zoya_svetova

Зоя Светова

09 декабря 2018

F

3015817
Людмила Алексеева. Фото: Антон Белицкий / Коммерсантъ

Друзья и коллеги называли ее «бабой Людой», «бабушкой российской правозащиты». А мне хочется назвать ее «королевой правозащиты». Она и была королевой в том смысле, что ее уважали и перед ней были готовы снять шляпу очень разные люди, которых трудно представить за одним столом.

Всего несколько дней назад в эфире радио «Свобода» с журналистом и членом СПЧ Леонидом Никитинским мы говорили о новом составе Совета и об аресте Льва Пономарева. Никитинский сказал, что, если Пономарева не освободят на апелляции, то 11 декабря на встрече правозащитников с президентом Путиным Людмила Алексеева обязательно выскажет президенту все, что она об этом думает.

Увы, Людмила Михайловна Алексеева ничего Владимиру Путину больше не скажет. Она умерла в больнице 8 декабря. И для меня ее уход именно сейчас, когда Лев Пономарев отбывает 16 суток в спецприемнике, а Совет по правам человека соберется на традиционную встречу с президентом после смерти Алексеевой — глубоко символичен.

Тюрьма или эмиграция

Людмиле Алексеевой был 91 год. И это была очень длинная и счастливая жизнь. В последние годы она вместила много личных трагедий: Людмила Михайловна похоронила мужа, умер один из ее сыновей. Ей становилось все тяжелей жить и все тяжелей работать. А она работала всю свою жизнь: редактором в издательстве «Наука» , откуда ее уволили после того, как она подписала письмо в защиту Александра Гинзбурга, вместе с Натальей Горбаневской она была одной из первых машинисток диссидентского бюллетеня «Хроника текущих событий», была членом Хельсинской группы в СССР, которую создал Юрий Орлов. Она ходила на суды, сопровождала своих подруг на свидания к мужьям-политзекам, ее таскали на допросы, угрожали посадить. Она никогда не скрывала, почему уехала из Советского Союза: не хотела сидеть в тюрьме. Вот как она рассказывала мне об этом решении два года назад:

«Когда Юрий Федорович Орлов приглашал меня стать членом Хельсинской группы, я ему сказала, что мне очень нравится эта идея, но мой муж и сын к тому времени меня уже «добили» и через какое-то время нам придется уехать. Меня очень пугало, что сын и муж мне помогают, и кончится это тем, что арестуют не только меня, но могут арестовать и их. Муж знал, на ком женился. А сын… Больше всего я переживала за него: если бы он родился у другой мамы, мой сын со склонностью к научной работе, он бы занимался своей экономикой и был бы благополучным и преуспевающим человеком. А так из-за меня его не взяли в аспирантуру, он пошел в какой-то тухлый институт, потом из-за меня его могли еще и посадить. Ему тогда было 22 года. Оба моих сына и муж не были правозащитниками. Я понимала, что надо уезжать. Мне этого очень не хотелось, потому что я жила прекрасной жизнью, мне нравилось заниматься тем, чем я занималась и я уже смирилась с возможным арестом, но я не могла смириться, что арестуют моих близких. Юрий Орлов тогда мне сказал: «Я знаю, что вы собираетесь уезжать, нам понадобится зарубежный представитель Хельсинской группы. Вот вы и будете этим представителем». 1 февраля 1977 года мы получили разрешение на выезд, а 10 февраля Юрия Орлова арестовали у меня дома. 22 февраля мы уехали. И вот теперь Орлов мне говорит: «Я тогда считал, что вы справитесь». Я же так не считала. Какой из меня зарубежный представитель, языка не знаю, где мы будем жить, не знаю, на какие средства будем жить, не знаю». Когда я приехала в Европу, то там на Западе уже были советские эмигранты Буковский, Плющ, Амальрик. Я решила, что создам комитет, и каждый, кто живет в этих странах, будет в своей стране представлять Хельсинскую группу. Я этот план придумала, написала в Москву, передала письмо с оказией. Получила ответ: «Никаких комитетов. Действуйте сами».

3015819
Слева направо — Зинаида Григоренко, Людмила Алексеева, Вячеслав Бахмин, Людмила Терновская, Александр Подрабинек, Софья Каллистратова. Москва, 1970-е годы. Фото: mhg-main.org

Свой человек на Западе

Так Алексеева стала для диссидентов «своим человеком на Западе», она использовала все свои связи, все силы, все свою энергию, чтобы поднять мировое сообщество на защиту советских политзаключенных, и ей это во многом удалось.

Ее книга «История инакомыслия в СССР» до сих пор — фактически единственная энциклопедия, в которой можно найти информацию практически обо всех диссидентских группах советского времени.

Как только появилась возможность вернуться в Россию, Алексеева вернулась. Вот как она объясняла, почему приняла такое решение: «Я уехала, потому что моего сына хотели посадить. Но раз мой сын оказался в Америке, а с 1987 года в Россию стали пускать эмигрантов, то значит, я могу вернуться. Мне шесть раз отказывали во въезде. Я была в списках КГБ, и меня заворачивали. Первый раз меня пустили в Москву в мае 1990 года. Это случилось после того, как представители Американской Хельсинской группы приехали в Россию, пришли к Шеварнадзе, он тогда был министром иностранных дел, и сказали, что хотят устроить в Москве ежегодную конференцию Американской Хельсинской группы, но конференция не состоится, если не пустят Алексееву и Орлова. Шеварнадзе пообещал, что нас пустят. И я приехала на конференцию. Потом еще один раз меня пустили в октябре 1990 года — это уже была поездка по стране. И тогда мы поняли, что меня вычеркнули из «черных списков». В эмиграции сразу заговорили, что Алексеева стукачка — никого в Россию не пускают, а ее пускают».

«Не оказаться по уши в дерьме»

И началась другая жизнь, не менее увлекательная и жертвенная, чем в Советском Союзе. В мае 1996 года Алексеева была избрана председателем Московской Хельсинской группы. Она стала одной из самых известных российских правозащитниц. Удивительным образом Алексеевой удалось не только завоевать любовь и уважение близких ей по духу людей, к ней прислушивались различного ранга и уровня чиновники. Наверное, у Алексеевой это получалось потому, что она была человеком потрясающего обаяния, открытости и какой-то необычайной прозорливости. Она умела найти подход к любому человеку, всегда была очень заинтересована в своем собеседнике. Алексеева не боялась и не обращала внимания на критику, откуда бы она ни исходила: от сторонников движения «Наши», которые вывешивали ее карикатурные портреты, или от своих коллег по правозащите, критиковавших ее за излишнюю близость к власти. Алексеева считала, что эту близость надо использовать максимально, чтобы вытащить невиновных из тюрьмы, перевести осужденного из плохой колонии в хорошую, отпустить из-под стражи тяжело больного осужденного. Ее квартира на Арбате, купленная на заработанные в Америке деньги, а не полученная от власти, как считают некоторые ее недоброжелатели, всегда была очень хлебосольным и открытым домом для друзей, коллег, да и просто «ходоков». К Алексеевой приезжали со всей России.

Людмила Михайловна была бесстрашной, чего только стоит ее выход на Триумфальную площадь в костюме Снегурочки 31 декабря 2009 года! Пока хватало сил, ходила на все суды по «болотному делу», а раньше по «делу Ходорковского и Лебедева». Пока были силы, давала жесткие комментарии и интервью прессе.

3015821
Людмила Алексеева (справа) на митинге оппозиции в защиту 31-статьи Конституции РФ на Триумфальной площади, 2010 год. Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС

Летом 2012 года она отказалась войти в новый состав Совета по правам человека в знак протеста против нового порядка его формирования.

«Раньше новых членов в совет предлагали мы сами, а теперь это должны делать общественные организации, — объясняла она мне. — А теперь представьте, предложат своих кандидатов, например, кооператив «Озеро», или Фонд «Федерация», или ассоциация ветеранов КГБ, или какая-либо другая организация, близкая сердцу президента. А дальше из этого списка будет выбирать сам Путин. Раньше мы предлагали порядочных людей, и он среди них мог выбирать тех, кто его меньше раздражает, но сейчас он вполне может предложить нам мужиков из «Уралвагонзавода». Я буду чувствовать себя по уши в дерьме. Зачем мне сидеть в совете? Чтобы числиться при президенте? Сейчас это довольно неприлично. Я готова была оставаться в совете, чтобы делать какую-то работу, а если работы не будет, зачем мне это?»

Через три года в апреле 2015-го Алексеева в СПЧ вернулась, ее уговорил Михаил Федотов. Объясняла свое решение тем, что «у правозащитников осталось очень мало каналов, по которым они могли бы общаться с властями».

Когда я спросила у Алексеевой, почему она попросила у Путина, приехавшего поздравить ее с 90-летием именно за Игоря Изместьева, а не, например, за Алексея Пичугина или Олега Сенцова, Алексеева объяснила, что хочет быть эффективной и просить за того, кого Путин реально может помиловать, а ей пообещали, что Путин Изместьеву помилует после ее просьбы. В невиновности бывшего сенатора Алексеева была уверена.

3015823
Владимир Путин и Людмила Алексеева. Фото: Алексей Никольский / пресс-служба президента РФ / ТАСС

Путин пообещал, но прошло больше года, а Изместьева он не помиловал. А Алексеева ждала. Конечно, она никогда не строила иллюзий про природу власти, она не была наивной. Она просто очень верила в свою силу убеждения, правозащита была ее жизнью, и она привыкла жить, день за днем, добиваясь пусть маленьких, но уступок от власти.

Ей за это благодарны сотни людей.

По мере того, как «каналов общения с властью» становилось все меньше и меньше, Людмила Михайловна слабела и сдавала физически. Она расстраивалась, что ей не удавалось помогать людям так же, как раньше. Ее уже меньше слушали в администрации президента. Но включили в новый состав СПЧ, хотя было понятно, что работать там Алексеева уже вряд ли сможет — просто в силу возраста и состояния здоровья.

И хотя все ее друзья и коллеги знали, что она уходит, ее уход стал очень большим ударом для многих. Многие сегодня пишут, что правозащита осиротела. Да, все так. Масштаб личности, и правда, огромен.

Только Алексеева умела так использовать власть в своих благородных целях, что власти казалось, будто бы она использует Алексееву.

Но к Людмиле Михайловне не прилипало. Она четко знала, когда надо отойти в сторону, чтобы не «оказаться по уши в дерьме».

И нам, тем, кто остался, предстоит этому учиться уже без нее.

Учиться по памяти…

Оригинал

На этой неделе так сошлось, что пока многие из нас страстно обсуждали, правильно ли поступила учредитель Фонда «Вера» Нюта Федермессер, вступив в ОНФ, можно ли сотрудничать с государством и где пролегает граница дозволенного компромисса, журналист Виктория Ивлева бросила в фейсбуке клич — собрать деньги на тюремные передачи в «Лефортово» и в больницу «Матросской тишины». Несколько дней назад в эти две московские тюрьмы из Керчи перевели 24 украинских моряка, задержанных в Керченском проливе. В понедельник 3 декабря им предъявили обвинение о незаконном пересечении границы.

За два дня на помощь украинцам было собрано почти 400 тысяч рублей, были закуплены продукты, и в понедельник к воротам Лефортовской тюрьмы приехали москвичи с тяжеленными сумками. Там они встретились с крымчанами, которые примчались на двух машинах, набитых под завязку продуктами и одеждой для арестованных моряков.

Вика Ивлева и 15 москвичей, многие из которых — участники бессрочного пикета по обмену «всех на всех», разложили все эти продукты по пакетам и, отстояв «лефортовскую очередь», сделали передачи.

Три передачи в тот же день были отнесены в больницу «Матросской тишины» для раненых моряков. Одежду и часть продуктов переслали в посылках с почты рядом с «Лефортово».

Операция, которую Ивлева назвала «Любовь + солидарность», была произведена почти молниеносно. Результат прекрасный: украинские моряки в тот же день получили все необходимое на первое время. И уж точно они не будут чувствовать себя в тюремных лефортовских робах брошенными и забытыми.

В тот же день, когда российские граждане занимались помощью украинским сидельцам, был объявлен новый состав президентского Совета по правам человека. В поисках хоть какой-то информации об арестованных украинских моряках, о ситуации с Сергеем Мохнаткиным, который должен был 2 декабря выйти на свободу из колонии, но оттуда не выйдет, потому что против него возбуждено очередное сомнительное уголовное дело, я зашла на сайт СПЧ. Ни о моряках, ни о Мохнаткине там не было ни слова.

3013555 Екатерина Шульман. Фото: Владимир Андреев / URA.RU / ТАСС Политолог Екатерина Шульман, которая вошла в Совет, назвала новый состав президентских правозащитников «списком приличных людей». По мне-то новый состав не сильно отличается от прошлого, хотя из Совета убрали ярких и неудобных для власти людей — таких, как Станислав Кучер и Елена Масюк.

Наверное, политологу Екатерине Шульман интересно попробовать себя в новом качестве, побывать в «шкуре» правозащитника, который будет давать советы президенту, «как обустроить Россию».

Мне же кажется, что СПЧ в последние годы все больше и больше становится исключительно лишь декоративным органом. Да, согласна, принадлежность к СПЧ дает «приличным людям» возможность проникать в отделы полиции и вытаскивать оттуда задержанных или проезжать через блокпосты в Чечне. Но в колонии и в СИЗО без разрешения ФСИН их все равно не пустят.

А когда речь заходит о серьезных проблемах России — освобождении невиновных, гонениях на НКО, выхолащивании общественного контроля, критике войны с Украиной, обмене украинских политзаключенных на россиян, которые сидят в Украине — мы не слышим голоса СПЧ.

И тогда возникает вопрос: а может быть, пусть в нем не будет «приличных людей»? Пусть СПЧ превратится в Общественную палату. Это будет как-то честнее. Не будет иллюзий.

А что же тогда будут делать «приличные люди»? — спросите вы. — У них же гражданский темперамент и они хотят защищать права человека?

Делать добрые дела и защищать права человека можно и без СПЧ. Как это делают в разных неправительственных организациях: «Мемориале», «Общественном вердикте», в организации Льва Пономарева «За права человека», в «Руси сидящей», в «Команде 29», «Открытой России», «ОВД-инфо» да много где еще.

Или в фейсбуке, как Вика Ивлева.

Гражданское общество — вот оно. Это все мы, кто перечисляет деньги на штраф The New Timеs и Transparency International, на тюремные передачи украинским морякам и много, кому еще. Мы многое можем сами. Без государства. Мы нужны этому государству, а не оно нам. Именно поэтому власть так активно кооптирует к себе активных общественных деятелей, заманивая их тем, что поможет им изменить плохо работающую систему.

Уверена и знаю на собственном опыте, что, вступая с властью в отношения, соглашаясь на «танец», мы неминуемо теряем. Не только репутацию, в конце концов, какое нам дело до репутации, если речь идет о людях, которым мы можем помочь. Мы теряем свободу быть самими собой.

А главное — мы балуем власть. С каждым разом она будет хотеть большего. Вот, посмотрите на тот же СПЧ. С каждым годом КПД от его работы становился все меньше и меньше. Вспомним, что еще в 2010 году именно СПЧ представлял доклад о гибели Сергея Магнитского, составленный членами ОНК. В 2013 году готовил амнистию, по которой на свободу вышли Pussy Riot и некоторые «болотники».

Кто из политических заключенных в последние годы вышел на свободу? Заступился ли СПЧ за ученых-пенсионеров, обвиненных в госизмене, один из которых, Виктор Кудрявцев, рискует не дожить до суда, а 77-летний Владимир Лапыгин дважды получил отказ в помиловании? Кому как не СПЧ публично защищать именно этих людей? Ведь их судьба и жизнь зависит только от президента, а СПЧ — институт советов для президента!

Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я ни разу не слышала, чтобы СПЧ высказывал бы какие-то суждения об обмене украинских политзаключенных на россиян, осужденных в Украине, или кто-то из членов СПЧ поехал бы в Украину навестить этих россиян.

3013557 Участница бессрочного пикета за обмен «всех на всех». Фото: Денис Стяжкин Кстати, бессрочный пикет за обмен «всех на всех» у здания Администрации президента России проводят все те же представители гражданского общества. Настоящего, не отобранного и не назначенного в Кремле.

Еще в 2012 году Олег Орлов, глава правозащитного центра «Мемориал», выйдя из СПЧ, написал своим бывшим коллегам письмо, которое актуально до сих пор.

«При имитационной демократии власти сплошь и рядом используют взаимодействие с общественностью и создаваемые для такого взаимодействия структуры именно для имитации, как ширму, занавес, декорацию, прикрывающую реальность: авторитарный характер государственной системы. Вред от такого взаимодействия, — и для нашего общего дела, и для наших организаций, и для ситуации в стране, — заведомо превышает возможные положительные результаты, даже если речь идет о помощи конкретным людям», — писал Орлов.

Лучше не скажешь.

Конечно, у каждого свой путь. И есть те, кто считает, что у него получится то, что не получилось у других. Но если не осознать, что вред от сотрудничества с властью больше, чем польза, все встанет на свои места. И тогда появится свобода, и откроются другие возможности для консолидации гражданского общества.

Просто надо вовремя назвать зло — злом, а добро — добром. Оригинал

3011505

В зрительском голосовании конкурсной программы фестиваля «Артдокфест сеть» лидирует фильм Татьяны Баженовой «Дело Шери». Молодой режиссер пытается разобраться в резонансном уголовном деле, о котором писали многие СМИ несколько лет назад. Лауреаты фестиваля будут объявлены 12 декабря.

Весной 2010 года городской суд Санкт-Петербурга вынес приговор двум 20-летним петербургским готам — Максиму Главатских и Юрию Можнову: 19 и 18 лет строгого режима. По версии обвинения, они утопили 16-летнюю школьницу в ванной, потом расчленили тело, запекли в духовке и съели. Сами Главатских и Можнов каннибализм отрицали.

До знакомства с Татьяной Баженовой я об этом деле ничего не слышала. И честно скажу, вряд ли бы о нем когда-нибудь стала писать, если бы не «Дело Шери». Татьяна Баженова, 24-летняя студентка Литературного института, сняла документальный фильм о чудовищном уголовном деле, про которое даже читать не хочется.

Я встретилась с Татьяной, чтобы понять, чем ее так зацепило это дело.

— Как вы узнали об этой истории?

— Все началось в 2017 году. Я случайно наткнулась в YouTube на передачу «Пусть говорят», где говорили об этом деле. Передача на меня произвела впечатление полного бреда. «Боже, какой ужас, каннибалы, что же они съели?» — думала я. Я все ждала, когда мне подробно все расскажут, но никто ничего не объяснил. У меня создалось ощущение, будто людям, которые выступали на передаче в защиту осужденных, не дали возможности рассказать, как все было на самом деле. Я решила погуглить, нашла в интернете группу поддержки одного из осужденных — Максима Главатских. Поняла, что он переписывается со своими друзьями из тюрьмы. Он писал, что не виноват. Мне захотелось узнать, было ли это так, как говорили в передаче, или нет. Мне 24 года — можно сказать, я практически из того же поколения и я встречала таких вот, как эти готы, как Максим…

«В 18 лет попасть в тюрьму не прикольно»

 — А вы сами не были готом?

 — Готом я не была. У меня были друзья-готы, всякие разные друзья: панки, рэперы… Я хорошо представляю, что происходило на их тусовках. И хорошо понимаю, что в 18 лет попасть в тюрьму не очень прикольно. Я написала жене Максима Главатских, рассказала, что я режиссер и хочу поговорить с ним. Она ему дала мой номер телефона, и он стал звонить мне из колонии, с таксофона. Мне сначала было страшно, а вдруг он и правда каннибал? А потом как-то по общению показалось, что он абсолютно адекватный человек. Я ему сказала: «Я найду твоего подельника, узнаю, где он сидит, сниму фильм о вашем деле, но только при условии, что все, что ты говоришь, это правда».

— Как часто вы с ним общались по телефону? И сколько лет он уже к тому времени отсидел?

—  Он к тому времени отсидел восемь лет и общались мы в течение двух месяцев. Я планировала этот фильм, собиралась приезжать к обоим осужденным на свидания, брать видеоинтервью. Максим звонил несколько раз в неделю. В последний месяц он уже звонил реже. И этот его звонок перед самоубийством (Главатских покончил с собой в марте 2017 года в колонии. — прим «МБХ медиа») — это, грубо говоря, и побудило меня принять окончательное решение снимать этот фильм.

— Когда вы только начали заниматься этой историей, вы надеялись, что они невиновны?

—  Я нашла адвоката и сказала Максиму: «Если ты не врешь, ты мне позволишь найти адвоката, чтобы мы могли посмотреть твое уголовное дело. Потому что словам твоим я не могу верить. Очень хочу, но не могу». Я надеялась, что они полностью невиновны. И когда он мне рассказал свою версию, мне стало неприятно, потому что все-таки был труп и было сокрытие трупа. Но я сразу же четко для себя поняла, что есть большая разница между тем, что было на самом деле, и тем, что в итоге обвинение представило на суде. Если бы я совершила какое-то преступление, мне было бы очень обидно, если бы на меня навесили какие-то ужасные вещи, которые я не совершала. То, что они сделали, это ужасно. Этого никто не оправдывает, и в том числе они сами не оправдывали. И двести раз за это время, я думаю, они пожалели о том, что сотворили. Но вопрос в том, что если бы суд был проведен, так сказать, по материалам дела и по закону, то не было бы такого шума, они получили бы меньшие сроки, отсидели, вышли на свободу и пытались бы как-то строить свою жизнь заново.

 — Вы просили ФСИН разрешить вам видеоинтервью?

 — Да, мне отказали без объяснения причин.

Представить дело как ритуальное убийство

 — Вы изучали материалы дела, читали экспертизы, показания свидетелей. Откуда вообще, по вашему мнению и по мнению адвоката, возникла версия каннибализма?

 — Адвокат считает, что у следствия была задача представить это дело как ритуальное убийство. Потому что в деле замешаны готы, они выглядят, как сатанисты… А так как труп был расчленен, то возникла такая идея. На самом деле, в первых показаниях ни о каком каннибализме речи нет. В показаниях Максима Главатских, которые он дает на третий день после ареста, появляется формулировка «мясо трупа», хотя за день до этих показаний Следственный комитет выпустил заявление, что были съедены внутренние органы. Явная нестыковка. Потом про этот каннибализм все забывают. Очень важный момент — в деле есть показания свидетельницы Зиновьевой, которая находилась в квартире в момент убийства, на них следствие постоянно опирается. Она же постоянно меняет показания. В первых показаниях она не говорит, что они вообще убивали, что они готовились к убийству. И она ничего не говорит о каннибализме. И только через год следствия, перед самым судом возникает тема каннибализма, говорится, что якобы они икроножную мышцу съели, то есть, это уже не внутренние органы, как заявляло следствие. В экспертизах, кстати, ничего не сказано о повреждениях на теле убитой.

 — Как они обошлись с трупом?

 — В квартире был большой чемодан. Они мне объяснили, что решили спрятать труп, унести его из квартиры. Они не знали, как это сделать. Квартира на четвертом этаже, дом без лифта. И Юрий Можнов предложил труп расчленить. Он какое-то время работал мясником, значит, умел такие вещи делать. Они расчленили тело, положили в полиэтиленовые пакеты и сложили все в чемодан. Вышли из дома и понесли чемодан к пруду. Нести оказалось тяжело и часть пакетов они выбросили в мусорные контейнеры. А остальное донесли до пруда. Конечно, это преступление — глупое со всех сторон, потому что чемодан они не выбросили, а отнесли обратно в квартиру, ведь это был чемодан хозяйки квартиры, той самой свидетельницы Зиновьевой.

 — А как их нашли?

 — В тот вечер в квартире тусовалась огромная компания. Туда пришла Карина с подружкой, которая ушла к себе домой прямо перед убийством. В передаче «Пусть говорят» утверждается, что Максим Карину звал в эту квартиру, заманивал к себе. В уголовном же деле есть распечатка звонков, и по ней видно: Карине никто не звонил. Она сама позвонила Максиму и попросила разрешения прийти и забрать свою шапку, которую оставила там неделю назад. И получается, что, если бы она сама не пришла, никакой трагедии бы не случилось.

—  Расскажите, как произошло убийство?

— Все произошло в однокомнатной квартире, где они жили втроем: Зиновьева, Главатских и Можнов. Главатских был достаточно популярным музыкантом в узких, неформальных готических кругах в Санкт-Петербурге. У него были концерты, много фанаток, которые ходили к нему в эту квартиру. И, как рассказывают, он с этими девочками сексом занимался в основном в ванной. Когда он мне это сам рассказал, я не поверила, но потом девочки из этой компании мне его слова подтвердили. Я думаю, что с Кариной произошло что-то похожее. Известно, что за неделю до убийства Карина пришла к Максиму с подружкой, ее подружка в эту ванную пошла вместо Карины. А Карина была влюблена в Максима, она расстроилась.

— Но почему ее утопили в ванной?

— Я больше верю версии Юрия Можнова, а не тому, что говорил Максим Главатских. В фильме я излагаю и его версию. Можнов говорит, что Максим пошел с Кариной в ванную. Сам Можнов там с ними не был и не знает доподлинно, что произошло. Он предполагает, что, может быть, Максим ее случайно утопил. Впрочем, мы никогда не узнаем правду, потому что даже в уголовном деле причина смерти не установлена.

— А что Максим рассказывал вам?

— Он говорит, что оставил ее в ванной, вышел покурить, а Можнов вместе с Зиновьевой утопили Карину непонятно зачем. То есть, он перекладывает вину на них. Когда я уже после его самоубийства стала снимать фильм и пообщалась с людьми, которые с ним сидели в тюрьме, они мне говорили, что Максим им признавался, что это он случайно убил Карину.

Максим Главатских (справа) в суде. Фото: Сергей Коньков / ТАСС

Прокурор с ружьем

— А вам не было страшно снимать фильм про таких преступников? Какова цель фильма: показать, что нельзя вешать на человека то, что он не совершал? По сути ваш фильм — против российского правосудия.

 — Да.

 — Одна из героев фильма — женщина-прокурор. Вы показываете ее в довольно неприятном виде. Кажется, специально выбираете ее самые неприглядные фотографии.

 — Нет, фотографии я специально не выбираю. Фотографии, которые есть в фильме, взяты с ее страницы «ВКонтакте». И там она снялась с автоматом в руках. Но раз она выложила эти фотографии, значит, хотела, чтобы их видели.

 — И, все-таки, почему вы выбрали таких героев?

 — Меня действительно поразило до глубины души, что человека можно обвинить в каннибализме без доказательств и это прогремит на всю страну. Если бы я хотела снять фильм про российскую судебную систему, я бы выбрала другую историю, где люди действительно полностью не виноваты. Я не выбирала этих героев, они сами, можно сказать, появились в моей жизни. И, к тому же, это невероятно, когда человек тебе звонит перед смертью и ты узнаешь потом, что через час после разговора он кончает с собой. Это для меня действительно было очень тяжело. Потому что, хоть мы и не были друзьями, и я его никогда в жизни не видела, но это ужасно…

Кадр из фильма «Дело Шери»

—  Почему он решился на самоубийство?

— У Максима была депрессия. И в последний месяц в колонии он вел себя странно. Все проблемы начались после того, как я написала во ФСИН, что хочу взять у него интервью. Он стал реже звонить, на него начали накладывать какие-то санкции. Его брат мне рассказывал, что к нему в колонию в начале марта приехали эфесбешники. Те, кто с ним сидел, подтвердили, что Максима вызывали на беседы. Это была не первая его попытка свести счеты с жизнью. За неделю до смерти Максим попробовал это сделать в санчасти, его тогда спасли. Но во второй раз не спасли. Я уверена, что его к этому кто-то подтолкнул, потому что он собирался жить: про него снимали кино, появилась какая-то надежда, что что-то может измениться. Он собирался на УДО подавать.

 — Вы говорите, что у него была депрессия. А родственники ездили к нему на свидания?

 — Да.

— И ничего не замечали?

— Про него вообще все говорят, что он всегда был в приподнятом настроении, всегда верил в хорошее. Мне он тоже таким показался, когда мы с ним по телефону говорили. Если честно, мне сначала было трудно поверить, что вот человек уже восемь лет сидит в тюрьме, ему осталось сидеть еще одиннадцать лет, а голос у него такой приподнятый.

Всеми забытый

—  А с Юрием Можновым вы тоже общались по телефону? Он ведь не участвовал в убийстве?

— Нет, он виноват только в сокрытии тела…

— Ему дали 18 лет?

— Да. Мы с ним сейчас общаемся. Он сидит в Архангельской области. После того, как Максим умер, я подумала: ну, хотя бы у одного возьму видеоинтервью, но и та колония мне отказала и центральный ФСИН отказал. Я написала Юрию, он долго не отвечал. А потом пришло письмо, оно было написано настолько эмоционально, что я ему поверила. Он писал: «Все это ужасно, но я никогда не признаюсь в убийстве, никогда не признаюсь в каннибализме, потому что я этого действительно не делал». И он в подробностях описал, как все произошло на самом деле. Мне его очень жаль, потому что по закону не должны осуждать на 18 лет за сокрытие трупа. Он сидит очень далеко, к нему никто не приезжает на свидания, даже его мать. Он в принципе всеми забыт.

Юрий Можнов в суде. Фото: Сергей Коньков / ТАСС

— Он тоже музыкант?

 — Нет. Максим был музыкантом и душой компании. Его все знали, все любили и даже сейчас его столько людей любят, они готовы ему все простить просто потому, что он творческий человек, яркий музыкант, интересный в общении. Сидя в тюрьме, он умудрился найти себе жену. Они познакомились в какой-то группе «ВКонтакте», не связанной с тюрьмами. Переписывались. Она не знала, что он сидит. Потом они встретились, она к нему приехала, посмотрела на него. Я не знаю всю эту историю, но потом она переехала в этот город жить, вышла за него замуж. Там все серьезно было.

 — Вы хотели снять фильм, чтобы как-то реабилитировать осужденных за это страшное преступление в глазах общества? И когда Максим умер — это был для вас как бы провал? Разочарование?

 — Да. Мне действительно было плохо. Даже не только мне, но и моему отцу. Мы с ним жили в тот момент в одной квартире. Папа об этой истории знал и поддерживал меня полностью. Если честно, в тот день, когда Максим умер, я подумала, что точно не буду ничего снимать. А потом взяла себя в руки и поняла, что обязательно должна рассказать всю эту историю. Особенно, когда через три дня появились статьи вот с такими заголовками: «Гот-каннибал сдох в тюрьме» или «Наконец людоед вздернулся в колонии». Журналисты Пятого канала искали, где Максима будут кремировать, снимали его маму, снимали, как она выходит из крематория, налепили на это видео «эксклюзив». Когда я это все увидела, я поняла, что просто должна снять этот фильм.

 — Максима и Юрия судили присяжные. Перед ними ставили вопрос о каннибализме?

 — Нет, каннибализм обсуждался перед присяжными в качестве фона. Им говорили: «Ну, а также они ее еще и съели». Но в Уголовном кодексе нет наказания за каннибализм.

Противень как доказательство

—  Присяжные единогласно вынесли обвинительный вердикт?

— Да. Все двенадцать. У Максима и Юрия были адвокаты по назначению. И один из них сказал на суде, что доказательств каннибализма нет, чего это мы обсуждаем? Да и вообще: съели, ну и съели, Карине-то уже все равно. Мне еще рассказывали, что прокурор, которая представляла обвинение, — автор книги о том, как вести себя с присяжными.

 — То есть, как ими манипулировать?

 — Да-да. И она показывала присяжным фотографии расчлененного трупа, приносила в суд противень и говорила, что на нем обвиняемые готовили человеческое мясо. Это же самая настоящая манипуляция.

 — А доказательств этого никаких нет?

 — Нету! В обвинительном заключении сказано: «запекли и употребили в пищу». Противень в деле фигурировал наряду с другими предметами из квартиры. Проводилась экспертиза, но она не подтвердила наличия следов человеческих останков. А прокурор на суде особенно подчеркивала, что убийство произошло в святой праздник Крещения и это тоже произвело впечатление на присяжных. Как отсылка к ритуальному убийству.

Развеять уголовное дело

 — В фильме вы говорите с друзьями Максима, с его братом, но мне не хватило разговоров с родителями. Почему вы их не сняли?

— Мама Максима мне сказала, что ей и так досталось, и она не хочет, чтобы ее опять обсуждали. Приблизительно то же самое мне сказала и мама Юрия Можнова. Я ее уговаривала, говорила, что у Максима — армия друзей, которые готовы в фильме плакать и говорить все, что они думают, а у Юры практически нет друзей. И поэтому хорошо, чтобы мама снялась в фильме. Но она объяснила, что в Кронштадте, где она живет, ее просто затравили и поэтому она не хочет сниматься.

 — Вы для себя нашли ответ на вопрос: почему они стали готами, почему оказались способны не только на убийство, но и на то, чтобы расчленить труп?

 — Ну, во-первых, то, что они готы, не имеет к этому никакого отношения. Одноклассника моей подруги убили другие одноклассники. Не в школе, а уже взрослые, после школы. Они совершенно не готы, обычные парни. Точно так же там что-то произошло в квартире, один другого случайно убил, испугался, заставил другого расчленить труп. Их через два дня поймали, посадили того, который убил, на десять лет, а того, который помог тело расчленить, на два года. Показательные, кстати, сроки дали, в отличие от этой истории. И таких миллион примеров, и вообще они никак не связаны с готами, с тем, что они слушали какую-то музыку…

Максим Главатскиих и Юрий Можнов. Фото: Вконтакте

— Вы поняли, почему эти люди оказались способны на такое страшное преступление?

 — Это эгоизм, страх перед любой ответственностью вообще за что-либо и нежелание никакое наказание получать вообще. Особенно у Максима. Все говорят, что Максим очень себя любил, был ярким человеком. Просто желание избежать ответственности. И страх перед тем, что накажут. Если ты точно знаешь, что у тебя семья, и что бы ни случилось, тебя эта семья поддержит, и тебе адвоката наймут, и все будет хорошо, то ты таких глупостей обычно не совершаешь. Тут была полная уверенность у одного и второго, что семья ничего не сделает, чтобы как-то помочь. То есть, если сейчас полиция приедет, то все: все про нас забудут, никто помогать не будет, нас изнасилуют и посадят в тюрьму. Еще плюс внешний видок, плюс вот этот весь антураж… 2009 год — время, когда на улицах били за то, что у тебя пирсинг в носу. И всякие гопники нападали, и милиция, и вообще считалось нормой какого-нибудь накрашенного парня побить. Сейчас, кстати, стало полегче: все ходят, как хотят, и нет такой агрессии по отношению к тем, кто выделяется из общей массы. А тогда это было действительно опасно. Я вообще была уверена, что когда такие люди, как Максим, попадают в тюрьму, с ними многое что может случиться. Меня очень удивило, что Максима Главатских там не «опустили». Но он, видимо как-то активно отстаивал свои права. Постоянно с ним кто-то скандалил, но кто-то его и защищал.

— У них с родителями были плохие отношения?

— Да.

— То есть, то, что они приобщились к культуре готов, было своего рода протестом?

 — Да, конечно. Об этом в моем фильме говорят друзья Максима. Это протест чистой воды. Да и эту любовь к музыке я прекрасно могу понять, я тоже могу слушать разную музыку. Весь внешний эпатаж такой — конечно, это ничего, кроме протеста, быть не может.

 — Вы собираетесь и дальше общаться с Юрием Можновым? Как-то помогать ему?

 — Да. У него будет УДО через два года, по-моему. Я надеюсь, что к тому времени смогу найти адвоката, который поможет ему подать на УДО. И я готова даже сама приехать на суд, стать общественным защитником и я бы хотела, чтобы и в колонии и в суде посмотрели мой фильм.

 — Но вы ведь не можете приложить фильм к материалам дела?

 — Конечно, нет. Фильм никаким доказательством не является, но если будет адвокат, если будет фильм, то вдруг, мало ли, комиссия посмотрит на это дело с какой-то другой стороны. Ведь на заседание суда приедут родственники убитой. И они будут снова говорить о каннибализме. И никто, конечно, Юрия не выпустит из тюрьмы.

 — В конце фильма вы сжигаете копию уголовного дела. По-моему, это финальный кадр… Что вы хотели этим сказать? Вы его сжигаете почему?

 — Во-первых, в уголовном деле — много лжи, которую хочется сжечь. Во-вторых, Максим просил, чтобы его кремировали. И прах развеяли. А я решила, что и дело надо сжечь. И развеять…


Кирилл Серебренников после заседания 9 ноября 2018 года. Фото: Кристина Кормилицына / Коммерсантъ

Кирилл Серебренников дал показания в Мещанском суде — о том, как делались уникальные мероприятия «Платформы», как он не создавал организованную преступную группу, и как бухгалтер Масляева украла пять миллионов.

Третье заседание по «театральному делу» в Мещанском суде, состоявшееся 9 ноября, началось, как и предполагалось, с обсуждения отвода адвоката Лебедева, представляющего интересы Министерства культуры. На его исключении из процесса настаивала одна из подсудимых — Софья Апфельбаум. Она заявила суду, что на предварительном следствии этот адвокат участвовал в допросах всех сотрудников министерства культуры, которые давали показания против нее. По ее мнению, с которым согласились другие подсудимые и их защитники, адвокат Лебедев заведомо ангажирован и не будет беспристрастен на процессе. Впрочем, ходатайство о его отводе не было прихотью подсудимых и их адвокатов. Отвод основывался на законе.

Улыбка судьи Аккуратовой

Согласно 72 статье УПК, тот факт, что адвокат Лебедев ранее представлял интересы свидетелей на предварительном следствии, а теперь в суде будет представлять интересы потерпевшей стороны, является обстоятельством, которое исключает его участие в процессе.

Судья выслушала мнение стороны защиты и, подобрав полы своей мантии, побежала в совещательную комнату. На полпути, вспомнив, что забыла спросить мнение прокурора и потерпевших, судья также стремительно вернулась на cвое место. И тогда мы впервые увидели, как она улыбается.

Мнение прокурора Игнатовой было предсказуемым: она заявила, что не видит оснований для отвода адвоката. Сам адвокат и Никита Слипченко, представитель Минкульта, а ранее бывший артист, исполнявший роли третьего плана в кино, также были против. Судья удалилась в совещательную комнату и довольно быстро вышла с отказом в отводе. Она не увидела противоречий между интересами свидетелей, с которыми у адвоката Лебедева было заключено соглашение, и Никиты Слипченко, которого адвокат Лебедев «защищает» в этом процессе. Придется признать, что судья неправа по закону, но права по сути. Сотрудники Минкульта, допрошенные на следствии с участием Лебедева, представляли интересы Минкульта и, судя по тому, что говорит Софья Апфельбаум, оговаривали ее также в интересах Минкульта.

Теперь адвокату Лебедеву будет удобно присматривать за этими свидетелями, когда их вызовут в суд. В его присутствии они скорее всего не осмелятся дать иные показания.

«Мое указание — сделать спектакль»

«Ваша честь, вы можете нам помочь? — умоляет судью адвокат Ирина Поверинова. — В зале горячий воздух, невозможно дышать, начинает болеть голова, горят щеки, температура поднимается. А мы можем включить кондиционер? К кому нам обратиться?»

«Ни к кому», — вместо судьи отвечает ей Кирилл Серебренников. Он выходит к трибунке, чтобы продолжить свои показания, начатые на предыдущем заседании.

«А если мы умрем? «, — жалостливо продолжает адвокат Поверинова.

«Такого быть не может. Терпели и будем терпеть. Давайте про «Платформу» поговорим, — предлагает Серебренников.

Он — снова весь в черном. На этот раз — в футболке с надписью на латыни «Deus conservat omnia» — «Бог хранит все». Это эпиграф к «Поэме без героя» Анны Ахматовой. Спектакль по этой поэме Серебренников поставил в «Гоголь-Центре» с участием Аллы Демидовой.

Адвокат Дмитрий Харитонов в белой рубашке.

Во время своего двухдневного допроса Кирилл Серебренников успел сказать много концептуально важных вещей.

Вопросы защитника иногда напрямую совпадают с формулировками тех обвинений, которые на первом заседании зачитывал прокурор Лавров.

Серебренников говорит, что не обсуждал с Софьей Апфельбаум вопросы госконтракта. «Для меня это темный лес», — признается он.

Таким же «темным лесом» для него являются все вопросы, касающиеся деталей финансирования проекта «Платформа», составления финансовых отчетов по исполнению госконтракта. «Давали ли вы указания насчет внесения в отчеты недостоверных сведений?» — спрашивает Серебренникова Харитонов. Режиссер говорит, что не давал. Харитонов еще несколько раз спросит своего подзащитного, давал ли он указания сотрудникам «Седьмой студии» использовать наличные средства, заключать договора с конторами по обналичиванию денег, контролировал ли он эти самые конторы, через которые бухгалтер Масляева обналичивала бюджетные средства. И каждый раз Серебренников терпеливо, спокойно и уверенно отвечает: «У меня нет нужды давать указания об использовании наличных денежных средств. Мое указание — сделать спектакль. Я говорил продюсерам: нам нужно сделать декорации, купить реквизит, выдать гонорары. Вот мои указания». Адвокат Харитонов настойчив, он вновь и вновь спрашивает о наличных деньгах, спрашивает, как выдавалась зарплата, как покупался реквизит.

«Мы получали зарплату наличными, — вспоминает Серебренников. — Или, например, возмещали себе то, что потратили на покупки для «Седьмой студии». Например, за японские кимоно, которые я купил и в которых до сих пор играют в спектакле «Сон в летнюю ночь», мне вернули деньги.

Режиссер подтверждает, что всем артистам, как постоянным сотрудникам проекта, так и приглашенным, выплачивались зарплаты и гонорары. «Я не контролировал получение денежных средств. Я был в курсе, что деньги пришли. Прибегали люди и говорили: деньги пришли, не остановимся, вперед. Из Минкульта деньги запаздывали. Мы все время находились в режиме ожидания: произойдет мероприятие, не произойдет. Я знал, когда деньги кончились. Я знал, когда деньги пришли. Откуда они пришли, сами они пришли или их принесли, я не знаю. Сам механизм того, как эти деньги поступали на «Платформу», мне неизвестен. Я знал об их наличии или об их отсутствии. С этим была связана моя работа. Если денег нет, нет возможности работать».

Отдельный корпус вопросов касается деталей обустройства проекта «Платформа» на «Винзаводе». Серебренников подробно рассказывает, как буквально с нуля начинал проект: «Не было никакой техники, ни приборов, ни стульев, не было возможности менять пространство, не было правильной акустики, музыкальных инструментов, гримерок — ничего. Все это требовалось оборудовать за достаточно короткое время. Проект происходил в ежедневном режиме. Вышло мероприятие, а на следующее утро шел демонтаж под следующее мероприятие, которое репетировалось».

«Седьмая студия» арендовала или покупала все необходимое для спектаклей. Серебренников подчеркивает: он не вникал в финансовые детали, он доверял в этих вопросах своим продюсерам, генпродюсеру и генеральному директору.


Кирилл Серебренников (слева) на презентации проекта «Платформа» в 2011 году. Фото: Станислав Красильников / ТАСС

«Зачем купили рояль?»

В качестве примера режиссер рассказывает историю рояля Yamaha.

«Не знаю, на какие деньги он был куплен. Помню, что подошел Малобродский, сказал: «Музыканты жалуются, и у нас есть вещь первой необходимости — рояль, он нужен для всех мероприятий, где будет музыка, мы без него не можем. Нам его, видимо, надо не арендовывать каждый раз, а лучше купить, и есть договоренность с фирмой, которая даст его в рассрочку. Найдете ли вы место, где он будет стоять?» Я был к этому не готов, но мы нашли место, и дальше жизнь проекта происходила с учетом расстановки этого рояля, мы его все время куда-то перемещали и вызывали настройщика, потому что он расстраивался. Большой рояль Yamaha, очень хорошего качества, на нем соглашались играть хорошие музыканты. Если бы у нас его не было, мы бы Теодора Курентзиса с оркестром не заполучили никогда».

Во время следствия покупку этого рояля фигурантам дела вменяли как одно из доказательств их преступной деятельности.

В письме из СИЗО Алексей Малобродский подробно написал, как это было. Вот разговор со следователем Федутиновым:

— Так. А рояль вам зачем?

— Главным образом, чтобы музыку исполнять.

— А купили зачем?

— Вот как раз за этим. Исполнять. Музыку. Это одно из направлений работы «Седьмой студии». По Уставу. Вот и купили.

— За пять миллионов?

— За пять.

— Права не имели.

— Ну почему же? Гражданский кодекс не против, допускает.

— Пять миллионов?

— Да. Пять.

— А на самом деле?

—То есть???

— Сколько этА рояль стоит на самом деле?

— Этот. На самом деле дороже. Мы договорились с поставщиком о хорошей скидке и рассрочке.

— Да?

— Да.

— Зачем рояль за пять миллионов?

— Это хороший рояль.

— Зачем?

— Мы заказывали сочинение музыки талантливым композиторам. И исполнители были выдающиеся. Очень требовательные к звуку. В конце концов, качество звучания — это и уважение к публике. Поэтому был необходим хороший и, следовательно, относительно дорогой рояль. Специалисты вам скажут, что для хорошего инструмента это небольшая цена.

— Надо было в аренду брать!

— ???

— В аренду сколько стоит?

— Такого класса инструмент, я думаю, тысяч 50 в день. 2 дня публичных показов плюс 1 репетиционный день… Стоимость перевозки, такелажа, настройки будем игнорировать в целях научной абстракции. В общем, сильно занижая, 100 тысяч рублей.

— Вот! Сравните!

— Что с чем сравнить?

— Аренду и покупку. 100 тысяч и 5 миллионов.

— Хорошо. Давайте. За 3 года и 3 месяца планировалось примерно 130 мероприятий с использованием рояля. 130×100 тыс. рублей — это 13 миллионов в качестве платы за аренду чужого инструмента. С другой стороны — 5 миллионов за рояль в собственности. И срок его службы гораздо больше 3-х лет и 3-х месяцев. Согласитесь, это рачительное отношение к деньгам.

— Государственные деньги нужно расходовать не рачительно, а правильно. Правильно брать в аренду.

— Но за рояль предполагалось платить не государственными, а собственными средствами организации.

— Вы меня опять запутываете. Не имели права! Понятно?

— Нет».

«Кимоно, ковры, контрабас»

Для меня самым интересным в допросе Серебренникова стал его подробный рассказ о том, как шла работа над конкретными спектаклями. Не знаю, интересно ли это было слушать судье и прокурору. Но из этого рассказа в очередной раз вырисовывался чрезвычайно мощный проект, реализованный на государственные деньги. Проект, который и вправду состоялся как очень значительный для культурного пространства России. Кроме того, стало понятно, что «Платформе» не могло хватать выделяемых государством денег на все художественные «капризы» и «фантазии» Серебренникова. Неудивительно, что приходилось привлекать и кредиты, и личные средства.

По просьбе адвоката Харитонова Серебренников подробно рассказал, как создавался спектакль «Сон в летнюю ночь», который до сих пор идет в «Гоголь-Центре».

««Сон в летнюю ночь». Ко мне приходит исполнительный продюсер Воронова. Говорит: «Кирилл Семенович, что это за спектакль? — говорит режиссер. — В тот момент, когда она приходит, вся информация есть в моей голове и в каких-то набросках, которые мы предоставляли в виде творческой заявки — вольная интерпретация Шекспира с учетом современной драматургии, современного танца, медиа и современной музыки. Мультижанровый проект. Дальше требуется детализация. Я говорю: «Хочу, чтобы это был перфоманс, когда зритель перемещается из одного пространства в другое, ходя от каждой новеллы к другой, променад-проект. Она говорит: «А что это будут за объекты»? Я говорю: «Есть такая Катя Бочавар, и она делает такие объекты из авторских конструкций, они достаточно эффектны. Вы можете с ней связаться? А еще у нас будет электронная музыка, нам нужна сложная развеска микрофонов, нам нужно много наушников, нужно поговорить со звукачами, чтобы они могли нам это сделать. Нам нужен драматург, потому что это будет вольная интерпретация Шекспира. Давайте это будет Валерий Печейкин, модный, популярный драматург, с которым мы этот проект будем делать. А еще это сложная проблема со светом и видео. Потому что в этом эпизоде будет использоваться живая камера, которая передает изображение из другого помещения, и зритель должен это видеть.

А еще тут будет большой круг, устланный коврами, и на этом круге будет современный танец, Аня Абалихина должна поставить с ребятами этот танец».


Фрагмент спектакля «Сон в летнюю ночь»

Дальше, получая от меня всю информацию, продюсер обращается к Кате Бочавар по поводу объектов. Потом костюмы. Я говорю: «Что-то мы, наверное, найдем, мы пригласили молодых ребят, они что-то купят, что-то сошьют. Тут нужны японские кимоно, я их видел в Амстердаме, я их куплю, вы ведь  потом деньги отдадите?». Она: «Ну, когда-нибудь отдадим». Или реквизит, надо куда-то пойти, купить старый контрабас, где-то он продается, у кого-то дома лежит, можно попросить, уговорить его продать. И из этого огромного количества нюансов она от меня всю эту информацию получает. Дальше она начинает встречаться с художниками по костюмам, которые ей пишут подробный список всего, чего нужно для каждого артиста. У артистов несколько переодеваний. И одни артисты могут быть одеты из магазина Zara, а другим нужно что-то сшить, а третье — я хочу, чтобы были винтажные шляпы, они на рынке продаются, вот у этой женщины, давайте купим и старые перчатки 1940-х годов. Или ковры, они продаются на Измайловском рынке — там есть человек, он обещал подобрать нам цветовую гамму. И свет Лена Перельман придумала. А нельзя ничего вешать. Надо повесить фермы к потолку, на которых будет крепиться свет. Их надо где-то взять. Надо обратиться либо в компанию, которая эти фермы арендует, либо их купить, потому что нам они потребуются всегда. Потом надо решить, как зонировать пространство между эпизодами гуляния. Надо построить большие стены — они нам нужны будут потом для зонирования пространства проекта «Платформа» в других мероприятиях. Пять метров в высоту, 12 метров в длину — такие стены-трансформеры на колесиках.

Потом, получая всю эту информацию, она (Воронова) понимает, сколько это все будет стоить, потому что я не знаю, я даю только какие-то идеи. Она все это считает и говорит: «Кирилл Семенович, мы вообще ни в какие сметы не влезаем — тут мы посчитали вот столько, заранее мы не могли знать, что у вас фантазия такая будет. А во-вторых, просто это очень много. Я говорю: «Давайте сократим вот эти стены, они будут участвовать в нескольких проектах, их стоимость можно взять из других проектов». Дальше идет работа внутри этой сметы по сокращению сметы — для того, чтобы втиснуть их в наши возможности».

Усмотрение Кирилла Серебренникова

Адвокат Харитонов называет разные спектакли и мероприятия «Платформы» и каждый раз спрашивает, сколько раз этот спектакль шел в рамках проекта, сколько времени он репетировался, выплачивались ли гонорары артистам, режиссерам, музыкантам.

И когда слушаешь ответы Серебренникова, понимаешь, насколько его рассказ более убедителен, чем обвинительное заключение с десятки раз повторяемой мантрой «получили деньги, обналичили и распорядились по своему усмотрению». Да, «по своему усмотрению» это как раз: купили оборудование, реквизит, костюмы, поставили спектакли, оплатили билеты и гостиницы приглашенным артистам и режиссерам, заплатили гонорары участникам мероприятий.

«Я задач по использованию наличных денег не ставил, — повторяет Серебренников уже свою «мантру». —  Мне было все равно, какие деньги использовались, лишь бы они использовались, и все мероприятия, которые мы делали, вышли в срок. Я ставил задачу, чтобы новый инновационный проект был абсолютно прозрачным, чистым, чтобы он делался очень честно».

«У меня к Масляевой большие претензии»

Адвоката Харитонова интересуют отношения режиссера Серебренникова с бухгалтером Масляевой. Ведь все обвинения в «театральном деле» против всех его фигурантов построены именно на показаниях Масляевой и ее помощниц.

Судя по обвинительному заключению, никаких доказательств того, что Серебренников и другие знали, как Масляева обходилась с бюджетными деньгами, у следствия нет. А это значит, что в этом деле — «слово против слова».

«Вы говорили, что в «Седьмой студии» был проведен аудит. Когда, в связи с чем и кто его проводил?» — спрашивает Харитонов.

Серебренников рассказывает, что произошло в конце существования проекта «Платформа». К нему пришла Екатерина Воронова (находится в розыске — «МБХ медиа»), к тому времени она уже стала генеральным продюсером, сменив на этой должности Алексея Малобродского.

«В 2014 году было понятно, что субсидия заканчивается. И деньги не придут. Катя сказала, что денег не хватает, что мы не можем это себе позволить. Я удивился: «Как так? С какой стати? Раньше мы позволяли. Что случилось?» И предложил провести аудит, потому что мы должны понять, как устроена работа неведомого для меня бухгалтерского мира. Катя нашла аудитора, та изучила все документы, попросила нас собраться, потому что у нее было тревожное ощущение, что чего-то там не хватает. И есть проблемы. К этому моменту Масляева перестала подавать признаки жизни, не отвечала ни на какие звонки и вообще исчезла с радаров, — вспоминает Серебренников. — Катя искала ее, я просил и Юрия Итина ее найти, потому что собрание должно было быть в ее присутствии, она ответственна за бухгалтерию «Седьмой студии» за эти годы. Ее нашли. Это было сделано с большим трудом, просто в экстремальных обстоятельствах, мы собрались, и женщина-аудитор рассказывала, что она увидела: она не нашла этого, не нашла того, каких-то документов не хватало для отчетности. Была Масляева и эта дама, с которой она всегда ходила. Катя, посчитав бюджеты, сказала, что нам не хватает нескольких миллионов для реализации задуманного. У меня было ощущение, что их Масляева как-то себе присвоила. Я не могу никого никогда обвинять голословно, это не является частью моего отношения к миру. Я попросил Итина: давайте разбираться с этой дамой, где деньги? Масляева вела себя агрессивно, не хотела ни с кем разговаривать, на претензии аудитора огрызалась и говорила, что ничего не знает. Но она должна была знать, потому что кроме нее знать это было некому.

Собрание закончилось, решили, что будем работать и что-то придумывать. После завершения программы «Платформа» ко мне приходили люди, просили деньги вернуть — и я потом возвращал им деньги из своих гонораров. Поэтому у меня к Масляевой большие претензии».


Нина Масляева. Фото: Александр Щербак / ТАСС

«Никогда не присваивал»

В конце допроса адвокат Харитонов задает своему подзащитному три самых главных вопроса: «Кирилл Семенович, вы создавали организованную преступную группу?»

И получает предсказуемый ответ: «Я не создавал организованную преступную группу ни для чего, никогда, ни для каких хищений, я создавал театральный проект».

«Вы присваивали себе деньги, выделенные на проект «Платформа»»?

«Никогда в жизни не присваивал того, что мне не принадлежит. Я получал только гонорары за спектакли, они были не такие большие по сравнению с гонорарами в других театрах», — отвечает режиссер.

И третий: «Представляли ли вы в Минкульт заведомо ложные сведения?»

«Никогда я ложных сведений не предоставлял, не скрывал ничего, мы рассказывали всю правду, и все творческие отчеты содержат достоверные сведения».

«Итин зассал»

После допроса со стороны защиты интересно было послушать вопросы гособвинителя.

И оказалось, что вопросов к главному обвиняемому у прокурора Игнатовой не так уж и много.

Первый касался встречи режиссера Серебренникова с президентом Медведевым, тогда режиссер передал ему несколько листиков с идеей «Платформы».

«Указывали ли вы сроки действия этого проекта и его стоимость в тех бумагах, которые передали президенту?» — спросила прокурор.

Серебренников уже не очень помнил, что было в тех записках Медведеву. Он говорит, что кажется, там была изложена примерная стоимость дотаций, которые получает любой московский и не московский театр в течение года. А это порядка 70 миллионов рублей ежегодно. Столько нужно, чтобы осуществить проект, платить людям зарплату.

«Это такая «минималка», которую сейчас «Гоголь-Центр» получает, — поясняет Серебренников. — У нас самая маленькая дотация, она, кажется, меньше этой суммы.

«А почему три года?» — интересуется прокурор.

«Красивая цифра, — отвечает Серебренников. —  На самом деле, за год не успеть, за два не успеют разобраться, а три года — нормальный срок. Любой спектакль, любой проект — это жизнь, это кровь, это ежедневные дела. Я подумал, ну, хотя бы три года собственной жизни мы на это потратим».

Прокурор Игнатова спрашивает, почему дальше «Платформа» не продолжилась. Серебренников объясняет, что деньги должны были выделяться из бюджета и дальше, но «пришел новый министр культуры, который сказал: «Ваши все эксперименты нам не нужны, и современное искусство нам не нужно. Все ваши эксперименты за свой счет».

«И свернул все проекты, связанные с современным искусством, —продолжает режиссер. —  Поэтому все деньги, которые в бюджете есть на «Платформу» он (министр Мединский) потом забрал себе куда-то. Куда они там пошли, вы разберитесь, кстати».

Прокурор Игнатова пока с министром Мединским разбираться не хочет, ее интересует, кто конкретно из министерства культуры предложил Серебренникову учредить «Седьмую студию» именно в форме виде АНО (Автономной некоммерческой организации). Серебренников не помнит.

Прокурор роется в бумагах и наконец находит в шпаргалке номера томов из уголовного дела, которые она просит судью огласить. Это выдержки из электронной переписки режиссера Серебренникова с его помощницей Анной Шалашовой.

Судья читает себе под нос, не все удается разобрать, слышны слова «конверты», «евро», «Апфельбаум», «троллит», «зассал».

Адвокат Харитонов просит показать ему том уголовного дела, который читала судья. «У нас должны быть одинаковые материалы дела, — удивляется адвокат. — В тех листах, которые мы фотографировали, таких записей не было». Ни судья, ни прокурор никак не комментируют сомнения адвоката. Прокурор дает Серебренникову том дела с той самой перепиской, и режиссер комментирует каждую запись, ранее озвученную судьей.

Первая запись: «Когда меня в 2012 году назначили руководителем «Гоголь-Центра», я стал создавать новый театр. Софья Михайловна была очень озабочена и даже негодовала, что я брошу «Платформу». Вызвала меня и говорила: «Кирилл, Кирилл, как так?» Я говорил: «Я буду совмещать, просто мне театр интересен, есть люди, которые занимаются «Платформой» и я обязательно буду. Там все налажено». Софья Михайловна давала какие-то комментарии в прессе и недовольно комментировала мое назначение в «Гоголь-центр». Она спрашивала меня, что я буду делать со старой труппой, я хотел всех уволить, но оказалось, что по трудовому кодексу это невозможно.

Вторая запись: (Шалашова) спрашивает, «может ли она заниматься Фондом ГЦ». Речь идет об Анастасии Голуб (директор «Гоголь-Центра» после ухода Алексея Малобродского — «МБХ медиа»), и это уже относится ко времени после «Платформы». Речь идет о том, что мы хотим организовать фонд, как делают многие театры для создания спектаклей. То есть есть фонд поддержки «Табакерки», у МХТ есть. Я увидел такое менеджерское решение у Олега Павловича Табакова. Создается фонд, и по каким-то документам легче выпускать спектакли через фонд, чем через департамент культуры. Вся деятельность людей театра состоит из двух вещей: поиск денег, создание гигантского количества бумажек, которые надо сдавать в разные надзорные ведомства. Это кошмар и ад, театральные деятели на всех совещаниях говорят, что законодательство о театре несовершенно, с ним очень трудно работать».

«Этот разговор состоялся уже после «Платформы»? —уточняет прокурор.

«Да», — подтверждает Серебренников.

Третья запись: Прокурор: «А вот эта фраза: «Сейчас взорвется мозг. Разложила по конвертам».

Серебренников терпеливо объясняет: «Речь идет о том, что мы делали новогодний спонсорский корпоратив для фирмы «Новотек», и надо было расплатиться с артистами, которые в нем принимали участие. И вот Аня раскладывала эти гонорары по конвертам. Там был банкет и прочее. Это мы все делали как спонсорское мероприятие, это не имеет отношение к «Платформе», это «Гоголь-Центр» в декабре 2016 года.

Четвертая запись: «Надо в евро положить» — это про спектакль «Озеро». Это тоже относится к «Гоголь-Центру», это уже после того, как «Платформа» закрылась. Мы обсуждаем, как выпустить спектакль «Озеро» и оставшиеся деньги от спонсорских мероприятий, чтобы инфляция их не сожгла, положить на мой счет в евро. Мы выпускали спектакль через фонд «Гоголь-Центра». Дорогую пленку покупали в Германии, надо было за евро делать».

Пятая запись: «Делаю договор с М.» Речь идет о Майзингире, это касается 2015 года, производство спектакля «Кому на Руси жить хорошо», который мы планировали делать с Ярославским театром, ко-продукцию. Это по разным причинам не состоялось. Директора не смогли договориться, условия ко-продукции в российском законодательстве не прописаны.

Шестая запись: «Мы троллим Стасика»?

Серебренников: «Кто такой Стасик? Я не знаю. Но вот я пишу в ответ: «Ржака». Мы троллим какого-то Стасика, но я Стасика не знаю. Но это Анна пишет, что они троллят Стасика в ФБ. Там веселая переписка, и мы много шутим. И эта переписка была в ежедневном режиме. Это шутка».

Седьмая запись: «Я говорю: не надо больше звать».

Серебренников поясняет: «Я был раздосадован, что Юрий Константинович не в состоянии найти Масляеву и вытрясти с нее деньги, которые, как я полагаю, она забрала себе. Артиста Майзингера нам не пустили играть из Ярославля, артист Майзингер не дал нам премию на какой-то церемонии, я на него обиделся, мне показалось, что он сливается с проекта Гоголь-Центра.

Восьмая запись: «Реально ссыт, не хочет связываться с «Гоголь-Центром».

Мне казалось, что у Юрия Константиновича в Ярославском театре была эстетика такого государственного державного театра, — комментирует Серебренников, — а «Гоголь-Центр» был овеян скандальной славой «Отморозков» (спектакль по пьесе Прилепина — «МБХ медиа»), и у нас очень размытые эстетики, а Юрий Константинович строил большое державное предприятие и очень сильно дружил с министерством культуры и поэтому ему может быть, как мне казалось, не очень хотелось связываться с нами, потому что у нас была репутация «плохих парней».

Последняя запись: «Позорно просить их, унижаться. Пусть горят в аду!»

«Речь идет о том, что «Платформа» была в плане еще на несколько лет. И вот мы задали вопрос: «А будет «Платформа» дальше продолжаться?»  -говорит Серебренников.— А нам в министерстве сказали: «Нет, деньги, выделенные из бюджета, идут на другие проекты, больше этих трех лет «Платформа» продолжаться не будет». Это 2014 год. Все. Финал. И был откат в плане поддержки современного искусства. Я узнал это от Апфельбаум. И мы это комментировали.

Вот я и пишу: «Позорно просить их, унижаться. Пусть горят в аду!»

Какое отношение вся эта переписка имеет к «театральному делу»?

No comment.

Судья объявляет заседание закрытым.

Оригинал

Елена Жемкова. Фото: Николай Галкин / ТАСС
Елена Жемкова. Фото: Николай Галкин / ТАСС

29 декабря у Соловецкого камня в Москве должна была состояться акция «Возвращение имен». За десять дней до ее проведения московские власти неожиданно предложили организаторам перенести ее к Стене Скорби на проспекте Сахарова. Организаторы возмутились, общественность тоже. Но мэрия все же услышала горожан, сообщив, что, возможно, все-таки согласует акцию. Зоя Светова расспросила исполнительного директора Международного общества «Мемориал» Елену Жемкову о том, как родилась сама идея акции и почему невозможно перенести «Возвращение имен» в другое место Москвы.

Когда в субботу днем я разговаривала с Еленой Жемковой, еще не было известно, что мэрия Москвы прислушалась к мнению «Мемориала» и выразила готовность начать переговоры о возможности проведения акции на прежнем месте. Но никаких официальных бумаг «Мемориал» пока не получил.

— Как появилась идея акции «Возвращение имен»?

— Сначала было 30 октября, день памяти жертв политических репрессий в СССР — это единственный памятный день, который был придуман не государством, а утвержден обществом. Это для нас очень важный день. Он был учрежден в 1974 году советскими политическими заключенными в тюрьмах. Политзэки ежегодно проводили голодовку протеста с требованием освобождения всех политзаключенных в СССР. А потом этот день признало и государство. И поэтому все, что происходило 30 октября и Соловецкий камень, который появился тоже по инициативе общества (был привезен с Соловков — З.С.) — все это было для нас очень важным. Мы никогда не хотели 30 октября у Соловецкого камня слышать предвыборные речи. Это всегда был в такой публичной открытой форме серьезный разговор о происходящем и одновременно день памяти. Там собирались тысячи людей, мы всегда сами составляли сценарий, строго отбирали выступающих и ведущих. Но постепенно времена менялись и наступил момент, когда «Мемориал» был отстранен от создания сценария. Остались ветеранские организации, которыми власти было легко прикрыться, оттесняя их в составлении программы этого мероприятия.

Мы же все равно приходили и приходим на эти митинги. Мы слушали и слышали, что там происходит. И от года к году это все больше сводилось к социальным вопросам, даже проблемам увековечивания памяти почти не оставалось места. В конце концов это превратилось в очередную «дежурную» площадку, где выступают, что-то говорят и сами не верят в то, что они говорят. Дают слово пожилым людям, которые что-то выкрикивают, но никто их особенно не слушает. И все происходящее там 30 октября, с моей точки зрения, стало выглядеть недостойно. И как только приближались какие-то выборы — депутатов в московскую думу или какие-нибудь федеральные выборы, сразу же появлялись люди, которые вдруг начинали интересоваться судьбами репрессированных. В 2005 году был принят закон о монетизации льгот, и это стало большой проблемой для репрессированных, у них ведь украли то, что им было положено, переведя их так называемые льготы с федерального уровня на региональный. Сложилась довольно абсурдная ситуация: люди одной и той же судьбы должны были получать разного уровня компенсации в разных регионах, просто потому что один жил в Москве, а другой в Калмыкии. И это абсолютно несправедливо. Мы как моглиэтому сопротивлялись, но было видно, что у нас ничего не получается. Я помню момент, меня особенно возмутивший: на митинге у Соловецкого камня 30 октября 2005 года выступила какая-то дама, недавно избранная в Общественную палату.

Она буквально била поклоны, ей только кокошника не хватало. Она кланялась в ноги этим стоящим на площади старикам и говорила: «Да, я за вас, для меня так важны ваши судьбы и т. п.». Я хорошо помню эти ее абсолютно лживые речи. Я потом даже не поленилась и через несколько дней написала ей письмо и послала список репрессированных, которым нужно было помочь. Она мне не ответила. Видеть и слышать все эти выступления стало невыносимо. Вот тогда возникла идея, что нам нужно придумать что-то другое, придумать такое дело, где каждый обыкновенный, никому не известный человек смог бы участвовать. Для меня в этом смысле всегда был очень важен опыт Германии, которая очень много работает с памятью. И, конечно, идея акции «Возвращение имен» не придумалась из воздуха. Я помню, какое сильное впечатление на меня произвело то, что я увидела и услышала в одну из годовщин падения Берлинской стены в Берлине. Я оказалась в одной из церквей, которая стоит на месте гибели немцев из Восточного Берлина, которые пытались пересечь границу и были убиты. Я помню, как туда пришли люди и по очереди рассказывали о каждом из этих погибших. Они рассказывали биографии незнакомых им людей, это были длинные рассказы, потому что речь шла о небольшом количестве погибших. И вот из этой живой памяти и из самого того факта, что о них говорили не их родственники, а посторонние люди, и возникла идея акции «Возвращение имен» .

— Как она превратилась в столь мощную акцию?

— По началу это было очень трудно. Одна из главных трудностей была как раз связана с московской властью, потому что первоначальная идея, была более крутая в каком-то смысле. Идея была такая: нам известны 40 тысяч имен расстрелянных москвичей, мы объявим акцию и будем читать их имена, пока все не прочтем. Читать будем круглые сутки, ну сколько нам понадобится: 10−20 дней? Мы будем, сменяя друг друга, стоять у Соловецкого камня, и читать их имена. Очень важно стоять именно у Соловецкого камня, потому что этот камень так же символичен, как, например, Вечный огонь у могилы Неизвестного солдата. Мы же не заменяем Вечный огонь огромным музеем на Поклонной горе. Музей и памятники — это важно, но Вечный огонь ничто не заменит. В этом смысле Соловецкий камень абсолютно также символичен, потому что он Свидетель. Стена скорби —это крайне важно, в том числе и потому, что этот памятник поставлен государством. Но Соловецкий камень, свидетеля преступлений и горя, заменить невозможно. Должны существовать и Соловецкий камень — свидетель, и Стена скорби — извинение и признание государства.

Акция «Возвращение имен». Фото: Кирилл Кудрявцев / AFP

— Как к этой идее отнеслись московские власти?

— Когда мы стали обсуждать, Сеня Рогинский мне сказал: «Ты безумная, невозможно представить себе, что московские власти согласятся что-то делать бессрочное, даже не будем пытаться». Я согласилась, но не из-за московских властей, а из-за того, что стало понятно: если бы было лето, то это можно было сделать, но поздней осенью тяжеловато организовать такую круглосуточную акцию. Холодно. Согласились на том, что проводим акцию с 10 утра до 22 часов вечера. Но сложность была еще и в том, что такая акция — это какой-то новый формат. Это же не митинг, мы с самого начала обозначали, что это не митинг. Но мы думали-думали и у нас получилось, что акция не попадает никуда, кроме как под законодательство, регулирующее митинги. И в первый раз в 2006-м мы все-таки подали заявку на ее проведение за 15 дней, как положено в случае с митингами. Московские власти нам отказали, объяснив, что это никакой не митинг, а так называемое культурно-массовое мероприятие, (из-за его длительности). А это согласовывается за 45 суток. Мы сказали: «Хорошо, мы придем на следующий год. Убитые ждали семьдесят лет. У них есть терпение». И на следующий год мы долго обдумывали, готовились, за 45 дней подали заявление. Разобрались, как это все делать. В случае культурно— массового мероприятия нужно представить схему, как это все будет происходить, где, кто будет стоять, как будет двигаться народ. Нужно написать сценарий, описать все, что будет происходить в течение 12 часов.

Уже в 7 часов утра мы начинаем подготовку и монтаж. Без одной минуты десять все готово, ровно в 10 начинает бить метроном, выстраивается очередь, в центре стоит пюпитр, на котором расположен микрофон, играет тихая музыка. Есть дежурные, которые следят за порядком. Приготовлены листы с именами жертв, дежурные раздают их участникам. Обычно приходят люди разного возраста — родственники и сочувствующие, знакомые и незнакомые. Сменяя друг друга, люди выходят к микрофону, зачитывают короткую биографию расстрелянного, после чего ставят зажженную свечу у Соловецкого камня и уходят. Еще мы ставим небольшую палатку, в которой лежат Книги памяти, компьютер с собранной нами объединенной базой данных жертв, в которой уже более 3 миллионов имен. И есть дежурный, который может ответить на вопросы, в первую очередь, по розыску родных.

Для подачи заявления на акцию в префектуру нужно представить целый комплект документов, решение Правления, Устав, схему мероприятия, сценарий. Префектура требует, чтобы мы получили соответствующие разрешения у разных ведомств.

— У ФСО и МВД?

— Да. И не просто у МВД. Есть ГИБДД, есть МВД, есть служба собственной безопасности, есть ФСО. Когда-то был Мосзелентрест, надо было получать разрешение у них, потому что они отвечали за газоны, и мы брали обязательства, что если будут повреждены газоны, то мы обязуемся все восстановить. Сейчас возникла такая контора «ГБУ Автомобильные дороги», которая теперь отвечает за чистку тротуаров. Теперь нужно согласовывать и с ними. Кроме того, мы должны обеспечить туалеты. Новшество этого года — нам сказали, что мы должны представить договор со «скорой помощью», которая гарантирует, что на акции все эти 12 часов будет дежурить бригада врачей. Раньше мы сами обеспечивали дежурство в нашей машине волонтера-врача. Мы заключили договор со «скорой помощью», мы заказываем еще и машину с генератором . Нужно купить не меньше трех тысяч свечей. На все на это мы собираем деньги.

— Вам удалось в этом году собрать необходимую сумму?

— Да, мы объявили, что нам надо 450 тысяч рублей (бюджет есть на Планете), а собрали 500 тысяч рублей.

— В прошлом году тоже были проблемы с проведением акции?

— В прошлом году мы действительно очень волновались, потому что это был первый год, когда подход к Соловецкому камню был закрыт стройкой.

— Эта стройка действительно связана с Политехническим музеем?

— Действительно, потому что есть большой серьезный план реконструкции Политехнического музея. Он, в частности, подразумевает, что под Политехническим музеем будет сквозной нижний этаж. Он будет под землей, но это не будет закрытый, подземный этаж, будет сквозной проход к памятнику героям Плевны. И поэтому там действительно идут серьезные работы, и в прошлом году на том месте, где раньше был проезд для троллейбусов, был вырыт огромный котлован. Но в прошлом году, несмотря на то, что шла стройка, доступ к скверу власть обеспечила. Может быть, в этом году мы были слишком легкомысленны и слишком верили их заверениям. Они нам говорили, что в конце сентября сдают в эксплуатацию ту часть стройки, которая называется «Музейный парк». Мы даже были на площадке в сентябре и нам показалось все очень симпатичным. Мы исходили из того, что если эту часть стройки планируется открыть к концу сентября, то все будет нормально и когда 15 октября нам выдали разрешение на проведение акции, это показалось совершенно логичным завершением нормального процесса.

— И отказ в согласовании акции от 18 октября стал для вас неожиданным?

— Абсолютно.

— Почему вы не согласились перенести акцию к Стене Скорби, как вам предложили?

— В сложившейся ситуации это невозможно. Если бы не было получено разрешение и не было объявлено людям, в том числе пожилым, что все будет как всегда, если бы переговоры начались раньше, то в принципе, ну да, бывает, невозможно сделать так как задумано… Мы женормальные люди. Мы даже в прошлом году, понимая, что, может быть, акция не состоится на прежнем месте, обсуждали разного рода варианты. И понятно, что все варианты, которые мы обсуждали, были связаны с каким-то местом, которое находится в непосредственной близости от Соловецкого камня. Мы обсуждали, что можно было бы устроить «Возвращение имен» на Никольской, у здания Военной коллегии Верховного суда. Мы обсуждали, а почему бы не устроить акцию на выходе у метро «Лубянка», там у Никольской. Было бы возможно обсуждать заранее перенос акции и в этом году, но не тогда, когда уже было получено разрешение и люди собирались идти к Соловецкому камню.

Церемония открытия мемориала памяти жертв политических репрессий «Стена скорби», 30 октября 2018 года. Фото: Дмитрий Азаров / Коммерсантъ

—А что бы решил Арсений Рогинский?

— Я думаю, что Сеня согласился бы с тем, что нельзя прерывать чтение имен. Это продолжение принципиально важно. Искать выход. Вести переговоры. Есть разные идеи, люди говорят, давайте как в 1989 году окружим здание Лубянки цепочкой людей со свечами. А я бы позвала двести-триста друзей, и мы бы стали со свечами вдоль противоположного тротуара, вдоль Лубянского проезда, с одной стороны, напротив камня, и вдоль Новой площади с другой стороны. Так мы бы показали, что камень для нас символически важен, что это наш камень и мы надеемся, что в следующем году мы к нему вернемся.

— Но и на эти символические акции нужно было бы получать разрешение?

— Не знаю, нужно ли получать разрешение на стояние со свечой без слов. Возможно. И еще есть идея устроить флешмоб. Но не просто виртуальный. Предложить людям в этот рабочий день: «Найдите 10 минут, возьмите одну биографию из нашего списка — все биографии есть на сайте, встаньте у места, которое для вас является символическим. Адрес можно выбрать на нашем сайте «Топография террора». Подойдите к дому, где есть табличка «Последнего адреса», прочитайте биографию человека. У нас в Москве уже больше 300 адресов с табличками «Последнего адреса», они все обозначены на карте. И пришлите нам ваши ролики или фотографии, мы их выставим на нашем сайте.

— Как вы думаете, почему префектура отказала в этом году?

— Я не знаю: злостно или по халатности, по хамству или специально, я не знаю, потому что дальше начинаются личные оценки. Я вполне могу поверить, что дело в несогласованности одних служб с другими: одни службы цветочки сажают и плиточку кладут, а другие к ним приходят траншеи копать. Могу представить, что одни все сделали, парк сдают, а другие к ним пришли и сказали: «Вы парк сдаете, но только сейчас нам надо трубы провести, если не проведем, то в Политехническом музее не будет ни воды, ни канализации». Но правда это или неправда, нам надо подождать год. Через год мы узнаем, разрешат ли нам провести нормально акцию у Соловецкого камня. А для сегодняшнего форсмажора нужно найти решение.

Попытка запрета акции памяти «Возвращение имен» показывает, что власти существуют отчасти в параллельном с нами мире. Они не понимают значения и масштаба этой акции — неслучайно без всякого нашего участия так отреагировали люди и пресса. Эта акция стала больше, чем «Мемориал», и даже, если «Мемориал» примет решение и перейдет в другое место, это совсем не значит, что люди нас послушают. Люди могут сказать: «Ну подумаешь, «Мемориал», ну да, придумали эту акцию, спасибо им, но мы все равно придем к Соловецкому камню». Очень многие так и говорят. Каждый решает за себя. Я считаю безответственным звать кого-то стать героем. Двенадцать лет назад хотелось придумать для людей такую акцию, которая не будет их превращать в героев, а даст им возможность поступать по совести. И Сеня Рогинский, кстати, тоже так считал. Мы с ним много об этом говорили. Он считал, что человек должен быть готов к насилию, только в одной ситуации, когда он не может по другому и ему нужно защитить свои честь и достоинство. Как в тюрьме — ты должен понимать, что если тебя сейчас будут унижать, ты должен быть готов на это отвечать и защищаться, должен быть готов даже умереть. «Главное — не быть униженным», — это его слова.

Через полчаса после записи интервью в «Мемориал» позвонили из московского правительства и предложили встретиться в понедельник у Соловецкого камня, чтобы обсудить возможность проведения акции.

Оригинал

Акция в память о жертвах политических репрессий у Соловецкого камня. Фото: Александр Щербак / ТАСС
Акция в память о жертвах политических репрессий у Соловецкого камня. Фото: Александр Щербак / ТАСС

История с проведением акции «Возвращение имен» у Соловецкого камня 29 октября 2018 года с каждым днем и часом становится все интереснее. Похоже, и в этом году, в двенадцатый раз, она пройдет у Соловецкого камня на Лубянке. Сегодня утром такой уверенности не было ни у организаторов акции из общества «Мемориал», ни у огромного числа людей, которые собирались туда пойти.

Идея читать имена расстрелянных в сталинском ГУЛАГе москвичей была придумана исполнительным директором «Мемориала» Еленой Жемковой и главой «Мемориала» Арсением Рогинским в 2006 году. Впервые акция состоялась в 2007 году, была согласована с московским правительством и с каждым годом 29 октября к Соловецкому камню читать имена расстрелянных приходило все больше и больше людей. Постепенно «Возвращение имен» стала выдающейся гражданской акцией.

В этому году «Мемориал» начал согласовывать «Возвращение имен» с московским правительством еще весной. Казалось, что никаких неожиданностей не будет. Но 18 октября за одиннадцать дней до акции московские власти отозвали согласованное ранее решение о ее проведении. Причина? «В связи с вновь открывшимися обстоятельствами при проведении ремонтно-строительных работ, угрожающих безопасности жизнедеятельности, на территории Лубянской площади (в сквере у Соловецкого камня) префектурой Центрального административного округа города Москвы признано утратившим силу поручение заместителя префекта от 15.10.2018 № 260», — сказано в бумаге, подписанной и.о. зам. префекта ЦАО Н. И. Малиничевым. Сегодня, комментируя это решение, префект ЦАО Владимир Говердовский в интервью «Эхо Москвы» объяснил, что никакого давления на префектуру никто не оказывал, перемена места связана исключительно с ремонтными работами, которые так масштабны, что их нельзя свернуть.

«Мемориалу» предложили провести акцию на проспекте академика Сахарова у Стены Скорби.

Наверное, стоило бы проверить префекта ЦАО на детекторе лжи, следуя аналогичному предложению генерала Золотова в отношении Алексея Навального. Ведь «масштабные ремонтные работы, которые невозможно свернуть», не могли образоваться в одночасье.

Более того: 15 октября заместитель префекта ЦАО отправил в «Мемориал» «Поручение», в котором подробно прописано, что «ответственность за организацию и проведение мероприятия» возложено на «Международное историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Мемориал» и что УВД по ЦАО ГУ МВД России по г. Москве обязано обеспечить охрану общественного порядка.

Неужели 15 октября эти масштабные ремонтные работы еще не начались и зам. префекта или и.о. зам. префекта ЦАО не согласовал свое «Поручение» с вышестоящими чиновниками? Какое-то время назад «Мемориалом» были получены все необходимые согласования от ФСО, МВД и других заинтересованных структур. Подобная чиновничья безалаберность в принципе невозможна, когда речь идет о проведении такой вполне масштабной и известной городской акции. Что же произошло?

Очевидно, что решение о переносе акции к Стене Скорби на проспекте имени Сахарова было принято не на уровне префекта ЦАО, и, может быть, и не на уровне правительства Москвы. Во всяком случае, сигнал поступил с более высокого этажа. «Возвращение имен» — акция, объединившая российское гражданское общество больше, чем многие другие протестные акции; акция, которую транслировали в прямом эфире неподцензурные российские СМИ; акция, на которой в последний год звучали имена не только расстрелянных в годы сталинских репрессий, но и сегодняшних политических заключенных — Юрия Дмитриева, Олега Сенцова и других. Похоже, терпеть такую гражданскую вольницу под окнами Лубянки обитателям ее кабинетов с каждым годом становилось все невыносимее.

«Мы же построили им Стену Скорби на проспекте их академика, пускай туда приходят и своих приводят», — живо представляю, как нечто подобное мог предложить кто-то, похожий на персонажа из песни Галича «Некто с пустым лицом» («Когда Некто с пустым лицом Мне сказал, усмехнувшись, что в доме том я не сыном был, а жильцом».)

Кстати, бумага с запретом на проведение акции была подписана мелким московским чиновником — и.о. зам. префекта, видимо истинные инициаторы подстраховались, понимая, что, в случае чего, можно будет эту бумагу легко дезавуировать.

И вот это самое «чего» сегодня и случилось. Вчерашний отказ префектуры вызвал протест «Мемориала», члены правления организации заявили, что перенести акцию невозможно, как невозможно было бы отменить возложение цветов к Вечному огню. Множество совершенно разных людей написало о недопустимости решения префектуры ЦАО и о своей готовности прийти на несогласованную акцию к Соловецкому камню.

«Мемориал» никогда не призывал людей выходить на несогласованную акцию, в понедельник должно было состояться заседание правления «Мемориала», где должны были решить, как и где проводить акцию, согласовывать с московским правительством новые площадки.

А тем временем, люди, близкие к мэрии Москвы, в красках представили Собянину, что произойдет, когда толпы народа устремятся на Лубянку, будут пытаться зажигать свечи у Соловецкого камня, а «космонавты» в бронежилетах потащат их в автозаки. Собянин, вероятно, с грустью представил, как стремительно упадет его рейтинг. И «красавица Москва» предстанет вполне мрачной репрессивной столицей репрессивного государства. И тогда, думается мне, мэр рассудил, что в принципе акция «Возвращение имен» — это же все-таки не про Путина, и не про кровавый режим. Это же про прошлое, про чужие репрессии. И зачем портить свой сегодняшний рейтинг из-за того, что каким-то людям из смежных ведомств не нравится эта акция.

И, как говорится, «в виду новых обстоятельств или в виду вновь открывшихся обстоятельств», в мэрии было принято совершенно прагматичное, «смелое» и, на мой взгляд, очень правильное решение: сделать вид, что в префектуре ЦАО ошиблись, что возможно «заморозить» ремонтные работы, обеспечить проход граждан к Соловецкому камню и снять социальное напряжение там, где оно совершенно не нужно.

Если до 29 октября не вмешается кто-то еще более могущественный, чем Собянин, и акция «Возвращение имен» все-таки состоится, то можно будет выдохнуть. И порадоваться, что власть иногда отступает. И неважно, по какой причине.

Но это не значит, что на следующий год эта же самая власть не попробует снова прогнать «Возвращение имен» с Лубянки. Или, например, не запретит табличку «Последнего адреса». Или вообще не запретит нам то, что мы даже себе сегодня не можем представить. Вспомним, как мы радовались освобождению и оправданию Юрия Дмитриева. И нам казалось, что гражданское общество смогло вытащить Дмитриева из лап Левиафана. Очень быстро нам напомнили, где наше место и Дмитриева арестовали по еще более безумному и беспредельному обвинению.

Так что теперь я снова выйду к Соловецкому камню, прочту имя дедушки, расстрелянного в 1937-м, а потом назову имена сегодняшних репрессированных: Юрия Дмитриева и Олега Сенцова.

Оригинал

17 октября в Мещанском суде состоится предварительное слушание по так называемому «театральному делу». В этот же день станет известна дата начала судебного процесса по существу. Один из фигурантов дела, бывший генеральный продюсер «Седьмой студии» Алексей Малобродский рассказал Зое Световой, как следствие требовало от него «правильных», а не «правдивых» ответов, почему он считал, что нужно было уволить бухгалтера Масляеву и как можно работать в театре на государственные деньги, не нарушая закон. Первую часть интервью читайте здесь.


 — Когда 23 мая 2017 года у Кирилла Серебренникова дома и в «Гоголь-Центре» прошли обыски, были задержаны бывший гендиректор «Седьмой студии» Юрий Итин и экс-бухгалтер Нина Масляева, вы почувствовали опасность?


 — Не почувствовал, потому что я точно знал, что мы не сделали ничего плохого, ничего криминального. Я был генеральным продюсером «Платформы» первые 11 месяцев работы и, как минимум, за этот период могу твердо поручиться.


 — А через месяц к вам пришли с обыском. Помните тот день?


 — Я ждал, что меня пригласят на допрос, находил это естественным, был готов к этому и до некоторой степени этого хотел, потому что понимал, что мало кто сможет дать столь же подробные и квалифицированные пояснения, как я. Мои друзья знают об этом. Но все же, когда пришли с обыском, это оказалось неожиданным.


 — Вы чувствовали, что за вами следят?


 — Нет, не чувствовал, но поскольку я не окончательно наивен, то понимал, что теоретически это возможно. Но я не делаю и не говорю ничего такого, от чего я потом буду отрекаться, за что не смогу дать ответ. Поэтому, ну хорошо, пусть слушают, пусть следят.


«Я понимал, что я — только инструмент»


 — Вы хотите сказать, что сейчас, просидев почти год в СИЗО, вы до сих пор считаете, что сможете убедить следствие или суд в своей невиновности?


 — Как вам сказать? С одной стороны, опыт одиннадцати месяцев тюрьмы подсказывает, что это почти нереальная задача. Убедить можно того, кто готов с минимальной презумпцией уважения к чужой точке зрения тебя выслушать. Убедить можно того, кто заинтересован в восстановлении истины. Для таких людей можно предпринять попытку быть убедительным. Невозможно убедить тех, кто заранее на 500 процентов ангажирован, кто любое неудобное для них показание или высказывание воспринимает с раздражением. Я догадывался, что так бывает, но я совершенно не мог предположить, что наш случай может оказаться именно таким.


Я не понимал, что в нашем случае может так остро кого-то раздражать или вызвать чей-то гнев. Что такого сделал Серебренников? У меня, кстати, сразу же не было сомнений в том, что не я объект этой инсинуации, что я только инструмент, с помощью которого хотят достать основного персонажа этой истории, Кирилла. С другой стороны, если сказанное в полной мере относится к следствию, то крупица веры в суд у меня осталась. Ведь в отличие от заседаний, посвященных избранию и продлению меры пресечения, суд по существу обвинения будет вынужден подробно выслушать наши доводы и изучить материалы расследования. Кроме того, я надеюсь, что даже если десяток судей не проявили самостоятельности и, скажем так, добросовестности, то это не значит, что и одиннадцатый будет поступать также. Во всяком случае, я и мои защитники, мы готовимся и намерены вести себя так, будто мы предстанем перед настоящим, независимым и непредвзятым судом.


 — Ну вот, 19 июня 2017 года к вам постучали в дверь. Что вы подумали? Какие ассоциации возникли?


 — Вы знаете, какие-то киношные или книжные ассоциации. К этому времени уже прошли обыски у Кирилла и еще у полутора десятка людей, в том числе у тех, кто знаком мне лично. В сети были кадры того, как Юрия Итина, которого я знаю более 30 лет, и Нину Масляеву в наручниках ведут в зал суда для принятия решения о мере пресечения. Но поверить в это до конца было невозможно


—  Что вы сказали жене Тане, когда в дверь позвонили?


 — Было семь утра, мы только встали. У меня в тот день была назначена встреча с Терезой Мавикой, известным куратором современного искусства. Мы эту встречу согласовывали две недели, собирались обсудить возможность показа на Уральской индустриальной биеннале и затем в Москве инсталляции Джулиана Розефельдта «Манифесто» с потрясающей Кейт Бланшетт. Для меня это было важно, потому что это один из лучших проектов современного искусства, которые мне до сих пор довелось видеть. У Тани тоже было в тот день много дел, а вечером мы были приглашены на открытие выставок в галерее на Солянке и в Новом пространстве Театра наций.


Когда раздался звонок, я открыл дверь и увидел несколько человек. Все было очень понятно. Я сказал: «Постойте здесь, сейчас мы вас примем». Они, как это у них водится, наверное, решили, что сейчас я начну палить какие-то документы, выбрасывать наркотики, разряжать или наоборот, заряжать автомат, ну, не знаю… Я не знаю, что в головах у этих странных людей. Они стали просовывать ноги и плечи в дверь. А я не терплю насилия и всегда чисто импульсивно, рефлекторно сопротивляюсь. Меня это возмутило, я на них гаркнул: «Стоять здесь, не проходить». А квартирка маленькая, однокомнатная и они остановились в дверях. Мы с Таней оделись. Они вошли: «У вас есть что-то запрещенное?» Я ответил: «Если вы с собой не принесли, то нет». И в эти первые несколько секунд, как-то сразу выстроились жанровые параметры нашего общения.


Они были разочарованы, потому что это была съемная квартира, в которой было всего несколько наших книжек, пара ноутбуков и какие-то личные вещи. Там были документы моего ИП, еще что-то, но они были разочарованы тем, что искать-то особенно негде и нечего. Они все быстренько просмотрели за полчаса, покопались в компьютере, в одном, в другом. И все.


 — Вам в голову не пришло позвать адвоката на обыск?


 — Я как-то был уверен, что в этой ситуации мы справимся. И, мне кажется, мы справились. Ну, вот, мои документы, которые не являются тайной вообще ни для кого, возьмите, пожалуйста. Вот, мои записные книжки 15-летней давности. Интересуетесь — хорошо, возьмите. Вы забираете нашу технику, это хуже, потому что мы с ней работаем. Ну, ладно, заберите. Вы забираете мой телефон, но я должен позвонить адвокату, должен отменить встречи. И я позвонил адвокату, когда уже ехал на допрос в следственный комитет по Москве. А Таня с другой группой оперативников поехала в нашу одинцовскую квартиру, и там тоже был проведен обыск.


Таня потом рассказывала, что этот второй обыск их тоже огорчил, потому что в квартире еще не был закончен ремонт и не было вообще никаких вещей. То есть они вошли, потоптались и вышли. Может, успели какие-то устройства воткнуть в розетки, не знаю, может, они там до сих пор торчат, но при этом я не считаю нужным как-то фильтровать свою речь или остерегать своих гостей. Это не моя игра, это не мои штучки, пусть они сами себя тешат, если это им доставляет удовольствие или является частью их профессиональной жизни.


 — Сначала вас допрашивали в качестве свидетеля?


 — Да. Когда следователь мне как-то бойко предложил: «Ну, давайте, признавайтесь, выкладывайте», я сказал: «Хорошо, выложу после того, как приедет адвокат». «Ну, нет, — сказал следователь, — мы с вами просто побеседуем, не под протокол». Это их обычный заход, так сказать, дебютный розыгрыш. «Тогда мы тем более подождем адвоката», — сказал я.


Приехала Юлия Лахова и начались допросы: достаточно примитивная, детсадовская такая разводка. Но, впервые оказавшись в такой ситуации, быть полностью спокойным и сосредоточенным, сохранять абсолютно ясную голову, конечно, невозможно. К тому же, по ходу действия несколько раз меняются следователи, какие-то люди входят и выходят, кладут перед тобой на стол, как бы мимоходом, какие-то бумажки и тут же их убирают. В общем, утомительно. Сначала меня дважды допросили в качестве свидетеля, потом в качестве подозреваемого. Впрочем, допросили — слишком сильное определение: были трижды заданы одни и те же вопросы. По существу, следователи копировали и вставляли в протоколы те же самые ответы. Но, тем не менее, в результате мне было предъявлено заготовленное заранее постановление о задержании.

Алексей Малобродский в Басманном районном суде. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ

Алексей Малобродский в Басманном районном суде. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ

Ответы «правильные» и «правдивые»


 — Сколько раз вас допрашивали за время следствия?


 — Восемь или девять раз, включая допросы, посвященные объявлению всяких экспертиз, составов следственных групп, постановления об окончании предварительного расследования и тому подобное. По существу дела было всего четыре или пять допросов, не считая тех, что прошли в первый день. При этом я предлагал, просил и писал ходатайства о том, чтобы меня дополнительно допросили. Получив отказ, я записал свои показания и отправил их почтой, с просьбой приобщить к делу, если нет интереса, или времени или воли, я уж там не знаю чего, нет желания допросить меня в порядке проведения следственных действий. Но на это ходатайство я тоже получил отказ. Следствие совершенно не было заинтересовано в моих показаниях. Вероятно, потому, что эти показания могли пойти вразрез с их незамысловатыми домашними заготовками. Это очень характерная для моей истории коллизия. От меня хотели очень немного. Они заранее знали, чего хотят. Забавно, когда мы разговаривали с оперативным сотрудником у нас на кухне съемной квартиры во время обыска, он несколько раз со значением спросил: «Ну, что, вы будете запираться или будем общаться?» Я ответил: «Конечно, будем общаться. У вас есть вопросы, я вам дам ответы».


«Правильные ответы», — сказал следователь. Я возразил: «Нет, правдивые ответы». И у нас возникла такая дурацкая игра, как в плохой репризе: он несколько раз повторил слово «правильные», а я несколько раз повторил слово «правдивые». То есть, мы обозначили позиции, что это не одно и то же, и мы по-разному к этому относимся.


 — Очень хорошо помню ваши слова в суде, что вы — заложник. Когда вы это поняли?


 — Не сразу, но, в общем, довольно быстро.


 — Вам понятен смысл «театрального дела»? Смысл обвинений?


 — Нет. В обвинениях нет никакого смысла. Они, обвинения, самоцельны для следствия, независимо от степени нелепости. Это я тоже понял не сразу. Я полагал, что следствием может быть востребована моя профессиональная осведомленность в организационных, экономических, юридических вопросах, которую я приобрел за много лет работы в разных учреждениях культуры. Я думал, что кого-то может интересовать специфика этой работы. Что могут быть важны подробности и особенности проекта «Платформа».


Но, в ходе следствия, а точнее имитации расследования, выяснилось, что так называемое дело может беззастенчиво ткаться вообще из ничего. Я ждал конкретных вопросов и порывался что-то пояснить, рассказать, прокомментировать. Но оказалось, что на самом деле это никого не интересовало. И мне до сих пор никто не объяснил, в чем именно состоит преступление, в котором меня и моих товарищей по недоразумению обвиняют. Что именно, где и когда я якобы похитил, чьим доверием злоупотребил, кого обманул?


Ответ на эти вопросы следствие так и не сформулировало. При этом следователи удивительно не эластичны. Они и сами заложники, эдакие скучающие заложники своих изначальных установок, пусть даже очевидно глупых, несостоятельных и бездоказательных, пусть даже выставляющих их самих на посмешище. У них абсолютно косное мышление и отсутствует способность строить предположения, отличные от тех, с которых они начали сочинять свою куцую историю про мошенничество, будто бы имевшее место на «Платформе».


Может быть что-то там внутри Следственного комитета заедает в механизме согласований. Или начальство не дает внятных указаний, а беспокоить его страшно. Или просто недостаток фантазии. Я не знаю, в чем причина, но когда они натыкаются на преграды, которые мы строим из фактов и логики, или когда просто тычем их носом в закон, они не могут поменять ни свои установки, ни свою тактику.


В общем, я и сейчас не понимаю существа обвинения, которое не указывает на конкретные эпизоды и обстоятельства, а лишь голословно утверждает, будто совершено преступление. Оказалось, что следствие — это хоть и опасный, но не интересный противник. Вот это меня, честно говоря, удивило. Все их мастерство сводится к оказанию давления, к запугиванию и вранью, к попыткам столкнуть обвиняемых между собой.


Это мой ответ на вопрос о смысле обвинений. А смысл «театрального дела» и моей в нем роли… очевидно, что кому-то не угодил Кирилл Серебренников, его спектакли и фильмы, общественная позиция, популярность, поведение — не знаю, могу только гадать. Между тем, считается, что у нас в стране безграничная свобода творчества и отсутствует цензура. Значит, чтобы наказать, нужно обвинить его в экономическом преступлении. Однако, хотя и гендиректору, и главному бухгалтеру созданной Серебренниковым организации уже было предъявлено какое-то обвинение, уже проводились какие-то обыски и допрашивались свидетели, но инкриминировать что-либо непосредственно Серебренникову было сложно, так как он, действительно, не занимался хозяйственными вопросами и не имел права банковской подписи.


«Я был «мостиком»


—  Так же, как и вы?


 — Да, я так же никогда не заполнял банковскую карточку и не подписал ни одной банковской или кассовой операции по перечислению или выдаче денег. Доверенность, которая у меня была от Юрия Итина, предполагала решение иных задач. Но то ли кто-то подсказал следователям, то ли они каким-то чудом сами сообразили, что я могу оказаться вот этим мостиком между Серебренниковым и финансовым блоком.


 — Что значит «мостиком»?


 — Это значит, что в силу моей профессии и моей позиции в структуре проекта «Платформа» я находился как раз между решением творческих и производственных вопросов. Мне как продюсеру художественный руководитель Серебренников транслировал определенную задачу, обозначал круг людей, с которыми он намерен был эту задачу решать, и дальше моя и моих помощников, исполнительных продюсеров, работа заключалась в том, чтобы на практике обеспечить реализацию этих задач.


Речь о производстве материальной базы спектакля, концерта или выставки. Но не только: мы проводили переговоры и заключали соглашения с авторами, постановщиками и исполнителями — артистами, танцовщиками, вокалистами, музыкантами; обеспечивали условия для проведения кастинга, актерских и монтировочных репетиций; решали вопросы логистики и рекламы… и много чего еще. Для этого было необходимо использовать различные, прежде всего, финансовые ресурсы.


Именно мы запрашивали в дирекции и бухгалтерии определенные суммы и обосновывали их. Признаюсь, я иногда считал, что Серебренников недостаточно включен в текущие, рутинные вопросы, и это вызывало мою досаду. Но в какой-то степени его позиция была оправдана и продуктивна, потому что для него, с точки зрения оптимального выполнения художественных задач, было удобно дистанцироваться от производственной стороны дела.


Он нарисовал некую идеальную картинку: должно быть так. Потом, проведя определенную работу, мы ему рассказываем, что для того, чтобы эту его картинку реализовать, нужно потратить, предположим, весь бюджет нашего проекта. И мы готовы это сделать — в конце концов, он учредитель и худрук организации и автор проекта. Но он должен отдавать себе отчет в том, что в этом случае 28 или 128 других проектов, которые он запланировал, придется отложить или вовсе от них отказаться. И мы вместе должны были найти компромисс. Он упрощает задачу или частично меняет художественное решение. Мы, со своей стороны, ищем более экономные, более гибкие подходы, пытаемся оптимизировать все ресурсы: время, силы, средства и т. д.И, в конце концов, мы приходим к какому-то рабочему согласованному варианту.


 — И так бывало?


 — Не бывало по-другому.


«Масляева была плохим специалистом»


 — Вы сказали, что говорили Серебренникову о своих конфликтах с бухгалтером Масляевой и вам было обидно, что он отмахивался от этих проблем. О чем шла речь?


 — Это нельзя назвать конфликтом в смысле открытой вражды. Просто Нина Леонидовна была, по моему мнению, нерадивым работником и плохим специалистом. Для меня это стало очевидным с первых дней совместной работы. И я своего отношения не скрывал. У меня изрядный опыт руководства различными учреждениями культуры, и я отдаю себе отчет в том, с какими сложностями, вызовами, ребусами и головоломками нам часто приходится сталкиваться. При этом моя позиция заключается в том, что наличие этих вызовов и проблем не означает, что жизнь нас с неизбежностью толкает на нарушение закона. Нет. Я много раз говорил и буду продолжать говорить: если у нас достаточно профессиональной самоуверенности и куража, то жизнь от нас требует, чтобы мы в любых обстоятельствах находили изящные, непротиворечивые решения в рамках закона.


 — А Масляева не находила?


 — Бухгалтер, по определению, человек достаточно косный. Отчасти это диктует профессия. Разумный руководитель умеет ценить эту профессиональную косность, так как в идеале она должна снижать риски, возникающие при принятии финансовых и юридических решений. При этом хороший бухгалтер добросовестно ищет и находит в пределах возможного эффективные и законные решения. Плохой видит смысл своего существования в том, чтобы говорить «нет», тормозить работу директора, режиссера, художника, одним словом, мешать тому, чья профессия требует энергичного практического делания. Это непродуктивно, но тоже требует от бухгалтера определенной отдачи и затрат энергии.


Масляева поступала проще: она редко возражала, заверяла всех, что у нее нет проблем в решении профессиональных задач любой сложности и на словах брала на себя ответственность. На деле же просто ленилась, была легкомысленной и инертной, работала неряшливо, отказывалась входить в подробности дела, анализировать большой массив материала. Она всегда жаловалась на усталость, любой вопрос ей докучал. Цели и содержание проекта были ей неинтересны.


Когда начиналась «Платформа», у Кирилла были предварительные договоренности с несколькими кураторами — Сергеем Невским, Леной Тупысевой, с другими — о том, какие музыкальные, танцевальные, мультимедийные, образовательные, клубные мероприятия должны состояться. Сам он брал на себя театральное направление «Платформы». Только в рамках этого театрального направления в первом сезоне было заявлено полтора десятка проектов, при этом степень продуманности этих проектов была неравной. Один или два первоочередных, уже были детально проработаны, и мы достаточно конкретно представляли себе задачи по их реализации.


Какие-то проекты существовали в виде общей идеи. Похожая ситуация была и с проектами других направлений. И нам нужно было понимать параметры и пределы, в которых мы можем работать. Короче, мы остро нуждались в грамотном финансовом менеджменте, в корректном прогнозировании и достоверном планировании. Нина Леонидовна была представлена как специалист, способный решать эти задачи. Но скоро стало очевидно, что она не обладает необходимой квалификацией и работоспособностью.

Нина Масляева. Фото: Сергей Савостьянов / ТАСС

Нина Масляева. Фото: Сергей Савостьянов / ТАСС

 — Почему вы ее не уволили?


 — Во-первых, потому что не я принимал ее на работу и контроль за ней не входил в мою компетенцию. Она была непосредственно подчинена генеральному директору. Ну, а Кирилл тоже рассудил, что это не его зона ответственности, и уклонился от вмешательства в эти скучные дела.


 — А вы сказали Итину, что вам не нравится, как она работает?


 — Да, сказал. Практически сразу после начала работы, в сентябре 2011 года. И просил найти другого кандидата на должность главного бухгалтера.


«Мы не обналичивали деньги противозаконным способом»


 — Фигурантов «театрального дела» обвиняют в обналичивании денег. И многие театральные люди объясняют, что получая государственные деньги, невозможно работать иначе. Это действительно так?


 — Нет, не так. Работать иначе, не нарушая закон, возможно. Правда, что сложившаяся система и практика финансирования культурных проектов в условиях почти тотальной зависимости от государственного бюджета крайне неповоротлива и не чувствительна к подлинным нуждам культуры. Возможно, система сама провоцирует нарушения. Это так. Особенно наглядно это проявляется в фестивальных или нестандартных, инновационных проектах. Посудите, «Платформа» показала зрителям свои первые премьеры в начале октября 2011 года. А постановление о финансировании в виде бюджетных субсидий вышло только в конце декабря, то есть, почти через три месяца. А реальное финансирование началось в марте 2012 года. То есть, включая короткий подготовительный период, проект полгода сам себя обеспечивал деньгами.


Хорошо, что Министерство культуры, выполняя поручение президента, нашло тогда возможность включить наш проект в Федеральную целевую программу «Культура России». АНО «Седьмая студия» корректно заключила государственный контракт по результатам конкурса и выполнила условия этого контракта.


По этому контракту «Седьмая студия» получила 10 миллионов рублей. Но для того, чтобы проект состоялся, в первые три месяца 2011 года было необходимо втрое больше денег. По моим подсчетам, основанным на материалах уже изученного мной дела (точно помнить такие детали я, разумеется, не мог), стоимость подготовительных и первых творческих мероприятий только в 2011 году составила порядка 31, 3 миллиона рублей. То есть не хватало еще 21 миллион. Небольшую часть недостающих денег принесли Кирилл и Юра Итин — это были их личные деньги, которые они предоставили на условиях беспроцентного займа. Другая часть денег, еще 10 миллионов, была привлечена в виде кредита с льготным ссудным процентом. Еще несколько миллионов рублей — это отсроченные платежи за работы, товары и услуги, авансированные нам поставщиками.


 — То есть вам верили на слово? Как вы этого добивались?


 — Иногда на слово, но чаще это было прописано в условиях договоров и контрактов. Например, мы заказывали в очень известных мастерских мобильные архитектурно-сценические модули стоимостью более миллиона рублей, или театральные станки и металлоконструкции для оборудования зрительного зала и тому подобное. И я спрашивал: «Дорогие друзья, сейчас денег у нас нет, можете вы изготовить эти изделия за свой счет и поставить их нам? А мы расплатимся через несколько месяцев, когда откроется финансирование». Мне отвечали: «Разумеется, нет, мы должны заплатить за материалы, оплатить часть работы. Но поскольку у вас хорошая репутация и вы увлекли нас своим проектом, мы готовы не включать в первую очередь выставленных вам счетов, скажем, расходы по зарплате нашего штатного персонала, а это, как правило, 50 процентов стоимости готовых изделий.


 — Вы рисковали?


 — Безусловно. Это трудный и рискованный путь. Но в этом нет ничего предосудительного, а тем более незаконного. Нам нужно было оборудовать сценическую площадку и небольшие закулисные и вспомогательные пространства; устроить зрительские места; арендовать или приобрести необходимый минимум осветительного, звукового и видео-оборудования; построить первые декорации, сшить костюмы, изготовить или приобрести реквизит; оплатить проезд и проживание иногородних и иностранных участников; заплатить гонорары тем авторам, артистам и постановщикам, которые не могли согласиться с отсрочкой выплат; вложить какие-то минимальные средства в рекламу и продвижение проекта…


 — Вы расплатились со всеми, кто оказывал вам услуги таким образом?


 — Да, расплатились в срок (когда пришла субсидия от Минкульта. — «МБХ медиа»), чем я очень горжусь.


 — Вы не обналичивали деньги?


 — Мы не обналичивали деньги противозаконным способом. Организация работала с наличными деньгами, которые бухгалтер получала в банке. Это не запрещено. И в то время было меньше ограничений на расчеты в наличной форме. И я категорически настаиваю на том, что в период моей работы в пределах процессов, составлявших мою компетенцию, и доступных моему контролю, мы не нарушали закон. Для меня важно, чтобы это мое утверждение было услышано и воспринято. В первую очередь, моими коллегами.


Дело в том, что когда началось «театральное дело», многие из них, руководствуясь самыми добрыми побуждениями по отношению к нам, к себе и к отрасли в целом, устроили небольшую кампанию протеста, направленную против законов и практики государственного управления культурой, провоцирующих правонарушения. В качества иллюстрации и аргумента в пользу своей точки зрения они говорили: «Вы же видите на примере «Платформы», что по-другому работать невозможно!»


Так вот, я разделяю общую озабоченность и согласен с тем, что законодательство, регулирующее культуру и искусство, несовершенно. Но, при этом прошу: не надо апеллировать к нашему, проекта «Платформа», опыту и ссылаться на наш пример. Работать, не нарушая закон, возможно и необходимо. Я работал и работаю именно так.


«Вопрос о рояле высосан из пальца»


 — Расскажите про рояль.


 — Концепция музыкального направления проекта «Платформа» предполагала, что мы будем заказывать новые оригинальные произведения прекрасным молодым композиторам. Мы приглашали к сотрудничеству первоклассных музыкантов-исполнителей, российских и зарубежных. И те, и другие, естественно, взыскательно относятся к качеству звучания. Да и попросту наше уважение к публике требовало хорошего звука. Одним словом, нам был нужен приличный инструмент.


Позволить себе Steinway или, скажем, Fazioli мы не смогли бы никогда, на это ушла бы большая часть субсидии первого года, да и необходимости в этом не было. Оптимальным по соотношению цена/качество инструментом — а я утверждаю, что это был лучший выбор, потому что был проведен очень серьезный маркетинг — оказался рояль марки Yamaha. Это был полноразмерный концертный инструмент с хорошим звуком и, в то же время, он стоил нам относительно небольших денег. Элементарный расчет показывает, что купив этот рояль и отказавшись от аренды, мы в течение трех лет сэкономили сумму, в два с половиной раза превышающую номинальную стоимость нового инструмента. Кроме всего прочего, в представительстве Yamaha в России работают замечательные люди, не просто коммерсанты, а музыканты. Им было важно, чтобы рояль попал в хорошие руки. Нам дали этот инструмент с рассрочкой платежа на год.


 — А почему же вам вменяют его покупку, как нарушение закона?


 — Это загадка. Только больное сознание может пытаться найти в этом криминал. В какой-то момент мне задали вопрос: «А вам не рассказала Софья Михайловна Апфельбаум, что вы не имели права приобретать рояль?» Я ответил: «Нет. И не могла рассказать, потому что это нонсенс». Возможны разные условия и источники финансирования. Я был готов это следствию объяснять, на пальцах показать. Но им это было неинтересно. По условиям предоставления средств в рамках целевой федеральной программы «Культура России», действительно, нельзя приобретать основные средства. Мы могли оплатить гонорары, проезд и проживание участников, еще что-то, я сейчас уже не помню точно, но не покупку оборудования, которое потом поставим на баланс…


 — Значит, они правы?


 — Нет, они глубоко неправы. Во-первых, этот режим распространялся только на 10 миллионов рублей, полученных в рамках госконтракта. А я уже говорил, что расходы этого периода были втрое больше, чем было получено по госконтракту. В правительственном постановлении о финансировании проекта «Платформа» путем предоставления субсидии не было такого условия. Одно из приложений этому постановлению описывало правила выделения субсидии и несложную методику расчета ее величины. Я прочитал его несколько раз уже сейчас, изучая материалы дела. Там об этом не сказано ни слова. И, наконец, автономная некоммерческая организация как полноправный участник хозяйственного оборота вправе оперировать деньгами из различных источников.


Да, самой большой долей в общем бюджете проекта были средства субсидии. Но они были не единственными. Мы продавали билеты на наши мероприятия. А только в первый сезон, то есть лишь за время моей работы на «Платформе», состоялось 115 публичных показов оригинальных спектаклей и перформансов, среди которых: «АРИИ», «СОН/DREAM», «История солдата», «AUTLAND», «Сон в летнюю ночь», «Метаморфозы», «Отморозки», «Долина боли», «Охота на Снарка», «Fucking A»; концерты «Идеи Севера», «Восстание», «Катастрофа», «Транскрипция», «Левый концерт» и много чего еще.


Кроме того, было проведено несколько десятков выставок, фестивалей, кинопоказов, лекций, мастер-классов и дискуссий по актуальным проблем современного искусства и общества. Мы много работали и из месяца в месяц десятки и сотни тысяч рублей, заработанных каждым платным мероприятием, несмотря на низкие, доступные нашему молодому зрителю цены, сложились в некоторые миллионы. Мы получали спонсорские и благотворительные деньги, мы кредитовались и т. д. Мы имели право приобретать основные средства и, в том числе, музыкальные инструменты. И, более того, иначе мы не имели возможность осуществлять нашу деятельность. Вопрос о рояле высосан из пальца, видимо, специально для того, чтобы я написал этот фельетон, в котором я не сочинил ни одного слова.


 — Вы имеете в виду разговор со следователем, который вы описали в письме из тюрьмы?


 — Да. И, возможно, описанием подобных разговоров я еще буду делиться с вами — абсурдное следствие щедро дарит мне сюжеты.


Оригинал
2988588
Дмитрий Динзе. Фото: Павел Чиков / Facebook


5 октября на 145 день голодовки Олег Сенцов написал заявление о ее прекращении с 6 октября. Его адвокат рассказал в интервью «МБХ медиа», почему режиссер принял такое решение, как он потерял всякую надежду на освобождение и почему он по-прежнему боится за жизнь своего подзащитного.

«Никто в колонии не знал, что Олег собирается прекратить голодовку»

— Когда вы в пятницу 5 октября пришли к Олегу на встречу в колонии, вы не знали, что он собирается прекратить голодовку?

— Никто в колонии не знал о его решении. Я разговаривал с начальством, я разговаривал с другими сотрудниками, они об этом не знали. Начиная с 10 часов или полдесятого, как я там появился, они мне говорили: «Не хотите ли вы еще раз поговорить с Олегом, чтобы он ушел с голодовки, потому что пока нет никаких перспектив, надо сохранить его здоровье». То есть, они меня уговаривали, чтобы я с ним более плотно поговорил на эту тему.

— За время голодовки вы несколько раз приезжали к Олегу в колонию. Вы его отговаривали?

— Только единственный раз. И я передавал ему письма от людей, которые пытались его отговорить от голодовки. На третий раз, когда я привез пачку писем, Олег сказал, что их надо отправить в урну, он не будет их читать. «Мне это неинтересно, — сказал он, — и с тобой мы говорили, что я не буду уходить с голодовки, поэтому нет никакого смысла приносить мне какие-то дополнительные материалы, ты можешь со мной на эту тему тоже не разговаривать!» Вот так категорично все было.

— В пятницу 5 октября вы общались с Олегом в адвокатском кабинете или в другом помещении?

 Адвокатские кабинеты у них находятся напротив дежурной части. Дежурная часть — внутри колонии. Если вы заходили в дежурную часть, то видели: одну клетку вы проходите, справа будет дежурка, а слева там такой отдельный кабинет — адвокатский. Там решетка, стол, стул и, соответственно, ты общаешься со своим подзащитным через решетку. Там, в этом помещении, нет никакого видеонаблюдения, только визуальное наблюдение со стороны дежурной части. Я единственный раз с Олегом общался в этом адвокатском кабинете. Все остальное время меня сажают в специальное помещение для краткосрочных свиданий — там, где телефоны стоят и перегородка из оргстекла. Какие-то материалы можно передать только через верхнюю часть оргстекла. Пару-тройку листиков. И общение идет через телефон. Но мы громко разговариваем, чтобы телефонами не пользоваться.

— Вас не случайно поместили в комнату для краткосрочных свиданий?

— Да. Я еще удивился, спросил: «А чего вы меня не сажаете в отдельный адвокатский кабинет?» Но никакого объяснения я не получил. А вот в этом помещении для свиданий с родственниками на потолке установлены две видеокамеры. В последний раз я заметил, что освещение очень яркое, как в «Лефортово», для того, чтобы читать переписку, которую мы ведем. И, похоже, они установили какие-то дополнительные технические средства. Было видно, что они какие-то провода там протянули.

— Олег вам сразу заявил, что собирается выходить из голодовки с субботы?

 Да, он сразу сказал: «Дай мне листы бумаги». И написал заявление.

— Статья на сайте «МК» со ссылкой на ФСИН о том, что Олег уже вышел из голодовки, вышла в 9.26 по московскому времени. Разница с Лабытнанги два часа, у вас там было 11.26. Ваше мнение, почему ФСИН решила сообщить о прекращении голодовки первой? Почему они не дождались, когда вы выйдете от Олега?

 Олег хотел, чтобы я сообщил первым о его решении. Для него это было важным. Он это проговорил, кстати.

— То есть, получается, что они ему таким образом отомстили за то, что он так долго голодал? За то, что сопротивлялся?

 Да.

«Он очень плохо выглядел»

— Вы отрицаете информацию ФСИН, что Олег еще до встречи с вами вышел из голодовки?

— Конечно. Он раньше не уходил. Вы бы видели его состояние: он очень плохо выглядел. Ему было очень сложно писать кучу писем, отрабатывать все эти детали (речь идет об ответах Олега на вопросы, связанные с постановкой фильма «Номера» по его пьесе. — «МБХ медиа»). И мне дали только четыре часа, в соответствии с 89 статьей УИК («свидание осужденных к лишению свободы с родственниками и иными лицами»). Я этому удивился, потому что адвокат, когда приезжает в колонию, может работать с подзащитным, сколько он хочет. Я не обычный какой-то юрист или гражданин, чтобы мне отводить только четыре часа. Я с ними спорить не стал, хотя Олег хотел сидеть еще два часа и работать с материалами.

— Почему?

— Раньше такого не было. Но я не стал спорить. Там же не получишь никакого объяснения, начнешь с ними спорить — себе дороже будет. Олег сказал: «Ладно, успокойся. Давай лучше делом заниматься!»

— После прошлого вашего посещения Олега вы говорили, что его пугали принудительным кормлением, и он должен был понимать, что все этим кончится. На что он надеялся?

— Олег надеялся, что предпримут меры, чтобы выполнить те условия, которые он выдвигал (освобождение украинских политзаключенных. — «МБХ медиа»). Он не хотел выходить из голодовки, его просто вынудили это сделать. Он очень по этому поводу переживал. Его не сотрудники вынудили, а врачи. Когда я разговаривал с руководством колонии, они мне сказали: «Мы здесь ни при чем. Все вопросы — к врачам».

— Почему гражданские врачи на себя это берут? Они, а не тюремщики?

— Потому что фактически тюремная медицина и руководство колонии делегировали им свои полномочия. Я думаю, что это какая-то согласованная позиция. Понятно, что колония за него отвечает, но они говорят: «Мы отвечаем за его безопасность, условия его содержания, но мы не отвечаем за его здоровье». Может быть, у медицинской части колонии заключено соглашение с Лабытнангской городской больницей по обследованию, назначению лекарств, лечения и так далее и поэтому они действуют в рамках этого соглашения, так как территория большая и все тюремные врачи, которые могли бы выполнять обязанности врачей, которые есть в гражданской больнице, находятся далеко от Лабытнанги. У них медицинско-санитарная часть находится в Сыктывкаре. Представляете, это огромная территория. Тюремный врач, сотрудник колонии, может только отслеживать, давать лекарства по назначению городской Лабытнангской больницы. И колония говорит гражданским врачам: «Эта ваша зона ответственности и вы сами решайте эти вопросы».

2988590
Фото: Александр Мамаев / URA.RU / ТАСС

«Они говорили: «Умереть мы ему не дадим»

— Поэтому именно в больнице ему предложили выбор: или он выходит из голодовки или они будут его принудительно кормить, что, по словам Олега, равнозначно пытке?

— Да.

— Вы собираетесь обращаться в какие-то правозащитные организации, может, международные, чтобы они следили, как его будут выводить из голодовки? Или это не имеет смысла?

— Напомню предысторию. Наталья Добрева, адвокат, которая ведет дело Сенцова в Европейском суде, когда Олег начал голодовку, обратилась в суд, чтобы к нему не применяли никаких мер, связанных с унижением чести и достоинства, не применяли пыток. И Европейский суд указал российской стороне, что нет необходимости проводить принудительное кормление, потому что оно равносильно пыткам и Европейский суд будет за этим следить. Это решение Европейского суда поступило российской стороне и они отчитались о состоянии здоровья Олега. После этого, я еще приезжал два раза в колонию. И в предпоследний раз я говорил, что состояние Олега очень плохое и колония этим очень озабочена. Так и получилось. У него уже начались органические изменения в организме, предупреждали, что еще немного и у него начнется поражение внутренних органов. Они говорили: «Умереть мы ему не дадим. Будет принудительное кормление, будут проводиться все необходимые медицинские процедуры по спасению его жизни». Но сотрудники колонии дистанцировались от этого. Это медики принимали решение о том, что с ним делать.

— А сейчас, когда они будут его выводить из голодовки, возможно, чтобы этот процесс контролировали независимые медики, Красный Крест?

— Это все решается через центральный аппарат ФСИН. Но Олег по этому поводу никаких указаний не давал. Я думаю, что украинская сторона может запросить план выхода из голодовки или узнать, как Олега собираются лечить. Международные организации действуют только тогда, когда нарушаются права конкретного лица, но пока еще ничего не нарушено в рамках его выхода из голодовки. Сейчас можно было бы предложить ФСИН допустить в колонию каких-то специалистов. Появились сейчас такие специалисты, которые хотели бы принять в этом участие, но я не думаю, что колония кого-то пустит. Это не в их интересах, по их мнению, это еще одна дополнительная возможность передать какую-то информацию, или нагнетать ситуацию, связанную с состоянием Олега. Они в этом не заинтересованы, я думаю, что это бесполезно делать.

«Олег потерял всякую надежду»

— Когда Олег голодал, вы в интервью «Медузе» говорили, что каждое утро просыпаетесь в страхе, что с Олегом что-то может случиться. Сейчас, когда он вышел из голодовки, ситуация стала легче или есть опасность для его жизни?

— Олег мне никогда не говорит и половину из того, что с ним происходит, не говорит, какое у него состояние. Он говорит о своем состоянии достаточно сухо. Он человек такой, он не жалуется. Поэтому я думаю, что состояние там действительно тяжелое. Я видел как он сидел, работал… Вот что он мне сказал: «Это единственное утро, когда я встал, и у меня не болит сердце, так оно у меня постоянно болело и состояние было жуткое. Сегодня единственное утро, когда я себя более-менее нормально чувствую». Исходя даже из этих его слов, можно сделать вывод, что состояние его настолько плохое, что действительно край наступил. И он сказал: «Я не знаю, как я выйду из голодовки. Здесь в колонии сидел один человек, который три месяца голодал и когда он начал из голодовки выходить, у него так же, как у меня, было плохо с сердцем. Но он не вышел из голодовки, он умер. Так что шансы 50 на 50 — выйду, не выйду». Пока даже непонятно, как это будет происходить. Там даже плана лечения по выходу из голодовки не было. Поэтому я не знаю, зачем ФСИН это заявление сделала.

— Заместитель начальника ФСИН Валерий Максименко заявил в интервью газете «Известия», что Сенцов пишет новый сценарий о жизни в тюрьме и о заключенных. Олег вам что-нибудь об этом говорил?

— Он никогда не распространяется, о чем у него произведения. Это не в его стиле.

— То есть, это очередная «фантазия» от ФСИН?

Я сколько с Олегом ни пытался разговаривать о его произведениях, он всегда уклонялся от темы и говорил, что все узнают все в свое время. Мне неизвестно, про что они.

— Олег периодически в письмах пишет, что все плохо, и он уже никогда не вернется в Киев. Мне же в последнем письме он написал, что «плохое не вечно». А вы сами верите, что он может освободиться раньше срока?

— Олег не верит в хорошее положение вещей. Он говорит: «Мне кажется, меня никогда не отпустят и я здесь до конца буду находиться». Сами сотрудники колонии говорят, что, скорее всего, он у них до «звонка» будет сидеть и никто его никуда не отпустит. Я думаю, что им какая-то установка на совещании доводится и, соответственно, они ее транслируют Олегу или они каким-то образом пытаются на него воздействовать.

— Но ведь поменяли Надежду Савченко, Геннадия Афанасьева, Юрия Солошенко на российских граждан, может, и его поменяют?

— Олег потерял всякую надежду.

— Он хотя бы улыбнулся, узнав, что его признали почетным гражданином Парижа?

— Последний раз он вообще не улыбался. И всю эту информацию он воспринимает критически и ему кажется, что в отношении него все это (освобождение) нереально.

Оригинал

2983284

Адвокат Мария Эйсмонт поговорила с бывшим осужденным, которого вместе с десятью другими арестантами омской ИК-10 мучили в пыточной тюрьме. По свидетельству тех, кто сегодня сидит в другой омской зоне, ЛИУ-10, пытки там продолжаются и по сей день.
Фабрика пыток

«Я был осужден в 2013 году и находился в ИК-10, так как у меня был туберкулез. Условия содержания в ИК-10 не соответствовали никаким нормам: ни еда, ни помещения. В камерах был грибок, сырость, «минусовиков» (закрытая форма туберкулеза. — «МБХ медиа») держали в одной камере с «плюсовиками» (открытая форма туберкулеза. — «МБХ медиа») и на наши жалобы начальство колонии не реагировало».

«В августе 2015 года мы написали коллективную жалобу и через телефон переслали жене одного из осужденных, чтобы она направила в Генпрокуратуру в Москву. К нам после этого приезжал прокурор, спрашивал: «Будешь забирать?». Я говорю: «Нет». И расписался. После этого 1 сентября утром всех собрали с вещами, всего 11 человек — тех, кто писал жалобы, и увезли. Я спрашивал, куда нас везут, но мне не ответили. Я сразу понял, куда нас привезли, когда мы выпрыгнули из машины, так как раньше отбывал наказание в ИК-7. Нас завели в здание СИ-3, хотя этот изолятор к тому времени, как мы знали, был уже закрыт», — так начинается адвокатский опрос бывшего осужденного, сделанный Марией Эйсмонт в середине сентября этого года.

Следы от наручников у одного из заключенных ИК-7 в Омске. Источник: gulagu.net

Это страшный документ, который в очередной раз подтверждает, что пытки в российских колониях не «эксцесс исполнителя» или единичные случаи, а хорошо отработанная система. «Фабрика пыток» работает по давно заведенным лекалам, и пыточные возникают периодически то в одном, то в другом регионе.

«Я первый из группы зашел и сразу получил удары по шее, по почкам. Мне объяснили, куда приехал: «Будешь ходить «корпус 90» (согнутый пополам, спина параллельно полу. — «МБХ медиа»), смотрим только в пол, по сторонам не смотрим, без разрешения голову не поднимаем!». И говорить можно только: «Так точно!» и «Никак нет!»», — продолжает омский сиделец.

«Нам сказали раздеваться, забрали вещи и поставили к верхней решетке и так мы простояли сутки, голые, без воды и еды, в туалет не выводили. Потом нас начали по одному заводить в какую-то комнату, где на полу были матрасы. Мне подставили подножку, и я упал на матрас, на голове у меня была наволочка, чтобы я никого не видел. Мне раздвинули ягодицы, сказали: «Придется тебя изнасиловать. Жалобы писать любим?»».

«Засунули в анал провод и пустили ток. Состояние было такое, как будто тебе оголяют все нервы на зубах и еще их тянут. Они что-то кричали, но я не понимал, что. Потом перевернули на спину, один сел на грудь, и провода подсоединили к половому органу. Я не видел этих людей; судя по голосам, в комнате было человек пять. Один из них все время держал наволочку, чтобы она не задиралась, еще один держал ноги. Я сильно кричал. Крики были слышны отовсюду, несмотря на то, что они включали музыку очень громко.

Потом нас опять поставили голыми в отсекатель, меня подвесили за две руки наручниками к решетке так, что до пола почти не доставал, приходилось висеть на руках 2−3 часа».

«Система вас сотрет»

«Одного из тех, кто меня подвешивал, я могу опознать. Это Махмадбеков Шодибек Хаджибекович, начальник ЕПКТ (единое помещение камерного типа. — «МБХ медиа»). Я в этот момент был без наволочки на голове, поэтому мог видеть и опознал его, второго я видел, но не уверен, что смогу опознать, помню, что он по виду был из Средней Азии. Кроме того, пока мы находились на СИ-3, несколько раз (нас) навещал начальник отдела безопасности с ИК-10 Бахтияр Сабиржанович, он был в курсе всего, что с нами там происходило, так что я уверен, что начальник ИК-10 Сысенко (Александр Анатольевич. — «МБХ медиа») тоже был в курсе, что с нами делают, и они принимали решение о том, чтобы тех, кто жаловался, вывезли на СИ-3 и подвергли пыткам».

«Все время, что мы находились на СИ-3 в ИК-7 с сентября по декабрь 2015 года, над нами издевались, обращались к нам, называя женскими именами, мы сутками стояли в квадратике, нарисованном краской в середине камеры на полу, и кричали правила внутреннего распорядка. Надо было встать и орать во всю глотку эти правила, многие из нас охрипли, например, Дмитрий Козюков. Смотреть нам разрешали при этом только в потолок. Периодически нас выводили на растяжку, и сотрудники по одному с каждой стороны начинали бить по ногам, чтобы ноги разъехались на шпагат. Я не мог становиться на шпагат и часто падал, меня поднимали и заново начинали растягивать».

«Махмадбеков Шодибек, начальник ЕПКТ, говорил нам, обращаясь и называя женским именем: «Ты кто? Вас стереть — три секунды. И никто за вас не приедет, у тебя нету миллионов, собрались бороться против системы? Система вас сотрет»».

«После пыток током, подвешивания на сутки и избиений нас завели в камеры, я полторы недели мочился кровью. Также после того, как нас вернули в ИК-10, у меня были проблемы с психикой».

«Из тех, кто участвовал в избиениях и пытках на территории СИ-3 в ИК-7, кроме начальника ЕПКТ Махмадбекова, я смогу опознать Василия Трофимова. Как я понял, он работал там в оперативном отделе. Каждый раз, когда он заходил ко мне в камеру, он почти всегда меня избивал».

«Тем, кого пытали, должна быть обеспечена безопасность»

Я созвонилась с этим бывшим осужденным.

Назовем его Николаем, он не хочет называть свое настоящее имя, но будет готов подтвердить свое свидетельство, записанное адвокатом, тому следователю, который возбудит дело о пытках в омском изоляторе СИ-3.

Я спросила Николая, который, судя по всему, не впервые оказался за решеткой, сталкивался ли он раньше с такими пытками.

Вот его ответ: «У нас в омском управлении бьют постоянно. Но до такого не доходили, чтобы током и полтора суток висеть в наручниках». Причина столь жестокого обращения с заключенными, по мнению Николая, в том, что осужденные пожаловались на плохие условия содержания. Николай говорит, что сотрудники колонии не считают их за людей, уверены в собственной безнаказанности и говорят буквально следующее: «Скажи спасибо, что ты еще живой и что тебя еще кормят, вас вообще надо перестать кормить и желательно бить три раза в день. Вас в общество нельзя выпускать».

О том, как 11 осужденных омской ИК-10 пытали в СИ-3, адвокату Марии Эйсмонт рассказал и Дмитрий Козюков, который после этих страшных пыток тяжело заболел и был освобожден по состоянию здоровья, а теперь лечится в питерской больнице.

Дмитрий Козюков во время лечения после пыток в колонии. Фото: Мария Эйсмонт

Адвокат Мария Эйсмонт направила в СК заявление о преступлении в отношении Дмитрия Козюкова. По ее словам, проверкой заявления уже занялся местный омский следователь, который дал поручение своему коллеге из Санкт-Петербурга и тот в ее присутствии опрашивал бывшего заключенного Дмитрия Козюкова.

«Также есть еще один заявитель, которого я опросила — заявление по нему на пути в Омск, — продолжает Эйсмонт. — Вообще речь идет о группе из 11 человек — у нас есть 10 фамилий, 11-го пока не могут вспомнить — которых вывезли в сентябре 2015 года из ЛИУ-10 (туберкулезная больница, все 11 — больные туберкулезом, среди них были инвалиды. — «МБХ медиа») на ИК-7 в наказание за то, что они много жаловались на плохие условия содержания. И вот их жалобы сначала никуда не выходили, а потом им удалось одну жалобу переслать на волю, и жалоба дошла до Генпрокуратуры, начались какие-то проверки».

«Их повезли их на территорию ИК-7 в этот СИ-3, который уже официально как изолятор в то время не существовал. Но было какое-то здание, которое они по прежнему называют СИ-3, хотя это просто некое помещение, которое по всей видимости использовалось для пыток. Очень дурная слава у этого пыточного места». «И вот там их держали до декабря с сентября и потом где-то перед Новым годом вернули обратно, когда они полностью отказались от всех жалоб и написали, что никаких претензий не имеют. Кто-то из них до сих пор отбывает наказание, кого-то из освободившихся удалось найти. Мы знаем, что еще одного из этой группы следователь также опросил, и он подтвердил показания, данные Дмитрием и другим бывшим осужденным, который просит его не называть».

«Наша задача — чтобы следствие опросило всех, опросило подробно и детально, с учетом того, что те люди, которые сейчас еще находятся в заключении, могу подвергаться давлению, им должна быть обеспечена безопасность. Слухи ходят о том, что их запугивают».

«Вообще, при желании несложно понять, кто из сотрудников в конкретное время там находился. Некоторая сложность заключается в том, что у заключенных, когда их пытали, на головах были надеты наволочки, большинство из них не видело лиц своих мучителей, хотя и они кого-то смогли запомнить. Они также говорят, что могут кого-то опознать по голосам. Наша цель выявить, привлечь к ответственности тех, кто виновен в издевательствах, в истязаниях и в организации этих пыток. Надо понять, что это не какие-то единичные случаи. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с пыточной системой, которая сложилась в Омском ФСИН и существует много лет».

«Он, как трансформер, собран по кусочкам»

Я спросила у Николая, возможно ли изменить тюремную систему, чтобы больше не пытали арестантов. Он ответил: «Конечно, возможно. Нужно, чтобы те, кто этим занимается, понесли наказание».

Стоит отметить, что эти 11 осужденных, которых вывозили на пытки в омскую СИ-3 — обычные уголовные арестанты, не «политические», не «экономические». Люди бывалые и особенно ненавидимые тюремщиками. Кстати, у такой категории заключенных есть негласное правило: не жаловаться. Но ситуация была настолько ужасной и пытки столь чудовищными, что арестанты посчитали: молчать нельзя, потому что в омских колониях остались люди, которых может постигнуть та же участь.

«Нельзя это просто так оставить: вот я освободился и ничего про это не говорю. А ведь кого-то там могут убить, — объясняет Николай. — Вот, например, у Димы теперь будет пожизненная инвалидность. Человек заехал в тюрьму нормальный, он даже мог отсидеть 15 лет или уйти на УДО, выйти и жить нормальной жизнью. А сейчас он не может жить нормальной жизнью. Он, как трансформер, весь собран по кусочкам. Это же ненормально. Также у кого-то из нас после этих пыток с психикой не в порядке».

«Если будет подан сигнал из центра»

Пару дней назад я получила письмо из омской колонии-больницы ЛИУ-10. Это жалоба осужденных, которые сейчас там содержатся. Они не поставили свои подписи, потому что боятся, что их накажут за жалобы. А жалуются они на унижения, сексуальные домогательства, на избиения, на моральное и психологическое давление.

Как можно изменить ситуацию и проверить эту информацию?

«При желании любую информацию можно проверить, просто в данном случае это скорее всего потребует больше усилий и времени, — говорит Эйсмонт. — К сожалению, это распространенная проблема — страх потерпевших от жестокого обращения рассказать под своим именем о пытках, чтобы не быть подвергнутым еще худшим пыткам». «Часто мы слышим, что поступили сигналы о насилии из мест лишения свободы, туда приехали адвокаты или правозащитники, а им передали от заключенных отказ от встречи, или даже привели заключенных, и те при них отказались от своих слов. Тут очень важно убедиться, что волеизъявление отражает истинную волю человека, — продолжает адвокат. — Хорошо помню недавний рассказ моей коллеги Веры Гончаровой, которая давно занимается пытками в колониях в Омской области. Она приезжала в Омск встречаться с человеком, или как она описала, «тенью человека», и когда того к ней привели, он на словах отказался от встречи с адвокатом, но потом одними губами ей прошептал «помогите»».

После того, как в СМИ появилось множество свидетельств о пытках в колониях в разных регионах России, кажется, уже и в Следственном комитете и в центральном аппарате ФСИН должны понять, что речь не идет о единичных случаях применения «недозволенных методов», а речь о пыточной системе, которую надо срочно менять.

И если в Москве на это решатся, то появится много новых свидетельств, уверена Мария Эйсмонт: «Если будет подан четкий, недвусмысленный сигнал из центра, от руководства СК, ФСИН, Прокуратуры о том, что вот сейчас они действительно собираются по-настоящему разобраться в происходящем, выявить и наказать садистов, прекратить практику пыток в конкретных колониях, о которых много лет известно, о том аде кромешном, что там происходит — если они будут готовы показать действиями, а не только громкими заявлениями начальников, что они начали настоящую работу по искоренению пыток, если они будут готовы предоставить свидетелям и потерпевшим гарантии безопасности — люди, я уверена, начнут говорить».

Оригинал

И сегодня, как и все эти сто дней, я очень верю и надеюсь, что все не зря.

Я очень верю, что Россия и Украина начнут обмен «всех на всех», как однажды пообещал Путин. Называйте меня наивной идеалисткой и дурой, почему-то доверяющей «кровавому режиму». Я верю не режиму или власть предержащим, я верю, что добрая воля людей и их вера в правильность того, что они делают в какой-то момент творит чудеса. И повторяю в который раз: если Кремль не хочет миловать Сенцова, есть юридическая возможность экстрадиции украинских граждан, в первую очередь тяжело больного Станислава Клыха, которого страшно пытали при задержании и на предварительном следствии.

Я призываю всех, кому дороги российские граждане, которые отбывают сроки в Украине, активизировать их освобождение, требовать от Кремля их освобождения и обмена их на украинцев, содержащихся в России по политически мотивам, по сфабрикованным и надуманным обвинениям. Ведь вы называете себя патриотами. Если процесс обмена заключенными начнется, Сенцов будет жить.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире