zoya_svetova

Зоя Светова

25 сентября 2018

F
2983284

Адвокат Мария Эйсмонт поговорила с бывшим осужденным, которого вместе с десятью другими арестантами омской ИК-10 мучили в пыточной тюрьме. По свидетельству тех, кто сегодня сидит в другой омской зоне, ЛИУ-10, пытки там продолжаются и по сей день.
Фабрика пыток

«Я был осужден в 2013 году и находился в ИК-10, так как у меня был туберкулез. Условия содержания в ИК-10 не соответствовали никаким нормам: ни еда, ни помещения. В камерах был грибок, сырость, «минусовиков» (закрытая форма туберкулеза. — «МБХ медиа») держали в одной камере с «плюсовиками» (открытая форма туберкулеза. — «МБХ медиа») и на наши жалобы начальство колонии не реагировало».

«В августе 2015 года мы написали коллективную жалобу и через телефон переслали жене одного из осужденных, чтобы она направила в Генпрокуратуру в Москву. К нам после этого приезжал прокурор, спрашивал: «Будешь забирать?». Я говорю: «Нет». И расписался. После этого 1 сентября утром всех собрали с вещами, всего 11 человек — тех, кто писал жалобы, и увезли. Я спрашивал, куда нас везут, но мне не ответили. Я сразу понял, куда нас привезли, когда мы выпрыгнули из машины, так как раньше отбывал наказание в ИК-7. Нас завели в здание СИ-3, хотя этот изолятор к тому времени, как мы знали, был уже закрыт», — так начинается адвокатский опрос бывшего осужденного, сделанный Марией Эйсмонт в середине сентября этого года.

Следы от наручников у одного из заключенных ИК-7 в Омске. Источник: gulagu.net

Это страшный документ, который в очередной раз подтверждает, что пытки в российских колониях не «эксцесс исполнителя» или единичные случаи, а хорошо отработанная система. «Фабрика пыток» работает по давно заведенным лекалам, и пыточные возникают периодически то в одном, то в другом регионе.

«Я первый из группы зашел и сразу получил удары по шее, по почкам. Мне объяснили, куда приехал: «Будешь ходить «корпус 90» (согнутый пополам, спина параллельно полу. — «МБХ медиа»), смотрим только в пол, по сторонам не смотрим, без разрешения голову не поднимаем!». И говорить можно только: «Так точно!» и «Никак нет!»», — продолжает омский сиделец.

«Нам сказали раздеваться, забрали вещи и поставили к верхней решетке и так мы простояли сутки, голые, без воды и еды, в туалет не выводили. Потом нас начали по одному заводить в какую-то комнату, где на полу были матрасы. Мне подставили подножку, и я упал на матрас, на голове у меня была наволочка, чтобы я никого не видел. Мне раздвинули ягодицы, сказали: «Придется тебя изнасиловать. Жалобы писать любим?»».

«Засунули в анал провод и пустили ток. Состояние было такое, как будто тебе оголяют все нервы на зубах и еще их тянут. Они что-то кричали, но я не понимал, что. Потом перевернули на спину, один сел на грудь, и провода подсоединили к половому органу. Я не видел этих людей; судя по голосам, в комнате было человек пять. Один из них все время держал наволочку, чтобы она не задиралась, еще один держал ноги. Я сильно кричал. Крики были слышны отовсюду, несмотря на то, что они включали музыку очень громко.

Потом нас опять поставили голыми в отсекатель, меня подвесили за две руки наручниками к решетке так, что до пола почти не доставал, приходилось висеть на руках 2−3 часа».

«Система вас сотрет»

«Одного из тех, кто меня подвешивал, я могу опознать. Это Махмадбеков Шодибек Хаджибекович, начальник ЕПКТ (единое помещение камерного типа. — «МБХ медиа»). Я в этот момент был без наволочки на голове, поэтому мог видеть и опознал его, второго я видел, но не уверен, что смогу опознать, помню, что он по виду был из Средней Азии. Кроме того, пока мы находились на СИ-3, несколько раз (нас) навещал начальник отдела безопасности с ИК-10 Бахтияр Сабиржанович, он был в курсе всего, что с нами там происходило, так что я уверен, что начальник ИК-10 Сысенко (Александр Анатольевич. — «МБХ медиа») тоже был в курсе, что с нами делают, и они принимали решение о том, чтобы тех, кто жаловался, вывезли на СИ-3 и подвергли пыткам».

«Все время, что мы находились на СИ-3 в ИК-7 с сентября по декабрь 2015 года, над нами издевались, обращались к нам, называя женскими именами, мы сутками стояли в квадратике, нарисованном краской в середине камеры на полу, и кричали правила внутреннего распорядка. Надо было встать и орать во всю глотку эти правила, многие из нас охрипли, например, Дмитрий Козюков. Смотреть нам разрешали при этом только в потолок. Периодически нас выводили на растяжку, и сотрудники по одному с каждой стороны начинали бить по ногам, чтобы ноги разъехались на шпагат. Я не мог становиться на шпагат и часто падал, меня поднимали и заново начинали растягивать».

«Махмадбеков Шодибек, начальник ЕПКТ, говорил нам, обращаясь и называя женским именем: «Ты кто? Вас стереть — три секунды. И никто за вас не приедет, у тебя нету миллионов, собрались бороться против системы? Система вас сотрет»».

«После пыток током, подвешивания на сутки и избиений нас завели в камеры, я полторы недели мочился кровью. Также после того, как нас вернули в ИК-10, у меня были проблемы с психикой».

«Из тех, кто участвовал в избиениях и пытках на территории СИ-3 в ИК-7, кроме начальника ЕПКТ Махмадбекова, я смогу опознать Василия Трофимова. Как я понял, он работал там в оперативном отделе. Каждый раз, когда он заходил ко мне в камеру, он почти всегда меня избивал».

«Тем, кого пытали, должна быть обеспечена безопасность»

Я созвонилась с этим бывшим осужденным.

Назовем его Николаем, он не хочет называть свое настоящее имя, но будет готов подтвердить свое свидетельство, записанное адвокатом, тому следователю, который возбудит дело о пытках в омском изоляторе СИ-3.

Я спросила Николая, который, судя по всему, не впервые оказался за решеткой, сталкивался ли он раньше с такими пытками.

Вот его ответ: «У нас в омском управлении бьют постоянно. Но до такого не доходили, чтобы током и полтора суток висеть в наручниках». Причина столь жестокого обращения с заключенными, по мнению Николая, в том, что осужденные пожаловались на плохие условия содержания. Николай говорит, что сотрудники колонии не считают их за людей, уверены в собственной безнаказанности и говорят буквально следующее: «Скажи спасибо, что ты еще живой и что тебя еще кормят, вас вообще надо перестать кормить и желательно бить три раза в день. Вас в общество нельзя выпускать».

О том, как 11 осужденных омской ИК-10 пытали в СИ-3, адвокату Марии Эйсмонт рассказал и Дмитрий Козюков, который после этих страшных пыток тяжело заболел и был освобожден по состоянию здоровья, а теперь лечится в питерской больнице.

Дмитрий Козюков во время лечения после пыток в колонии. Фото: Мария Эйсмонт

Адвокат Мария Эйсмонт направила в СК заявление о преступлении в отношении Дмитрия Козюкова. По ее словам, проверкой заявления уже занялся местный омский следователь, который дал поручение своему коллеге из Санкт-Петербурга и тот в ее присутствии опрашивал бывшего заключенного Дмитрия Козюкова.

«Также есть еще один заявитель, которого я опросила — заявление по нему на пути в Омск, — продолжает Эйсмонт. — Вообще речь идет о группе из 11 человек — у нас есть 10 фамилий, 11-го пока не могут вспомнить — которых вывезли в сентябре 2015 года из ЛИУ-10 (туберкулезная больница, все 11 — больные туберкулезом, среди них были инвалиды. — «МБХ медиа») на ИК-7 в наказание за то, что они много жаловались на плохие условия содержания. И вот их жалобы сначала никуда не выходили, а потом им удалось одну жалобу переслать на волю, и жалоба дошла до Генпрокуратуры, начались какие-то проверки».

«Их повезли их на территорию ИК-7 в этот СИ-3, который уже официально как изолятор в то время не существовал. Но было какое-то здание, которое они по прежнему называют СИ-3, хотя это просто некое помещение, которое по всей видимости использовалось для пыток. Очень дурная слава у этого пыточного места». «И вот там их держали до декабря с сентября и потом где-то перед Новым годом вернули обратно, когда они полностью отказались от всех жалоб и написали, что никаких претензий не имеют. Кто-то из них до сих пор отбывает наказание, кого-то из освободившихся удалось найти. Мы знаем, что еще одного из этой группы следователь также опросил, и он подтвердил показания, данные Дмитрием и другим бывшим осужденным, который просит его не называть».

«Наша задача — чтобы следствие опросило всех, опросило подробно и детально, с учетом того, что те люди, которые сейчас еще находятся в заключении, могу подвергаться давлению, им должна быть обеспечена безопасность. Слухи ходят о том, что их запугивают».

«Вообще, при желании несложно понять, кто из сотрудников в конкретное время там находился. Некоторая сложность заключается в том, что у заключенных, когда их пытали, на головах были надеты наволочки, большинство из них не видело лиц своих мучителей, хотя и они кого-то смогли запомнить. Они также говорят, что могут кого-то опознать по голосам. Наша цель выявить, привлечь к ответственности тех, кто виновен в издевательствах, в истязаниях и в организации этих пыток. Надо понять, что это не какие-то единичные случаи. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с пыточной системой, которая сложилась в Омском ФСИН и существует много лет».

«Он, как трансформер, собран по кусочкам»

Я спросила у Николая, возможно ли изменить тюремную систему, чтобы больше не пытали арестантов. Он ответил: «Конечно, возможно. Нужно, чтобы те, кто этим занимается, понесли наказание».

Стоит отметить, что эти 11 осужденных, которых вывозили на пытки в омскую СИ-3 — обычные уголовные арестанты, не «политические», не «экономические». Люди бывалые и особенно ненавидимые тюремщиками. Кстати, у такой категории заключенных есть негласное правило: не жаловаться. Но ситуация была настолько ужасной и пытки столь чудовищными, что арестанты посчитали: молчать нельзя, потому что в омских колониях остались люди, которых может постигнуть та же участь.

«Нельзя это просто так оставить: вот я освободился и ничего про это не говорю. А ведь кого-то там могут убить, — объясняет Николай. — Вот, например, у Димы теперь будет пожизненная инвалидность. Человек заехал в тюрьму нормальный, он даже мог отсидеть 15 лет или уйти на УДО, выйти и жить нормальной жизнью. А сейчас он не может жить нормальной жизнью. Он, как трансформер, весь собран по кусочкам. Это же ненормально. Также у кого-то из нас после этих пыток с психикой не в порядке».

«Если будет подан сигнал из центра»

Пару дней назад я получила письмо из омской колонии-больницы ЛИУ-10. Это жалоба осужденных, которые сейчас там содержатся. Они не поставили свои подписи, потому что боятся, что их накажут за жалобы. А жалуются они на унижения, сексуальные домогательства, на избиения, на моральное и психологическое давление.

Как можно изменить ситуацию и проверить эту информацию?

«При желании любую информацию можно проверить, просто в данном случае это скорее всего потребует больше усилий и времени, — говорит Эйсмонт. — К сожалению, это распространенная проблема — страх потерпевших от жестокого обращения рассказать под своим именем о пытках, чтобы не быть подвергнутым еще худшим пыткам». «Часто мы слышим, что поступили сигналы о насилии из мест лишения свободы, туда приехали адвокаты или правозащитники, а им передали от заключенных отказ от встречи, или даже привели заключенных, и те при них отказались от своих слов. Тут очень важно убедиться, что волеизъявление отражает истинную волю человека, — продолжает адвокат. — Хорошо помню недавний рассказ моей коллеги Веры Гончаровой, которая давно занимается пытками в колониях в Омской области. Она приезжала в Омск встречаться с человеком, или как она описала, «тенью человека», и когда того к ней привели, он на словах отказался от встречи с адвокатом, но потом одними губами ей прошептал «помогите»».

После того, как в СМИ появилось множество свидетельств о пытках в колониях в разных регионах России, кажется, уже и в Следственном комитете и в центральном аппарате ФСИН должны понять, что речь не идет о единичных случаях применения «недозволенных методов», а речь о пыточной системе, которую надо срочно менять.

И если в Москве на это решатся, то появится много новых свидетельств, уверена Мария Эйсмонт: «Если будет подан четкий, недвусмысленный сигнал из центра, от руководства СК, ФСИН, Прокуратуры о том, что вот сейчас они действительно собираются по-настоящему разобраться в происходящем, выявить и наказать садистов, прекратить практику пыток в конкретных колониях, о которых много лет известно, о том аде кромешном, что там происходит — если они будут готовы показать действиями, а не только громкими заявлениями начальников, что они начали настоящую работу по искоренению пыток, если они будут готовы предоставить свидетелям и потерпевшим гарантии безопасности — люди, я уверена, начнут говорить».

Оригинал

И сегодня, как и все эти сто дней, я очень верю и надеюсь, что все не зря.

Я очень верю, что Россия и Украина начнут обмен «всех на всех», как однажды пообещал Путин. Называйте меня наивной идеалисткой и дурой, почему-то доверяющей «кровавому режиму». Я верю не режиму или власть предержащим, я верю, что добрая воля людей и их вера в правильность того, что они делают в какой-то момент творит чудеса. И повторяю в который раз: если Кремль не хочет миловать Сенцова, есть юридическая возможность экстрадиции украинских граждан, в первую очередь тяжело больного Станислава Клыха, которого страшно пытали при задержании и на предварительном следствии.

Я призываю всех, кому дороги российские граждане, которые отбывают сроки в Украине, активизировать их освобождение, требовать от Кремля их освобождения и обмена их на украинцев, содержащихся в России по политически мотивам, по сфабрикованным и надуманным обвинениям. Ведь вы называете себя патриотами. Если процесс обмена заключенными начнется, Сенцов будет жить.

Оригинал

Это будет очень личный текст. И не журналистский. Может быть, пристрастный.

Мне выпала редкая удача увидеть Олега Сенцова на 93-й день его бессрочной голодовки в ямальской колонии «Белый медведь». Эта встреча была очень драматичной. Во-первых, я не была уверена, что Олег захочет говорить со мной, потому что он неоднократно передавал через адвокатов, что не надо к нему ездить, что лучше ездить к другим украинцам, осужденным в России, за чье освобождение он борется.

Я догадывалась, почему ФСИН согласовал мою встречу с Олегом. Вероятно, на фоне последних скандалов вокруг российской тюремной службы, связанных с пытками в ярославской колонии и в других регионах, ФСИН хотела показать, что хотя бы Сенцова они не мучают и лечат. Поэтому и пустили. И, как оказалось, они его действительно не мучают.

«Вдруг он передумает и станет есть?»

Когда все формальности были пройдены, начальник режима и безопасности торжественно зачитал мне «требования по соблюдению безопасности для женщин», — это такой приказ ДСП, в котором, в частности, говорится, что женщина не должна вступать в сексуальные связи с мужчинами в колонии, и если женщина вдруг случайно окажется одна в каком-то помещении, она должна закрыться на крючок и т. д. Я так обалдела от всего вышеуслышанного, ведь ранее ни в одной из мужских колоний, которые я посещала, мне таких правил не зачитывали, что остальных «требований к поведению женщин в мужской колонии» не запомнила.

И вот я окружении четырех или шести сотрудников направилась в медсанчасть, где содержится Сенцов. Дверь в его палату была открыта, и я специально громко объявила, что стоит ограничиться двумя, в крайнем случае тремя сотрудниками, иначе Сенцов точно не захочет со мной встретиться.

Они неожиданно согласились. И мы зашли к Олегу. Он, конечно, меня узнал, заулыбался, встал с кровати, на которой сидел, пока мы заходили в палату. На кровати лежали письма и книги. Палата довольно аскетичная — четыре кровати, белые стены, довольно чисто. Я не заметила тумбочки, но, каюсь, была не в состоянии отслеживать такие привычные для правозащитника мелочи. В углу палаты на стуле, а может быть, как раз на тумбочке стояла еда. Обед. Да, суп, какая-то тушеная капуста и компот.

Начальник колонии рассказывал мне еще до того, как мы пришли к Олегу, что голодающему три раза в день приносят еду. Так положено. И уносят через несколько часов. «Зачем?» — спросила я. «Вдруг он передумает и будет есть», — с робкой надеждой предположил начальник колонии Сергей Викторович.

Нам поставили два черных стула, и мы сидели друг напротив друга. Я попросила чуть подвинуть свой стул к Олегу: я плохо слышу, а он очень тихо говорит. Скрепя сердце разрешили. На протяжении нашего свидания, а длилось оно почти два часа, сотрудники не проронили ни слова, лишь иногда переглядывались и что-то шептали друг другу. Но мы с Олегом их не замечали. Наш разговор фиксировался на видеорегистратор.

Не интервью

В какой-то момент разговора Сенцов сказал, что он не хочет никому давать интервью, понимая, что поговорить с ним хотели бы многие, а ему не нравится, чтобы у кого-то из журналистов был эксклюзив. Поэтому наше общение — это не разговор Сенцова с журналистом, а разговор Сенцова с правозащитником.

Так и получилось.

Я, конечно, спросила о его самочувствии. Передо мной сидел Олег Сенцов, которого я в последний раз видела три года назад на судебном процессе в Ростове-на-Дону, но этот Сенцов из колонии в Лабытнанги стал почти вполовину меньше. Те же лукавые, улыбающиеся добрые глаза, но на очень худом лице. Морщины, которые появляются именно когда худеют лицом. Но при этом этот Сенцов показался мне подростком, хотя я никогда не видела его юношеских фотографий. Он же сказал, что скорее похож на старика, чем на подростка.

Что касается самочувствия: сегодня лучше, чем было, когда приезжал адвокат Динзе неделю назад. Бывает, что кружится голова, общая слабость. Сердцу не хватает питания, дистрофия сердечной мышцы, — Олег признался, что за три месяца сильно «подковался» в медицине, ему его лечащий врач все подробно объясняет. Объясняет, что происходит с его здоровьем, и что может произойти.

Олег заверил меня, что в санчасти врачи делают все, что нужно, а главное, что меня поразило, но я верю Олегу — врачи «считают заключенных за людей», в отличие от того, как относятся к заключенным в гражданской больнице, куда Олега вывозили, когда у него какое-то время назад случился кризис, и его собирались там в больнице принудительно кормить.

Тогда Сенцов оказался перед выбором: или стать мучеником — его бы приковали к кровати наручниками и вставили зонд, или согласиться на поддерживающую терапию — на капельницы и на питательную смесь — это позволяет стабилизировать ситуацию. Состояние постепенно ухудшается, но не резко.

Акция в поддержку Олега Сенцова в Киеве. Фото: Efrem Lukatsky / AP 

День сурка

Питательную смесь Олег принимает с 8 июня. Это смесь Nutridrink, пластмассовая банка, похожая на детское питание. Он принимает в день несколько ложек, не знаю точно, сколько.

Его день начинается с капельниц — их несколько. Лечащий врач, с которым я встретилась чуть позже, объяснил, что входит в капельницы: глюкоза, хлорид калия, рибоксин. В другую капельницу: реамбирин, раствор Зингера, аминавин, витамин С. Также Олег получает через капельницы витамины B6, B12, B1. Дают ему и таблетки от сердца. Все эти назначения врачи медчасти согласовали с гражданскими медиками.

Я попросила Олега описать свой день, и он сказал, что все дни похожи. С утра — медицинские процедуры, потом он читает, а читает довольно много, как он сказал — 100 страниц в день, а раньше читал в два раза больше. Он отвечает на письма, что-то редактирует, занимает мозг. Бывают дни, когда вообще ничего не может делать.

Читать и писать — важно, чтобы «не разваливаться», — объяснил Сенцов. А когда я пожаловалась, что не могу ничего читать и у меня была депрессия, Олег признался, что у него не бывает депрессии, «разве что на полчаса».

Вечером он выходит из палаты в соседнее помещение и там смотрит новости по каналу «Россию 24». Не более получаса. Фильмы смотрит редко, потому что хороших не показывают.

По телевизору Олег узнал, что Путину звонил Макрон. Но по телевизору не сказали, что Макрон говорил с Путиным об Олеге. Подписка на «Новую газету» закончилась. Он собирается ее продлить на следующие полгода.

В палате видеонаблюдение, так положено «по правилам безопасности». Кроме того, есть «тревожная кнопка», которую Олег может нажать, и придет врач или медсестра, которые сидят в ближайшем к его палате помещении. Вроде бы благостная картинка. Я спросила, а что сделает врач, если, как говорит Олег, его предкризисное состояние перейдет в критическое, и ему станет хуже. Его отвезут в реанимацию в гражданской больнице — объяснил Олег.

С мыслью о Киеве

Сегодня перед моим приходом Олегу принесли много писем, которых он раньше не получал, из них он узнал всяческие новости. Был рад услышать, что уже снято 30 роликов про украинских политзаключенных.

Я рассказала ему про письмо французских киношников. Рассказала про письмо Джонатана Литтелла. Олег обещал, что когда окажется в Киеве, обязательно прочтет его книгу «Благоволительницы». Он вообще просил все книги, которые кто-то хочет ему прислать, посылать его сестре Наталье Каплан в Киев. Когда он вернется, их обязательно прочтет.

Попросить Олега прекратить голодовку я не смогла. Мне показалось это своего рода предательством. Я спросила: что делать, чтобы помочь?

«Я все, что могу делаю, — ответил он. — Делай что должно». И добавил, что не может никому ничего диктовать. Для себя он решил, что будет продолжать голодовку, потому что цель пока не достигнута. А цель та же — освобождение украинских политзаключенных.

В какой-то момент я поняла, что мы уже обо всем поговорили. И Олег устал, я заметила, что он закрывает глаза, когда говорит. Все та же проклятая слабость.

Пришло время прощаться. «Обниматься не будем?» — спросил он так же, как тогда четыре года назад в СИЗО «Лефортово», когда мы с моей коллеги по ОНК Людмилой Альперн пришли навестить его перед отъездом в Ростов-на-Дону на суд. Он пошел и сел на свою кровать, накрытую серым таким казенным одеялом. Олег Сенцов в арестантской робе с биркой «Олег Сенцов».

Сейчас я себя упрекаю, что не задала несколько вопросов, которые, наверное, стоило бы задать. Тех вопросов, которые сегодня задают мне. «На что он надеется? Ведь он знает, что российская власть не поддается давлению. Не поддается шантажу». Я не задала Олегу эти вопросы, потому что, кажется, он на них отвечает своей голодовкой. Он так уверен в своей правоте и так ей меня убедил, что мне показалось неуместным это спрашивать.

Олег напомнил мне человека, которому предстоит тяжелая операция, но он знает, что выживет, потому что настроен на то, чтобы выжить. И, как правило, такие люди выживают. Ведь они настроены на чудо, и чудо случается.

Самое больше потрясение от встречи с Олегом — я увидела человека, которого раньше не знала и не понимала. Человека огромной силы воли, твердости и мужества. Я в своей жизни видела несколько политзаключенных, которые так же стойко держались. Но Олег, пожалуй, один из самых сильных.

Потом я еще говорила с его лечащим врачом, пытала его вопросами , сколько Сенцов еще может в таком состоянии продержаться и голодать.

Врач ответил: «Сколько захочет. Но пора бы заканчивать».

P. S. Да, и правда, пора заканчивать. Пора «менять всех на всех», как обещал президент Владимир Путин на своей большой пресс-конференции пару лет назад: россиян, осужденных на Украине на политических заключенных украинцев,отбывающих сроки в России.

И надо перестать говорить о том, что Сенцов требует невозможного или «шантажирует российскую власть». Он просто напоминает о тех обещаниях, которые были высказаны президентом России.

Оригинал

Бывший президент фонда «Справедливая помощь доктора Лизы» и журналистка Ксения Соколова рассказала Зое Световой, как пытались разрушить ее репутацию, заставить ее уйти с поста президента, о рейдерском захвате фонда, и о том, кто заинтересован в возбуждении уголовного дела против нее.

6 августа агентство «Москва» сообщило, что Следственный комитет возбудил уголовное дело о злоупотреблении полномочиями в благотворительном фонде «Справедливая помощь», созданном Елизаветой Глинкой. Глинка погибла в декабре 2016 года при крушении самолета Минобороны, летевшего в Сирию с гуманитарной миссией. После ее гибели фонд возглавила известная журналистка Ксения Соколова, близкая подруга Глинки.

«Сотрудники и соратники Лизы были совершенно растеряны»

 — Когда вам предложили возглавить фонд «Справедливая помощь»?

 — Буквально через несколько дней после гибели Лизы ко мне обратился ее муж Глеб и ее сотрудники. Они попросили меня спасти фонд и его возглавить. Официально я стала президентом фонда 14 февраля 2017 года и оставалась им до 29 июня 2018 года, когда на общем собрании организации меня сместили. Гибель Лизы была для меня экстраординарным событием. Если бы речь шла о ком угодно кроме нее, я бы конечно, на подобное предложение не подписалась. Дружба с Лизой была очень личной и особенной. Лиза имела для меня большое значение и когда случился конфликт вокруг нее в 2014 году, я поддержала ее и из-за этого поссорилась с рядом своих влиятельных знакомых. Лиза была не только подругой, но в каком-то смысле даже моим «доктором Лизой», и после ее гибели я подумала, что раз так складываются обстоятельства и меня ее близкие люди попросили спасти фонд, я это сделаю для Лизы. На этих людей в моих глазах падал ее свет.

 — Что входило в ваши обязанности, как президента?

 — Мое президентство надо разделить на три части. Первая — самый настоящий кризисный менеджмент, то есть просто спасение фонда. Вторая — выработка новой стратегии фонда, и третья — ее реализация, мы планировали превратить маленький фонд доктора Лизы в один из крупнейших благотворительных фондов России.

 — А почему нужно было спасать фонд?

 — Сотрудники и соратники Лизы были совершенно растеряны и не могли выработать никакой внятной программы, как этот фонд будет существовать, кто его будет возглавлять, и я, как известное медийное лицо их очень устраивала в этом смысле. Я и собиралась быть медийным лицом, планируя решать пиар-задачи и заниматься фандрайзингом. Но немедленно выяснилось, что в фонде абсолютный бардак с бумагами, было непонятно даже, как назначить меня президентом, потому что не была ясна сама процедура. Стало очевидно, что нужен юрист, который займется огромной бумажной работой. И тогда я пригласила юриста Анну Агранович. Анна со своей задачей отлично справилась.

 — Как получилось, что вас изгнали из фонда?

 — Все было нормально, наверное, до прошлого лета. Все работало, мы не закрыли ни один из проектов и программ, работавших при Лизе, привели в порядок бумаги и я потихонечку начала формулировать новую стратегию. Но неожиданно у меня случился конфликт с сотрудницей фонда Натальей Авиловой. На тот момент она была одним из трех членов правления — мы сами ее туда избрали, она вела донецкий проект, летала в Донецк на самолетах МЧС и привозила оттуда больных и раненых детей. Наталья написала мне письмо. Она сообщила, что фактически была личным пиарщиком Лизы, «сделала ей репутацию» и предложила «сделать репутацию» мне. Я достаточно жестко ответила, что в услугах такого рода не нуждаюсь. Это произошло прошлым летом, в июле, и потом, где-то в сентябре на сцену вышел генерал-майор СК, старший помощник Бастрыкина Игорь Комиссаров.

Игорь Комисаров. Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС

«У нас абсолютно разные взгляды на благотворительность»

 — Это он является заказчиком вашего преследования?

 — Я имею все основания предполагать, что это так.

 — А какой у него интерес?

 — У нас с ним абсолютно разные взгляды на благотворительность. Он, например, считает, что благотворитель не должен получать деньги за свою деятельность. Я же считаю, что может и должен, и необходимо людям нормальные деньги платить, потому что это работа. Судя по всему, генерал Комиссаров считает меня своим злейшим идеологическим врагом. Мы с ним познакомились на поминках Лизы, и сначала вполне себе плодотворно работали и все было нормально.

 — А какое вообще генерал СК имел отношение к фонду Лизы Глинки?

 — В 2014 году, когда Лиза была членом СПЧ, президент подписал постановление № 1134, благодаря которому ее личный проект вывоза больных и раненых детей из Донецка фактически стал государственным. В этот проект было вовлечено несколько ведомств: Минздрав, МЧС, и в том числе Следственный комитет. Генерал рассказывал, что в каких-то критических ситуациях Лиза просто звонила ему и он решал вопросы. Он ее очень уважал, она идеально соответствовала его представлению о том, каким должен быть благотворитель, и после ее гибели он решил продолжать помогать фонду. Я вначале его воспринимала очень дружески настроенным человеком, и делилась с ним своими планами.

 — Какими?

 — Когда я стала разрабатывать новую стратегию фонда, у меня возникла идея создать в Москве детский центр имени Елизаветы Петровны Глинки. У фонда «Справедливая помощь» есть Дом милосердия, который расположен на территории бывшей 11 городской больницы на Новой Басманной улице. Там 2 гектара земли и 11 зданий, которые пустуют, разрушаются, в том числе, городская усадьба 18 века. И я подумала, вот было бы хорошо, если бы город помог отреставрировать хотя бы часть этого комплекса. И на карте Москвы появилась бы детская больница имени Лизы Глинки. Дальше, не желая тратить деньги фонда на пока невнятные проекты, я просто позвонила разным знакомым, которые так или иначе, имели отношение к созданию и строительству медицинских объектов, и попросила набросать мне каких-то идей — какого детского учреждения не хватает Москве. Одна из таких идей была создать детский реабилитационный центр с коммерческим и некоммерческим отделением. Смысл был в том, что на доходы от коммерческого отделения существует некоммерческое. Мы потом эту идею отмели, но в тот момент, когда она появилась, я поехала к генералу по какому-то совершенно постороннему делу. И тут произошло трагическое совпадение. За несколько дней до визита к генералу черт меня угораздил дать интервью одному глянцевому журналу и они меня спросили, среди прочего, почему я не летаю в Сирию (у фонда был проект оказания гуманитарной помощи сирийским детским больницам). На самом деле, у меня не было возможности туда летать, но в шутку я ответила, что туда не полечу, потому что в российских военных самолетах нет туалетов — что правда. После этого я выяснила, что самые обидчивые на свете люди — это русские военные, потому что вскоре на каком-то центральном канале вышел десятиминутный сюжет, какая хорошая была доктор Лиза, а сейчас плохая гламурная Ксения Соколова, она не хочет летать на наших военных самолетах, а вот другие летают. Дальше они долго показывали, как действует мочевой пузырь в самолете и т. д. И мне этот генерал Комиссаров говорит: «Слушайте, если такое показали, значит есть сигнал вас мочить». Я говорю, да ладно, всякое бывает, я в этой теме человек новый и не знала, что люди так обижаются, но ведь действительно туалетов нет! И дальше я ему рассказала про наш план больницы имени Глинки. Потом я ему его даже прислала. Он мне ответил, что показал план специалистам и они считают, что он непрофессиональный. Я ему объясняла, что это только одна из идей, таких вариантов у нас больше десяти. В конце концов мы их все отправили в корзину и остановились на варианте детского лечебного-патронажного центра.

Но генерал уже для себя решил, что Ксения Соколова хочет оттяпать 2 гектара московской недвижимости с усадьбой, открыть там какой-то бессмысленный коммерческий центр и наживаться на детях.

И, видимо, как я понимаю, у него начал складываться вот такой мой негативный образ, потому что до этого он рассказывал мне про Павла Астахова, который тоже какой-то особняк оттяпал, якобы для детей.

«У тебя будут неприятности, генерал тебя не любит»

 — То есть, он заподозрил вас в том, что вы хотите заработать деньги на благотворительности?

 — Именно. Он не понимал моих мотивов, не верил, что моя работа в фонде — просто дань дружбе. Искал корысть. В результате они с госпожой Авиловой образовали тандем, и достаточно эффективный. Я это поняла, когда на очередное собрание фонда Авилова пришла с черной папкой с золотым тиснением «Следственный Комитет». Она сообщила всем собравшимся, что мне она не доверяет, а их скоро посадят. После собрания мы поговорили с ней вдвоем, и она мне открыто сказала: «Уходи. Я сама все сделаю, а ты уходи». Я говорю: «А почему мне надо уходить?» Она: «У тебя будут большие неприятности, генерал тебя не любит». Самое смешное, что если бы эти люди пришли ко мне и сказали: «Ксюш, ты была нашим кризисным менеджером, спасибо, мы будем дальше сами», я бы с большим облегчением ушла. Но они стали на меня давить.

Елизавета Глинка и Ксения Соколова. Фото: личная страница в Facebook

— Но вы же собирались уйти после того, как приведете дела фонда в порядок? А потом решили заняться этим всерьез?

 — Я буквально втянулась. Есть прямо четкая граница, когда я втянулась и поняла, что открылись перспективы, и я знаю, как можно развить фонд.

 — Вам кто-то помогал из власти?

 — Михаил Александрович Федотов помог с самого начала — вместе с Анной Агранович они делали новый устав, положение о попечительском совете и т. д. Я никому из высоких покровителей фонда сама не звонила и не навязывалась, мне позвонили от Володина, потом от Миронова и т. д. Со всеми, кто меня приглашал, я встречалась. На одной из встреч с Володиным, я честно сказала, что настал такой момент, что мне надо решить — либо уходить, либо оставаться и реализовывать новую стратегию. Мы все привели в порядок, и если фонд будет работать в тех объемах, в которых он работает, то я там просто не нужна, они прекрасно справятся сами. Но есть стратегический план: сделать лечебно-патронажный центр, сделать другие проекты, мы придумали «фургончики доктора Лизы» для пенсионеров Москвы, проекты для бездомных и т. д. Мы начали нанимать новых людей, пришлось снять офис, так как работать новой команде было просто негде.

 — Вы могли сами рекрутировать людей или вы должны были советоваться с правлением?

 — В правлении нас было трое: я, Авилова и Андрей Макеев — попечитель и многолетний жертвователь фонда. Все решалось в правлении простым большинством. При этом оперативное руководство осуществлял директор Максим Агранович. Например, директор ко мне приходит и говорит: нам нужен бухгалтер, секретарь. И мы необходимых людей нанимали, но штата не раздували.

«Путин дал указание: «просмотреть, проработать и высказать мнение»

 — А кто давал деньги на фонд?

 — Когда я пришла, на счетах было около 40 миллионов рублей. В основном это были деньги на уставную деятельность. Я привлекла несколько жертвователей. Например, появился жертвователь, который принес около 15 миллионов. 5 миллионов в год традиционно жертвовал лично Володин и т. д. Постоянно от людей шли небольшие пожертвования, как обычно бывает в фондах. Но потенциал у нас был гораздо выше, очевидно, что с такой известностью мы могли привлекать гораздо больше средств. Нужна была четкая профессиональная структура, в том числе розничного фандрайзинга. От маленького фонда, центром которого была Лиза, которой не стало, мы должны были перейти к системе, и прошлым летом сделали такой стеклянный мостик к будущей структуре. И вот когда какие-то деньги были уже в это вложены, но еще не было конкретных результатов, по нам и ударили.

Я чувствовала, что против меня что-то затевается, но я была так увлечена тем, что мы придумали, что я просто не обращала внимания на негатив.

Мы создавали планы, придумывали проекты, ездили на стратегические сессии и т. д. В конце года я принесла идею лечебно-патронажного центра имени Глинки, описанную на двух листочках бумаги, Сергею Миронову. Как он мне потом рассказал, он передал ее вместе со своим сопроводительным письмом лично Владимиру Путину. И Путин дал указание Собянину — «просмотреть, проработать и высказать свое мнение» (документ есть в распоряжении редакции. — «МБХ медиа»). Я была очень окрылена этой бумагой и всем сотрудникам тут же ее показала. Практически одновременно Людмила Михайловна Алексеева, член нашего попечительского совета, на церемонии вручения ей Государственной премии попросила Путина о личном патронате для Фонда «Справедливая помощь доктора Лизы». Президент к этому вроде бы благосклонно отнесся. И вот именно с этого момента у нас начались серьезные неприятности.

Письмо депутата Сергея Миронова Влдимиру Путину с резолюциией Владимира Путина и указаниями мэру Москвы Сергею Собянину о поддержке проекта фонда «Справедливая помощь». Фото из архива Ксении Соколовой

— А именно?

 — Я так понимаю, что генерал Комиссаров и его союзники поняли, что мне что-то начинает удаваться. И генерал прислал мне письмо, адресованное кому-то другому: «Я рассказывал вам, чем занимается Ксения Соколова и показывал вам тот план коммерческой клиники, которую она собирается открыть и я сделаю все возможное и невозможное, чтобы защитить честь моего друга доктора Лизы». Я написала ему в ответ, что, наверное, это письмо попало ко мне случайно. Генерал ответил, что специально прислал мне это письмо для ознакомления.

Письмо Игоря Комиссарова, пересланное Ксении Соколовой

— Это все происходит в декабре 2017 года?

 — Да. Мы получили поддержку от Путина, господин Володин поехал со мной к Собянину, представил меня и рассказал мэру о нашей идее. Сергей Семенович спросил, может быть, вам не обязательно сразу большую усадьбу, может быть мы вам дадим старый детский дом и вы там этот центр сделаете? Я его заверила, что и детский дом нас вполне устроит. Потом меня вызвал зам. мэра Москвы Леонид Печатников, одобрил идею центра, и мы договорились создать рабочую группу. В том же декабре Фонд получил премию РБК. 25 декабря была годовщина гибели Лизы. К нам стали приходить десятки журналистов, пришел и канал РЕН ТВ. Они взяли у меня большое интервью. А потом попросили принять их еще раз — чтобы что-то доснять. Корреспондент протянул мне бумагу — это был заказанный мной внутренний аудит, который накануне получили члены общего собрания нашей организации: «А вот здесь написано, что ваши административные расходы превысили ваши траты на лекарства. Прокомментируйте!» Это, разумеется, была чушь. Я спросила корреспондента, откуда у него этот документ, он не ответил. Я их спровадила.

Стало понятно, что РЕН ТВ снимает пакость, и что кто-то слил им наши конфиденциальные внутренние документы.

Это был не первый случай. Накануне ко мне обратились за интервью несколько журналистов, прямо сославшись на письмо с описанием моей вредоносной деятельности и копией этого аудита, которое Наталья Авилова разослала представителям различных благотворительных организаций. Я поняла, что свой сюжет РЕН ТВ хочет показать как раз на годовщину гибели Лизы в программе «Добро в эфире», и написала руководству канала, чтобы они показали этот сюжет не в этот день, а хотя бы позже, из уважения к памяти Лизы. Мне не ответили. Потом Михаил Александрович Федотов как-то предотвратил показ «разоблачительного» сюжета 25 декабря. Сюжет вышел позже.

«При Лизе основные деньги фонда были черные»

 — Что было в сюжете?

 — Там было сказано, что я в пять раз увеличила себе зарплату, сняла офис, подняла зарплату сотрудникам, на юристов трачу больше, чем на лекарства, подопечные не могут в новый офис попасть, потому что там лестница и т. д. Корреспондент цитировал проект реабилитационного центра, который я посылала Комиссарову, и говорил, что я собираюсь открыть коммерческую клинику. Показывали какие-то мои фотографии с гламурных вечеринок, и вывод: вот была хорошая Лиза, она получала 30 тысяч рублей и вот плохая Ксения, которая подняла себе зарплату в пять раз и растрачивает деньги.

 — А при Лизе Глинка сотрудники действительно получали очень маленькую зарплату?

 — Я думаю, теперь уже можно раскрыть секрет Полишинеля, о котором все знают: при Лизе основные деньги фонда были черные. Зарплаты людям частично платились белые, а все остальное доплачивалось налом. Лизе несли наличные деньги в больших количествах. Ей абсолютно доверяли, она тратила деньги на своих подопечных, на поездки в Донецк и т. д. Жертвователи не сомневались в ее честности и правильно делали — свидетельствую, как человек давно ее знавший и помогавший ей. Когда Лиза погибла, касса фонда бесследно исчезла — так мне сказали несколько ее ближайших сотрудников.

 — Заказные передачи на РЕН ТВ, пересылка внутренних документов, недовольство вами генерала СК, который был куратором фонда, какова была цель всех этих действий?

 — Цель — чтобы меня не было в фонде. Это четко обозначила Авилова, которая была моим антагонистом, и это дал понять генерал Комиссаров. Он написал мне, что поддержка меня власть имущими — это временное явление. А я ему в ответ написала, что он вправе высказывать свое мнение, но я против грязных методов, сливов, доносов, сфабрикованных сюжетов и т. д. Кстати, то, что сливы на РЕН ТВ его рук дело — он фактически сам признал на заседании попечительского совета, сказав, что его «друг Володя Тюлин», генеральный директор РЕН ТВ, для него на многое готов. Я это запомнила, потому что в ответ шокированная Марианна Максимовская поинтересовалась у генерала, что же он так сливает своего друга. Как показало дальнейшее, генерал считал возможным добиваться своей цели любыми методами, вплоть до самых циничных и жестких.

 — То есть в декабре 2017 года вы вступили на «тропу войны»?

 — Да, стало понятно, что я вместе с Авиловой в фонде оставаться не смогу. Стало понятно, что и генерал Комиссаров не остановится. И я не хотела сдаваться. Мою репутацию им испортить не удалось. Хотя на РЕН ТВ вышло еще два сюжета, совершенно бездарных, надо сказать. Никто из влиятельных людей или лидеров мнений на них не обратил внимания. Во-первых, у меня была какая-то репутация, и все понимали, что воровать деньги я бы не стала, и уж точно не 170 тысяч рублей зарплаты в подвале Лизы. Во-вторых, первые 8 месяцев в фонде я отработала бесплатно и, собственно говоря, зарплату мне назначили, когда мы перешли к реализации новой стратегии и когда стало ясно, что я работаю в режиме фул-тайм. Разумеется, все административные расходы происходили строго в рамках законности.

 — Авилова ушла из фонда?

 — Было два заседания попечительского совета, на которых, несмотря на заявления Авиловой и Комиссарова против меня, члены совета встали на мою сторону, и Авилова была вынуждена уйти. Но тут в дело вступил вдовец Лизы — Глеб Глинка, который год назад попросил меня спасти фонд. Думаю, генерал провел работу, Глеб понял, что мне все равно жить не дадут, и лучше держаться ближе к более влиятельной стороне. И Глеб Глинка, наследник бренда, вместе с Авиловой подали в Минюст заявку на создание фонда Доктора Лизы имени Елизаветы Глинка. Таким образом у фонда «Справедливая помощь доктора Лизы» появился двойник до степени смешения. Бренд размылся. Это был еще один мощный удар. И тут я стала понимать, что наши стратегические планы как минимум откладываются. К тому же мне ужасно надоела эта бессмысленная подковерная возня вместо созидательной деятельности, все эти дрязги, сливы, доносы и разговоры за спиной.

Я себе благотворительность представляла совсем не так.

И я решила, что до сентября, пока все не устаканится, все стратегические проекты мы замораживаем и просто ведем те, которые уже существуют. Мы убрали мне зарплату, осталась номинальная — 20 тысяч рублей. Назначили директором МБОО Андрея Макеева с зарплатой 1 рубль. Донецким проектом стал заниматься Александр Куликовский. А я решила немного отдохнуть. Но не тут-то было.

«Четыре раза следователь отказывал в возбуждении уголовного дела»

 — Что произошло дальше?

 — Дальше мои противники поняли, что им не удалось разрушить мою репутацию и стали рушить мою жизнь. Наталья Авилова написала заявление, хотя правильнее сказать донос, в СК о моих «злоупотреблениях» и послала его по электронной почте на имя Бастрыкина. И начались доследственные проверки, которых было пять в течение пяти месяцев.

 — Вас сместили с поста президента на заседании попечительского совета, когда вы были в больнице?

 — Да, 29 июня. До этого все атаки я успешно отбивала. А в тот раз, когда меня не было, выступил директор фонда Андрей Макеев. Он рассказал о нашей работе за отчетный период, на что ему было сказано, мол, мы просили предоставить письменные отчеты и планы, а вы их не предоставили, поэтому мы рекомендуем сменить президента, сменить правление, принять в организацию новых членов и т. д. То есть, у них было все заранее подготовлено. Президентом решили назначить Татьяну Константинову.

 — Кто она такая?

 — Это достаточно известная женщина в благотворительном движении, работает в Фонде поддержки слепоглухих «Соединение». Проблема моих оппонентов состояла в том, что, согласно нашему уставу, решения Попечительского совета носят рекомендательный характер, их надо было реализовать. Для этого инициативная группа под руководством Глеба Глинки объявила общее собрание, чтобы на нем поменять власть. Но для легитимности общего собрания им был необходим кворум, а кворума у них не было. Тогда они пошли на подлог: госпожа Авилова вышла из организации 12 февраля 2018 года (заявление имеется в распоряжении редакции. — «МБХ медиа»). А они сделали вид, что она из организации не выходила. Благодаря ее «присутствию» они получили кворум, чтобы легализовать общее собрание членов организации.

Заявление Натальи Авиловой о выходе из фонда «Справедливая помощь». Фото: из архива Ксении Соколовой

— В сухом остатке: вы больше не президент Фонда «Справедливая помощь доктора Лизы», есть другой фонд имени Елизаветы Глинки, возбуждено уголовное дело. Так?

 — Четыре раза следователь отказывал в возбуждении уголовного дела. Была проведена пятая проверка, которая привела к возбуждению дела. Полагаю, это произошло потому, что мы не согласились признать подлог и Александр Куликовский написал заявление в прокуратуру и Минюст о рейдерском захвате фонда. После четырех проверок мы «не утерлись», они провели пятую проверку и возбудили дело. Причем сначала меня пытались обвинить в том, что я якобы платила сотрудникам завышенные зарплаты и часть этих зарплат они мне возвращали в виде наличных денег. Но потом, когда история с хищением денежных средств путем мошенничества не подтвердилась, возникла странная конструкция превышения полномочий: якобы неустановленная группа лиц неправильным образом расходовала денежные средства, взяв на работу двух юристов. И одному из юристов была назначена большая, с точки зрения следствия, зарплата. И тем самым был нанесен ущерб фонду, потому что юрист Анна Агранович получила миллион с чем-то рублей за все время контракта. В ходе проверок вызывали сотрудников, собирали показания, потом проверяли финансовую деятельность и т. д. Все это под чутким руководством заинтересованных лиц и неослабевающим давлением. Потом они сделали одну очень мерзкую вещь. Убедили мам больных детей, которых фонд привез на лечение из Донецка и оформлял им документы, чтобы лечить их в России по ОМС, написать под копирку заявления, что мы заставляем их просить статус беженцев, а они это делать на самом деле не хотят. Заявления мам немедленно попадали в СПЧ к Федотову и к следователю Семенову на стол. То есть, этими несчастными женщинами манипулировали, обещая вылечить их детей платно, если они напишут подобные заявления. Но и этого оказалось недостаточно. В конце концов, следствие решило возбудить дело о том, что руководство фонда наняло двух юристов якобы делать одно и то же, хотя это не так. Александр Куликовский — не юрист, он правозащитник, он занимался детьми, которых привозили из Донецка, оформлял документы, несколько раз в неделю принимал людей по разным правозащитным проблемам. А Анна Агранович — юрист, адвокат, она полностью создала все юридические документы Фонда и как только она закончила все это, с ней был расторгнут контракт. И кстати, до июня 2017 года она работала бесплатно.

«Стало понятно, что фонд — уже не подвальчик с бомжами»

 — И все-таки, чем, по-вашему мнению, руководствовался генерал СК, который по сути вместе с Авиловой, как вы говорили, инициировал это преследование против вас? Только лишь тем что вы — неправильный благотворитель?

 — Есть вторая версия, менее «романтическая». Ее высказывают все мои прагматичные знакомые: когда стало понятно, что этот фонд — уже не подвальчик с бомжами и не маленький дом милосердия, а может получить огромные ресурсы, усадьбу в центре и т. д., что есть президентский патронат, обещанные многомиллионные гранты, и Путин поддержал или, по крайней мере, увидел, проект центра имени Глинки, они поняли, что надо срочно захватывать эти потенциальные ресурсы. В пользу этой версии говорит то, что захват начался именно в декабре 2017 года, когда была годовщина Лизиной гибели и когда одно за другим происходили хорошие для нас события. Фактически именно тогда начались попытки захватить Фонд. Что касается моей личной ситуации, я могу сказать, что сделали эти люди.

Когда они поняли, что я просто так не уйду под их давлением, они начали рушить мою репутацию, когда эта репутация устояла, они начали рушить мою жизнь.

Сейчас возбуждено уголовное дело. И мы все прекрасно знаем, что в таких случаях надо делать: надо уезжать. Уезжать я не очень хочу.

 — А вы боитесь уголовного дела?

 — Я ни на йоту не верю ни в какое правосудие в России. Я совершенно уверена, что, если люди, которые работают в Следственном комитете, захотят, чтобы это уголовное дело было раскручено, оно будет раскручено. Я этого не боюсь, я к этому готова. Основная эмоция, которую я испытываю: глубочайшее отвращение. Как написал Шаламов, лагерь — это бесценный человеческий опыт, но я убежден, что этот опыт никому не нужен. Так вот, я получила бесценный опыт и могу сказать, лучше бы я никогда не видела этих людей и не знала об их существовании.

 — Но вы ведь знакомы с очень влиятельными людьми. Вы обращались к ним за помощью?

 — Во-первых, я не люблю жаловаться. Во-вторых, я поняла, что эти люди, которые боролись против меня, успевают за очень короткое время обегать все кабинеты, какие только можно, и рассказать обо мне невероятное количество ужасов. Я стала к кому-то обращаться уже в последний момент — после четвертой или во время пятой доследственной проверки. Я говорила: вот, против меня какие-то странные люди что-то делают. И мне в том же ключе мои влиятельные друзья отвечали, что, понятно, они что-то там роют, но до возбуждения уголовного дела не дойдет. А, например, г-н Федотов уверял меня, что надо просто делать свое дело, не обращая внимания на генерала. Я говорила — ну как же, в фонде больше полугода постоянно чрезвычайная ситуация, людей таскают на допросы, не дают нормально работать, люди запуганы, деморализованы. На что глава СПЧ мне отвечал — это ничего, работайте, Ксения, пишите отчеты, обращайтесь за госгрантами. Меня абсолютно поразило, что он считал эту ситуацию нормальной и даже не пытался как глава попечительского совета нас защитить. Точнее пытался. Но не мог. В общем, это была «русская народная Кафка» в чистом виде.

 — То есть, никто не верил, что все это всерьез?

 — Да, никто не верил. Это, значит, мы в плюсик пишем генералу, он оказался упорный парень.

 — Могло ли быть возбуждено уголовное дело без ведома Бастрыкина?

 — Я не знаю их кухни. Я видела, что следователь СК по ЦАО Москвы Денис Семенов, который проводил проверки, достаточно порядочный человек. Он сказал мне пару раз открытым текстом, что не хочет лезть в эти местечковые разборки. Он четыре раза отказывался возбуждать уголовное дело по бредовому доносу, ему возвращал дело его непосредственный начальник, на которого очевидно, давили.

«Этих людей нельзя подпускать к благотворительности на пушечный выстрел»

 — Возглавить фонд вас попросил муж Лизы Глинки Глеб, Михаил Федотов — глава Попечительского совета, вас поддерживал. Какова сейчас роль этих людей во всей этой истории?

 — Глеб Глинка давно не на моей стороне, он человек хитрый и быстро все сообразил. Михаил Александрович Федотов, думаю, подвергся серьезному давлению. Федотов очень осторожный человек, и мне непонятно, почему он решился покрыть очевидный подлог, который произошел во время общего собрания организации 29 июня. Но в целом, ситуация такова: все они — и Федотов, и влиятельные покровители, и генерал, и даже Авилова представляют собой систему, а я — вне этой системы. Я чужая. Очевидно, они взаимодействуют со мной, пока я им в каком-то качестве выгодна, пока я веду себя как системный игрок. А быть системным игроком означает, например, признавать ситуацию, когда на тебя открывает дело СК, нормальной. И как-то смиренно кряхтя, ее переживать.

 — По-вашему, некоторые люди, работающие в фонде и оказывающие ему покровительство, не соответствуют тем критериям морали, которые обычно предъявляют к благотворителям?

 — Я совершенно уверена в том, что доносчик не может быть благотворителем. Человек (кстати, мужчина), который хочет на основании доносов и сфабрикованных обвинений, уголовно преследовать мать несовершеннолетнего ребенка (это я о себе), не может быть благотворителем, сколько бы он Библию не цитировал. Те моральные качества, которые продемонстрировали эти люди, означают только одно: их нельзя подпускать к благотворительности на пушечный выстрел. Их лицемерие и вранье глубоко омерзительны.

 — Если бы Лиза Глинка была жива, как бы она отнеслась к этой ситуации?

 — Думаю, она бы сказала: «Соколова, ты — дура!»

 — Почему?

 — История Лизы и история ее взаимоотношений с людьми из власти непроста. В какой-то момент, когда она с ними связалась, я думаю, она поняла, что надо вести себя как игрок системы, которым она по природе совершенно не была.

 — Как именно себя вести?

 — Компромиссно. И я ее абсолютно оправдываю, потому что на чаше весов были дети, которых она могла вытащить и спасти от смерти, благодаря влиятельным покровителям.

 — А вам же не предлагался подобный выбор?

 — Да, мне не предлагался. Я просто посмотрела на некоторых из них и они мне не понравились. И они поняли, что я играть по их правилам не буду.

 — Вы несколько раз повторяли, что они вас невзлюбили. За что?

 — Вообще в глазах благотворительного сообщества я — такая барышня в «Шанели» из какого-то гламура, я — чужая.

Люди не любят чужеродности. Но можно было мимикрировать. Например, генерал присылал мне книгу про доктора Гааза, он пытался как бы обратить меня в свою веру. Но я упорно не обращалась. Я не переставала носить свою шубу. Я говорила: «Вот я такая, как есть, а вот то, что я хочу сделать. Посмотрите, одобрите или не одобрите». И я никогда не прибегала к интригам, доносам, подковерным методам. Я всегда действовала прямо. И вот эта совокупность качеств оказалась совершенно непригодной для ведения дел с системой. Либо мне надо было под них подстроиться, что очевидно было технически правильным, потому что ты не можешь перестроить под себя огромную систему, которая функционировала долгие десятилетия до тебя. Ты должен в нее войти. Я этого не сделала, признаю. Но по «гамбургскому счету», то, что Лиза попала в тот самолет — следствие того, что она стала частью системы. Это был ее выбор, и я считаю, простите за пафос, что российское государство у нее в долгу. И поэтому я подумала, что, если бы они сделали детскую больницу имени Глинки, которая осталась бы в Москве на века, как клиника имени Склифосовского, они хотя бы частично этот долг погасили.

 — Если бы все прокрутить назад, согласились бы вы возглавить этот фонд?

 — Никогда и ни при каких обстоятельствах.

Оригинал


Пикет в поддержку фигурантов дела о «Новом величии». Фото: activatica.org

Защитница фигурантки дела «Новое величие» — о своей первой встрече с 19-летней Марией Дубовик в СИЗО-6, о том, почему ее дело нужно срочно прекратить

Почему вы решили войти в это дело?

— Мне сообщили мои друзья, что две девочки в очень тяжелом состоянии здоровья необоснованно находятся в следственном изоляторе. Речь шла о гуманитарном вмешательстве в это дело, потому что я узнала, что одной из девочек требуется срочная операция, а второй необходимо срочно оказать медицинскую помощь. У Маши Дубовик резко падает зрение, в чем я убедилась сегодня на встрече с ней в СИЗО, но кроме того, как говорят врачи, с которыми я проконсультировалась, ей срочно нужна операция. Иначе она может лишиться жизненно важных органов. Когда мне это сказали, я прервала свой отпуск и срочно вылетела в Москву. Генри Резник также согласился участвовать в этом деле, защищать Анну Павликову. Прежде всего мы руководствовались гуманитарными мотивами.

А что вам известно по существу самого уголовного дела, по которому арестовано уже 10 человек, которых обвиняют в свержении конституционного строя в России?

— За выходные дни я прочитала некоторые материалы дела, а сегодня была у Маши в тюрьме и, выслушав ее рассказ, проверила его по материалам дела. И я поняла, что это тот редкий случай, когда вообще нет никакого состава преступления в действиях этого ребенка. Правда, некие товарищи, принадлежность которых к органам не вызывает сомнения, с помощью такой спецслужбовской провокации попытались создать устойчивую группу с экстремистской направленностью, и все это было сделано строго по их инициативе. Было придумано само название, устав, программы и какие-то отделы (информационный, финансовый, агентурно-вербовочный, юридически-правовой, отдел активных действий — З.С.), в которых якобы  состояло по одному человеку. Все это было сделано для того, чтобы создать вот такую преступную схему. Маша Дубовик не участвовала ни в каких тренировках, если у нее и были какие -то листовки, то это были листовки с митинга Навального. А дома у нее никаких листовок не обнаружено, и никаких листовок экстремистского содержания она не расклеивала. Действительно, она обратила внимание на то, что в их группе появился сначала один активный, потом второй активный человек. Роль и значение каждого она определить не может, ей всего 19 лет. И она очень наивный и чистый ребенок.

Ребята встречались в разных местах, например, в Макдональдсе, обсуждали то, что их волновало. Волновала социальная несправедливость и какие-то факты нарушений, с которыми, например, Маша лично столкнулась, и ее это очень задело. Когда ее семья из последних сил и средств десять лет строила дом, и в итоге им объяснили, что территория, на которой дом был построен, идет под общественные нужды… Вообще все это напомнило мне героев Джанни Родари — кума Тыкву, и объяснение отца Чиполино, почему он оказался в тюрьме. Это абсурдная и полуанекдотичная ситуация могла бы вызывать какую угодно улыбку, но я вышла из следственного изолятора с тяжелейшим стрессом, потому что я увидела абсолютно невиновную девушку, которую почти на пять месяцев (а в сентябре, когда суд вернется к вопросу меры пресечения), будет уже шесть месяцев, заперли там, где она не должна находиться.

Что вы можете сказать о Маше?

— Для меня она ребенок, и ребенок к тому же очень честный, чистый, светлый, с пониманием справедливости и ощущением того, что она находится в какой-то абсурдной ситуации. Самое экстренное — это немедленно прекратить дело в отношении Маши Дубовик. Примерно такая же ситуация и у Ани Павликовой, и у некоторых ребят. Они ничего дурного не предполагали, и их критические высказывания по поводу каких-то нарушений со стороны действующей власти — это абсолютно законное поведение с точки зрения российской Конституции и Европейской Конвенции по правам человека.

Они встречались и это был как бы клуб по интересам. Эту форму организации, как некое наносное дополнение к их встречам придумали люди, которых даже не привлекли к уголовной ответственности.

Я озабочена судьбой Маши, которая оказалась в тюрьме совершенно несправедливо и незаконно. Я удивляюсь конкретному судье, который мог отправить под стражу такого ребенка. Где головы у этих судей? Просто позор.

У меня бывали подзащитные разной степени виновности, разной степени причастности к тем или иным действиям. И были совсем невиновные люди, но вот такого ребенка, абсолютно непричастного ни к чему дурному, такого невиновного человека как Маша Дубовик я в своей жизни за долгие десятилетия адвокатской практики еще не встречала. Это девушка, которую ни в чем невозможно обвинить. Даже то, что им пытались насаждать, приглашать их на какие-то с позволения, сказать учения, листовки какие-то, которые отпечатывались на купленные на казенные деньги принтере, в помещении, снятом на казенные деньги или деньги инициаторов, это все не имеет никакого отношения к Маше. Девушки встречались с молодыми людьми, которые им нравились, обсуждали интересующие их темы, ничто, выходящее за рамки прав и свобод, гарантированных Конституцией, они не осуществляли.

Что вы собираетесь делать?

— Мы с адвокатами Татьяной Окушко и Максимом Пашковым подготовили заявление в УФСИН Москвы и генеральному прокурору с требованием немедленного оказания медицинской помощи. Если нужно будет, мы будем обращаться в Европейский суд по правам человека с экстренной жалобой, потому что, хотя жалоба в Европейский суд уже была подана, сейчас надо включать экстренную процедуру, потому что нужно срочно делать операцию. Существует угроза здоровью и жизни. Заболевание развивается, похоже, стремительно.

Оригинал


Виктор Кудрявцев с внучкой. Фото предоставлено МБХ медиа родственниками Кудрявцева

Ведущему научному сотруднику ЦНИИМАШ Виктору Кудрявцеву предъявили обвинение в госизмене в отсутствие его адвокатов. Об этом нам сообщил его адвокат Иван Павлов.

24 июля адвокаты «Команды 29» Иван Павлов и Евгений Смирнов вступили в защиту Виктора Кудрявцева, заключив договор с его родственниками. Об этом был поставлен в известность следователь ФСБ России Александр Чабан и адвокат по назначению Вера Теплухина, которая ранее осуществляла защиту Кудрявцева.

Адвокат Теплухина договорилась встретиться со своими коллегами Павловым и Смирновым утром 25 июля и передать им материалы дела. Однако в назначенное время на встречу она не пришла, а следователь Чабан заявил адвокату Павлову, что будет проводить допрос Кудрявцева и предъявлять ему обвинение в присутствии адвоката по назначению Теплухиной, а адвокатов, с которыми семья Кудрявцева заключила соглашение, на следственные действия не допустит.

Адвокаты «Команды 29» уже отправили заявление председателю Адвокатской палаты Москвы с просьбой «провести проверку действий адвоката Теплухиной В.В. на предмет их соответствия внутрикорпоративным нормам поведения защитников в подобных ситуациях и принять все возможные меры для недопущения нарушения прав нашего подзащитного».

Очевидно, что на арестованного Виктора Кудрявцева в СИЗО «Лефортово» оказывается серьезное психологическое давление, и следователь Чабан делает все, чтобы не допустить к его защите независимых от следствия адвокатов.

Больное сердце и диабет

Вчера, когда я встречалась в бюро передач Лефортовской тюрьмы с женой и сыном Виктора Кудрявцева, я очень надеялась, что защищать ученого, обвиненного в госизмене, будут адвокаты «Команды 29», с которыми его семья заключила соглашение, и они смогут убедить суд изменить ему меру пресечения.

Сегодня ситуация изменилась, и мы видим, как следствие и адвокат по назначению нарушают права содержащегося под стражей 74-летнего ученого.

««Шпионить на НАТО», — это же невозможно для нас. Если бы это не было так страшно, то было бы просто смешно», — Ольга Тимофеевна Кудрявцева, жена 74-летнего ученого, сотрудника ЦНИИМАШ Виктора Кудрявцева, заполняет заявление в бюро передач Лефортовской тюрьмы.

Вместе с сыном Ярославом, доктором физико-математических наук, она приехала из Королёва, чтобы сделать передачу мужу, которого арестовали несколько дней назад.

Ольга Тимофеевна очень нервничает, несколько раз переписывает заявление на прием продуктовой передачки — приемщица говорит, что помарок не должно быть, Ольга Тимофеевна ошибается, берет новое заявление и снова пишет. Наконец, она расписывается, отдает в окошечко заполненное заявление, продукты и лекарства, и мы идем в небольшое кафе, которое не так давно открылось около Лефортовской тюрьмы. После небольшой передышки Кудрявцевым предстоит еще попасть на прием к заместителю начальника СИЗО — жена и сын хотят поговорить о здоровье Виктора Кудрявцева. Именно его состояние здоровья волнует семью сейчас больше всего.

«В 2010 году у него случился инфаркт, его забирали в больницу, он отказался, сказал, что ему нужно писать отчеты, он должен работать и он работал, — вспоминает Ольга Кудрявцева. — Я потом бегала, находила врачей. Ему сказали, что основная функция сердца не задета, но нужно лечиться, выписали целый мешок лекарств, и он их постоянно пьет. Несколько лет назад, когда он приехал из командировки, был в Китае, у него поднялась очень высокая температура — 40−41. Я потащила его в поликлинику, ему сделали кучу анализов, проверили кровь на сахар, и оказалось, что он очень высокий. Диагноз: диабет. Ему давно положен инсулин. Но он не хочет его колоть, принимает таблетки, но соблюдает страшную диету. Я непрерывно рублю цветную капусту, капусту, баклажаны. У нас не бывает ни каш, ни гречки, ничего. Иначе надо садиться на уколы. Надо лечь в больницу, чтобы все проверили. Но он до последнего момента предпочитал быть на овощной диете. И вот вам последний момент».


Виктор Кудрявцев с семьей. Фото предоставлено МБХ медиа родственниками Кудрявцева

Мне не хочется обсуждать с Ольгой Тимофеевной проблемы питания в Лефортовской тюрьме. Для меня очевидно, что Виктору Кудрявцеву вообще там не место. На сегодняшний день Кудрявцев — самый пожилой обитатель «Лефортово». Не хочется думать о том, как может обостриться его диабет в условиях стресса и отсутствия диеты.

Два года назад там сидел его коллега по ЦНИИМАШ Владимир Лапыгин. Ему было 76 лет. И его тоже обвиняли в госизмене. В сентябре 2016 года Мосгорсуд приговорил Лапыгина к 7 годам колонии строгого режима.

Кстати, Виктор Кудрявцев был одним из подписантов письма ученых в защиту Лапыгина. Это письмо было направлено президенту Владимиру Путину в феврале 2017 года, после того, как Верховный суд утвердил приговор Лапыгину. Его подписали 23 ученых, среди которых лауреаты Государственных премий, академики РАН.

Думал ли Виктор Кудрявцев, подписывая письмо в защиту коллеги, что сам он вскоре окажется под арестом?

Была ли госизмена?

Первый обыск в квартире Кудрявцевых ФСБ провела в сентябре 2017 года. Тогда не было никакого уголовного дела. Но суд выдал санкцию на обыск в рамках доследственной проверки. Тогда обыски проходили у нескольких сотрудников ЦНИИМАШ, и не только дома, но и на рабочих местах.

Оперативники говорили, что после «дела Лапыгина» решили проверять и других сотрудников: не было ли утечки информации по другим проектам. На обыске у Кудрявцева забрали заграничный паспорт. Но, как говорят его родные, он был спокоен, уверен, что с ним ничего произойти не может, потому что он ни в чем не виноват.

«Он говорил: я не мог допустить плюху», — вспоминает Ольга Кудрявцева и поясняет, что ее супруг — педант, всегда вникал во все мелочи, все работы делал с необычайной скрупулезностью и требовал того же от других сотрудников.

Ольга Кудрявцева пришла работать в ЦНИИМАШ вместе с мужем в 70-е годы, несколько лет назад ушла на пенсию сидеть с внуками , а он на пенсию уходить не собирался. «Ему нужно было заниматься наукой, иначе он бы с ума сошел, — говорит Кудрявцева. — Он настолько привык этим заниматься, он отслеживает все, что происходит в его области науки, все конференции, все-все-все».

Ольга Кудрявцева говорит, что ее муж — человек энциклопедических знаний, она не помнит, чтобы он когда-нибудь не смог бы ответить на любой вопрос, который ему задали.

Спрашиваю, почему сажают таких пожилых ученых, ведь очевидно, что эти люди «старой закалки», большую часть жизни проработавшие на Советский Союз, члены компартии в прошлом, затем работавшие во славу обороноспособности России, никак не могли бы шпионить во вред своей стране в интересах стран НАТО, в чем их обвиняют.

«Думаю, стариков менее жалко. На них можно что-то списать. Когда они помрут, скажут, что это они были виновны в том, что Европа смогла что-то такое построить, как у нас», — предполагает Кудрявцева.

Врач на обыске

Спрашиваю про обыск 20 июля.

«Дома были мы с мужем и две внучки. Я встаю очень рано. Они пришли в 6.40 утра. Долго звонили в дверь.Я подошла, глянула в глазок, какие-то мужики. Думаю: вот, опять. Я спрашиваю : «Кто?» Они: «Откройте сейчас же». Я открыла. Зашли 11 человек и все под два метра ростом. Двое только маленькие. С ними был врач. Он меня держал все время на каких-то лекарствах».

Виктора Кудрявцева увел из дома человек в маске, ему не дали толком собраться, прямо из кровати вытащили. Одновременно с обыском у родителей в том же Королёве прошел обыск и в квартире Кудрявцева-младшего. И как в прошлый раз, на обыске в сентябре забрали компьютеры, телефоны, Ольга Кудрявцева умоляла, чтобы ей оставили простой телефон «говорилку», без интернета, ведь забрали все телефонные книги, в которых были записаны номера ее подруг, врачей, аж с 1970 года. Следователь сжалился и оставил ее простой мобильный телефон.

Когда обыск у сына Ярослава закончился, он вместе с оперативниками и следователем поехал на дачу, где сотрудники обыскали дом и гараж, стучали по стенам, в подвале поднимали полы, искали деньги, ценности, как будто и правда верили, что Кудрявцев мог заработать на продаже секретов родины. Искали вещи с символикой НАТО. Но на даче ничего такого не обнаружили: лишь старый компьютер, пришлось забрать жесткий диск. На всякий случай.

Дома у Кудрявцевых забрали автореферат диссертации Ярослава по теме, никак не связанной с государственными секретами. Кудрявцев-младший говорит, что никогда не занимался закрытой тематикой.

Грант ЕС

А вот у Виктора Кудрявцева был самый низкий уровень доступа к гостайне. Особенно в последние годы, потому что его дочь вышла замуж за иностранца и жила с семьей в Словакии. Кудрявцев много ездил за границу и по работе, и к дочери. Известно, что в последнее время он работал над проектом, который финансировался по Седьмой рамочной программе Евросоюза. Об этом Дождю рассказал главный научный сотрудник ЦНИИМаш Юрий Липницкий. Виктор Кудрявцев, по некоторым данным, мог был ответственным за этот контракт, поэтому эфэсбешники и пришли именно к нему.


Виктор Кудрявцев. Фото предоставлено МБХ медиа родственниками Кудрявцева

Независимая экспертиза

Другое дело, что ни его родственники, ни коллеги не верят, что он мог бы допустить какую-либо утечку информации. Тем более передать секретную информацию стране НАТО в ущерб России. Но ведь любое общение с иностранцами — это обмен информацией. Определить, секретная ли информация, которую передают ученые в рамках того или иного проекта, должны специальные экспертные комиссии. И эксперты должны быть независимыми от следствия и ФСБ. По опыту «шпионских дел» известно, что именно экспертиза, проведенная на стадии следствия, является главным доказательством виновности или невиновности в госизмене или в шпионаже, если обвиняемый не признает своей вины, и нет прямых доказательств, подтверждающих передачу им секретных сведений. И по опыту расследования таких дел известно, что эксперты, как правило, дают ту экспертизу, которую от них ждет следствие. Или следствие подбирает тех экспертов, в лояльности которых заведомо уверено. Значит ли это, что в России не осталось независимых ученых, которые не дорожат своей репутацией и готовы признать гостайной то, что ей не является и содержится в открытых источниках?

В «деле Кудрявцева» необходима независимая экспертиза. Независимых экспертов можно было бы привлечь из РАН, тем более что не так давно был принят закон, в соответствии с которым Российская Академия наук должна нести ответственность за все научные исследования, которые проводятся в России. И, безусловно, в РАН можно было бы найти специалистов в области аэродинамики и турбулентности, которые могли бы оценить, были ли в действиях Кудрявцева нарушения закона о гостайне.

«Чрезмерно жестокая мера пресечения»

2 августа в Мосгорсуде должно состояться заседание по обжаловании меры пресечения Виктору Кудрявцеву. Его адвокат Иван Павлов заявил в интервью «МБХ медиа», что считает «арест Кудрявцева чрезмерно жестокой мерой пресечения» и будет требовать замены ареста на более мягкую меру пресечения.

Держать под стражей 74-летнего ученого, страдающего целым «букетом» тяжелых заболеваний — антигуманно. Недопуск к нему адвокатов, с которыми соглашение заключила его семья — грубейшее нарушение закона. Следствие использует давно известные способы давления и запугивания обвиняемых, находящихся в строгих условиях изоляции Лефортовской тюрьмы.

Цель очевидна — сломать арестанта, добиться от него признательных показаний.

Увы, все это уже стало рутиной. И общество не возмущается. Во всяком случае, пока мы не слышим возмущенного голоса научной общественности. Неужели никого не возмущает цинизм ареста 74-летнего ученого, к которому на обыск вместе со следователем и оперативниками ФСБ приезжает врач?

Оригинал

Глава чеченского офиса «Мемориала» Оюб Титиев, арестованный за хранение наркотиков, заканчивает знакомиться с материалами своего уголовного дела. В ближайшее время в Грозном начнется судебный процесс. «Мемориал» проводит международную кампанию поддержки своего коллеги. Глава правозащитного центра «Мемориал» Александр Черкасов говорил о «деле Титиева» на встрече с президентом Франции Эмманюэлем Макроном. Ни коллеги, ни друзья, ни односельчане не верят в виновность главы чеченского «Мемориала». Как в Чечне из истинного мусульманина и праведника «лепят» наркомана и преступника, разбиралась Зоя Светова.

Утром 9 января 2018 года глава грозненского офиса Правозащитного центра «Мемориал» Оюб Титиев выехал из дома на работу на своей машине ВАЗ Лада Калина. Накануне он осмотрел машину. Она была чистой, и он не стал ее мыть. Помыл лишь резиновые половики, которые оставил сохнуть во дворе до утра. После утренней молитвы, положив высохшие резиновые коврики в автомобиль, Оюб поехал привычной дорогой из Курчалоя в Грозный, которой он каждый день ездил до работы в последние 17 лет.

«Их наркоман»

Он проехал не так много — километра два. На мосту между селами Курчалой и Майртуп его остановили сотрудники полиции для проверки документов. Их было двое. Один вместе с Оюбом досматривал багажник машины, попросил взять из салона сумку, перенести ее в багажник и продолжил досмотр.

Через несколько минут второй сотрудник позвал их к себе: правая передняя дверь машины была открыта и сотрудник достал из-под сидения черный полиэтиленовый пакет. В пакете оказалась марихуана. Чуть более 200 граммов. В Курчалоевском ОВД, куда привезли Оюба, с ним беседовал человек, представившийся начальником уголовного розыска. Он требовал, чтобы Титиев признался в хранении наркотиков, пригрозил, что иначе против его сына будет возбуждено уголовное дело по 208 статье УК РФ («организация и участие в незаконном вооруженном формировании»), угрожал и жене Оюба. Но правозащитник стоял на своем: «наркотики ему подбросили», если сына посадят — «будем сидеть все».

А еще Титиев сказал начальнику уголовного розыска, что нужно все делать по закону. И тогда его вывели из кабинета, отдали паспорт, документы на машину и потребовали, чтобы он сел за руль. Вместе с полицейским они приехали туда же, где произошло первое задержание. Все повторилось. Только с понятыми и экспертами. В их присутствии сотрудник ДПС вынул из-под переднего сидения тот же самый черный полиэтиленовый пакет с наркотиками. А потом они снова поехали в Курчалоевский ОВД, где все оформили «по закону». В результате в материалах уголовного дела записано, что Титиева задержали после 10 часов утра, а не так, как было на самом деле.

Впрочем, камера на курчалоевском ОВД должна была зафиксировать, как было на самом деле: что машина Титиева дважды заезжала на стоянку с разницей в два часа. На записи должно было быть видно, как в первый раз сотрудник полиции, «нашедший» марихуану, несет черный пакет в ОВД. Но, когда защита Титиева запросила выемку с камеры, оказалось, что это невозможно, поскольку 9 января 2018 года видеозапись не велась, якобы с 29 декабря по 15 января камера видеонаблюдения находилась в ремонтном подразделении МВД Чеченской республики.

На следующий день после задержания Оюб Титиев передал через своего адвоката заявление президенту Путину, главе СК Бастрыкину и главе ФСБ Бортникову. Своего рода «охранную грамоту»:

«09.01.2018 г. я был задержан сотрудниками Курчалоевского ОВД, и в мою машину было подброшено наркотическое вещество. Против меня было сфабриковано уголовное дело. Полностью подтасованы доказательства моей вины. Вину свою я не признал и не признаю. Хочу довести до Вас, если я каким-нибудь образом признаю себя виновным в инкриминируемом мне деянии, это будет означать, что меня заставили признать себя виновным путем физического воздействия или шантажом».

Следствие по делу Титиева длилось несколько месяцев. Кроме рапортов полицейских и сотрудников ДПС об обнаружении наркотиков, экспертизы содержимого черного пакета, подтверждающего, что это марихуана — в деле нет ничего существенного, доказывающего вину главы чеченского «Мемориала».

Наркотические дела в Чечне — не редкость, так же, как и по всей России, и провокациями, связанными с подбросом наркотиков, сегодня мало кого удивишь. Только незнакомый с чеченскими реалиями наблюдатель может поразиться, с какой уверенностью в том, что в суде все «прокатит», работает следствие, назначая наркоманом кристально честного человека, семьянина, мусульманина, при этом не имея железобетонных доказательств. Этому есть объяснение: прошло чуть больше недели, а «дело Титиева» прокомментировал глава Чечни Рамзан Кадыров. Он откликнулся на реакцию мирового сообщества, последовавшую после ареста главы грозненского «Мемориала».

«Говорят, поймали наркомана с анашой полицейские… ООН, даже Госдеп из Америки вышли из-за того, что одного человека из Курчалоевского района задержали», — заявил он на одном из совещаний, которое транслировало чеченское телевидение.

«Стоило поймать их наркомана, и весь мир встал. Почему они их права не защищали? Такие же наркоманы… Неужели он не может употреблять? Мы ловим людей, которым 60, 70 за то, что употребляют наркотики. Его нельзя нам задерживать? Конечно, можно», — не унимался Кадыров.

После того, как 60 известных деятелей российской культуры обратились к президенту Путину с просьбой передать дело Титиева на федеральный уровень и положить конец травле «Мемориала», Кадыров опубликовал гневный пост в своем телеграмм-канале: де, никто из подписантов письма никогда не слышал имени Оюба Титиева, пока того не поймали с наркотиками, а сам Титиев никогда правозащитой не занимается.

Заявление Кадырова выглядит достаточно странно, если вспомнить, что Оюб Титиев с 2009 года является главой грозненского офиса Правозащитного общества «Мемориал», организации, которая официально в Чечне не запрещена. Кроме того, Титиев был приглашен в 2010 году президентом Медведевым в Кремль на встречу вместе с другими правозащитниками.

И все 60 подписантов письма к Путину, безусловно, слышали и о Титиеве, и о героической работе в Чечне правозащитного центра «Мемориал», иначе вряд ли бы стали подписывать письмо президенту — репутация дороже.

Учитель физкультуры из Курчалоя

Биография 60-летнего Оюба Титиева вполне типична для чеченца его поколения. В 1944 году его родители были высланы в Киргизскую СССР. Там у них родилось пятеро детей: четыре сына и дочь. В ноябре 1957 года, когда они вернулись из депортации в Чечню, Оюбу было три месяца. Жили в селе Курчалой, там родились еще две сестры. Отец работал паспортистом в милиции, потом выезжал на сезонные работы в другие регионы. Умер он довольно рано, еще до первой чеченской войны. «Растила нас всех мать, она дала нам всем образование, построила всем дома, за исключением одного брата, он делал все сам и обеспечивал нас всех на равных с родителями. А после смерти родителей он один обеспечивал нас всех и решал проблемы», — так рассказывал Титиев о своей семье.

После окончания школы Оюб поступил в Моздокский техникум, получил специальность техник-технолог. Устроился работать в Курчалоевскую школу учителем физкультуры. В этой же школе директором работал один из его старших братьев и другие родственники. В 1985 году Оюб открыл в селе бесплатную секцию бокса. Но это была работа для души. А когда понадобились деньги для обучения в Новгородском сельскохозяйственном институте, Оюб пошел работать в мебельный магазин. В 80-х годах женился на девушке из села Джалка. У них четверо детей: три дочери и сын.

Обе войны Титиевы оставались дома, никуда не уезжали. Старший брат Оюба Якуб объясняет, почему: «В первую войну, во вторую много людей уезжало впопыхах, быстрей, быстрей, давай вывозить детей. Но у нас… Мы друг за друга болели, держались, братья же все семейные, у всех дети. Я же не возьму своих, не уеду, оставив братьев, племянников. Мы все были дома, под бомбежками. Просто Бог нас миловал, сохранял».

Монитор №1

Как простой сельский учитель физкультуры, пусть и с экономическим образованием, стал правозащитником, ежедневно рискующим жизнью?

Впервые о работе «Мемориала» в Чечне Титиев узнал в июле 2001 года. То было время масштабных зачисток федеральных войск в разных селах. Очередная тяжелая зачистка прошла и в Курчалое.

«Оюб рассказал мне, что тогда были взорваны пять человек и искалечены сотни, — говорит его адвокат Марина Дубровина. — Все жители села были возмущены, стали собирать подписи, наивно полагая, что жалобами можно было на кого-то подействовать. Оюб написал статью для «Объединенной газеты» (это издание финансировалось депутатом Госдумы Асламбеком Аслахановым — «МБХ медиа») на двух развернутых тетрадных листах. Статью вместе с сотнями подписей жителей села вручили депутату Госдумы от Чечни, который тогда приехал в село и пробыл там всего час. В статье Титиев описал все зверства, чинимые военными во время зачистки, назвал фамилии выживших и погибших. Но в газете вышла маленькая заметка в три строчки. Титиев рассказал адвокату Дубровиной, что на следующее утро в село приехало пять сотрудников «Мемориала» вместе с Натальей Эстемировой, и они провели в Курчалое целый день, общались с родственниками и с самими пострадавшими в больнице.

«Мы начали работать по второй войне с 1999 года. В 2000 году у «Мемориала» уже появился офис в Грозном, — вспоминает руководитель программы «Горячие точки» ПЦ «Мемориал» Олег Орлов. — Масштабные зачистки «федералов» начались в 2000 году, они с каждым годом приобретали системный характер. Наташа приехала в Курчалой, тогда туда доехать было непросто — на дорогах сплошные блокпосты, в любой момент могли задержать. В центре села жил Оюб, он был человек известный, авторитетный, собирал информацию о молодых людях, которые исчезали после зачисток, в том числе о своих бывших учениках. Он стал собирать информацию и в близлежащих районах. Первые два года Оюб работал в «Мемориале» бесплатно как волонтер. Он говорил: «Я вам помогаю, чем могу». Он хотел лично бороться с тем беспределом, который происходил в Чечне. Потом втянулся, стал профессионалом, и когда мы предложили ему работать у нас на постоянной основе, согласился».

В Чечне у «Мемориала» было несколько офисов, Оюб Титиев начал работать в Гудермесе. Первые свидетельства, которые он собирал, он подписывал: «Монитор №1».

В память о Наташе

Наталью Эстемирову убили через три года после Анны Политковской. 15 июля 2009 года ее похитили в Грозном, а к вечеру ее тело было найдено в Ингушетии. Смерть наступила от огнестрельных ран в голову и грудь. Для коллег и друзей убийство Эстемировой стало не просто огромным ударом. Эта та боль, которая навсегда останется с ними, как и чувство вины.

«Наташу убили 15 июля, а 7 июля на «Кавказском узле» вышла ее статья о публичной казни в селе Ахкинчу-Борзой (статья о похищении Ризван Альбекова, которого привезли в село и расстреляли на глазах у жителей, пригрозив, что так будет со всеми, кто помогает боевикам — «МБХ медиа»), — говорит глава «Гражданского содействия» Светлана Ганнушкина. — Наташа написала эту историю под своим именем, чего делать было нельзя. 10 июля уполномоченный по правам человека в Чечне Нурди Нухажиев пригласил к себе мемориальцев и устроил им разборку. Понятно, что после Наташиной публикации его вызвал Кадыров и устроил ему скандал, ведь для него было непонятно, как так: если Нухажиев — главный в Чечне правозащитник, то почему ему не подчиняется «Мемориал»? И Нурди вызвал «мемориальцев», чтобы, во-первых, напомнить, что такого быть не должно, а во-вторых, предупредить. Кажется, он сказал: «Вы что, не понимаете, чем это может кончиться для вас?» Я прилетела в Чечню 14 июля, провела собрание, и мы решили, что Наташе нужно уезжать. Она попросила еще неделю для приведения дел в порядок. И это наша вина: мы недостаточно ответственно восприняли предупреждение, которое исходило от Нурди, нужно было просто взять Наташу силком за шиворот и вывезти».

После убийства Эстемировой работа «Мемориала» в Чечне была на некоторое время приостановлена.

«Оюб был один из тех чеченских коллег, которые считали, что надо возобновить работу офиса, — вспоминает Олег Орлов. — Они нас убеждали: «Мы не можем бросить республику. Мы должны продолжать в память о Наташе». Это было время, когда одному нашему сотруднику начали поступать угрозы. Потом был вынужден уехать и глава грозненского офиса. Тогда мы стали уговаривать Оюба его заменить. Он, конечно, не хотел. Но к этому моменту Кадыров публично назвал его и его коллегу из гудермесcкого офиса «врагами народа, закона и государства». И Оюб, по сути, в ответ на это возглавил головной офис «Мемориала» — в Грозном».

Правозащитник-невидимка

Придя в «Мемориал» в 2001 году, Титиев долгие годы держался в тени. Он не давал публичных интервью, его имя не мелькало в прессе. По словам коллег и друзей, Оюб Титиев начисто лишен тщеславия и честолюбия. Но он был «невидимкой» прежде всего для того, чтобы не подвести никого из тех, кто решился доверить ему чрезвычайно болезненную для властей информацию.

«Оюб — вообще человек в высшей степени надежный. На него всегда можно положиться, — говорит Олег Орлов. — Часто бывает, что человек наобещает тебе с три короба, и не сделает. А Оюб всегда делал, что обещал. Вторая надежность — он всегда проверяет информацию, которую получает, чтобы она была достоверной. И третья надежность — он думает о безопасности того, с кем говорит. Всегда это был его лейтмотив. Вот он говорит: «Эту информацию нельзя печатать. Мне сказали, что нельзя». Это важнейшее качество для правозащитника: мы ведь знаем, сколько людей в современной Чечне попадали в очень большие неприятности из-за неосторожных публикаций приехавших туда людей. Вот эта надежность и солидность располагала к себе, и люди начинали ему верить».

Наверное, единственный раз Титиев вышел из тени 19 мая 2010, когда вместе с правозащитниками с Северного Кавказа его пригласили в Кремль на заседание СПЧ (Совета по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека). Обращаясь к президенту Дмитрию Медведеву, Оюб говорил о похищениях людей, о пытках, исчезновениях, о том, что происходило в годы второй чеченской войны, когда мирных граждан похищали федералы, но и о тех исчезновениях, в которых виновны чеченские силовики. Титиев говорил о страхе, который царит в Чечне, о том, что родственники исчезнувших боятся обращаться даже к правозащитникам. Но, несмотря на это, ему и его коллегам удалось обработать более трех тысяч анкет — свидетельств о преступлениях со всеми фактами и доказательствами. Он говорил о саботаже правоохранительных органов, которые приостанавливают через два месяца уголовные дела о похищениях, хотя известны номера бронетехники и имена похитителей. Он просил президента создать в Чечне лабораторию по идентификации тел погибших, чтобы можно было опознать тех, кто похоронен в безымянных могилах.

«Оюб мечтал похоронить всех без вести пропавших, — рассказывает директор проекта программы Европы и Азии Международной кризисной группы, эксперт по Северному Кавказу Екатерина Сокирянская, которая работала вместе с ним в Чечне. — На каждом сельском кладбище есть такие могилы. Оюб очень переживал, что уходят люди, которые помнят, какой цвет глаз был у их погибших детей, ведь время стирает многие детали. В этих могилах лежат люди, которые были расстреляны или пропали без вести, их тела находили сельчане и часто оставляли записки, делали описания трупов и одежды, в которую были одеты погибшие. Нужно было опрашивать людей, потом сравнивать записи с базой данных по пропавшим во вторую чеченскую, которую мы составили вместе с Оюбом. Это был очень важный для него проект».

Для мертвых и для живых

Кроме работы по захоронениям без вести пропавших у «Мемориала» были и другие проекты, большую роль в которых играл Оюб Титиев.

Руководитель общественной приемной комитета «Гражданское содействие» Елена Буртина вместе с ним ездила по горным селам Чечни, они помогали учителям и школам, находили деньги на их ремонт, привозили гуманитарную помощь. Этот проект, по признанию коллег Оюба, был для него отдушиной — ведь невозможно целыми днями составлять списки похищенных, убитых, исчезнувших. Нужно делать что-то и для живых.

Буртина работала с Титиевым и в других проектах — медицинском, они вывозили на лечение жителей Чечни, которых не могли вылечить в республике. А в 2007 году он попросил «Гражданское содействие» заняться чеченскими беженцами, о существовании которых московские правозащитники раньше не знали.

«Это беженцы, не пересекавшие границу Чечни. Во вторую войну горные села подверглись жестким зачисткам и обстрелам, население их покидало, уходило на равнину. Мы ничего не знали об этих людях, — рассказывает Елена Буртина. — Они в основном селились в Гудермесском районе. Благодаря Оюбу мы стали им помогать».

Елена Буртина — одна из многих моих собеседниц, кого я в последние недели расспрашивала о Титиеве. И каждый, знавший Оюба, говорил о нем в превосходных степенях. Но рассказ Елены Буртиной был столь восторженным, что мне хочется привести ее слова как можно подробнее:

«С первого момента он вызвал у меня большое уважение и восхищение. Он идеальный товарищ, абсолютно стопроцентно организованный, работать с ним одно удовольствие. Я люблю многих коллег, но абсолютно никто не дотягивает до этой планки. Ни разу он не опоздал, ни разу не забыл, что должен делать, любая просьба выполняется быстро со стопроцентным качеством. Потом, уже после его ареста, размышляя о нем, я поняла, что Оюб — идеальный чеченец. Требования чеченской этики для него естественны и органичны, и поскольку он внутренне очень сильный человек, он идеально соответствует этим требованиям».

Близкий друг Оюба, чеченский писатель Усман Юсупов говорит о нем почти стихами: «Оюб отличался от всех, кого я знал до сих пор. Во-первых, это чистый человек. В нем нет фальши. Понимаете, в человеке абсолютно нет фальши! Он честен и искренен во всем — в словах и делах, в намерениях и мыслях, в сочувствии и презрении, в сострадании к притесненным и в ненависти к притеснителям. Каждый день, каждый час, каждую минуту. В работе и на отдыхе, в семейном кругу и на публике, во взгляде, мимике и в жестах. Попробуйте представить себе такого человека. Реального человека. Не литературного героя, сочиненного фантазией автора, не мифологизированного персонажа жития святых, а именно человека, живущего рядом с вами. Думаю, вам легче было бы представить себе бесконечность пространства или его конечность, что само по себе невозможно. Оюб говорит то, что думает, никак не пытаясь приукрасить свою правду. Иногда это нелицеприятные слова, но всегда с одной единственной целью — помочь человеку, уберечь его от ошибки».

Уязвимое место

Оюбу Титиеву, конечно, угрожали. Завуалированно и прямо. Особенно в последние годы, ведь «Мемориал» оставался практически единственным, не считая «Новой газеты», источником информации для всего мира о том, что происходит в современной Чечне. А Оюб всегда сам выезжал для сбора информации в самые опасные места. Мог поехать куда-то с журналистом, выходила статья, а потом выяснялось, что его имя произносилось в самых высоких сферах, ему передавали угрозы от по-настоящему опасных и решительных людей.

Как для каждого чеченца, так и для Оюба семья, жена и дети — самое уязвимое место. Неслучайно после его задержания человек, представившийся начальником уголовного розыска, угрожал ему арестом сына. Напомним, Оюб не поддался на эти угрозы.

Три года назад, послушав коллег, Титиев, все же, вместе с семьей уехал в Европу. Он вернулся довольно быстро, оставив там семью.

«Мы его страшно уговаривали, чтобы он не возвращался, — вспоминает Елена Буртина. — Никто и никакие аргументы не смогли его убедить, потому что план его был таков: вывезти семью, чтобы остаться работать».

Но удивительное дело: его семья тоже не захотела жить на чужбине.

Вообще, семью Оюб сознательно держал в стороне от работы. В стороне от «Мемориала».

" В отличие от некоторых наших коллег, он никогда не смешивал личную и общественную жизнь, — объясняет Олег Орлов. — Из соображений безопасности. Конечно, был расстроен, когда семья решила вернуться из Европы. Говорил: «Они мне всю плешь проели. Каждый день пишут, звонят, говорят, что не могут там больше жить». В какой-то момент он махнул на них рукой и разрешил им вернуться».

Спрашиваю у Светланы Ганнушкиной, как такое возможно, почему его семья не подчинилась мужу и отцу, ведь принято считать, что в чеченской семье глава — мужчина.

Ганнушкина улыбается: «Я не знакома с женой Оюба. Но мне понятно, что она, конечно, не соответствует образу чеченской женщины, полностью покоренной мужчиной. Она делает то, что считает нужным».

Мусульманин и спортсмен

О том, что Оюб Титиев — истинный мусульманин, без показной набожности, но соблюдающий все, что положено соблюдать верующему, говорят все, кто его знает. Он не пил, не курил, и обвинение в хранении наркотиков для собственного потребления кажется не только абсурдным, но и придуманным с целью опорочить правозащитника и «Мемориал». Это напоминает историю с главой карельского «Мемориала» Юрия Дмитриева, который почти год просидел в СИЗО по позорному и абсурдному же обвинению в детской порнографии. И впоследствии был оправдан судом.

Последние семь лет Оюб постоянно ходил в спортзал, качался, занимался спортивным бегом. Готовил себе специальное спортивное питание, взбивал яйца с лимонами. Коллеги удивлялись: ему 60 лет, зачем так накачиваться?

«Работает в Грозном, живет в Курчалое, каждый день: туда, обратно. И много всяких обязанностей, но каждый вечер в спортзал, — вспоминает Елена Буртина.— Я так понимала, что он готовился. Но как бы он ни накачался, ясно, что силы не равны: он будет один, а против него — несколько человек. Он не вооружен. Какой смысл в этом? Но вот однажды один из учителей из нашего проекта рассказал о человеке, которого кадыровцы запихнули в багажник автомобиля. И этот учитель тогда воскликнул: «Живым бы они меня в багажник не запихнули». И я думаю, что для Оюба также важно избежать унижения, он готовится к тому, чтобы выдержать схватку за жизнь и достоинство с превосходящими силами противника».

«Спортсмен и мусульманин, — добавляет Александр Черкасов, — одно не противоречит другому. Я однажды ночевал у Оюба дома. Это дом, про который можно сказать, что в последние десять лет мы его хозяину не очень платили. Стенка, ковер, диван. Без следов какого-то достатка, особенно достатка последних лет. Если же описать Оюба одним словом, он, конечно, марафонец».

Черкасов вспоминает, что когда они с Оюбом оказывались где-то на выезде, вне офиса, то обычно «говорили за жизнь». «Говорили о вечном и молчали о каких-то вещах. Это всегда было продолжением все того же разговора. Знаете, как бывает, прервешься, и потом через несколько месяцев продолжаешь. И у него и у меня было ощущение, что вся эта стабильность эфемерна. Сегодня вот так. А завтра может быть иначе. И вот завтра настало 9 января 2018 года».

Почему Титиева арестовали именно сейчас?

«Это вопрос к ним, — говорит Олег Орлов. — Может быть, на протяжении какого-то времени считали, что себе дороже. Более-менее очевидно, что пока Россия не оказалась в полной изоляции и самоизоляции, надо было выглядеть хоть чуть-чуть прилично, а чем дальше в лес, чем больше мы в кольце врагов, тем спокойнее на них можно плевать и искать внутри себя врагов. Появилась новая информация про террор в Чечне. Это способствовало тому, что США приняли решение о внесении Кадырова в «список Магнитского». Прямо нас в этом винить нельзя, мы же не влияем на американские власти. Заблокировали истаграм Кадырова. И вот надо на ком-то отыграться. Так, давай этот «Мемориал», к ногтю! А кто тут самый центровой у них? Оюб Титиев, он же руководитель. Давай с ним разберемся!»

«Счастливым я себя не считаю»

«Идеальный чеченец», «человек с внутренним стержнем, с кодексом чести, с обостренным чувством справедливости», «играющий капитан команды». «Марафонец».

Какой он, Оюб Титиев? Он никогда не давал интервью. Где искать ответы?

Я передала через адвоката Марину Дубровину несколько вопросов, и вот что ответил Оюб.

«Если сказать, что правозащита — мое призвание и любимое дело, это будет неправда. Для меня это скорее необходимость, продиктованная временем и событиями. В нашей работе всегда приходится сталкиваться с горем и страданиями людей. Привыкнуть к этому невозможно и оставаться безучастным тоже. Удачи и неудачи бывают в любой работе. Я считаю, если за 17 лет работы моими усилиями удалось спасти хотя бы одну жизнь, то все было не напрасно. Таких результатов у нас много. Счастливым я себя не считаю и заниматься любимым делом мне не удалось, я бы с удовольствием тренировал детей. Одно утешает — я делал свою работу честно и пытался помочь тем, кто нуждался в нашей помощи. Опять же оговорюсь, я один ничего не сделал, все усилия были коллективными, я лишь частичка этого коллектива. То, что случилось со мной, было предсказуемо. После убийства Наташи удивляться такому повороту не приходится. Это меньшее, что можно было ожидать. Хотя неизвестно, что хуже в моем возрасте».

«Не могу не сказать про ситуацию с правозащитным движением в стране. Считаю позором для страны, что правозащитные организации стали изгоями, и власть открыто перевела их в ранг врагов. Все три ветви власти — исполнительная, законодательная и судебная вступили в открытую борьбу с правозащитниками. В стране, особенно в ЧР, демократией не пахнет. В своем развитии страна движется в обратном направлении и достигла уровня 30-х годов прошлого века. Что дальше ждет нас, одному Аллаху известно. Я всю жизнь мечтал жить в стране, где, отработав рабочий день, можно вернуться к своей семье , не думать о работе до следующего дня и заниматься своими родными. Вместо этого 17 лет я днем и ночью находился на работе, ни разу не был в отпуске. Нет, коллеги требовали, отправляли в отпуск, но обстоятельства почему-то всегда возвращали меня на работу. Единственной отдушиной в нашей работе были психореабилитационные семинары, организованные коллегами».

«Теперь, боюсь, и не доживу до хороших времен».

Оригинал

Мне кажется очень важным, что президент Франции несмотря на столь долгие и думаю, непростые переговоры с президентом Путиным, нашел время встретиться с представителями российского гражданского общества. И с такими важными для России людьми, как Наталья Солженицына, Александр Сокуров, Александр Черкасов. Для меня было важным в очередной раз сказать об Олеге Сенцове. И я говорила то, что думаю: Олег Сенцов — не виновен. Он патриот Украины. Его осуждение — большая ошибка, его дело сфальсифицировано. Я попросила Макрона стать переговорщиком между Россией и Украиной, потому что это реальная возможность спасти Олега Сенцова. Президент Франции слушал внимательно. Мне показалось, что он хорошо знает «досье Сенцова» и поскольку он — человек очень живой, он будет стараться сделать то, что в его силах. Получится ли у него?

Он обещал вернуться в Россию на Чемпионат мира по футболу. Надеюсь, не только для того, чтобы следить за футбольными баталиями.

Оригинал


Анатолий Марченко и Олег Сенцов. Иллюстрация: МБХ медиа

Когда я пишу этот текст, в ямальской колонии в одиночке держит голодовку украинский кинорежиссер Олег Сенцов. Идет уже вторая неделя, а Олег голодает бессрочно. Его адвокат Дмитрий Динзе и сестра Наталья Каплан говорят, что Сенцов «пойдет до конца». То есть, пока не будут выполнены его требования: освобождение 64 украинских политзаключенных, отбывающих наказание в России.

Последний раз я разговаривала с Олегом по телефону два месяца назад — это было возможно, благодаря услуге ФСИН «Родная связь» — заказываешь с воли разговор с осужденным и в определенный день и час раздается звонок. Олег позвонил мне, когда я была в Петрозаводске у Юрия Дмитриева — это было последнее заседание суда перед приговором.

О деле Дмитриева Сенцов слышал, читал в «Новой газете», единственном СМИ, которое он выписывал. Он тогда сказал очень уверенно: «Дмитриева, конечно, не посадят. Передай привет!» Привет я передала, а вот оптимистическим прогнозом не поделилась. С некоторых пор стараюсь сама ни на что хорошее не надеяться и никого не обнадеживать. Чтобы не было жестоких разочарований.

Час «Икс» для голодовки

Для меня, как и для многих, решение Олега объявить бессрочную голодовку стало неожиданностью. Хотя, как я теперь понимаю, он все последние месяцы к этому готовился, и не только морально, но и физически. Он постепенно сокращал свой рацион, чтобы как можно дольше выдержать голодовку.

Олег очень надеялся, что его обменяют на российских граждан, осужденных в Украине. Он ждал этого почти три года. Сразу после приговора. Думаю, переживал, что время идет, но нет никакого движения к освобождению. Путин, между тем, помиловал Надежду Савченко, украинских политзаключенных — подельника Сенцова по «крымскому делу» Геннадия Афанасьева и обвиненного в шпионаже 73-летнего директора военно-оборонного завода в Полтаве Юрия Солошенко.

Казалось, что потеряв надежду на скорое освобождение, Олег впал в депрессию, он отказался от свиданий с родными, потому что расставание после этих свиданий казалось ему еще более невыносимым, чем четыре года тюремной разлуки и перспектива 16 летнего срока.

Но, как я теперь понимаю, это была не депрессия, Олег копил силы, не желая разменивать их на громкие заявления или на рассказ о своих переживаниях. Он совершенно осознанно выбрал час «икс» — объявил голодовку за месяц до чемпионата мира по футболу. В последнем телефонном разговоре с матерью Сенцов просил ее не переживать, «если с ним что-то случится».

Важно понимать, что в отличие от Надежды Савченко, которая за время предварительного следствия и суда голодала несколько раз и каждый раз протестовала против решений следствия и суда, касающихся ее лично, Сенцов не говорит о себе — он голодает за свободу других, за освобождение всех украинских политзаключенных. Когда я посещала Олега в СИЗО, он никогда ни на что не жаловался. Единственный раз он попросил перевести его из самой темной в Лефортовской тюрьме камеры, где он просидел несколько месяцев, потому что у него стало очень серьезно портиться зрение. Он объяснил, почему так долго молчал: «Я не хотел, чтобы вместо меня страдал кто-то другой. Но больше не могу». Его перевели в другую камеру.

И вот теперь получается, что жизнь Олега Сенцова и судьба украинских политзаключенных зависит от нас. От тех, кто на свободе. От того, как мы сможем достучаться до сильных мира сего, чтобы они достучались до Путина. Ведь очевидно, что судьбу Сенцова может решить только Путин.


Фото: Askold Kurov / Facebook

Дежавю

Как только стало известно о решении украинского кинорежиссера, многие вспомнили голодовку в Чистопольской тюрьме советского диссидента Анатолия Марченко. Он объявил ее 4 августа 1986 года. Главным условием было освобождение всех советских политзаключенных. Держал он голодовку 117 дней, хотя его уже кормили принудительно. Вышел он из голодовки 28 ноября.

«Существует несколько свидетельств о том, что в конце ноября к Марченко в тюрьму приезжал из Москвы какой-то важный начальник, точно не по тюремному ведомству и не из КГБ, который дал ему заверения о скором начале освобождения политзаключенных; кроме того, незадолго до известия о его смерти семья получила от Толи нелегальное письмо о том, что он скоро будет в ссылке», — рассказал мне историк диссидентского движения Александр Даниэль.

Марченко умер 8 декабря 1986 года в тюремной больнице, куда его перевели, когда ему стало совсем плохо. В справке о смерти тюремные врачи указали причину: «острая сердечно-легочная недостаточность».

Через неделю после гибели Марченко Михаил Горбачев позвонил академику Андрею Сахарову в Горький, где тот был в ссылке, и предложил ему вернуться в Москву.

Сахаров рассказал Горбачеву о гибели Марченко и попросил его освободить всех политзаключенных. В феврале 1987 года первые политзаключенные начали выходить из колоний.

Александр Даниэль говорит, что тогда было ощущение, будто бы Марченко своей гибелью заставил Горбачева выпустить Сахарова из горьковской ссылки. Сейчас, после изучения архивных документов, ситуация видится немного иначе: да, гибель Марченко ускорила и возвращение Сахарова и освобождение советских политзаключенных, но вопрос о Сахарове был решен на Политбюро еще до гибели Марченко. Александр Даниэль напоминает, что в то время, в середине 1986 года, прекратились политические аресты. И, может быть, Анатолий Марченко, выбирая время своей голодовки и внимательно читая газеты, понимал, что, объявив эту бессрочную голодовку, он сможет достичь цели.

Что же на самом деле думал Марченко, почему он прекратил голодовку и как он умер, мы, наверное, никогда не узнаем. В 1986 году колонии были гораздо более закрыты, чем сегодня. За все время голодовки жене Марченко Ларисе Богораз ни разу не дали свидания с мужем, адвокат к нему не ездил и информацию о том, что с ним происходит, семья получала лишь из редких писем, которые Марченко удавалось передать нелегально. Именно из такого «левого» письма его семья узнала, что Анатолий начал бессрочную голодовку.

Как советское гражданское общество пыталось спасти Анатолия Марченко? Как ни странно, практически так же, как и сейчас — спустя 32 (!) года.

Лариса Богораз сообщила новость о голодовке мужа иностранным журналистам, на Западе началась большая кампания в его защиту. Людмила Алексеева тогда уже жила в США и активно боролась за освобождение Марченко.

В октябре-ноябре 1986 года на Ларису Богораз «выходили» люди из КГБ, они предлагали ей эмигрировать вместе с мужем, но в свиданиях с ним по прежнему отказывали. Жена Марченко обращалась к Горбачеву, писала в президиум Верховного совета СССР с просьбой о помиловании мужа.

Спасти Сенцова

А что происходит сейчас? Какие средства защиты Сенцова есть в распоряжении тех, кто следит за его судьбой? Тогда информацию о голодовке можно было передать лишь иностранным корреспондентам, отечественные СМИ ни о чем подобном писать бы не стали. Сегодня, в мае 2018 года, новости о голодовке Олега Сенцова публикуют интернет-СМИ, о ней говорят «Эхо Москвы», телеканалы «Дождь» и «RTVI». Деятели культуры, правозащитники, политик Григорий Явлинский пишут открытые письма в его защиту.

Очень трогательно Олега Сенцова поддержал его «подельник» — Александр Кольченко, который отбывает десятилетний срок по «крымскому делу» в челябинской колонии. Кольченко написал Сенцову письмо поддержки и обратился к президенту Владимиру Путину с просьбой освободить Олега и не допустить его гибели.

Большие надежды как и тогда, в 1986 году — на западных лидеров. Защитники Сенцова надеются на Ангелу Меркель и Эмманюэля Макрона. И ищут переговорщика между российскими и украинскими лидерами, который смог бы найти взаимовыгодную «цену» для освобождения крымского кинорежиссера.

Украинская власть, как говорит сестра Олега Сенцова Наталья Каплан, на все ее вопросы отвечает: «Мы работаем над этим и решаем вопросы, все остальное — тайные переговоры». Наталья добавляет, что подобное она слышит уже четыре года и не очень верит в эффективность такой «работы» — в Украине до сих пор нет специального уполномоченного по правам политзаключенных, содержащихся в России.

Все это, вместе взятое, кажется ужасным. Получается, что прошло больше тридцати лет, а ситуация почти не изменилась, а в чем-то стала даже хуже.

Ведь сажать за политику в России не перестали, как тогда в Советском Союзе. Мы так же бессильны спасти политического узника, голодающего за свободу других политзаключенных.

Мы можем лишь ужасаться в Фейсбуке и надеяться на чудо.

Оригинал

Машина Скорой помощи у здания Городской клинической больницы им. Ерамишанцева, куда был доставлен Алексей Малобродский. Фото: Максим Григорьев / ТАСС
Машина Скорой помощи у здания Городской клинической больницы им. Ерамишанцева, куда был доставлен Алексей Малобродский. Фото: Максим Григорьев / ТАСС

«У меня завтра заканчивается паспорт», — смеясь, говорит мне жена Алексея Малобродского Таня Лукьянова, когда мы с ней проходим в Басманный суд и предъявляем паспорта. Я понимаю: завтра у Тани день рожденья и значит, сегодня Малобродского обязательно отпустят. Ведь просто не может быть по-другому.

Все вышло по-другому. И совсем не так, как предполагали многие, кто пришел в Басманный суд поддержать экс-продюсера «Седьмой студии» на этом заседании, созванном по ходатайству следствия.

Следствие второй раз просит суд изменить Алексею Малобродскому тюремное заключение на домашний арест. 27 апреля в том же Басманном суде следствию в этом было отказано. Тогда суд поддержал гособвинителя, который был против ходатайства следователя. Получив отказ, через несколько дней следствие обратилось с новым ходатайством. И опять о домашнем аресте.

Сегодня в суд пришло не так много людей, как в прошлый раз, но все-таки весь коридор второго этажа был заполнен народом. Журналисты, артисты, друзья Алексея Малобродского целый час ждали, пока начнется заседание. Не все смогли попасть в зал суда, но на этот раз, наверное, впервые, не было видеотрансляции судебного заседания. Приставы сказали, что «по техническим причинам». Конвой провел Алексея Малобродского по коридору так же стремительно, как всегда. Малобродский, как всегда, улыбнулся жене Тане, но было что-то в его походке не такое, как обычно. Он шел медленнее, и чувствовалось, что он устал. За 11 месяцев, что он находится под арестом, его привозили в суды уже больше десяти раз.

В крохотном зале суда очень большая железная клетка, и в ней Алексей Аркадьевич Малобродский, невысокого роста, в серой кепке и в серой вязаной кофте. Рядом с клеткой сидят два его адвоката —Кения Карпинская и Юлия Лахова. Напротив них — глава следственной группы Александр Лавров и прокурор Генпрокуратуры Анна Потычко. Входит судья Александра Ленская, молодая брюнетка с гладкими длинными волосами, с каким-то стертым лицом, на котором не выражается ни одной эмоции. Она предлагает сторонам обсудить ходатайство следствия. Первой выступает прокурор — женщина пенсионного возраста с короткой стрижкой. Она очень важно заявляет: «Считаю возможным возвратить следователю его ходатайство, поскольку еще не рассмотрена кассационная жалоба адвокатов Малобродского на предыдущие решения суда (об отказе в изменении меры пресечения — З.С.), но полагаю, что новые доводы, изложенные следователем в новом ходатайстве, могут быть учтены судом при рассмотрении кассационной жалобы в Мосгорсуде».

«Почему вы не пускаете врача? Пустите врача!»

Следователь Лавров, высокий и худой человек с лермонтовскими усами: «Считаю возможным рассмотреть ходатайство следствия, поскольку есть новые доводы, которые появились, и которые будут представлены сегодня в суде».

Малобродский: «Прошу рассмотреть ходатайство следователя, и я буду просить своих адвокатов более подробно изложить все обстоятельства. И последнее: я очень плохо себя чувствую в последнее время. И считаю, что обстоятельства моего здоровья, и моя жизнь не стоят того, чтобы идти на поводу у прокуратуры».

Алексей Аркадьевич Малобродский говорит медленно и не так страстно, как обычно. Видно: нет у него сил.

Адвокат Лахова: «Я настаиваю на том, чтобы сегодня ходатайство следствия было рассмотрено, и в ходе заседания были представлены многочисленные документы, которые свидетельствуют о том, что начиная с ночи 27 на 28 апреля Алексей Аркадьевич себя не просто очень плохо себя чувствовал, а его состояние здоровья оценивается как достаточно тяжелое, реально существует угроза для его жизни и здоровья в целом. Были проведены ряд медицинских исследований, в которых четко указано, что каждый день нахождения Алексея Аркадьевича в СИЗО может реально стоить ему жизни. И суд сможет убедиться в этом, изучив документы, которые будут предоставлены». Берет слово другой адвокат Ксения Карпинская, и становится не по себе: она говорит, что в ходатайстве следствия на этот раз изложены совсем другие доводы — речь идет о тяжелом состоянии здоровья Алексея Малобродского, об изменении ему меры пресечения по гуманным соображениям, поэтому необходимо рассмотреть ходатайство следствия именно сейчас.

Судья Ленская выслушивает все доводы следователя, аргументы защиты невозмутимо и без эмоций. Она уходит на вынесение решения, возвращается минут через пятнадцать и полностью поддерживает прокуроршу.

Алексей Малобродский слушает решение суда сидя, он держится за сердце и тяжело дышит. Когда судья замолкает, Малобродский встает и произносит спокойным голосом, но непривычно громко: «Вы будете нести ответственность за покушение на убийство! И вам будет стыдно».

Алексей Малобродский с женой Таней. Фото: личная страница Татьяны Лукьяновой в Facebook
Алексей Малобродский с женой Таней. Фото: личная страница Татьяны Лукьяновой в Facebook

Жена Малобродского Таня стремительно выходит из зала, обращается ко всем и ни к кому конкретно: «Почему же не рассмотрели медицинские документы?» У нее дрожат руки, когда она проходит мимо железной клетки. Алексей Аркадьевич говорит ей что-то нежное, но слов не разобрать, приставы довольно грубо оттесняют публику от клетки.

Все выходят в коридор. Через несколько минут из зала суда буквально выбегает взволнованная адвокат Ксения Карпинская. Она говорит, что после оглашения решения суда Малобродскому стало плохо, он почти потерял сознание. Адвокат просит врача-кардиолога Ярослава Ашихмина, который пришел в суд, чтобы выступить свидетелем по состоянию здоровья Малобродского, оказать Алексею Аркадьевичу врачебную помощь.

Приставы отказываются пропустить кардиолога в зал суда. Адвокат Карпинская обращается к приставам: «Мы вызвали «скорую», но, пока она едет, есть врач, который может оказать помощь, почему вы его не пускаете, человек у вас упал, вы нарушаете закон об охране здоровья», — она растеряна.

В коридоре крик: «Почему вы не пускаете врача? Пустите врача!»

Приставы объясняют, что ничего не могут сделать, это не они решают, кого пускать к обвиняемому, а кого нет.

«Нам надо, чтобы он не умер! Врача! Пустите врача!» — кричит толпа. Открывается дверь зала судебного заседания, и конвоиры выводят Алексея Малобродского. Он в наручниках, идет еле-еле. «Почему вы не пускаете к нему врача? Пусть человек умрет, так по-вашему», — толпа продолжает спорить с приставами.

Они в ответ: «Уважаемые граждане! Просьба покинуть здание суда!»

Алексея Малобродского уводят в конвойное помещение. Приехала «скорая помощь», но что врачи там делают с Малобродским, какие лекарства они ему дают — неизвестно. К Малобродскому не пускают ни адвокатов, ни жену.

Но где-то через полчаса «скорая» уезжает. Малобродский остается в конвойном помещении.

Новые вершины Басманного правосудия

На первом этаже суда рядом с дверью, которая ведет в подвал, где находится это самое конвойное помещение суда, решения судьбы своего подзащитного ждут его адвокаты, его жена и друзья. Врач-кардиолог Ярослав Ашихмин подробно рассказывает о состоянии здоровья Малобродского, он навещал его в СИЗО несколько дней назад, вызвал скорую кардиореанимацию. Врач уверен, что из-за стресса состояние Алексея Аркадьевича резко ухудшилось, вполне возможен инфаркт миокарда. Для того, чтобы это определить, его необходимо экстренно госпитализировать в кардиореанимацию, где можно сделать коронароскопию.

Адвокаты Малобродского выходят к журналистам и через прессу обращаются к и.о. министру здравоохранения Веронике Скворцовой с просьбой спасти жизнь их подзащитного. Обращаются они и в Следственный комитет с просьбой отпустить Малобродского под подписку о невыезде. Это следователи могут сделать сами, без решения суда.

Алексей Малобродский в Басманном суде 10 мая 2018 года. Фото: Сергей Бобылев / ТАСС
Алексей Малобродский в Басманном суде 10 мая 2018 года. Фото: Сергей Бобылев / ТАСС

Друзья, журналисты, адвокаты, все начинают звонить всем: и.о. министру здравоохранения Веронике Скворцовой, уполномоченному по правам человека Татьяне Москальковой, вице-мэру Леониду Печатникову. Одна и та же просьба: человек умирает на наших глазах, врач-кардиолог говорит, что без квалифицированной кардиологической помощи риск смерти составляет 30−50%.

Приезжают две кареты «скорой помощи». Одна обычная и вторая — кардиореанимации. Врачи больше двух часов проводят в конвойном помещении, и опять нет никакой информации.

Только около пяти часов вечера «Интерфакс» сообщает со слов пресс-секретаря Басманного суда, что Малобродского госпитализировали в 20-ю клиническую больницу. Эта та самая больница, куда обычно везут заключенных. В ней есть кардиологическое отделение. Но врач Ашихмин говорит, что в том остром состоянии, в котором находится Малобродский, его все-таки следовало бы поместить в специализированный стационар. Но Басманный суд решает иначе.

И никакие звонки в самые высокие инстанции самых высокопоставленных людей не помогают. Почему?

Почему суд теперь принимает решения не по закону и не по понятиям? Ведь по понятиям, когда следствие выходит в суд с ходатайством, оно заранее согласовывает решение и с прокуратурой и с судом. И таких «осечек» у следствия, чтобы им было отказано в общем-то безобидной просьбе — выпустить обвиняемого под домашний арест, когда все остальные фигуранты дела сидят под домашним арестом, юристы не припомнят.

Существует, наверное, много конспирологических версий о противостоянии СК и Генпрокуратуры, о том, почему эти ведомства сводят счеты в Басманном суде. Есть и версии о том, что Басманный суд, пытая Малобродского, исполняет указания вышестоящего суда, который, в свою очередь, получил указания от заказчиков «дела Серебренникова», как мучить Малобродского.

Мне же больше всего нравится версия президента Владимира Путина о том, что «суд у нас независимый». Эту аксиому президент высказал в ответ на просьбу МИД Франции разрешить Кириллу Серебренникову присутствовать на премьере его фильма «Лето» на Каннском фестивале. То есть раз суд не разрешил, то и Путин ничего сделать не сможет.

Только вот независимость этого самого Басманного суда получается какая-то странная. Почему когда следствие выходило с ходатайством о домашнем аресте экс-бухгалтера «Седьмой студии» Нины Масляевой, которая дала нужные для обвинения показания, суд удовлетворил просьбу следствия с первого раза? Но почему, когда следствие дважды просило суд отпустить обвиняемого под домашний арест, Малобродский практически умирал в клетке в зале суда, а судья Ленская была непоколебима?

Что случилось в этот момент с ее судейской независимостью?

Но, может, стоит радоваться малому?

Например, тому, что Алексей Малобродский сегодня не умер в конвойном помещении Басманного суда, и его все-таки госпитализировали в гражданскую больницу, пусть и под конвоем.

И, может быть, 21 мая, когда Мосгорсуд будет рассматривать кассационные жалобы фигурантов «театрального дела», и глава следственной группы Лавров снова выйдет с ходатайством о домашнем аресте для Малобродского, Мосгорсуд его наконец удовлетворит?

А вот жена Малобродского Таня завтра будет встречать свой день рожденья без любимого мужа. Потому что так решила судья Басманного суда Ленская.

И так решил еще кто-то невидимый. Тот, кто решил пытать и мучить совершенно невиновного человека, который не захотел покориться.

И не дал нужные следствию показания на Кирилла Серебренникова.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире