В самом постановлении о возбуждении дела нет никакой конкретики, там лишь говорится, что в этот период времени в «Седьмой студии» тремя фигурантами и неустановленными лицами были похищены бюджетные средства.

«Соответственно, встал вопрос: какое это имеет отношение к тому, что было 17 июля, ведь вчера, когда все это рассматривалось, никакого уголовного дела не было, — возмущается адвокат Ксения Карпинская. — Более того, если вы и возбудили уголовное дело, вы же не предъявили никому из фигурантов никакого обвинения. Самого возбуждения дела недостаточно, чтобы идти в суд для продления ареста. Скажите, в чем вы нас обвиняете. Пока все это обсуждалось, следователь под шумок сказал фразу, которая меня потрясла: вчера была допущена техническая ошибка, и мы ее исправляем».

Прокурор Малофеев отказался поддерживать ходатайство следователя о продлении ареста Малобродскому. Почему? Что так возмутило гособвинителя из Генпрокуратуры?

Адвокат Карпинская объясняет, что прокурор, который в первый день поддерживал следователя, изменил мнение, когда выяснилось, что Малобродский целый месяц сидел под стражей без возбуждения уголовного дела, и следователи срочно возбудили дело, когда поняли, что у судьи нет оснований продлевать арест.

В отличие от прокурора, судья Дударь не была смущена «технической ошибкой», допущенной следователем Лавровым.

Алексей Малобродский в Пресненском районном суде. Фото: Михаил Почуев / ТАСС

Алексей Малобродский в Пресненском районном суде. Фото: Михаил Почуев / ТАСС

Она продлила Малобродскому арест на основании постановления о привлечении его в качестве обвиняемого от 20 июня 2017 года, написав в своем решении, что «описание обвинения», с которым следователь вышел в суд 17 июля, следует считать «технической ошибкой».

Судя по заявлениям следователей в суде, впереди — допросы не менее 100 свидетелей, выемки в банках, в налоговых инспекциях, различные экспертизы.

Под «прессом»

Экс-директор «Гоголь-центра» Алексей Малобродский в наручниках. Не в зале суда и не в тюремных интерьерах — скорее всего, на допросе. Такую фотографию на несколько минут увидели пользователи социальных сетей этим летом. Потом она чудесным образом из сетей пропала, как чудесным образом и появилась. Как правило, на допросы в наручниках приводят обвиняемых в особо тяжких преступлениях — это могут быть террористы, серийные убийцы, но никак не обвиняемые в экономических преступлениях.

Если предположить, что фотография Малобродского в наручниках — не фейк и на допросах с него наручники не снимают, это означает, что следователи продолжают оказывать на бывшего директора «Гоголь-центра» беспрецедентное давление. На одном из многочасовых допросов еще в ИВС на Петровке у него повысилось давление и ему вызывали «скорую». Ему предлагали заключить досудебное соглашение, что означает признать вину и дать показания на других. Присутствующие на заседании в Басманном суде слышали слова Малобродского о том, что он собирается давать только правдивые показания, а не те, которые от него хотят получить следователи.

Адвокаты дали подписку о неразглашении и не рассказывают подробности дела, но последнее продление меры пресечения Малобродскому говорит само за себя: следствие предпринимает хаотичные действия, чтобы во что бы то ни стало оставить экс-директор «Гоголь-центра» под стражей и иметь возможность оказывать на него давление. Сначала ему предъявляют обвинение в том, что он похитил деньги на спектакль «Сон в летнюю ночь», который, по версии обвинения, не был поставлен. Этот абсурд поднимает на ноги театральную общественность. Петиции, рецензии театральных критиков, письма зрителей, которые были на спектакле — стало быть, спектакль был поставлен.

Следствие запуталось, оно выходит в суд уже с другим обвинением для Малобродского. Но опять ошибка, обвинение касается 2014 года, а Малобродский в то время в «Седьмой студии» уже не работал. Следствию везет, что суд с охотой исправляет «технические ошибки». Но почему следствию так нужен именно Малобродский, проработавший в «Седьмой студии» меньше года и не имеющий права финансовой подписи?

Может, потому что в марте 2015 года он ушел из «Гоголь-центра» и кому-то захотелось использовать его возможные разногласия с Серебренниковым?

Об этом можно только догадываться.

Малобродского арестовали через месяц после первых обысков по делу «Седьмой студии».

«Почему он не почувствовал для себя опасности и не уехал?» — спрашиваю у его жены Татьяны Лукьяновой.

«Было очень много звонков от друзей и коллег, писали и звонили с вопросами и с предостережениями. Но он абсолютно был уверен в своей правоте и невиновности. Он допускал и даже высказывал уверенность, что его вызовут для каких-то показаний, потому что первый год он работал на «Платформе» ( проект «Седьмой студии»), но был абсолютно уверен, что этим и ограничится.

Мы вообще не обсуждали перспективу отъезда», — говорит она.

Мединский или силовики?

Театральные критики, режиссеры, артисты, все, кто комментировал обыски и аресты по «театральному делу», сходились в одном: ни Малобродский, ни Масляева, ни Итин не интересуют инициаторов этого дела. Их интересует художественный руководитель «Гоголь-Центра» Кирилл Серебренников и, может быть, бывший руководитель департамента культуры Москвы Сергей Капков, покровительствовавший «Гоголь-центру».

Главный вопрос, на который, кажется, пока публично никто не дал ответа, кто конкретно стал инициатором этого беспрецедентного дела.

Обыски в театре «Гоголь-Центр». Сотрудник правоохранительных органов в кабине полицейского автомобиля во время разговора по телефону. Фото: Алексей Абанин / Коммерсантъ

Обыски в театре «Гоголь-Центр». Сотрудник правоохранительных органов в кабине полицейского автомобиля во время разговора по телефону. Фото: Алексей Абанин / Коммерсантъ

«Серебренников — эмблематическая фигура для современного российского театра, — говорит главный редактор журнала «Театр» Марина Давыдова. — И дело против него и связанных с ним людей убивает сразу много зайцев. Вы говорите, что в высших эшелонах власти царит коррупция? А вот, посмотрите, что происходит в современном искусстве и нашей либеральной среде. Как там воруют.

«Гоголь-центр» — это ведь не просто театр. Это место, в котором постоянно происходила какая-то социальная «движуха»: дискуссии, конференции, круглые столы. Вольнодумие, вольномыслие… Это чудовищно раздражало консерваторов и во власти, и в самой театральной среде. Еще больше их раздражало, что к театру Серебренникова проявляли интерес те представители власти, которым совсем не хочется превращения страны в новый Иран. И история против «Седьмой студии» — это отчасти еще и борьба с ними. С той частью нашей элиты, которая все еще по инерции настроена прозападно и не сильно верит в идею российского «чучхе».

А вообще, читайте пьесу Булгакова «Кабала святош» о временах Людовика XIV. Там поразительно точно все описано. Там есть ненавидящая Мольера «кабала святош» (только она действует не по линии финансов, а лезет в личную жизнь), есть театральный мир, в котором все, конечно, не без греха. И есть сам Король-солнце, который с членами кабалы не церемонится, может даже грубо осадить. Но, в конце концов, все равно им подыгрывает. Презирает, а подыгрывает. Это судьба любой абсолютной власти: рано или поздно она идет на сделку с кабалой святош».

Проект «Платформа» был создан для постановки экспериментальных спектаклей. Его оперативное управление осуществляла «Седьмая студия», основанная Кириллом Серебренниковым. С 2011 по 2014 год на «Платформу» Минкультом было выделено 216 млн рублей.

«Кирилл вел себя как будто ничего не изменилось с 2011 года, когда можно было делать что угодно. И, конечно, это откровенное проявление свободы раздражает. Мединский его всегда не любил и не скрывал этого. И то, что он был вынужден финансировать «Платформу», так как это было прямое поручение президента — его выводило из себя. 2014 год на самом деле финансировался практически вопреки. Конечно, откровенный союз епископа Тихона Шевкунова и Мединского сейчас — это долгая история сближения. Им, видимо, сейчас выгодно играть вместе», — говорит о возможных причинах возникновения «театрального дела» театральный продюсер Евгения Шерменева, которая работала в Департаменте культуры Москвы в 2011-2013 годах.

Политолог Станислав Белковский объясняет историю вокруг Кирилла Серебренникова «попыткой министерства культуры и лично министра Мединского усилить свой контроль над бюджетными потоками в сфере культуры, а с другой стороны, заручиться поддержкой политически влиятельных фигур таких, как Вячеслав Володин или епископ Тихон».

Впрочем, есть мнения, высказанные анонимно, что министр Владимир Мединский не имеет таких возможностей, чтобы в одночасье послать оперативников и следователей по 15 адресам, и атака на Серебренникова, скорее, инициирована не им, а силовиками, желающими показать независимым людям культуры, кто в доме хозяин, «зачистить поляну» перед выборами, в очередной раз посеять страх, а заодно «замазать» тех, кто связан с «вольнодумцами» и вывести их из списка претендентов на предвыборные бюджеты.

Надеюсь, что апелляционная коллегия Мосгорсуда, которая 9 августа будет рассматривать жалобу на продление ареста Алексею Малобродскому, ничего не знает о возможной подоплеке этого дела.

Судья сосредоточится на обстоятельствах продления ареста в Басманном суде 17-18 июля и, возможно, изменит Малобродскому меру пресечения на любую другую, не связанную с арестом. Практика содержания за решеткой «заложников» не всегда приводит к нужному для следствия результату. А в том, что Алексей Малобродский избран следствием именно на эту роль, у меня лично нет сомнений.

То, как в отношении него ведется дело, дискредитирует не только следствие, но и власть.

Зачем власти такое сомнительное дело накануне президентских выборов?

Коллеги и деятели культуры готовят обращение для прессы по делу Алексея Малобродского. В нем говорится об абсурдности обвинений, выдвинутых против него и незаконности его содержания под стражей, о необходимости изменить арест на другую меру пресечения.



Оригинал

В Смоленском областном суде уже около полугода идет повторный процесс об убийстве 15-летней давности. На скамье подсудимых — осужденные за убийство смоленского криминального авторитета и его водителя. Генпрокуратура РФ обратилась в Верховный суд с просьбой отменить приговор в связи с вновь открывшимися обстоятельствами и рассмотреть это дело заново. Спустя 12 лет.

Вновь открывшиеся обстоятельства — то, что людей посадили на огромные сроки на основании лжесвидетельств.

Пересмотр приговора по вновь открывшимся обстоятельствам — такое бывает крайне редко. Случается, что прокуратура возобновляет производство по делу в силу вновь открывшихся обстоятельств, но, как правило, для того, чтобы обвинить в преступлении, реже — чтобы в итоге через новый судебный процесс оправдать. Как известно, число оправдательных приговоров в России стремится к нулю, хотя эксперты говорят о 20% судебных ошибок.

История «смоленского дела» в этом смысле почти уникальна. Другого такого дела, чтобы был пересмотрен приговор, вынесенный 12 лет назад, многие опрошенные мной юристы не припомнят.

Может, поэтому смоленская Фемида не торопится с правосудием. Судья неожиданно ушел в отпуск аж на два месяца. А осужденные, в чьей виновности, по сути, усомнились и Генпрокуратура, и Верховный суд, продолжают сидеть за решеткой.

Похищение нефтяника и убийство криминального авторитета

Эта история началась 15 лет назад. Утром 11 октября 2002 года на дороге Брянск-Смоленск неизвестные в черных масках напали на машину смоленского криминального авторитета Владимира Винокурова. Он и водитель были расстреляны из автоматов Калашникова. Через восемь месяцев, в августе 2003 года, по обвинению в этих убийствах были арестованы двое: местный предприниматель Игорь Рябоконь и безработный Юрий Стаценко, которые знали Винокурова. Им также были предъявлены обвинения в похищении первого вице-президента компании «Лукойл» Сергея Кукуры. Его похитили 12 сентября 2002 года, спустя две недели его отпустили без выкупа. Смоленские оперативники считали, что обвиняемые похитили Кукуру, якобы не предупредив криминального авторитета Винокурова. Тот был ими крайне недоволен, собирался с ними «разобраться», вот они и решили его убить «на почве неприязненных отношений». Но дело о похищении Кукуры развалилось: в сентябре 2005 года в Смоленском областном суде был вынесен приговор: обвиняемых по этому эпизоду оправдали, но осудили за убийство Винокурова и его водителя. Игорь Рябоконь получил 20 лет колонии строгого режима, а Юрий Стаценко — 19.

«Мой брат своей вины не признал, — рассказывает сестра Рябоконя Ирина Минина. — Стаценко на допросах избивали, и он дал признательные показания, от которых потом отказался. На месте убийства не нашли ни оружия, ни одежды, не нашли никаких следов убийц. Моего брата и Стаценко осудили на основании показаний двух засекреченных свидетелей под псевдонимами, которые выступали на суде в масках. Они говорили, что проезжали мимо в момент убийства и разглядели лица убийц, одетых в камуфлированную форму, когда те садились в свой автомобиль. Эти свидетели и опознали брата и Стаценко».

Ирина Минина никогда не верила, что ее брат причастен к убийству. По ее словам, в день убийства, 11 октября 2002 года, он был в Крыму по работе, заключал контракты о поставках продукции. Ее показания на суде подтвердили и другие свидетели, но суд, как водится, отнесся к ним критически, посчитав, что «алиби Рябоконя основано на показаниях родственников, друзей и знакомых, создано искусственно, не подтверждено объективными доказательствами и находится в противоречии с доказательствами, приведенными в приговоре в обосновании виновности подсудимого».

Лжесвидетели

Объективными доказательствами, по мнению суда, являются показания двух засекреченных свидетелей под псевдонимами «Михайлов» и «Кунцевич».

Но спустя семь лет после приговора эти два свидетеля неожиданно явились с явкой с повинной в правоохранительные органы. Они сообщили, что дали ложные показания о причастности Рябоконя и Стаценко к убийству. Очевидцами убийства они не были, согласились стать свидетелями за деньги, которые им, по их словам, обещал адвокат, представляющий интересы брата убитого Винокурова. Допросить этого адвоката в 2012 году следователи не смогли, он погиб в машине при взрыве в 2009 году.

В 2012 году, когда эти горе-свидетели «сдались», кончился срок давности по лжесвидетельству, и они не рисковали тем, что против них может быть возбуждено уголовное дело. Их новые показания тщательно проверялись в течение четыре лет.

«При проведении проверки запросили архив ФСБ, и оттуда пришел ответ, что один из этих свидетелей в момент убийства служил на пограничной заставе в Мурманской области и никак не мог находиться в районе Смоленска», — рассказывает адвокат Александр Иванов.

2791950

Юридический «футбол»

Но смоленские прокуроры очень долго не хотели признавать очевидное.

После того, как «Михайлов» и «Кунцевич» рассказали о своем лжесвидетельстве, было вынесено постановление с отказом о возбуждении против них уголовного дела. Ирина Минина подала заявление в Смоленскую прокуратуру с просьбой возбудить дело по вновь открывшимся обстоятельствам, — раз было лжесвидетельство, значит, ее брат невиновен. Но прокуратура тут же отменила постановление следователя об отказе в возбуждении уголовного дела по лжесвидетельству. И так длилось четыре года — за это время следователь вынес больше 20 постановлений, прокуратура их отменяла. В какой-то момент под натиском заявлений Ирины Мининой и ее адвоката прокурор Смоленской области возбудил таки уголовное дело по вновь открывшимся обстоятельствам, отправил документы в Генпрокуратуру, а Генпрокуратура отфутболила их назад, на новые проверки в Смоленск.

Бывшие лжесвидетели вновь и вновь давали показания, против Ирины Мининой возбуждали уголовные дела, обвиняли ее в разглашении гостайны, в подделке протоколов. Все эти годы она боролась за брата и за себя. В результате все уголовные дела против нее были закрыты.

А 31 октября 2016 года заместитель Генпрокурора России Владимир Малиновский обратился в Верховный суд России с просьбой отменить приговор Смоленского областного суда и передать уголовное дело об убийстве Винокурова на новое судебное разбирательство в тот же Смоленский областной суд.

12 лет спустя

Новый судебный процесс на основе прежнего обвинительного заключения с теми же показаниями, которые, по сути, были признаны лжесвидетельствами и Генпрокуратурой, и Верховным судом начался в Смоленском областном суде в начале февраля 2017 года.

Понимали ли судьи Верховного суда, что, отправляя дело в тот же суд, они могут столкнуться с конфликтом интересов?

Председателем суда является тот же человек, который руководил судом 12 лет назад, когда выносился обвинительный приговор по этому делу. В прокуратуре еще работают те же люди, которые тогда поддерживали обвинение. По закону, Верховный суд мог направить дело для рассмотрения в суд другого региона. Но почему-то этого не сделал, как будто бы говорил: мы отправляем дело к вам, а вы сами разбирайтесь с тем, что ранее натворили.

Вот в Смоленском областном суде и разбираются.

«Создается впечатление, что суд и гособвинение затягивают процесс, дело рассматривается очень медленно, — рассказывает адвокат Иванов. За пять месяцев мы допросили всех свидетелей обвинения. За это время некоторые из тех, кто давал показания в прошлом процессе, уже умерли. Мы смогли допросить всего человек восемь, не больше. Никто из них не был очевидцем убийства, они ничего не сказали о причастности подсудимых к гибели Винокурова и его водителя. Они смогли лишь подтвердить факт самого убийства. Успели мы также допросить лишь одного лжесвидетеля. А потом судья неожиданно ушел в отпуск на два месяца».

Спрашиваю у адвоката Иванова, почему прокуроры в самом начале нового судебного процесса не отказались от обвинения, ведь это было бы логично после того, как Генпрокуратура фактически признала, что лжесвидетельства легли в основу приговора.

Адвокат Иванов объясняет: «Я об этом в самом начале говорил прокурорам, но они так не считают. Они подробно и с пристрастием допрашивали свидетеля Пинчукова, который на первом суде давал показания под псевдонимом, а теперь отказался от этих показаний. Их огласили, и прокуроры стали его спрашивать, подтверждает ли он эти свидетельства. Пинчуков отвечал, что действительно говорил такие слова на суде, но это ложь. Адвокат потерпевшей стороны научил его в деталях, какие показания следует давать, этот же адвокат нарисовал ему схему места преступления, которую Пинчуков потом нарисовал следователю в подтверждение своих слов. Но на самом деле ни он, ни второй лжесвидетель не были очевидцами убийства».

Удивительное дело: суд отказался допросить этого второго свидетеля, хотя он специально приехал в Смоленск из Москвы и был готов выступить в суде вместе с Пинчуковым. Судью не остановило то, что этот свидетель — дальнобойщик и в следующий раз его будет трудно найти, чтобы вызвать на процесс.

Новые лжесвидетели?

Такое впечатление, что ни гособвинение, ни суд не заинтересованы в объективном рассмотрении дела.

На заседании суда, где защита просила выпустить подсудимых из-под стражи, один из прокуроров сказал Игорю Рябоконю, что на свободу он не выйдет, пока не признает вину.

Более того: появилась неофициальная информация, что обвинение будет использовать перерыв в процессе для того, чтобы после отпуска судьи представить ему новых свидетелей, которые дадут показания о виновности осужденных в убийстве Винокурова. Ходят слухи, что в московских СИЗО сидят люди, арестованные по другим делам, которых «обрабатывают» как возможных свидетелей по делу об убийстве Винокурова.

Как это возможно? 14 лет назад не было никаких ни прямых, ни косвенных свидетельств вины Рябоконя и Стаценко. Откуда же они появятся сегодня?

Ведь, как выяснилось, единственные доказательства вины, на которых основан приговор, оказались лжесвидетельствами, но, похоже, система сопротивляется, она категорически не хочет оправдания невиновных. Почему?

В этом беда нашей правоохранительной и судебной системы: ведь если на новом процессе оправдают осужденных, отсидевших уже 14 лет, то тогда за судебную ошибку придется отвечать не только выплатой огромных денежных компенсаций, но, возможно, «полетят головы» тех, кто фальсифицировал дело на следствии, утверждал обвинение в прокуратуре и вел дело в суде.

Оправдательный приговор не нужен никому, кроме самих подсудимых и их близких.

«Мне уже надоело слышать о том, что половина осужденных в России — невиновны, значит, и мой брат должен сидеть», —возмущается Ирина Минина. Эту фразу, звучавшую на разные лады, она слышала все эти годы в разных чиновничьих кабинетах. Ее уговаривали перестать жаловаться и надеяться лишь на условно-досрочное освобождение для брата.

Ирину такой вариант не устраивал: упорно и последовательно вместе с адвокатом брата она добилась почти невозможного — фактически заставила Генпрокуратуру и Верховный суд признать, что в 2005 году была совершена судебная ошибка.

Как же теперь заставить Смоленский областной суд поступить по закону, а не продолжать защищать честь мундира и тех, кто фальсифицировал дело по убийству и отказался искать настоящих преступников?

Оригинал

Известный ученый, создатель космических аппаратов, осужденный на семь лет, попросил о помиловании президента Путина.

«Я, Лапыгин Владимир Иванович, 1940 года рождения, проработал в ФГУП ЦНИИмаш 46 лет, участвовал в создании всех ракетоносителей, межконтинентальных баллистических ракет и возвращаемых космических аппаратов, созданных в СССР и в России после 1970 года. С 1987 по 2005 годы я работал в должности начальника «Научно-технического центра аэрогазодинамики». По количеству и рабочим параметрам аэродинамических труб, «Центр» является второй после ЦАГИ экспериментальной аэродинамической базой в России», — так начинается тридцатидвухстраничный текст «Как я оказался шпионом», написанный Владимиром Лапыгиным во время предварительного следствия.

Была ли госизмена?

11 мая 2015 года сотрудники ФСБ провели одновременно несколько обысков: в квартире самого ученого, у его дочери и сына.

Дочь Лапыгина Нина вспоминает, что обыск начался в шесть утра, сотрудники вели себя корректно, было их не меньше 15 человек. «Было такое впечатление, что они сами понимали абсурдность ситуации, говорили, что ищут документы. Забрали компьютер отца, но потом ему его вернули».

Через два дня 75-летний Лапыгин был взят под домашний арест.

«Я был арестован 13 мая 2015 года по обвинению в государственной измене — передаче программы с секретными сведениями. «Секретные сведения» придумал сотрудник ФСБ, который являлся куратором ФГУП ЦНИИмаш. Обвинение в госизмене сфабриковано от начала и до конца», — пишет ученый.

По версии обвинения, «примерно в 2009 году, Лапыгин В.И., находясь на территории Китайской Народной Республики, достиг договоренности с Чэнь Вэйцзя, известным Лапыгину В.И. под именем «Витя», предоставить китайской стороне программный комплекс, позволяющий рассчитывать оптимальные аэродинамические характеристики гиперзвуковых летательных аппаратов, содержащих сведения, составляющие государственную тайну».

/.../ 17 декабря 2011 года, «Лапыгин В.И., находясь в своей квартире, отправил заархивированный файл, содержащий программный комплекс, с используемого им электронного почтового ящика, на электронный почтовый ящик, используемый Чэнь Вэйцзя, за что планировал получить 90 000 долларов США».

Звучит угрожающе? Безусловно. Но, во-первых, по мнению независимых специалистов, которое суд проигнорировал, не существует алгоритма оптимизации — это можно выявить только исключительно при реальных испытаниях. И, во-вторых, в деле нет никаких данных о том, что знаменитый ученый был завербован китайской разведкой и имел умысел на выдачу секретных сведений. При этом ему было предъявлено обвинение о совершении «госизмены в форме шпионажа». К слову, никаких денег, полученных за переданные сведения, следствие у Лапыгина не обнаружило. Заметим, что странным образом арестовали его через четыре года после того, как он переслал «злополучный» файл в Китай. И за четыре года никаких других эпизодов «преступной» деятельности ученого следствию найти не удалось.

С 1990 года Лапыгин работал с китайцами по различным проектам и до 2014 года неоднократно выезжал в Китай в служебные командировки, согласованные с куратором ЦНИИмаш от ФСБ.

И на следствии, и на суде он подтвердил, что действительно послал своему знакомому из КНР ознакомительную версию программы для изучения возможности ее покупки китайскими компаниями. В самом факте пересылки демо-версии ученый не видел ничего криминального, он не скрывал своего намерения заключить взаимовыгодный контракт от имени ЦНИИмаш (а не в личных интересах) с китайцами и обсуждал эту идею с коллегами.

В своем обращении в Генпрокуратуру РФ он уточняет: «Программа в этом варианте могла просчитать только пример для спускаемого аппарата типа «Союз», неоднократно описанный в открытых публикациях».

Кроме того, программа, созданная в ЦНИИмаш в 2010 году, получила заключение о возможности ее открытого опубликования в декабре 2010 года и была зарегистрирована в 2012 году в Федеральной службе по интеллектуальной собственности (в «Роспатенте»). Следовательно, она не содержала секретных сведений. Значит, и переданный Лапыгиным по электронной почте архив также не содержал секретных сведений.

Вопрос: если формулы, которые переслал ученый в Китай, не составляли гостайну, на основании каких доказательств его обвинили в госизмене, отправили под домашний арест, а через полтора года осудили на семь лет колонии строгого режима?

«Псевдоэксперты»

В делах о госизмене и шпионаже основным доказательством, на котором строится обвинение, является экспертиза о секретности и достоверности сведений, которые, по версии обвинения, были переданы иностранному государству.

Такие экспертизы следователи ФСБ, как правило, заказывают доверенным экспертам, чье заключение можно предугадать заранее.

«Владимир Иванович переслал демо-версию, которая никак не может быть секретной, — рассказывает адвокат Василий Процык. — Мы заявили следователю ходатайство о проведении комплексной экспертизы. Мы просили привлечь к ней конкретных людей, специалистов в данной достаточно узкой области. Следователь нам отказал, заявив, что это преждевременно, он де сам назначит экспертизу, и тогда мы будем вправе пригласить своих экспертов».

Владимиру Лапыгину (справа) вручают серебряную медаль имени академика Уткина. Фото: tsniimash.ru

Владимиру Лапыгину (справа) вручают серебряную медаль имени академика Уткина. Фото: tsniimash.ru

Но пригласить экспертов защите не дали. Следователь вызвал на допрос в качестве свидетелей именно тех ученых, которых защита назвала в качестве возможных экспертов. После их допроса как свидетелей они по закону уже не могут быть привлечены в качестве экспертов для проведения экспертизы и не могут также выступить на суде как специалисты. При этом ученые были введены в заблуждение и считали, что их допрашивают как специалистов, поскольку лично с Лапыгиным они были не знакомы, с переданной программой никогда не работали, о ее передаче Китаю ничего не знали и быть свидетелями по обстоятельствам дела никак не могли.

Забыв о своем обещании дать возможность защите пригласить своих специалистов, следователь сам назначил экспертов для комиссионной экспертизы.

По мнению Лапыгина, эти эксперты «не имели ни знаний, ни опыта в области аэротермодинамики гиперзвуковых летательных аппаратов». Тем не менее, в выводах экспертизы они признали, что в переданном им архиве содержалась государственная тайна.

«Дело в том, что все «дела» о госизмене имеют гриф «совершенно секретно», и следствие с прокуратурой может нарушать все законы, Конституцию РФ, называть белое —черным, а черное — белым. К «гражданскому обществу» и СМИ ни обвиняемый, ни адвокат обратиться не могут. В итоге собирается группа доверенных людей, не имеющих соответствующих предмету исследования знаний, которых ФСБ назначает экспертами и пишет нужное заключение, а сотрудники ФСБ и прокуратуры удостоверяют его достоверность и мотивированность. Жалобы защиты и обвиняемого оставляют без удовлетворения, составляется обвинительное заключение, и выносится приговор. В ФСБ праздник — все в очередь за наградами», — пишет Лапыгин в своих записках.

В «комиссии экспертов» «первую скрипку» играл Алексей Галактионов, бывший аспирант Владимира Лапыгина и его подчиненный сотрудник, с которым у него были неоднократные конфликты. Известно, что именно он готовил экспертизу о секретности сведений, якобы переданных его бывшим начальником.

После того как назначенные следователем эксперты признали переданные Лапыгиным сведения секретными, следователь первого отдела ФСБ пошел на беспрецедентный шаг: он обратился с представлением в ЦНИИмаш, требуя засекретить программу, в передаче демо-версии которой обвинялся Лапыгин. Сам ученый уверен, что предписание о засекречивании программы объяснялось стремлением следователя сохранить доказательную базу по уголовному делу.

Директору ЦНИИмаша пришлось выполнить требование ФСБ, хотя его не ознакомили с экспертизой секретности сведений: он засекретил текущую программу, но тот архив, который передавал арестованный Лапыгин, так и не был засекречен.

Экспертиза как основное доказательство

Летом 2016 года в Мосгорсуде начался судебный процесс за закрытыми дверями. На заседания суда ученый приезжал из дома — он почти полтора года находился под домашним арестом. Адвокат Василий Процык вспоминает, что судья часто делал замечания участникам процесса, напоминая, что суд не может превращаться в научную дискуссию.

«Но иначе мы никак не могли защититься от тех обвинений, которые выдвигали против Владимира Ивановича, — объясняет адвокат. — Мы поставили перед судом вопрос о признании экспертизы, проведенной на следствии, недопустимым доказательством, поскольку в ней участвовал Галактионов — подчиненный Лапыгина».

Согласно закону, раз Галактионов работал вместе с обвиняемым, он мог быть «лично, прямо или косвенно заинтересован в исходе дела» и не имел права участвовать в экспертизе. Удивляет, что, зная эти обстоятельства, следователь все же включил его в комиссию экспертов.

Судья назначил новую экспертизу для проверки секретности и достоверности переданных сведений.

«Мы предложили судье включить в состав комиссии четырех наших экспертов и четырех со стороны обвинения, — вспоминает адвокат Процык. — Но судья отклонил наше предложение, посчитав, что те эксперты, которых мы предлагали, якобы знакомы с подсудимым. Их знакомство определялось участием в одних и тех же научных конференциях, знанием научных работ. Но как иначе? Лапыгин — специалист в узкой теме. Его знают по всей России. В результате нам не дали защититься».

Эксперты, отобранные судом и прокуратурой, подтвердили результаты первой экспертизы: сведения, переданные подсудимым — «достоверны, составляют государственную тайну, передача этих сведений представителю иностранной спецслужбы создаст угрозу безопасности Российской Федерации».

Защита отмечает, что в повторной экспертизе дословно повторялись целые абзацы из первой экспертизы, те же антинаучные утверждения, употреблялись те же не имеющие научного смысла выражения, допускались те же грамматические ошибки. Возник закономерный вопрос, не предоставил ли суд этим «новым экспертам» первое экспертное заключение, признанное судом недопустимым доказательством? Адвокаты обращали внимание суда, что «новые эксперты» — коллеги и подчиненные тех, кто составлял первое заключение. Но суд это замечание адвокатов проигнорировал.

Ни один из этих экспертов во время допроса на суде не смог объяснить, на каком основании они сделали заключение о секретности, ни один из них не смог назвать конкретные сведения, подлежащие засекречиванию.

Защита как гражданский поступок

На суде выступили и свидетели защиты — известные ученые, профессора, доктора физико-математических наук, был среди них и один академик РАН. Они объяснили, что имеется множество программ, в том числе и коммерческих, которые аналогичны программе, демо-версию которой Лапыгин переслал в Китай. Свидетелем защиты выступил и сам автор программы, ученый из ЦНИИмаша. Он перечислил источники сведений, которые использовал в своей работе, научные работы и гранты, в рамках которых создавалась, использовалась и дорабатывалась программа — все они не имеют степени секретности и опубликованы в открытых источниках.

Свидетели защиты убеждали суд, что «методы, использованные при написании такого рода программ, давно известны науке и не могут составлять гостайну».

Заметим, что подобные показания на суперсекретном суде по делу о госизмене, по сути, являются гражданским поступком. Свидетели защиты серьезно рискуют, высказывая позицию, которая противоречит обвинению, утвержденному ФСБ.

Вероятно, свидетели защиты настолько были убеждены в своей правоте и невиновности подсудимого, что не побоялись выступить на процессе в его защиту.

Суд же, как водится, отверг их показания, полагая, что свидетели защиты дали их «с целью помочь их давнему знакомому Лапыгину В.И. избежать ответственности за совершенное преступление».

Владимир Лапыгин. Фото: bmstu.ru

Владимир Лапыгин. Фото: bmstu.ru

Результат был предсказуем: за последние годы на суде не был оправдан ни один обвиняемый в госизмене.

6 сентября 2016 года Мосгорсуд приговорил 76-летнего Владимира Ивановича Лапыгина к 7 годам колонии строгого режима. Его взяли под стражу в зале суда.

Подоплека «госизмены»

И на следствии, и на суде Лапыгин не признавал себя виновным в передаче секретных сведений.

Когда судья спросил его, чем он объясняет свое уголовное преследование, Лапыгин предположил, что оно может быть связано «с оговором со стороны одного из сотрудников ЦНИИмаш и сотрудника ФСБ».

Куратором от ФСБ в ЦНИИмаше был Артем Егоров, по заявлению которого ученого и заподозрили в госизмене. Он принимал участие и в обыске на квартире Лапыгина.

«Папа — человек доверчивый, у него с Егоровым всегда были хорошие отношения, — рассказывает дочь ученого Нина Лапыгина. — Все свои командировки, а в Китай отец ездил много раз, он согласовывал с ним. Рассказывал он Егорову и о своих подозрениях по поводу финансовых злоупотреблений, связанных, как он считал, с выделением бюджетных денег на ремонт в институте. Отец был материально ответственным и отказывался подписывать финансовые документы».

«Возможно, причиной моего ареста явились мои требования об обеспечении финансовой прозрачности и сохранении кооперации соисполнителей работ по разработке проектной документации на реконструкцию экспериментальных стендов, — пишет сам Лапыгин. — В начале 2015 года я являлся техническим руководителем по программе переоборудования исследовательских установок с достаточно крупным бюджетным финансированием и требовал от представителей подрядчиков четкой и ясной отчетности, на что идут бюджетные средства /.../ По времени имеется хорошая корреляция между моим арестом и сознательным развалом работ по разработке проектной документации».

«Равносилен смертному приговору»

В феврале 2017 года, после того, как Верховный суд утвердил приговор Лапыгину, с открытым письмом к президенту Путину обратились 23 ученых, среди которых лауреаты Государственных премий, академики РАН, коллеги осужденного ученого. Они просили президента России помиловать Лапыгина: «Для 76-летнего человека с последствиями двух серьезнейших ДТП любой срок в колонии строгого режима равносилен смертному приговору».

Один из подписантов — профессор, лауреат Госпремии СССР, заслуженный деятель науки РФ Александр Крайко рассказывает, что из администрации президента на их обращение пришел ответ:

«Для того, чтобы была реакция президента, сам Лапыгин должен написать прошение о помиловании в местную комиссию (в Тверской области, где он содержится в колонии — Открытая Россия). Что же касается существа дела, то в тех расчетах, которые он переслал китайцам, нет ничего секретного. Во-первых, это обсчет корабля «Союз», который летает с 1961 года на Международную космическую станцию. Во-вторых, бывают такие коммерческие программы, которыми все пользуются. Лапыгин лишь нарушил порядок пересылки демо-версии: обычно создается специальная комиссия, которая дает разрешение на пересылку. Но, как мы пишем в письме, «тяжесть назначенного ему наказания не соответствует тяжести содеянного». На вопрос, почему стало возможным такое абсурдное дело, Крайко ответил: «Я подозреваю, что кому-то захотелось получить очередную звездочку».

Прошение Владимира Лапыгина сейчас рассматривается в Тверской комиссии по помилованию. Кроме того, он направил в Верховный суд кассационную жалобу.

Хочется верить, что прошение дойдет до президента России, а в Верховном суде внимательно изучат аргументы его жалобы.

Через три месяца Лапыгину исполнится 77 лет.

До конца срока ему осталось сидеть 5 лет.

Оригинал

Подброшенная экстремистская книга, семь постановлений за две минуты, молчание следователя в суде

В Мещанском районном суде Москвы подходит к концу судебный процесс по делу Натальи Шариной, экс-директора Библиотеки украинской литературы. Ее обвиняют по второй части 282 статьи УК РФ. Ей инкриминируют «действия, направленные на возбуждение ненависти и вражды по признаку национальности, которые она совершила в связи со своим должностным положением», будучи директором библиотеки.
По мнению прокуратуры, экстремизм Шариной выразился в том, что она расставляла по стеллажам книги, входящие в федеральный список экстремистских материалов Минюста РФ.
Во время обыска в библиотеке было изъято более 200 изданий: среди них только одна книга Дмитро Корчинского «Война в толпе» входит в Федеральный список экстремистских материалов.
В ходе расследования проводилась экспертиза изъятых книг, но эксперты ограничились изучением всего 25 «материалов», в которых нашли «призывы к экстремизму» и эти книги, буклеты, диски, детские журналы вошли в обвинительное заключение в качестве вещественных доказательств. Экспертиза была проведена уже год назад, но прокуратура так и не обратилась в суд с иском о признании этих материалов экстремистскими.

То есть, по сути, Наталью Шарину обвиняют в распространении книги Дмитро Корчинского «Война в толпе». Через несколько месяцев после возбуждения дела об экстремизме, было возбуждено второе дело: Шарину обвинили в растрате государственных денег. Следствие посчитало, что она оплачивала работу юристов, и эта работа не подтверждается никакими отчетами или иными документами.
Экс-директор Библиотеки украинской библиотеки уже более полутора лет находится под домашним арестом.
Суд начался 2 ноября 2016 года и заседания проходили неспешно: раз в две недели. И вот наконец, стороны закончили представление своих доказательств, и обвиняемая дала показания суду.

Обвинение без обвинения

Наталья Шарина— в белой свободной блузке и черной юбке. Перед ней — текст ее показаний, но она их не читает, она говорит, обращаясь к судье и к гособвинителю. Чувствуется, что она взволнована и ей с трудом удается скрыть это волнение и возмущение тем, что уже более полутора лет она вынуждена доказывать свою невиновность , хотя ей непонятно в чем ее обвиняют.

«Я работала в должности директора Библиотеки украинской литературы с 13 марта 2006 года. Обвинение по второй части 282-ой статьи УК РФ мне до сих пор непонятно. В обвинительном заключении написано, что я «в неустановленное время используя служебное положение, разместила в открытом доступе и организовала возможность получения, ознакомление с информацией для неопределенного широкого круга лиц , читателей библиотеки определенных материалов». Из такой формулировки мне непонятно, на каком этапе мои повседневные действия, которые я совершала, как директор библиотеки стали криминальными и какие именно действия, что конкретно я сделала не так. Гособвинитель в начале судебного следствия обмолвилась, что я расставила книги на стеллажи в залах библиотеки. Если уж на то пошло, то я книги на полки не расставляла, это не входило в мои должностные обязанности. Я как директор учреждения занималась управленческой и административной, организационной деятельностью и непосредственно с книгами и читателями я не работала.

Обязанности по расстановках книг на стеллажи зала библиотек лежат на других сотрудниках библиотеки . Обязанности по закупке книг и включении их в фонд библиотеки также не входят в мою компетенцию. Все эти обязанности обеспечиваются сотрудниками, которые работают в отделах комплектования и обработки библиотечного фонда и делают это в строгом соответствии с нормативно правовыми документами и законом о библиотечном деле. Кроме того, хочу подтвердить показания допрошенных судом свидетелей, что я не владею украинским языком , однако это не мешало мне выполнять административно-организационные функции, занимая должность директора библиотеки, поскольку знание украинского языка не было необходимо для исполнения моих должностных обязанностей. /.../

2746656
Наталья Шарина. Фото: Петр Кассин / Коммерсантъ

Хочу сказать, что директор Большого театра также вряд ли умеет танцевать, также и для директора библиотеки нужны совершенно другие качества и важно, чтобы в библиотеке работали супер специалисты, владеющие украинским языком, каковые у нас и были.
В связи с тем, что я не понимаю суть обвинения по 282 статье УК, я не вижу смысла давать показания».
Затем Шарина подробно объяснила, почему она также не признает обвинения в растрате. После того, как в 2010 году в библиотеке был проведен обыск в рамках уголовного дела, возбужденного по экстремизму (так называемое «первое дело Шариной». — Открытая Россия), директор библиотеки, посоветовавшись с департаментом культуры Москвы заключила договор с адвокатом, который защищал интересы библиотеки. А денежные средства другим двум юристам, из-за которых и прозвучало обвинение в растрате, по словам Шариной выплачивались законно — в штатном расписании библиотеки была ставка юриста.

Подброшенная книга
У прокурора оказалось много вопросов к Шариной. Но главным был вопрос о книге Дмитро Корчинского «Война в толпе». Гособвинитель спросила, известно ли подсудимой, что книга Корчинского была внесена в реестр экстремистских материалов.
«Да, известно. Она была изъята при обыске по первому делу в 2010 году. И как только она была признана экстремистской, в библиотеке были составлены акты об ее уничтожении. Но у нас ее уже не было в библиотеке на тот момент. Нас удивило , что аналогичная книга была изъята при обыске в 2015 году», — ответила Шарина.

— Известно ли вам, что УНА-УНСО запрещена в России? Почему в библиотеке были найдены диски с песнями этой организации?
— Эти диски не принадлежали библиотеке. Они были изъяты из шкафов с газетами, где не могли храниться. Кроме журнала «Барвинок», ничего из того, что было перечислено в протоколе обыска, в абонементе библиотеки на момент обыска не хранилось.
О том, что при обыске 28 октября 2015 года кем-то из его участников были подброшены книги, которые потом стали фигурировать в деле, как «подозрительные» и, возможно, содержащие признаки или призывы к экстремизму, говорила на суде и сотрудница библиотеки Татьяна Мунтян, присутствовавшая на обыске.

А 4 мая на очередном судебном заседании во время осмотра вещественных доказательств, присутствующие на процессе смогли воочию убедиться в правдивости этих заявлений.

В тот день судья Гудошникова принесла из своего кабинета картонную коробку, из которой одну за другой доставала книги, брошюры, журналы, упомянутые в обвинительном заключении. Были среди них издания, на которых, как отмечали адвокаты, не было заметно никаких примет их обработки сотрудниками библиотеки. Две других книги были взяты в библиотеке несколько лет назад , но согласно формуляру, так и не были возвращены читателями. Откуда они взялись на обыске? Не потому ли, что, как утверждает Наталья Шарина, один из понятых, ранее был читателем библиотеки?

Когда все книги были осмотрены участниками процесса, адвокат Павлов обратил внимание судьи , что в обвинительном заключении значится еще одна книга, а судья ее не показала.

О том, что произошло дальше рассказывает переводчица Наталья Мавлевич, член ассоциации «Свободное слово», которая присутствовала на этом заседании. Ассоциация «Свободное слово» мониторит судебный процесс по делу Натальи Шариной и активно выступает в ее защиту.
«Итак, про главную интригу дня, а, возможно, и всего процесса — историю с книгой Дмитро Корчинского «Война в толпе». Сначала судья Гудошникова вообще собиралась ее, грубо говоря, заныкать. Присутствовавшие в зале сотрудники библиотеки следили за ее руками и увидели, как она достала эту книгу, заглянула в материалы следствия, пошушукалась с секретарем и тихонько отложила в сторону. Однако адвокат Павлов напомнил, что в описи указана еще одна книга: «И где же она?» — «Есть такая книга», -—неохотно согласилась судья и передала приставу довольно объемистый том.

На нем также не оказалось никаких библиотечных признаков, но на этот раз адвокат почему-то попросил зафиксировать количество страниц, год издания, точный текст на обложке и даже точное ее описание».
На том же заседании участники процесса посмотрели запись передачи РЕН-ТВ, в которую вошли оперативные съемки, сделанные во время обыска. На записи видна книга Корчинского, которую изымали на обыске. Но это совсем другая книга. Не та, которую судья Гудошникова вынула из коробки с вещественными доказательствами. У нее другая обложка, другое, чуть измененное название, она почти в два раза тоньше.

«Как же могло получиться, что в опечатанной коробке с вещественными доказательствами обнаружилась не та книга, которая была в нее положена во время обыска?» — спросила Шарина судью и прокурора.
Ответа на свой вопрос она не получила.

Адвокат Иван Павлов объясняет, почему на следствии и на суде подменили книгу: «Книга, которую они изымали в ходе второго обыска, уже была изъята в ходе первого обыска и должна была находиться в распоряжении органов следствия. Поняв это, они где то раздобыли такую же книгу, но уже без штампов библиотеки. Но это другое издание и у него немного другое название. Это говорит о том, что с обыском происходило что-то не так, там были подмены, подбросы книг».

Молчание следователя
После допроса подсудимой прокурор заявила, что в суд пришел следователь Дмитрий Лопаев, который проводил обыск и она просит его допросить.
В зал вошел человек в мундире, с маленькой бутылочкой воды.
Он довольно быстро отвечал на вопросы прокурора, но подолгу молчал, прежде чем ответить на вопросы адвокатов. А те буквально бомбардировали его неудобными вопросами.
— По каким критериям вы изымали книги?
Молчание. Минут через пять, ответ: «Изымали те, на которые указывал специалист, в которых содержались позывы».
— Какой специалист?

Молчание. Минут через пять, ответ: «Специалист по литературе».
Когда следователя спросили, помнит ли он о том, что сотрудники библиотеки обращали его внимание на вброс книг во время обыска, он заявил, что не помнит. В зале суда находилась свидетель Татьяна Мунтян. Она то и напомнила Лопаеву, что просила его обратить внимание на то, что на обыске находятся книги, не принадлежащие библиотеке. Следователь узнал Мунтян, но не смог вспомнить, чтобы на обыске она что-либо ему сообщала. Было видно, что ему как-то неловко: стоя на свидетельской трибуне, он положил на нее руки и слушая вопросы , то и дело нервно сжимал пальцы. Но, собравшись с духом заявил, что «исключает возможность подброса».
7 документов за две минуты

Адвокат Иван Павлов буквально атаковал следователя, заставляя его вспомнить события 28 октября 2015 года.
— Помните ли вы процедуру возбуждения уголовного дела в отношении Шариной?
Следователь молчал.
— Правильно ли в постановлении указано время возбуждения уголовного дела? 23 часа 58 минут 28 октября 2015 года? — настаивал Павлов.
— Да, — подтвердил следователь.

Тогда адвокат попросил судью разрешить огласить несколько процессуальных документов, свидетельствующих о том, как возбуждалось дело, как направлялись бумаги руководителю Лопаева в Следственное управление, потом в ГСУ (Главное следственное управление), потом из ГСУ обратно Лопаеву. Попросил адвокат огласить и постановление Лопаева о принятии уголовного дела к своему производству и другие документы . Все эти бумаги датированы 28 октября 2015 года, следовательно все они были составлены и приняты за две минуты, поскольку на постановлении о возбуждении уголовного дела указано время 23.58.

— Как вы объясните, что за две минуты были приняты 7 процессуальных документов? — не отставал адвокат Павлов.
Лопаев что-то тихо пробормотал. Вообще он говорил так тихо, что его ответы приходилось, скорее, угадывать.
— Мы считаем, что эти документы свидетельствуют о фабрикации дела, — сказал адвокат Павлов, обращаясь к судье.
Та никак не отреагировала на его заявление, лишь поинтересовалась у прокурора и защиты, есть ли у них еще вопросы к свидетелю.
Вопросов больше не было, и следователь быстрым строевым шагом покинул зал заседания.
Судебный процесс длился уже более пяти часов, чувствовалось , что дело движется к развязке: судья вот-вот закроет заседание и назначит дату судебных прений.

Прокурор интересовалась, нет ли у подсудимой хронических заболеваний, которые стоило бы учитывать при назначении наказания. Защита представила целый ворох благодарностей, которые в разное время вручали Наталье Шариной — от мэрии Москвы еще при Лужкове, лично от мэра Собянина, от поликлиники ФСБ, от УФСИН Москвы.

Судья предложила подсудимой сделать копии этих грамот и не приобщать к материалам уголовного дела оригиналы. Шарина настаивала, что готова отдать оригиналы. Впервые участники процесса, казалось довольные близкой развязкой, почти улыбались друг другу.
И вдруг адвокат Павлов заявил, что у него есть ходатайство о возвращении дела прокурору для пересоставленная обвинительного заключения.

Судья спросила мнение гособвинителя. Та попросила время для изучения ходатайства защиты.
Следующее заседание судья назначила на 25 мая.Тогда она и решит, отправить ли дело прокурору или все-таки назначить судебные прения и дойти до приговора.

Адвокат Павлов объяснил «Открытой России» свое неожиданное ходатайство: «Обвинение Шариной по 282-ой статье непонятно для защиты. По этому обвинению никакой приговор не может быть вынесен: ни обвинительный, ни оправдательный, потому что обвиняемый имеет право знать, в чем его обвиняют. Обвинение должно было конкретизировать, какие конкретные ее действия являются криминальными. Прошло более полутора лет, но мы как изначально говорили, что нам обвинение непонятно, так же говорим это и сейчас. Сегодня мы остановили суд, чтобы он еще раз подумал, может ли он по этому обвинению вынести хоть какой-то приговор или должен вернуть дело прокурору, чтобы прокурор исправил ошибки в формулировке обвинения, чтобы обвиняемый мог наконец понять, в чем его обвиняют по 282 статье.
С обвинением в растрате все ясно, Шарина давала показания и объяснила, что все выплаты, которые проводились, были законными, никто ничего не скрывал. Обвинение согласно с тем, что сама Шарина не получала этих денег, она их заплатила юристам. Следствие не приводит никакого убедительного мотива, по которому была совершена это растрата.

Кроме того, в обвинении не указано по какой редакции статьи 282-ой предъявлено обвинение. В эту статью несколько раз вносились изменения, менялись ее формулировки. Есть еще первое дело, по которому обвиняется Шарина, оно то прекращается, то возобновляется . Такое впечатление, что его специально держат и ждут результаты этого суда. Хотя это одно и тоже дело, о той же библиотеке. В ходе двух обысков были найдены книги и одна из них, (книга Корчинского. — Открытая Россия) уж точно совпадает. Мы показали что два дела связаны друг с другом и закон предписывает их объединить. И это — еще одно основание для возвращения дела прокурору».
В ходе судебных процессов защита часто предлагает возвратить дело прокурору, когда есть проблемы с обвинением, и дело разваливается в суде. Судьи соглашаются с защитой, если понимают, что им не стоит позориться и выносить обвинительные приговоры по явно сфабрикованным делам или по делам со слабой доказательной базой.
Что предпочтет судья Гудошникова, узнаем в ближайшее время.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире