zoya_svetova

Зоя Светова

13 января 2018

F

19 января в Общественной палате должно состояться заседание, посвященное итогам донабора общественных наблюдателей в регионах России. В конце декабря прошлого года, когда были объявлены итоги донабора, разразился скандал: оказалось, что Совет Общественной палаты в очередной раз «забраковал» кандидатуры известных правозащитников, выбрав тюремными посетителями людей, не имеющих отношения к правозащите.

Институт общественного контроля или институт ОНК — общественных наблюдателей, которые имеют право посещать СИЗО, колонии, ИВС и ОВД — единственный эффективный институт контроля общества над силовиками. Немудрено, что как только был принят Федеральный закон об общественном контроле и о формировании ОНК по всей России, силовики всех мастей стали сопротивляться деятельности правозащитников, посещавших тюрьмы.

Была разработана схема внедрения в составы ОНК бывших силовиков, ветеранов спецслужб, не имеющих отношения к правозащите.

В прошлом году Общественная палата, которая по закону имеет право выбирать состав ОНК, забраковала кандидатуры известных правозащитников, большинство из которых эффективно работали по всей стране и включила в ОНК силовиков (так, например в ОНК Москвы был избран Дмитрий Комнов, в бытность которого начальником СИЗО «Бутырка» Сергею Магнитскому намеренно не оказывали врачебной помощи).

Общественная палата против правозащитников

Члены СПЧ обратились к президенту Владимиру Путину и рассказали ему о нарушениях при формировании ОНК. Путин дал указание разобраться: Государственная Дума приняла поправки в закон и был объявлен донабор в ОНК.

Результаты донабора подтвердили: у Общественной палаты нет компетенции для выбора тюремных наблюдателей.

Документы в Общественную палату подали 230 кандидатов. Совет Общественной палаты выбрал только 75 человек.

Как выбирали?

Членам Совета по электронной почте прислали таблицы со списком кандидатов. Никакой информации о кандидатах не было. Только рекомендации аппарата Общественной палаты: «назначить» или, напротив , «отклонить». В случае, если кандидата рекомендовал Уполномоченный по правам человека или СПЧ, то в таблице это было помечено.

Как член Совета ОП палаты среди 230 неизвестных, как правило, ему людей (ведь члены Совета ОП не являются правозащитниками, это люди совершенно других профессий и занятий) мог выбрать достойных?

Один из голосовавших, политолог Иосиф Дискин, рассказал, как: «Я открыл таблицу, которую мне прислали по почте. Безумное количество фамилий, кандидатуры по субъектам Российской Федерации. Прежде всего я ориентировался на рекомендации членов рабочей группы Общественной палаты. И на юридические заключения, которые давали наши правовики в тех случаях, когда были нарушены условия подачи документов. И на рекомендации нашей комиссии, возглавляемой Марией Каннабих. В пяти или шести случаях у меня возникали сомнения, я заходил в Яндекс, смотрел биографии, смотрел комментарии СМИ и на основе этого принимал решения. В ряде случаев попадались знакомые фамилии — там у меня были личные суждения, мне не нужны были ничьи рекомендации. И вот так ставишь рейтинг от нуля до десяти. В тех случаях, когда я соглашался полностью с решениями рабочей группы и членов комиссии, я ставил «9», когда я соглашался с решением об отклонении, я ставил «О». Когда я не вполне соглашался, я ставил какие-то промежуточные значения».

Совет по правам человека отправил в Общественную палату список из 84 человек, которых рекомендовал в ОНК для донабора с учетом их правозащитного опыта. Но, как объяснил Иосиф Дискин, рекомендации СПЧ не являются «нормативными для выбора», то есть члены Общественной палаты не обязаны ориентироваться на них. Такой подход удивляет. СПЧ при президенте России является одним из двух главных правозащитных институций России. Первая — институт Уполномоченного по правам человека в РФ. Почему же Общественная палата не принимает во внимание рекомендации этих институций, а члены Общественной палаты, не имеющие ни правозащитного опыта, ни правозащитных компетенций, решают, кому наблюдать за соблюдением прав человека в тюрьмах и колониях?

Член Совета по правам человека и член Рабочей группы Общественной палаты Андрей Бабушкин говорит, что Совет Общественной палаты поддержал меньше трети тех кандидатов, которых рекомендовал СПЧ.

А вот среди тех, кого СПЧ не поддержал, мандат члена ОНК получили 26% из всех кандидатов. Таким образом, поддержка президентского Совета более чем в полтора раза снизила шанс кандидатов.

«Из 9 кандидатов по Москве, которых поддержал СПЧ, не прошел никто, — перечисляет Бабушкин. — В Дагестане СПЧ поддержал четырех кандидатов, выдвиженцев «Мемориала» и «Общества ветеранов войн». Не прошел никто. В Мордовии мы поддержали Сергея Марьина и Зою Светову. Оба получили от ворот поворот.

Активные члены ОНК Москвы прошлого состава Тамара Флерова, Лидия Дубикова, Любовь Волкова, Елена Абдуллаева пытались пройти в ОНК Московской области. Не прошел никто. На Сахалине не прошли известные правозащитники Борис Сухинин и Любовь Тихомирова, в Приморском крае — Любовь Терендина и Артем Трембовлев».

Интересная деталь: глава Общественной палаты Валерий Фадеев, отвечая на письмо главы СПЧ Михаила Федотова, заявил, что список СПЧ Общественная палата получила уже тогда, когда началось голосование, поэтому рекомендации СПЧ не учитывались.

И снова нули по правозащите

Кого же выбрали члены Совета Общественной палаты?

11 января 2018 года в Саранске мандаты членов ОНК Мордовии получили три новых члена комиссии: директор ФГБУ «ФКП «Росреестра» Александр Пыков, главный редактор «Рузаевской газеты» Людмила Резяпкина и журналист еженедельника «Столица С» Денис Тюркин. У меня вопрос: каким правозащитным опытом обладает Александр Пыков? Из его биографии известно, что с 1995 по 2000 год он был заместителем председателя правительства Мордовии, а с 2000 по 2003 годы работал федеральным инспектором по республике Мордовия. Теперь он трудится в местном «Росреестре», а в свободное время будет посещать СИЗО и колонии бывшего «Дубравлага».

В ОНК Мордовии включили двух журналистов. Приветствую решение Общественной палаты. Только у них нет никакого правозащитного опыта. В отличие от Сергея Марьина (два срока отработал в ОНК Мордовии), которого, как и меня, в ОНК Мордовии не пропустили.

Валентина Мельникова, глава Союза комитетов солдатских матерей, организации, которая на этот раз выдвинула мою кандидатуру в ОНК, получила ответ из аппарата Общественной палаты. Мельникова спрашивала, почему мою кандидатуру отклонили.

Ответ пришел за подписью первого заместителя секретаря ОП Бочарова В.А.: «По итогам голосования Совета ОП кандидатура З.Ф.Световой набрала более половины нулевых значений (баллов) и следовательно, была отклонена Советом ОП».

Такой же результат я получила и год назад, когда выдвигала свою кандидатуру в ОНК Мордовии. До этого члены Совета ОП меня трижды выбирали в члены ОНК Москвы.

Несколько дней назад мне удалось ознакомиться с опросным листом, где против моей фамилии стояла рекомендация комиссии ОП Российской Федерации по безопасности и взаимодействию с ОНК: «назначить». Оказывается, мою кандидатуру в посетители мордовских колоний кроме Уполномоченного по правам человека в РФ Татьяны Москальковой и сенатора Владимира Лукина рекомендовала и Общественная палата.

Тем не менее, как выяснилось, большинство членов Совета ОП поставили мне нулевые значения. Может быть, их решение подтверждает их независимость от всех: от УПЧ, от Общественной палаты? А может быть, они знают обо мне что-то такое, что неизвестно ни Татьяне Николаевне Москальковой, ни Владимиру Петровичу Лукину, ни комиссии самой Общественной палаты?

«Сигнал принял»

С этим вопросом 18 декабря 2017 года я обратилась к Секретарю Общественной палаты Валерию Фадееву. Мое открытое письмо было опубликовано в «Новой газете». Валерий Фадеев позвонил мне на следующий день.

Он прочитал мое письмо и сообщил: " Я принял ваш сигнал, и он для меня важен». Фадеев пообещал, что разберется в ситуации и сделает так, чтобы «по возможности все участники этого процесса были удовлетворены».

Сам Фадеев тоже участвовал в выборах членов ОНК. Как он голосовал, мне неизвестно.

«Мы будем искать варианты, чтобы минимизировать недовольство этим процессом», — пообещал глава Общественной палаты и ушел на каникулы.

Прошел почти месяц, но никакого ответа от него я так и не получила.

Зато мандаты получили новые члены ОНК.

И в частности, их получили четверо новых членов ОНК Москвы. Среди них оказались интересные персонажи: Дамир Енаев и Богдан Эберт. Они оба состоят в Фонде поддержки информационных технологий и внедрения технологий, программ для морально-этического, спортивного и патриотического развития населения. Енаев — вице-президент фонда, Эберт — руководитель Центра военно-патриотического и гражданского воспитания фонда. Президент фонда «Добрые технологии» — Георгий Волков, член ОНК Москвы, избранный в прошлом году.

По данным ЕГРЮЛ, Енаев Дамир Растямович является учредителем компании ООО «ИВЕНТ», зарегистрированной в Москве. Занимается компания ремонтом коммуникационного оборудования. При чем тут правозащита?

О других «правозащитниках», прошедших в ОНК Москвы, нет никакой информации. Во всяком случае, ноль информации об их правозащитной деятельности.

Для справки: в ОНК Москвы было девять вакантных мест, прошли эти четверо кандидатов. Но не прошли известные и уважаемые правозащитники. Как, например член СПЧ Елена Масюк, автор целой серии публикаций о вымогательствах и поборах в московском СИЗО-4. После этих публикаций был уволен начальник этого СИЗО и возбуждено уголовное дело по факту гибели заключенных.

В опросном листе с фамилией Масюк в графе рекомендации Комиссии ОП по безопасности и взаимодействию с ОНК стоит грозное «отклонить». Кроме того, есть запись о том, что не представлена нотариально заверенная копия документа о внесении записи в ЕГРЮЛ. Вероятно, речь идет об уставе организации, которая рекомендовала Елену Масюк. Это очень странно, потому что Масюк подает документы в третий раз и наверняка они должны были быть у нее в порядке. Кроме того, сотрудники аппарата Общественной палаты должны проверять все документы и сообщать кандидату, если у него документы не соответствуют правилам.

Мне кажется, история с отклонением моей кандидатуры и кандидатуры Елены Масюк показывает, что с голосованием в Общественной палате что-то не так. Члены СПЧ и другие правозащитники уже потребовали права ознакомиться с опросными листами. А мне бы хотелось, чтобы члены Совета ОП публично объяснили, каким образом они выбирали тюремных наблюдателей и по каким критериям. Почему рекомендации Уполномоченного по правам человека и Комиссии Общественной палаты для них не указ? Почему они предпочитают государственного чиновника правозащитнику со стажем (как в моем случае) и бизнесмена без правозащитного опыта члену СПЧ с опытом работы в ОНК (как в случае с Еленой Масюк).

Интерес у меня отнюдь не праздный. Может быть, члены Совета ОП знают какую-то «военную тайну», которая позволяет им моментально определить, кто правозащитник, а кто — нет.

А если серьезно: то, что снова произошло в Общественной палате с выборами в ОНК — это не просто скандал. Это не просто ошибка. Это преступление. Я хотела заниматься тем, чем занималась восемь лет в московских СИЗО — помогать заключенным, чьи права нарушаются. Я хотела ездить по мордовским колониям и СИЗО Мордовии, потому что знаю от многих, кто там сидел, что это один из регионов, где ОНК практически не работает.

Мордовия или Мордор?

Вот почитайте, что сейчас происходит в ИК-13 Мордовии. Пишет Зара Муртазалиева, бывшая осужденная, отбывавшая срок в этой колонии. Ей можно доверять, по понятным причинам, она не называет своих источников:

«В ИК-13, как вы знаете, сменилось несколько начальников колонии за последние пару лет, если не знаете, то я расскажу вкратце. Бывший начальник колонии Нецкин Д.П. осужден и отбывает наказание за свои аферы, после него в ИК-13 на смену пришли еще два (врио) начальника и один из них, Андрей Дубов, недавно повесился в собственном кабинете.

На сегодняшний день начальником ИК-13 работает Кимяев В.А. Еще в мою бытность он славился на всю Мордовию своей жестокостью и пытками заключенных.

Отдел безопасности в ИК-13 возглавляет Шарепин Александр Викторович.

Шарепин был широко известен множественными случаями насилия, побоями и издевательствами над женщинами. Это Шарепин забивал девочек у себя в кабинете, это он сажал в морозы и холода заключенных в железную клетку на входе в дежурную часть.

Звонки домой в ИК-13 фактически отменили, один раз в месяц можно звонить по 10 минут или через «Зонателеком» 15 минут 450 рублей.

Для осужденных, не получающих помощь от родных и близких, зарабатывающих копейки в колонии, это очень дорого.

Они живут сутками на промышленной зоне, за любое неподчинение, нарушение, зарегистрированное во время комиссии, обхода УФСИН, заключенных бьют и выставляют на плац.

Совсем недавно девочки стояли на плацу целый день за яблоки. Одна из осужденных пыталась пронести на промзону два яблока, за что все остальные и были подвергнуты наказанию.

Поясню, заключенные работают на промзоне с 7-8 утра до 18.00-19.00 официально, а неофициально происходит следующее. В конце рабочего дня заключенные подписывают «добровольное» заявление с просьбой разрешить им остаться на «продленку».

Администрация колонии, конечно же, разрешает, а то кто же будет пополнять их карманы? На промзоне заключенные фактически работают сутками, с перерывом на обед и ужин. Физический труд на швейной фабрике, хозработы, недосып и недоедание, добавьте сюда психологическое и физическое насилие и получите результат.

Постоянно хочется есть и спать, чай и кофе  это единственный источник энергии, без чифиря и крепкого кофе девочки засыпают прямо за машинками и прошивают себе пальцы насквозь.

В ИК-13 были избиты следующие заключенные (после жалоб родственников их быстренько перевезли в другую колонию):

Горбунова Светлана  черепномозговая травма, отбитые почки и сломанные ребра. Была избита за то, что не успевала отшивать базу.

Заключенную Альфинур избили за «слишком яркий макияж».

Кимяев, видимо, с недавних пор теперь и в make up разбираться стал.

Оборина Ольга  в колонии работала пекарем. Во время обыска у нее нашли ключи от склада на столе. На ИК-13 была зарегистрирована жалоба, a Ольга избита. Поясню, неофициально заключенные в колонии зачастую выполняют функции сотрудников администрации, заказывают с базы уголь, хозтовары, пишут и заполняют всякие бумажки, печатают в бухгалтерии, ведут дела в архивах на самих себя и других заключенных, да многое делают, всего и не перечисляешь.

Если приезжает комиссия или проверяющие из УФСИН и обнаружат это, у сотрудников колонии могут быть проблемы, вплоть до отстранения от занимаемой должности.

Из колонии не выпускают жалобы даже по уголовному делу, не говоря уже о жалобах на режим содержания и на администрацию».

Кстати, 22 ноября 2016 года на круглом столе членов ОНК Мордовии председатель ОНК Валерий Крутов, представляя доклад, обнародовал интересные цифры: сотрудники УФСИН России по Республике Мордовия в 2016 году 37 раз применяли физическую силу, и все случаи оказались в рамках закона. Невольно возникает вопрос: а зачем вообще в Мордовии правозащитники? И чего, собственно, я уже во второй раз подаю документы именно в ОНК Мордовии?

И снова обращаюсь к Валерию Фадееву: заседание рабочей группы, назначенное на 19 января, не должно превратиться в формальное мероприятие. Оно должно решить самый важный вопрос: объявить пересмотр результатов донабора 2017 года. Признать, что были нарушения.

Иначе станет очевидно, что Общественная палата злоупотребляет доверием президента Владимира Путина и берет на себя функции ей не свойственные — члены ОП не могут без оглядки на профессионалов выбирать правозащитиков, которые делают важнейшую работу для общества: следят за соблюдением прав человека в тюремной системе. А ведь сегодня от тюрьмы не застрахован никто.

Даже член Общественной палаты.

Оригинал

В четверг на пресс-конференции Владимира Путина корреспондент «Эха Москвы» Татьяна Фельгенгауэр спросила президента, почему в России сосуществуют разные правовые реальности. Она привела примеры: в одной — бывший губернатор Псковской области Андрей Турчак, которого считают заказчиком нападения на Олега Кашина; он даже не допрошен следствием. В этой же правовой реальности — Игорь Сечин, который без каких-либо правовых последствий игнорирует вызовы в суд, и Руслан Геремеев, который просто не открывает дверь следователям — и это становится достаточным основанием, чтобы следствие отказалось от самой идеи допроса ценного свидетеля. В другой правовой реальности — Кирилл Серебренников, который находится под домашним арестом.

Каждый из нас — тех, кто так или иначе соприкоснулся с российским правосудием — мог бы рассказать о множестве случаев, подтверждающих существование в России «разных правовых реальностей», чаще называемых «избирательное правосудие».

Тень Анатолия Сердюкова

Один из ярких примеров — история фигурантов нашумевшего «дела Оборонсервиса».

Основные персонажи этого дела — бывший министр обороны Анатолий Сердюков и бывший начальник департамента имущественных отношений «Оборонсервиса» Евгения Васильева. В 2014-ом году Сердюков, проходивший по уголовному делу о халатности, возбужденному годом ранее, был освобожден от уголовной ответственности по амнистии. В мае 2015 года Евгения Васильева была осуждена на пять лет за мошенничество при сделках с недвижимостью, землей и акциями, принадлежащими «Оборонсервису», но уже через четыре месяца вышла на свободу по УДО. Пресса сообщала, что Васильева поступила в магистратуру факультета искусств МГУ и занимается ювелирным бизнесом.

Дело Сердюкова и Васильевой теснейшим образом связано с «делом Славянки», одним из фигурантов которого стала 55-летняя Юлия Ротанова.

Дело «Славянки», по сути, продолжает историю «Оборонсервиса»: изначально оно было направлено против Анатолия Сердюкова, хотя сам экс-министр не был по нему допрошен даже в качестве свидетеля. И, хотя Ротанова никогда не была знакома ни с Анатолием Сердюковым, ни с Евгенией Васильевой, на протяжении всего следствия от нее требовали показания именно на Сердюкова.

2864092

Анатолий Сердюков. Фото: Артем Коротаев / ТАСС

По версии следствия, руководство «Славянки», заключив в 2010 году с Минобороны договор на содержание и комплексное обслуживание военных городков, получило в последующие два года в качестве «откатов» с руководителей семи подрядных и субподрядных организаций около 130 миллионов рублей. Впоследствии деньги были легализованы через подставные фирмы. Одной из таких подставных фирм следствие считает фирму Александра Елькина «Безопасность и связь» (БИС). Кстати, Елькин, в отличие от Ротановой, был знаком с Сердюковым.

В этой фирме Ротанова работала менеджером по кадрам. В 2010 году ЗАО «Безопасность и связь» заключила крупный контракт с Минобороны на комплексное содержание зданий и сооружений министерства на 2011-2012 годы. По версии обвинения, в ряде случаев работы не выполнялись, а для оплаты в военное ведомство были представлены липовые акты сдачи-приемки услуг.

И следствие, и, позднее, суд сочли доказанным, что ЗАО «Безопасность и связь» незаконно получило за обслуживание этих объектов 83,9 миллиона рублей, которые затем были переведены на счета подставных фирм, обналичены и присвоены членами преступной группы Елькина.

Минобороны, которое было признано по делу потерпевшим и гражданским истцом, предъявило к подсудимым иск о возмещении ущерба на сумму 83,9 млн. рублей. И это — несмотря на то, что данная сумма, как переплата за работу подконтрольных «Оборонсервису» фирм, была возвращена Министерству обороны за два месяца до возбуждения уголовных дел.

Пять лет лишения свободы с учетом инвалидности

В СИЗО Ротанова заболела раком груди. Редкий случай: по ходатайству врачей «Лефортово» было проведено медицинское освидетельствование и суд со второй попытки отпустил больную обвиняемую из под стражи — лечиться. Ей сделали операцию, она исправно ходила на допросы, а потом состоялся суд, и онкологическую больную приговорили к пяти годам лишения свободы, посчитав такое наказание вполне гуманным.

На апелляции в Мосгорсуде свое заключение предоставил академик РАН Андрей Воробьев. Изучив медицинские документы осужденной, он просил судей пощадить ее, объясняя, что рак возвращается и после операции: «В пенитенциарной системе России нет онкологических клиник. Отсутствие необходимой медицинской помощи и контроля за возможным рецидивом онкологического заболевания в условиях СИЗО и колонии вызывает обоснованную тревогу за жизнь и здоровье Ротановой. В целях сохранения жизни и здоровья, было бы правильно избрать для нее меру наказания, не предусматривающую лишения свободы».

В Мосгорсуде отмахнулись от мнения академика и приговор вступил в законную силу.

Девять кругов ада

С этого момента для Юлии Ротановой начались настоящие мучения. Еще когда она находилась в московском СИЗО-6, ей по ошибке присвоили статус БС — «бывшая сотрудница»: в молодости она работала в военкомате. Осужденные со статусом «БС» — работники судов, милиции, прокуратуры — сидят отдельно от остальных осужденных. Женщины «БС» отбывают наказание в единственной колонии Пермского края в Кудымкаре — и Ротанову повезли именно туда.

За три месяца — с 11 января по 3 апреля 2017 года — ее этапировали 8 раз. О том, в как ее проводили по этапу, она рассказала своему адвокату:
«Когда выводили на этап, никогда не сообщали, куда будут транспортировать и как долго буду в пути, я узнавала о месте своего пребывания уже по прибытии. Почти все время в пути с этапа на этап я ехала в поездах, в так называемых «столыпинских» вагонах».

Первый этап: СИЗО-6 г. Москва — СИЗО-2 г.Киров

«Мне дали 20 минут на сборы. В машине-автозаке привезли на железнодорожный вокзал к столыпинскому вагону. Столыпинские вагоны — это специальные вагоны для перевозки заключенных до мест отбывания наказаний. Снаружи они почти ничем не отличаются от обычных вагонов пассажирских поездов. Внутри вагона, вместо купе, все пространство разделено на металлические холодные клетки с узкими дверями и металлическими шконками (кроватями-полками ) в три яруса для размещения заключенных и их вещей. Освещение в клетках очень тусклое. Лампочки работают только в проходе, в котором несут службу конвойные с собаками. Окна замазаны краской, что практически не позволяет попасть уличному свету внутрь вагона. Мне напомнило это все перевозку животных в клетках. До поезда нас постоянно подгоняли конвойные с лающими собаками. Я среди других заключенных шла в толпе. После операции по поводу рака, которую мне сделали на свободе в 2013 году, я была предупреждена хирургом, что мне категорически нельзя поднимать более трех килограммов, так как в правой руке отсутствуют лимфоузлы и лимфатические сосуды. Но во время этапов я, как и остальные заключенные, должна была сама носить свои личные вещи. У меня было четыре сумки личных вещей, одежда, документы, продукты. Одна сумка висела у меня на шее, другие я несла в руках, одну из сумок просто тащила по снегу, через железнодорожные пути, иногда спотыкаясь и падая в сугроб. В то время стоял крепкий мороз. Нас постоянно подгоняли, не давали передохнуть. Потом стремительно распределили по металлическим клеткам в вагоне. Я в отсеке была одна. В других клетках были осужденные мужчины. В вагоне было очень холодно и темно. Практически не было отопления. Лампочки лишь тускло светили в зоне конвойных, в проходе. Мужчины почти постоянно курили. Стоял невыносимый запах сигарет, было очень тяжело дышать. Мне, как человеку, ни разу в жизни не курившему, это было тяжело выносить. Чтобы проветривать помещение, напротив отсека, где находилась я, постоянно было открыто окно, из которого очень сильно дуло. Металлическая полка, на которой я спала, была твердой и холодной: ни одеяла, ни матраса там нет. Это не предусмотрено правилами перевозки заключенных. Спать можно было, расположившись на полке головой к проходу, чтобы конвойные тебя видели. Именно в проходе и было открыто окно. Я очень мерзла. Почти двое суток я находилась в этом вагоне в первый свой этап. На второй день пути я почувствовала себя очень плохо, правая рука от тяжестей сильно опухла и стала неестественно розового цвета и, я не могла ее согнуть в локтевом суставе, пальцы онемели, я их перестала чувствовать. Единственное, чем я могла себе помогать — втирать троксевазиновую мазь, которую передали мои родственники. Но эффекта от препарата в условиях постоянных и длительных нагрузок не было. У меня раскалывалась голова, темнело в глазах, меня знобило, лицо также опухло от обострившегося гайморита, появился кашель и боль в грудной клетке, обострился хронический цистит. Но в туалет выводили строго в определенное время и поочередно. Из-за этого я практически не пила воду и почти ничего не ела».

2864094

На территории следственного изолятора № 6. Фото: Алексей Белкин / ТАСС

Второй этап: СИЗО-2 г.Киров — СИЗО-5 г.Пермь

«15 января 2017 года меня вывезли на второй этап из СИЗО-2 города Кирова. Меня подняли в 2 часа ночи, дали несколько минут на сборы и отвели в сортировочную. Потом оказалось, что так рано меня подняли ошибочно, но я до семи утра оставалась там, ожидая выезда. Я с трудом волочила сумки с вещами по сугробам. Надо было двигаться перебежками, без отдыха, конвойные с собаками постоянно нас подгоняли. Вирусная инфекция обострилась: слабость и боль во всем теле, особенно в позвоночнике и ногах, заложенный нос, который не позволял нормально дышать, сильный кашель и боль в груди, дрожь рук и головы, судороги в ногах.

Меня доставили в ФКУ СИЗО-5 г.Пермь. Я обратилась за медицинской помощью. Мне выдали мои же лекарства, изъятые на этапе, и дали разрешение на два одеяла. Больше никакой медицинской помощи не было! В камере также не было горячей воды, а температура воздуха в помещении не превышала +15 градусов. Лекарств от простудного заболевания в СИЗО не было. Мои родственники на тот момент еще не знали ничего о том, где я нахожусь».

Третий этап: СИЗО-5 г.Пермь — ИК-18 г.Кунгур

«23 января 2017 года меня вывезли из СИЗО-5 города Пермь в ИК-18 города Кунгур. В колонию доставили поздно ночью. Я заполнила специальную анкету, сообщила , что я инвалид второй группы. Инспектора видели мое самочувствие. Но несмотря на все это, мне выделили спальное место на втором ярусе. Койку на первом этаже нужно было «заслужить» или получить ее по распоряжению начальства колонии.12 дней, я, с почти не функционирующей правой рукой, болями в позвоночнике и нижних конечностях, с изматывающими ночными судорогами должна была взбираться на второй ярус. А рано утром, на подъеме без промедлений должна была вставать с кровати на построение.

Я очень боялась упасть со второго яруса. Родственники наконец узнали о моем самочувствии и о моем местонахождении. Они привезли мне лекарства. Я неоднократно записывалась на прием к терапевту и к начальнику медсанчасти. Только на шестой день после прибытия в колонию мне удалось попасть к врачу. Я не сдавала никаких анализов, не проходила обследования, с разрешения врача начала лечиться препаратами, которые были куплены и переданы моими родственниками. Только через 12 дней меня принял начальник медицинской части колонии. Он выписал разрешение на установку деревянного щита на кровать: иначе железные прутья кровати впивались в тело и пережимали нервные окончания, из-за чего боль, сковывающая позвоночник и ноги становилась просто невыносимой, судороги были мучительны. По ночам я не могла спать. И только после консультации начальника мне определили спальное место на первом ярусе. Начальник медчасти предупредил, что мои заболевания очень сложные и необходима специфическая медицинская помощь, которую он не может оказать мне из-за отсутствия специалистов такого профиля и из-за отсутствия медицинских препаратов по моим заболеваниям. Меня поставили в известность, что лечение я могу получить только при направлении на обследование в город Пермь, в больницу при ИК −32».

Четвертый этап: ИК-18, г.Кунгур — СИЗО-5 г.Пермь

«Он был очень неожиданным. С меня вдруг сняли статус «БС», и по правилам я больше не могла находиться в ИК-18 города Кунгур, где отбывают наказание только бывшие сотрудники правоохранительных органов. В связи с ошибкой, допущенной сотрудниками ФСИН РФ, которые мне присвоили статус «БС», я была вынуждена пережить тяжелый этап из Москвы в Пермь. А когда ошибку обнаружили (после публикации на нашем сайте. — Открытая Россия), решили этапировать меня в другую колонию. Но, прежде чем меня туда привезти, меня этапировали в СИЗО-5 в Перми. Там мое состояние резко ухудшилось, и меня все-таки положили в местную больницу.

Пятый этап: СИЗО-5 г.Пермь — Больница

«В автозак «набивали» очень много людей. Все в буквальном смысле сидели друг на друге с большим количеством вещей. В «сортировочных», где меня размещали для полного досмотра, приходилось находиться в очень прокуренных помещениях. Я никогда не курила, в моей семье никто не курил и не курит, мне запрещено по медицинским показаниям не то, что курить, а просто находиться рядом с курящими людьми. Я и это объясняла при транспортировках, но мне грубо отвечали, что свободных мест для некурящих нет!»

«В тюремную больницу в Перми я поступила в хирургическое отделение для планового обследования на наличие метастазов. Я находилась там до 29 марта 2017 года. Главной задачей врачей было не обследование и лечение, а максимально быстрая выписка меня для дальнейшего этапирования в колонию. В большинстве случаев консультации врачей были быстрыми и невнимательными. Каждый раз мне говорили, что у меня «все нормально». В выписке из больницы почти все заключения и показатели анализов оказались в пределах нормы, что не соответствует действительности и никак не увязывается с перечнем моих заболеваний.

Мне сделали УЗИ брюшной полости дважды: один раз в самой больнице, другой раз в онкодиспансере, куда меня вывозили на маммографию, которую я должна делать один раз в полгода. В выписке имеется пометка о консультации маммолога и его заключение. Но на самом деле такой специалист меня не консультировал! Мне сделали лишь маммографию. Больше никаких обследований молочной железы и консультаций по поводу рака не было. Я чувствовала , что в условиях стресса , отсутствия должного наблюдения и лечения и постоянно повышающегося давления у меня может случиться инсульт. Я регулярно жаловалась своему лечащему доктору, что очень этого боюсь. Но оценка моего неврологического статуса не входила в планы данной госпитализации. Мне даже артериальное давление измеряли не каждый день. Я поняла: врачам было нужно , чтобы у меня не нашли метастазов. Они мечтали выписать меня в кратчайшие сроки с пометкой «здорова».

В личных беседах врачи говорили мне, что меня нельзя этапировать в ИК-28 города Березники, потому что там нет подходящих условий для содержания такой больной пациентки, нет соответствующего медицинского оснащения колонии, и условия содержания заключенных невыносимые.

Тем не менее меня внезапно выписали и отправили на очередной этап.

Шестой этап. Больница — СИЗО—5 г.Пермь.

«Там я находилась шесть дней. Меня посадили в камеру, где большинство женщин курило. Было нас там 20 человек. Мое спальное место находилось в двух метрах от места для курения. Головные боли, ранее мучившие меня, усилились появился сухой удушающий кашель, постоянно кружилась голова, я передвигалась держась за стену».

Седьмой этап: СИЗО-5 г.Пермь — СИЗО-2 г. Соликамск

«Этапирование перенесла очень тяжело. Опять столыпинский вагон. В одном отсеке со мной находились еще 12 человек. Сутки я провела в сидячем положении, так как места для того, чтобы лечь, не было вовсе: все было занято людьми и большим количеством вещей. После этого боли в позвоночнике и тазобедренных суставах стали невыносимыми, каждый шаг давался мне через слезы. У меня темнело в глазах, кружилась голова. Я чувствовала, что артериальное давление поднималось до высоких значений, но измерить его и, тем более, оказать мне медицинскую помощь было некому и нечем! В СИЗО в Соликамске я также сидела в холодной камере. Теплая вода была лишь по утрам. В камере бегали мыши. Опять курящие женщины. Меня постоянно мучили боли в желудке и кишечнике, я не могла есть ту пищу, которую там выдавали: она была очень жирной, после нее боли усиливались, меня тошнило. Я заваривала кипятком каши, которые передали мне родственники».

И, наконец,

Восьмой этап: СИЗО-2 г.Соликамск — ИК-28 г.Березники. Там в 2012 году отбывала срок Маша Алехина. О невыносимых условиях в этой колонии Алехина написала в книге «Riot Days. «Внезапное этапирование после выписки из больницы, постоянный стресс, переохлаждение, нахождение в душных прокуренных камерах, отсутствие должного медицинского наблюдения и лечения усугубили и без того тяжелое течение моих заболеваний: я не спала ночами, меня беспокоят непрекращающиеся судороги в ногах, боль в правой половине груди и правой руке, которая до сих пор отечна и малоподвижна, участились боли в затылочной области головы, потемнение в глазах, головокружение и слабость, нестерпимые боли в ногах и позвоночнике, развилось выраженное заикание и тремор рук и головы. Во время очередного приступа головной боли у меня открылось носовое кровотечение. В ИК-28 г.Березники я написала заявление по поводу ухудшения состояния здоровья. Мне недвусмысленно дали понять, что в данных условиях мне помочь ничем не могут, а для госпитализации у меня острых показаний нет. Более того, моему адвокату выдали справку о моем состоянии здоровья от 18.04.17 г. В ней указывалось , что я чувствую себя удовлетворительно, что за медицинской помощью с жалобами на состояние здоровья я не обращалась. Это полностью противоречит реальной обстановке дела».

2864096

Юлия Ротанова. Фото из личного архива

Татьяна Москалькова, как последняя надежда

Дочь Ротановой обратилась за помощью к Уполномоченному по правам человека Татьяне Москальковой. Она просила, чтобы маму перевели в колонию поближе к столице, куда родственники могли бы ездить, чтобы привозить необходимые лекарства и контролировать ее здоровье. Татьяна Москалькова попросила руководство ФСИН о переводе Ротановой ближе к Москве. Теперь осужденной предстоял последний этап.

Девятый этап: ИК-28 г.Березники — ИК-14 п.Парца

На этот раз этапирование проходит в сопровождении медицинского работника. Летом этого года Министерство юстиции разработало поправки в 54-ое постановление правительства, в котором должен был измениться перечень заболеваний, позволяющих освобождать осужденных по болезни.

Ротанова очень надеялась, что изменения коснутся онкобольных. Но поправки, которые были внесены в 54-ое постановление, не касались тех раковых больных, которым уже была проведена операция.

Сейчас Юлия Ротанова в ИК-14, в Мордовии. Там, где сидела Светлана Бахмина, а сейчас сидит Евгения Хасис. Муж Ротановой снова обратился к Татьяне Москальковой — на этот раз — с просьбой поддержать ее кассационную жалобу в Верховном суде.

«Прошу Вас ускорить рассмотрение возможности поддержать кассационную жалобу моей жены. Это единственная возможность спасения ее жизни», — написал Ротанов уполномоченному по правам человека.

Верховный суд как последняя инстанция

Адвокат Анна Ставицкая в жалобе в Верховный суд просит суд о соблюдении закона и об исправлении судебной ошибки, допущенной предыдущими инстанциями: Тверским судом и Мосгорсудом.

«В постановлении Президиума Московского городского суда от 19 июля 2017 года по вопросу о размере наказания суд высказался следующим образом: «Назначение наказания осужденным в виде лишения свободы мотивировано характером и степенью общественной опасности содеянного, конкретными обстоятельствами дела, всеми имеющимися данными о личности осужденных и является справедливым, — объяснила адвокат Открытой России. — Действительно, при назначении наказания Ротановой судом, помимо прочего, было учтено состояние ее здоровья и наличие инвалидности. Указанные обстоятельства признаны «смягчающими». Если же обратиться к текстам судебных решений , то формально, суды действительно учли как обстоятельства, смягчающие наказание Ротановой состояние ее здоровья и наличие инвалидности. Однако, исходя из текста Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 22.12.2015 N 58, суды обязаны не формально, а строго индивидуально подходить к назначению наказания. Это означает, что Верховный Суд РФ призывает судей не просто перечислять в приговоре и других судебных решениях, что суд учитывает личность подсудимого и его состояние здоровья, а в реальности учитывать эти обстоятельства при назначении наказания и строго индивидуально подходить к назначению наказания каждому подсудимому.

В суде кассационной инстанции защитой были представлены новые сведения о здоровье Ротановой, из которых следует, что ее жизнь действительно находится в опасности», — подчеркивает адвокат.

Что же предлагает Верховному суду адвокат Ставицкая, представляющая интересы Ротановой?

Ротанова страдает рядом серьезных заболеваний, одно из которых — рак правой молочной железы I стадии. При таких обстоятельствах, принимая решения о наказании, суды первой, апелляционной и кассационной инстанций имели предусмотренную законом возможность назначить ей наказание, не связанное с реальным лишением свободы или смягчить ей наказание», — говорит адвокат Ставицкая. Утверждение, что жизнь ее подзащитной находится в потенциальной опасности не голословно, а подтверждается медицинскими документами, которые адвокат прикладывает к жалобе в Верховный суд.

Из этих документов видно, что, помимо онкологического заболевания, из-за постоянного стресса и девяти этапов у Ротановой развился целый ряд серьезных заболеваний, которые могут привести к смерти.

Пишу эти слова, а сама вспоминаю высказывание одного из тюремных врачей: «Все люди смертны». Но адвокат Ставицкая уверена, что ее подзащитная нуждается «в экстренной специализированной медицинской помощи, которая должна оказываться не разово, а постоянно, что невозможно в условиях лишения свободы».

Закон позволяет Верховному суду изменить приговор, применить правила ст. 64 УК РФ и назначить осужденной минимальное наказание , чтобы она могла лечиться в гражданской больнице. Так, Верховный суд может спасти жизнь Ротановой.

Адвокат просит суд снизить наказание до двух лет и четырех месяцев — ровно столько она уже отсидела.

Ротанова не признала вину ни на следствии, ни на суде. Не признала вину , даже понимая, что может умереть за решеткой. Она принципиально не может взять на себя вину за то, что она не совершала.

Теперь ее судьба — в руках уполномоченного по правам человека и судей Верховного суда.

Вернемся к вопросу, который Татьяна Фельгенгауэр задала президенту Путину. К вопросу о «разных правовых реальностях».

Почему Евгения Васильева, которую приговорили так же, как Ротанову, к пяти годам лишения свободы, была этапирована во Владимирскую область и, проведя там всего несколько месяцев, в срочном порядке была освобождена по УДО, а Юлию Ротанову, страдающую букетом серьезных заболеваний, протащили по девяти этапам?

Президент Владимир Путин, наверное, ответил бы на этот вопрос так же, как он ответил Татьяне Фельгенгауэр: «Проблемы есть. Но это не две правовые реальности».

Завтра в Москве состоится большая пресс-конференция президента России и кандидата в президенты России Владимира Путина. Меня не будет на этой пресс-конференции. Как-то не догадалась, что надо было аккредитоваться. Надеюсь, что о Кирилле Серебренникове, Юрии Дмитриеве и о недоучке Алексея Навального к выборам спросят многие. У меня же есть такие вопросы, которые вряд ли кто-то задаст.

Может быть, кто-то из журналистов, задаст хотя бы один из них вместо меня. Вот они.

ВОПРОС ПЕРВЫЙ:
Владимир Владимирович, два года назад на пресс-конференции, отвечая на вопрос одного из журналистов о возможном освобождении украинских граждан, отбывающих наказание в России, Вы сказали: «Обмен должен быть здесь равноценным. Нужно подходить по-честному и сказать: давайте менять всех на всех»!
Вопрос: «Когда можно ждать освобождения или обмена Олега Сенцова, Александра Кольченко, Николая Карпюка, Станислава Клыха, Валентина Выговского, Виктора Щура, Александра Костенко, Алексея Чирния.

ВОПРОС ВТОРОЙ:
Владимир Владимирович! Есть несколько человек, которые обратились к Вам с ходатайствами о помиловании. Одному из них — 77-летнему ученому Владимиру Лапыгину Вы отказали.
Думаю, что его ходатайство просто не дошло до Вас, потерявшись в недрах Тверской комиссии по помилованию. Вы не могли бы отказать 77-летнему ученому, который всю жизнь трудился во имя страны и на старости лет стал жертвой судебной ошибки.
Он не доживет до конца срока, который заканчивается через пять лет.

Также обратился к Вам с ходатайством о помиловании Петр Парпулов авиадиспетчер из Сочи, который получил 12 лет за то, что пересказал грузинскому гражданину статью из Красной звезды.

ВОПРОС ТРЕТИЙ:
Когда будет освобожден условно-досрочно Олег Навальный. Он осужден лишь за то, что — брат Алексея Навального. На третий вопрос Вы можете ответить, что все решает суд, и президент здесь ни при чем. Но все-таки, почему Олегу Навальному отказывают в УДО?

Оригинал

Почти год назад, 23 декабря в Кремле состоялась очередная пресс-конференция Владимира Путина, где президенту рассказали историю Оксаны Севастиди, осужденной на семь лет за смс о военной технике в Сочи. Сообщение она отправила в 2008 году. Президент выслушал журналиста, назвал приговор Севастиди «жестким» и пообещал разобраться.

И вот год спустя результат: Оксана Севастиди помилована 7 марта 2017 года, и в течение года помилованы еще две женщины, осужденные по аналогичному обвинению — госизмена за смс о военной технике в Грузию — Ани Кесян — 8 лет, Арина Джанджгава — 12 лет, и наконец Инга Тутисани, осужденная на 6 лет, — была освобождена Верховным судом России несколько дней назад (ей сократили срок до 4 лет и одного месяца и освободили досрочно).

Неделю назад мы рассказали историю известного ученого — 77-летнего Владимира Лапыгина, осужденного на семь лет за госизмену. Он написал ходатайство о помиловании президенту Владимиру Путину. До Путина ходатайство не дошло. А региональная тверская комиссия по помилованию Владимиру Лапыгину отказала. Следующий раз осужденный имеет право подать прощение через год — в мае 2018 года.

Владимир Иванович Лапыгин — немолод и болен. Он может не дождаться президентской милости.

Государственный «секрет Полишинеля»

Вторая история — «дело Петра Парпулова».

Ходатайство о помиловании на имя президента Путина член «Единой России» Петр Иванович Парпулов написал в октябре этого года.

Сейчас его рассматривает тамбовская комиссия по помилованию — Парпулов отбывает срок в колонии строгого режима в Тамбовской области. Скоро по состоянию здоровья его переведут в отряд для пожилых инвалидов — у Парпулова целый букет болезней, поэтому он не работает.

Петр Иванович очень надеется на президентскую милость. Написал он и уполномоченному по правам человека Татьяне Ивановне Москальковой: среди осужденных идет молва, что этот правозащитный институт иногда поддерживает ходатайства о помиловании.

Правда, дочери Парпулова Юлии недавно пришел ответ из аппарата Татьяны Москальковой: уполномоченный такими вопросами не занимается, подавайте ходатайство в установленном законом порядке. По сути — отписка.

2861468
Юлия Парпулова у здания Краснодарского краевого суда в день начала судебного процесса. Фото: из личного архива

Очень надеюсь, что если бы Татьяна Москалькова сама прочитала письмо Петра Парпулова, ее ответ был иным. Она бы обязательно поддержала его ходатайство о помиловании.

Но круг замкнулся. Надеяться Парпулову больше не на кого — только на президента России и кандидата в президенты России Владимира Путина.

Что же такого совершил 62-летний Петр Иванович Парпулов, более 40 лет проработавший в гражданской авиации и большую часть — в сочинском аэропорту, прошедший путь от простого авиадиспетчера до заместителя начальника службы движения Черноморского центра обслуживания воздушного движения филиала «Аэронавигация Юга»?

Какую такую страшную государственную тайну он выдал, что Краснодарский краевой суд приговорил его аж к 12 годам строгого режима?

Из приговора (не является секретным): «Парпулов П.И., находясь в Грузии, в г. Тбилиси, в период с 19 по 29 июля 2010 года, в ходе личной встречи с представителем иностранного государства, сотрудником 1 управления директората ДВР МО Грузии (спецслужбы) Пипия Т., действуя умышленно, в ущерб внешней безопасности Российской Федерации, осознавая общественную опасность своих действий, предвидя наступление общественно опасных последствий, действуя из личной заинтересованности, желая не допустить негативных последствий для него самого, его родственников, в том числе проживающих в Грузии, выдал ставшие ему известными по работе конкретные сведения о перемещении и маршруте полетов военных (боевых и военно-транспортных) вертолетов Министерства обороны России в воздушном пространстве иностранного государства в период с 2008 по 2010 год, целях выполнения вышеуказанных полетов, направленных на поддержание боевой готовности, повышения боевого потенциала и боевых возможностей 7 военной базы 49 армии Южного военного округа , и их периодичности».

Читается, как песня, не правда ли?

Согласно заключению экспертов, сведения, выданные Парпуловым П.И. в адрес представителя иностранного государства, «являются достоверными, составляли и составляют государственную тайну, имели и имеют степени «секретно»».

Путешествие к грузинским родственникам

В июле 2010 года Петр Парпулов вместе с женой Викторией поехал в в отпуск к ее сестре в Тбилиси. При прохождении паспортного контроля Виктория заполняла бланки миграционного контроля за себя и мужа.

В графе «место работы» она написала : «руководитель полетов аэропорта Сочи».

В Тбилиси супруги Парпуловы прожили десять дней, и в один из вечеров к ним пришел незнакомый человек, который представился сотрудником миграционной службы. Он хорошо говорил по-русски; свой визит он объяснил тем, что Виктория Парпулова ошиблась с указанием должности супруга и ошибку следует исправить. Петр Иванович ошибку исправил, написал в анкете свою правильную на то время должность «заместитель начальника службы движения Черноморского центра организации воздушного движения филиала «Аэронавигация Юга»» и сотрудник миграционной службы ушел.

Но так же неожиданно, как в первый раз, «миграционщик» появился в доме сестры Виктории Парпуловой и на следующий день. На этот раз он был гораздо разговорчивее.

Согласно приговору суда, Тарас Пипия, который представился сотрудником миграционной службы Грузии, на самом деле являлся кадровым сотрудником грузинской спецслужбы.

Узнав о том, что Парпулов работает в аэропорте Сочи, он пытался выяснить у него информацию о полетах военной и транспортной авиации на территорию Абхазии, а также об аэропорте Сочи и аэропорте Сухуми. Пипия попросил Парпулова позвонить ему по телефону, как только тот узнает, что из Сочи в сторону Грузии или Абхазии будут летать военные самолеты.

В третий раз «миграционщик» пришел к сестре жены Парпулова с бутылкой грузинского вина. В приговоре указана цена — 34 лари (около 15 долларов. — Открытая Россия).

Вино Парпуловы и их родственники пить не стали, а листочек бумаги с номером телефона «миграционщика» Петр Иванович выбросил перед отъездом — что-то его в этой истории смутило.

«Радуйся, что сейчас не 1937-й год!»

Задержали Петра Парпулова через четыре года после его поездки в Тбилиси.

В начале марта 2014-го рано утром в сочинскую квартиру Парпуловых пришли с обыском. Петра Ивановича и жену увезли на допрос в ФСБ. Следователь ФСБ Роман Троян, тот же самый, что вел дела «госизменниц», посылавших смс в Грузию, сообщил задержанному, что следствию известно: будучи в Тбилиси в гостях у сестры жены он встречался с грузинским разведчиком, которому выдал гостайну. Дочь Парпулова вспоминает: отцу следователь рассказал, что дело против него началось с подачи того самого Пипия, когда того задержали в Абхазии, как грузинского шпиона.

2861470
Петр Парпулов в здании суда. Источник: russkiychat.com

Из письма Петра Парпулова от 1 февраля 2016 года

«При первом допросе я плохо себя чувствовал из-за повышенного давления, так как был вызван из санатория, где проходил курс лечения».

Ему позвонили с работы и попросили вернуться из санатория, он ночевал дома, но на работу поехать не успел из-за начавшегося обыска.

«Трудная дорога, проведенный с утра обыск в квартире сказались на моем самочувствии. Я плохо понимал суть вопросов и соглашался со всем. Позже мне была вызвана скорая помощь, которая сделала кардиограмму, уколы, дали выпить кучу таблеток и сказали, что мне нужна госпитализация. Я поинтересовался у следователя, долго ли еще будет беседа, на что он ответил: «Вот подпишем и все». Потому я отказался от больницы, думал, схожу к врачу и поеду дальше лечиться в санаторий. Первый адвокат Андреев, который находился у следователя, когда нас с женой привезли в ФСБ города Сочи, по словам следователя, был назначен мне в помощь. Но он мне не помогал и в конце заявил, что не будет меня защищать, так как не хочет портить отношения с ФСБ. При нем следователь говорил мне: «Радуйся, что сейчас 2014 год, а не 1937-й, а то бы расстреляли, а потом разбирались»».

При нем же сотрудник ФСБ Сочи сказал, что договорился с судьей, и тот ждет нас, а следователь заявил, что я задержан на 48 часов. В это же время проводили без адвоката допрос моей жены Парпуловой В.В. Она подписала протокол допроса, не читая.

Кроме предъявленной мне статьи УК, я до конца не знал, в чем меня обвиняют, следователи скрывали от меня и адвоката и говорили, что это государственная тайна. С самого начала моего задержания на меня оказывали психологическое воздействие, так крайний допрос состоялся 19.03.14. и до конца года не было ни одного вызова, ни одного допроса, не проводились экспертизы — меня просто забыли. Все мои заявления о встрече и допросах игнорировались. Мне не давали кратковременных свиданий с семьей, даже письма, которые по почте доходили в Краснодар за два дня, находились у следователя до двух, а то и более месяцев, т.е. была полная изоляция только для того, чтобы я переживал, волновался и признал вину.

Уже в следующем 2015 году, со мной проводились беседы, в которых они говорили мне, что если я признаю вину, то они поговорят с прокурором и судьями, и мне дадут половину срока — 6 лет. В противном случае я получу по максимуму. Они были уверены в своих словах и деяниях и воплотили это в жизнь».

«Все дело держится на предположениях, догадках и лживой информации»

Петр Парпулов надеялся на суд, на то, что «там есть честные и неподкупные люди, и они разберутся».

Судебный процесс был закрытым, адвокат дал подписку о неразглашении — поэтому он дело не комментировал.

«История моего отца, — говорит Юлия Парпулова, — очень похожа на историю женщин, посылавших смс о передвижении военных сил России в сторону Грузии. Это — те самые женщины, дела которых расследовал следователь Троян, мучивший моего отца, это те женщины, которые были осуждены за госизмену , а недавно их помиловал президент Путин. Во-вторых, хотя у моего отца была «секретность», как и у других сотрудников аэропорта Сочи, он подписывал определенные бумаги, но эта секретность не касалась вылетов военных самолетов, отец не был в курсе военной тематики. Это не входило в зону его компетентности и он не знал никакой секретной информации, поэтому никак не мог ее никому разгласить».

Из письма Петра Парпулова от 1 февраля 2016 года

На суде, чтобы доказать, что я говорю правду, я ходатайствовал о привлечении специалиста полиграфолога и при необходимости готов был пройти тест на детекторе лжи, но суд отклонил мое ходатайство, значит правда никому здесь не нужна, а нужны им только лишь показатели их работы. Это было видно и по поведению суда, когда наши ходатайства с адвокатом отклонялись, и наоборот, те свидетели, которых и близко не было в Сочи и в Краснодарском крае в 2008-2010 годах и которые высказывали свои предположения, а не факты, их «показания» суд принимал за чистую монету. Наоборот, к показаниям свидетелей, которые фактически работали в то время и продолжают работать в Черноморском центре обслуживания воздушного движения и дали показания в мою защиту, судебная коллегия отнеслась критически и практически отвергла их. Адвокат и я, мы показали на ошибки в документах уголовного дела, но суд наши доводы не слышал, вернее, не хотел слышать, и когда мы выступали в прениях, когда я произносил последнее слово, то судьи нас не слушали, переговаривались друг с другом о чем-то, кажется, постороннем.

Им действительно наплевать на нас, у них главное — угодить следователям ФСБ или своему начальству, хотя, честно сказать, где-то далеко в глубине их души у них есть совесть.

Когда председательствующий зачитывал приговор, все судьи и даже прокурор не смотрели на меня, опускали глаза, отводили взгляд, потому что им ясно, что все дело держится на предположениях, догадках и лживой информации».

«Хочется выдать замуж дочерей и растить внуков»

В тамбовской ИК-1 есть телевизор, и осужденные каждый вечер смотрят новости. Поэтому у Петра Ивановича есть возможность сравнить реальность и свое уголовное дело:

Из письма Петра Парпулова от 1 февраля 2016 года

«Сейчас каждый день показывают по телевидению полеты нашей авиации в Сирии на авиабазе Хмеймим, полеты с территории РФ из Моздока и Энгельса, рассказывают о вооружении, выполняемых задачах. Об этом также говорил на пресс-конференции перед военными атташе министр обороны и начальник Генштаба. Сравните: авиабаза Хмеймим в Сирии (2015 г.) и база Гудаута в Абхазии (2008 г.). Обе находятся за пределами РФ, какая разница. Но обвинение считает, что в одном случае сведения являются секретными, в другом — нет. Лишь только потому, что в одном случае выступают силовики. А это значит, что Конституция у нас в стране распространяется не на всех — есть избранные, а есть простые люди».

Я познакомилась с Парпуловым в московском СИЗО 99/1, куда его привезли летом 2016 года на апелляцию в Верховный суд. Я тогда была членом Общественной наблюдательной комиссии Москвы, и дочь Парпулова попросила меня посетить ее отца. В его камере на тумбочке я увидела фотографию Юли с кошкой. И все вопросы Петра Ивановича были только о дочери. Я спросила его, не собирается ли он на заседании Верховного суда признать вину, может быть, тогда снизят срок. Он удивился: «Как я могу признать то, чего не делал?»

Тот же вопрос я потом задавала и Юле. Она ответила: «Папа не может сказать неправду. Он встречался с тем грузином, но никакой государственной тайны ему не выдал. Папа говорил мне, что если бы знал, что этот грузин не сотрудник миграционной службы, а сотрудник разведки, то разговаривать бы с ним не стал. Но тетя просто не могла выставить его из дома, у грузин так не принято».

Из ходатайства Петра Парпулова Владимиру Владимировичу Путину: «Я никогда бы не причинил ущерба своей Родине. Все мои родные проживают в России. Родители и старшие братья, а также родные моего отца — кубанские казаки. Все они похоронены в России, и для меня дороже ее ничего нет. Я люблю свою страну, не предавал и не предам никогда. То обвинение, за которое меня осудили, не принесло никакого ущерба государству, и суд признал это в приговоре, что ущерб интересам Российской Федерации нанесен не был. Я знаю, что Вы справедливый государь, заботившийся о своем народе, и у меня осталась надежда только на Вас. Прошу применить в отношении меня акт о помиловании и освободить от дальнейшего отбывания наказания и позволить оставшуюся жизнь провести в кругу моих родных, помогать им по мере сил, хочется выдать замуж моих дочерей и растить будущих внуков».

Оригинал

Вчера на меня обиделись люди из группы поддержки Кирилла Серебренникова. Я, де, написала, что их было мало в Мосгорсуде. А их было много. Женя Беркович написала, что никогда столько много поддерживающих не бывает на судебных процессах, когда судят журналистов, ученых, активистов. Неправда. На суды по болотному делу иногда приходило больше народа. Правда и тогда писали, что людей недостаточно много.

Но дело не в этом. Я ведь писала не о тех, кто приходит. Я писала о тех, кто НЕ ПРИХОДИТ. И у меня есть идея, что еще можно сделать и что и у кого надо просить.

Есть в России такой институт. Называется УПОЛНОМОЧЕННЫЙ ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА. Его возглавляет Татьяна Николаевна Москалькова. Она защищает права человека, когда к ней обращаются. Вот хорошо бы если бы к ней ЛИЧНО обратились самые известные режиссеры, артисты и написали ей простую вещь: Алексею Малобродскому нужно изменить меру пресечения. Просто потому, что это допускает закон. А держат его в тюрьме исключительно по прихоти следователя.

И Кириллу Серебренникову нужно смягчить условия домашнего ареста, чтобы он смог встречаться с родными, ходить на репетиции и съемки.

Это то, что Татьяна Николаевна может сделать. Она может поддержать жалобу Серебренникова и Малобродского в президиум Мосгорсуда, в Верховный суд, в тот же Басманный суд. Но к ней должны прийти на прием известные артисты и режиссеры. И тогда она может быть заметит — в Басманном суде Москвы и в Мосгорсуде творится беззаконие.

И уполномоченный по правам человека защитит права Малобродского, Серебренникова. Я не пишу о Юрии Итине и Софии Апфельбаум.

Я не так хорошо знаю об их исключительных обстоятельствах. Просите и о них. Но нужно попросить главного в России правозащитника защитить людей от беззакония. Которое нельзя спускать. И ведь оно явное. Уже и Пленум Верховного суда много раз отмечал, когда нельзя по закону людей держать под стражей, когда следует применять другие меры пресечения.

Так что требовать освобождения Малобродского из СИЗО и изменения условий домашнего ареста для Серебренникова — это требовать, чтобы суд не превращался в орган инквизиции.

Оригинал

«А зачем вообще нужны адвокаты?» — спрашивает меня один из тех, кто пришел поддержать Кирилла Серебренникова, Алексея Малобродского и Юрия Итина в Мосгорсуд.

Этот вопрос я уже слышала много раз, и у меня даже есть на него достойный ответ. Но после сегодняшнего заседания под председательством седовласого судьи Олега Гайдара мне не хочется отвечать на вопросы.

Да, адвокаты боролись как львы, да, они достойно защищали своих подзащитных. Они не просили о чем-то из ряда вон выходящем. Они просто просили суд исполнить закон.

Правда, адвокат Дмитрий Харитонов, увлекшись, посоветовал судье Гайдару «не врать и не бояться». За что немедленно получил от «вашей чести» замечание: «Покорректнее, господин адвокат!»

Судья, который спокойно спит

Судья Олег Гайдар — человек известный. Именно он посадил на 8 лет бизнесмена Алексея Козлова. Как рассказывала жена Козлова, Ольга Романова, следователи, которые вели дело, именно такой приговор ее мужу и обещали. Так что судья Гайдар, как говорится, «давно в деле». И в Мосгорсуде с удовольствием продолжает то, что начинал еще в Пресненском суде, за что в свое время и получил повышение по службе от председателя Мосгорсуда Ольги Егоровой.

Сегодня я вспомнила, что о судах пишу уже больше 15 лет.

За эти годы я видела многих судей, прокуроров, подсудимых, адвокатов. Я выслушала сотни решений и приговоров. Но я не научилась дистанцироваться от судебных решений.

Мне кажется, я научилась различать, врет обвиняемый или нет. Мне кажется, я могу отличить хорошего адвоката от адвоката, «отбывающего номер». Но я не могу привыкнуть к судьям и прокурорам, которые позорят профессию.

Я не могу понять, как можно до такой степени пренебрегать законом. Я не понимаю, как можно после такого судебного дня возвращаться домой, обнимать близких, шутить и наставлять детей, как можно спать без психотропных и не спиться от тоски, смутно чувствуя, что каждый день предаешь себя и профессию. Мне говорят, что я глупая, наивная дура, которая не понимает, что судьи легко договариваются со своей совестью, они успокаивают себя, что «дыма без огня не бывает» и поэтому спят без психотропных и не нуждаются ни в исповедях, ни в психиатрах.

Я все понимаю. Но мне трудно смириться с тем, что сегодня произошло в Мосгорсуде.

59-летний Алексей Малобродский, бывший генеральный продюсер «Гоголь-центра», участвовал в судебном заседании по видеосвязи из СИЗО .

Он просил судью Гайдара изменить ему меру пресечения и отпустить под залог или под домашний арест. Он не просил снять с него обвинение. Он терпеливо объяснял судье, что его держат в тюрьме как заложника, что от него ждут показаний на Кирилла Серебренникова, ждут самооговора. Как только он сломается и даст нужные показания, как это сделала бухгалтер Нина Масляева, следователь откроет ему двери тюрьмы, и он пойдет к своей жене Тане, которую за эти шесть месяцев видел лишь на суде, да единственный раз на свидании в СИЗО через стекло.

Уверена: у судьи Олега Гайдара есть воображение и есть жизненный опыт. Он понимает, что Малобродский — не убийца и не насильник. И даже не коррупционер. Он знает, что Малобродский никуда не убежит. Он понимает, что ему очень тяжело в тюрьме.

Судья Гайдар знает, что следствие ждет от Малобродского признания и поэтому держит его в тюрьме.

Следствие использует его историю, чтобы показать всем тем, кто будет сопротивляться и «умничать», что лучше сотрудничать со следствием, чем сидеть в переполненных камерах СИЗО.

Но судья Гайдар отключает свои рецепторы и превращается в некое бесчувственное существо, которому не свойственно сострадание.

«Упорная жестокость этой меры направлена против моих родных»

«Я под стражей без малого полгода, — говорит ему Алексей Малобродский. — Я фактически отбываю наказание без приговора. Моя защита доказала, что подозрения в отношении меня не подтверждены никакими доказательствами. Лишь голословные утверждения, что у следствия якобы имеются основания. Со времени уголовного дела прошло более шести месяцев, допрошены артисты, арестован рояль, я не могу скрыться от суда, не имея на руках документов.

Для меня крайне важно защитить мое доброе имя. Я могу подтвердить, что буду являться к следователю и продолжу давать правдивые показания. Следователям также будет лучше, если я не буду под стражей, ведь им приходится часами просиживать в СИЗО, чтобы меня допросить. Я считаю необходимым заострить ваше внимание на том, что я нахожусь в неравных условиях по сравнению с другими фигурантами дела. Я единственный нахожусь под стражей. Я был наемным работником, срок моей работы в организации в три раза меньше, чем у других».

Малобродский спрашивает судью Гайдара: «Почему мне избрана тюрьма? Мое второе гражданство не может объяснить мое пребывание под стражей. Ведь все мои паспорта находятся в распоряжении следствия. Судья Басманного суда Карпов в своем постановлении признает, что домашний арест равнозначен содержанию под стражей. Но тот же судья Карпов оставляет меня под стражей».

Судья Гайдар не слышит Малобродского.

«Упорная жестокость этой меры направлена против моих родных и близких, моей жены и мамы, — продолжает Алексей Малобродский. — Осознание, что все это время я нахожусь в тюрьме, причиняет им страдания. Единственное объяснение: оказание на меня давления. Я прошу обратить внимание на мой возраст и здоровье. Через два месяца мне будет 60 лет. В течение нескольких месяцев я не могу получить лечение артроза, кроме того я испытываю головные боли. Мне ни разу не была оказана должная медицинская консультация. Прошу отменить решение Басманного и заменить на другую меру: залог, подписку о невыезде, домашний арест. Домашний арест — это избыточная, с моей точки зрения, мера пресечения, но это бы уравняло меня с другими фигурантами дела».

«Неужели власти не хочется проявить гуманность, хотя бы перед президентскими выборами?» — спрашивает меня тот же знакомый, что вместе со мной сегодня провел полдня в Мосгорсуде.

Я не знаю, что хочется или не хочется власти. Я смотрю на этого судью и пытаюсь представить, как он объяснит себе, что 4 декабря нарушил закон.

«Я не имел ни одного намерения препятствовать суду и следствию. Я абсолютно открыт, ни один документ не был мной подтасован, — настаивает Алексей Малобродский. Он готовился к выступлению, он надеется, что сможет достучаться до правосудия. — В течение месяца после обысков и арестов по делу (когда еще был на свободе — З.С.) у меня была масса возможностей что-то скрыть, уничтожить. У меня была масса возможностей уехать. В разговорах с друзьями по телефону я говорил о том, что было бы логично вызвать меня на допрос. Мне совершенно нечего скрывать, я озабочен своей репутацией, я заинтересован в отстаивании своего доброго имени. То, что говорит прокуратура и следствие, это шаманские заклинания. Повторения одного и того же заученного текста. Прошу вас беспристрастно в соответствии с законом и совестью рассмотреть мою жалобу».

Я слушаю Малобродского и еле сдерживаю слезы. Мне стыдно, что ему приходится вымаливать освобождение из-под стражи у человека, который того не стоит. Но Малобродский верит, что судьи принимают решения, руководствуясь совестью и законом.

«Я бежал на допрос как к любимому человеку»

Кирилл Серебренников тоже просит судью Гайдара о милосердии. Но уже не по отношению к себе. А по отношению к своим больным и старым родителям.

«Меня арестовали позже остальных. И все время, когда я еще был на свободе, я по любому зову следствия как к любимому человеку бежал на допрос, чтобы рассказать о проекте «Платформа», которым я очень горжусь, где мы играли по спектаклю раз в три дня и так далее», — рассказывает судье художественный руководитель «Гоголь-центра».

Когда же меня все-таки арестовали, я спросил: «Почему же вы это делаете?», и тогда мне показали показания Юрия Итина, в которых он говорил про меня абсурдные, несправедливые вещи. Так что сегодня у меня, в общем-то, счастливый день, когда я узнал, что Юрий Константинович своих показаний не подтверждает. Мы все готовы и хотим рассказывать о «Платформе». Мы не можем убежать, надев медвежьи лапы, через границу. Чего от нас хотят? Чтобы мы помучались? Мы мучаемся. Но уже начинают мучаться наши родственники. У меня после тяжелой операции отец. У мамы болезнь Альцгеймера. Она постепенно перестает всех узнавать. Есть высокий шанс, что в следующий раз она меня уже не узнает. Я говорю это не для того, чтобы вызвать жалость. Но чтобы у вас было представление о положении дел«.

Судья Гайдар имеет представление о положении дел. Он уходит в совещательную комнату и выносит то решение, которое он согласовал с председателем Мосгорсуда Ольгой Егоровой, а она в свою очередь согласовала в вышестоящих инстанциях: в администрации президента, в ФСБ, в СК.

Не суть где. Но согласовала.

Алексей Малобродский возвращается в свою камеру в «Матросской тишине». Кирилл Серебренников и Юрий Итин возвращаются под домашний арест.

Публика — артисты, театральные критики, режиссеры, все те, кто пришел поддержать фигурантов «театрального дела», расходятся по домам.

А судья Гайдар, подобрав судейскую мантию, заходит в служебный лифт и едет в свой кабинет, где его ждет дорогой костюм, чашка крепкого чая или кофе. Он отработал свой день. Он очень быстро забыл лица и глаза людей, которые просили его поступить по закону.

Он не допускает и мысли, что однажды сам может оказаться на их месте.

И другой судья так же равнодушно прошелестит мантией, не обратив внимание на его мольбу.

Этот судья, так же, как и он, просто опустит глаза в стол, подмахнет решение и уговорит себя, что «дыма без огня не бывает».

Оригинал

История ученого, который может не дождаться помилования

Почти год назад 23 декабря в Кремле состоялась очередная пресс-конференция президента Владимира Путина. На ней кто-то из журналистов рассказал главе государства историю Оксаны Севастиди. Она была осуждена на семь лет за SMS о военной технике в Сочи. Сообщение она отправила в 2008 году. Президент выслушал журналиста, назвал приговор Севастиди «жестким» и пообещал разобраться.

И вот год спустя результат: Оксана Севастиди помилована 7 марта 2017 года, и в течение года помилованы еще две женщины, осужденные по аналогичному обвинению — госизмена за SMS о военной технике в Грузию — Ани Кесян — 8 лет, Арина Джанджгава — 12 лет, и наконец Инга Тутисани, осужденная на 6 лет, — была освобождена Верховным судом России несколько дней назад (ей сократили срок до 4 лет и одного месяца и освободили досрочно).

Я хочу рассказать две истории. Двух «госизменников». Их осудили не за SMS. Но доказательства их вины не выдерживают критики, также как и в деле уже помилованных президентом Путиным «госизменниц».

Первая — история известного ученого Владимира Лапыгина. Он тоже ждет президентского помилования.

«Володя не выживет в тюрьме»

Любови Серафимовне Лапыгиной 77 лет.

Ее мужу Владимиру Ивановичу Лапыгину тоже 77.

Они прожили в браке 51 год.

«Я его старше на 16 дней, у меня день рожденья 11 августа, а у него 27 августа», — говорит Любовь Серафимовна.

Высокая, элегантная женщина с прямой спиной и юным звонким голосом. Ей никак не дашь 77. От силы 65. В ней поражает какая-то почти детская наивность, как будто бы жила эта женщина всю жизнь как «за каменной стеной». И вот стена рухнула, а она все так же верит, что все будет хорошо, и удивляется, что на свете, оказывается, есть люди равнодушные, циничные, злые.

«Этот день рожденья мы без Володи справляли. Он сейчас в колонии строгого режима в Рязанской области. Не знаю, как он там справляется. Мы ведь всю жизнь вместе. Познакомились мы в августе 1964 года на Черном море, на пляже. Он меня как-то там заприметил. Но не подошел. А когда я поплыла в море, он за мной поплыл. Ухаживал Володя за мной года полтора. Поженились мы в апреле 1966-го. Я тогда училась в Институте связи. Он окончил МАИ. Был в аспирантуре. Потом он работал в своем институте (в ЦНИИМАШ — Открытая Россия), а я 17 лет проработала в Министерстве связи. Володя настоящий ученый. А еще он трудоголик. Без работы не может».

Спрашиваю, почему Владимир Иванович не защитил докторскую, почему не стал академиком?

Любовь Серафимовна: «Не успел. Он все время работал. В командировки ездил. Он член— корреспондент двух академий. И все. Ничего не накопил. Когда пришли к нам с обыском, удивились, что у нас дома все так скромно. Квартира досталась от его отца, который сначала был директором совхоза, а потом в Совмине работал. Золотую свадьбу мы справляли, когда Володя был уже под домашним арестом. Понятное дело, гостей не было: только дочь с сыном пришли».

«Я написала владыке Тихону Шевкунову, духовнику Путина»

11 мая 2015 года сотрудники ФСБ провели одновременно несколько обысков: в квартире Лапыгина, у его дочери и сына. А 13 мая известный ученый, проработавший 46 лет в ФГУП ЦНИИМАШ, один из создателей всех ракетоносителей, межконтинентальных баллистических ракет и возвращаемых космических аппаратов, созданных в СССР и в России после 1970 года, был взят под домашний арест.

«Я был арестован 13 мая 2015 года по обвинению в государственной измене — передаче программы с секретными сведениями. «Секретные сведения» придумал сотрудник ФСБ, который являлся куратором ФГУП ЦНИИМАШ», — написал Лапыгин в своем тексте «Как я оказался шпионом».

По версии обвинения, «примерно в 2009 году Лапыгин В.И., находясь на территории Китайской Народной Республики, достиг договоренности с Чэнь Вэйцзя, известным Лапыгину В.И. под именем «Витя», предоставить китайской стороне программный комплекс, позволяющий рассчитывать оптимальные аэродинамические характеристики гиперзвуковых летательных аппаратов, содержащих сведения, составляющие государственную тайну».

17 декабря 2011 года, «Лапыгин В.И., находясь в своей квартире, отправил заархивированный файл, содержащий программный комплекс с используемого им электронного почтового ящика на электронный почтовый ящик, используемый Чэнь Вэйцзя, за что планировал получить 90 000 долларов США».

Правда, на суде выяснилось, что программа, созданная в ЦНИИМАШ в 2010 году, получила заключение о возможности ее открытой публикации в декабре 2010 года и была зарегистрирована в 2012 году в Федеральной службе по интеллектуальной собственности (в «Роспатенте»). Следовательно, она не содержала секретных сведений. Значит, и переданный Лапыгиным по электронной почте архив также не содержал секретных сведений.

Но судебная машина редко дает сбой, даже когда фигуранту дела больше 75 лет, и он вряд ли выживет в тюрьме. Мосгорсуд приговорил Владимира Лапыгина к СЕМИ годам строгого режима. На свободу он может выйти через ПЯТЬ лет.

«Я писала письмо министру обороны Сергею Шойгу, — говорит Любовь Серафимовна. — Ответа не было. Я пошла к зубному врачу, рассказала свою историю, и она посоветовала обратиться к владыке Тихону Шевкунову, которого называют духовником Путина. Зубной врач сказала, что он очень ее мужу помог. Я дважды ходила на службу в Сретенский монастырь, отца Тихона там не было. Но меня научили, и я охраннику письмо на его имя передала».

«Ответил ли вам владыка Тихон?» — спросила я Любовь Лапыгину.

«Нет, никакого ответа не было. Я даже не знаю, получил ли он мое письмо».

Пришлось мне расстроить Любовь Серафимовну.

Когда я брала интервью у Тихона Шевкунова, я рассказала ему историю Владимира Лапыгина, рассказала, что его жена передала ему письмо и очень надеется на его помощь. Владыка Тихон письма в глаза не видел. В его канцелярии этого письма тоже не нашли.

Тогда я послала ему электронный вариант письма.

Ответ владыки был грозен: «Если Вы хотите мне что-то передать, сделайте это в бумажном варианте. Разобраться в сложностях установки электронных устройств в интернете я не умею».

Мне почему-то не захотелось передавать письмо «в бумажном варианте». Я почему-то подумала, что это бесполезно. История 77-летнего ученого владыку Тихона Шевкунова не заинтересовала.

В письме Любовь Серафимовна писала:

«Премногоуважаемый Ваше Высокопреосвященство отец Тихон!

Низко кланяюсь Вам и умоляю помочь моему мужу Лапыгину Владимиру Ивановичу 1940 г.р., который был арестован ФСБ 13.05.2015 г. по обвинению в государственной измене за передачу по электронной почте пробной программы для демонстрации возможностей и дальнейшей закупки программы заинтересованными организациями КНР.

Владимир Иванович более 40 лет работает в ФГУП ЦНИИМАШ и внес существенный вклад в развитие нашей ракетно-космической отрасли. С начала 90-х годов прошлого века он развивал сотрудничество ЦНИИМАШ с китайскими партнерами, неоднократно выезжал в КНР в служебные командировки и участвовал во многих совместных проектах.

Предлагавшуюся к продаже программу разработали в ЦНИИМАШ и использовали для своих проектов, она не была засекречена вплоть до 2016 года (засекречена в ходе следствия под давлением ФСБ), была зарегистрирована как не содержащая секретных сведений в ОФАП ЦНИИМАШ в 2010 году и в 2012 году в Роспатенте.

Несмотря на это все попытки защиты доказать отсутствие злого умысла и секретности переданного примера программы не были приняты судом во внимание, организованная ФСБ экспертиза без участия представителей защиты заявила о наличии секретных сведений, и суд безоговорочно принял сторону ФСБ и вынес приговор — 7 лет колонии строгого режима.

Владимир Иванович имеет многочисленные награды и заслуги перед Родиной и серьезные проблемы со здоровьем. Нахождение в условиях изоляции в колонии в его возрасте не служит ни целям его исправления, ни защите общества, поскольку всю свою жизнь он сам делал все возможное для защиты Родины и продолжал бы трудиться на благо Родины, если бы не эти нелепые обвинения и арест.

27 августа 2017 года Владимиру Ивановичу исполнилось 77 лет, дальнейшее его нахождение в колонии будет способствовать ухудшению его здоровья и поставит под угрозу саму жизнь, так как необходимых возможностей лечения для его болезней в колонии нет. В прошении о помиловании на имя президента, которое он подал в мае 2017 года, ему было отказано, кассационная жалоба отклонена.

Я и мои близкие постоянно молимся Всевышнему и просим помощи и заступничества у Высших сил, поскольку у чиновников встречаем только формализм и равнодушие, а пробиться с нашими просьбами к президенту, который мог бы проявить милосердие в этой ситуации, возможности не имеем.

Ваше Преосвященство отец Тихон, умоляю Вас помочь в моем горе и выступить нашим заступником пред Владыками земными и небесными, испросить милосердия к пожилому больному человеку, не имевшему умысла причинять вред и тяжко страдающего духовно и физически на закате жизни после многолетней беззаветной работы на благо Родины и нашего народа.

С надеждой и верой».

«Я не верю, что президент отказал Володе в помиловании»

Теперь Любовь Серафимовна надеется, что ходатайство о помиловании дойдет до адресата.

Лапыгин написал президенту России еще весной. Ходатайство о помиловании сначала поступило в Тверскую комиссию по помилованию. Комиссия в помиловании отказала. И переправила ходатайство осужденного ученого вместе с отказом Тверской комиссии в Администрацию президента.

И 28 августа 2017 года начальнику ФКУ ИК-1 УФСИН России по Тверской области Д.В. Домину пришло письмо:

«...Прошу объявить осужденному Лапыгину Владимиру Ивановичу, 1940 года рождения, что 28 июля 2017 года его ходатайство о помиловании рассмотрено Президентом Российской Федерации и отклонено.

Председатель комиссии по вопросам помилования, образованной на территории Тверской области.

В.В. Воробьев».

Любовь Серафимовна снимает очки, протирает их и говорит абсолютно спокойным голосом, в котором нет ни грана сомнения: «Как хотите, а я не верю, что президент Владимир Владимирович Путин отказал моему Володе в помиловании. До него Володино ходатайство просто не дошло».

Я соглашаюсь с Любовью Серафимовной.

Я вот тоже не верю, что прошение 77-летнего ученого Лапыгина дошло до президента Путина.

В редакции есть копия ходатайства о помиловании Владимира Лапыгина. Публикуем небольшой фрагмент:

«Президенту Российской Федерации

Путину Владимиру Владимировичу

От Лапыгина Владимира Ивановича

1940 г.р., отбывающего наказание

в данный момент в Тверской

области, г. Тверь, поселок Большие

Перемерки, д. 18, 170017, ФКУ ИК-1

УФСИН России по Тверской области.

Прошу помиловать меня и отменить приговор. Приговор противоречит материалам уголовного дела, которые содержат доказательства отсутствия в моем деянии состава преступления, т.е. сведений, составляющих государственную тайну /.../ Я нарушил установленный порядок подготовки контрактов, надеясь получить материальную выгоду, и раскаиваюсь в этом. Но переданная мною программа не содержит сведений, составляющих государственную тайну. Моей жене Лапыгиной Любови Серафимовне 76 лет. Она инвалид 3-й группы и здоровье ее ухудшается. Она нуждается в помощи.

Лапыгин».

Это ведь очень просто — как дважды два.

Владимиру Ивановичу Лапыгину 77 лет. Он просит о милосердии. Ему не место в тюрьме. Его жене Лапыгиной Любови Серафимовне 77 лет. Она может не дождаться своего мужа из тюрьмы. Составить счастье двух людей может только один человек на земле — президент Владимир Путин. Конституция России дала президенту право на помилование.

О втором осужденном, который также написал Путину и ждет от него ответа, речь пойдет в следующем материале серии «Ходатайства для Путина».

За что сидит в колонии самый пожилой «госизменник» в России. Неизвестные подробности

11 мая 2015 года сотрудники ФСБ провели одновременно несколько обысков: в квартире самого ученого, у его дочери и сына. Дочь Лапыгина Нина вспоминает, что обыск начался в шесть утра, сотрудники вели себя корректно, было их не меньше 15 человек. «Было такое впечатление, что они сами понимали абсурдность ситуации, говорили, что ищут документы. Забрали компьютер отца, но потом ему его вернули». Через два дня 75-летний Лапыгин был взят под домашний арест. Читать дальше…

Оригинал

Прочла заявление Ксении Собчак в «Ведомостях», посмотрела ее видеообращение на «Дожде» и не понимаю: она действительно верит, что решила это сама?

И Кремль ее не просил? Ирина Хакамада на «Дожде» повторяет как мантру: «На хрена Собчак Кремлю?» Хакамада не понимает. А я, кажется, понимаю.

Тот, кто придумал версию «Собчак — кандидат в президенты», достоин государственной премии. Участие дочери учителя Путина в выборах против Путина — идея остроумная и гениальная.

Собчак не просто легитимизирует президентские выборы, добавляя в них интригу, интерес, она не просто будет оттягивать голоса у Навального, она приватизирует графу «против всех». Призывает нас всех, кто против путинского маразма, против выборов с заранее известным результатом, голосовать за нее. То есть как бы «против всех». То есть как бы и против Путина.

Это классическая ПОДМЕНА. Сколько их уже было у нас на памяти! Подмена судебной системы, подмена выборов, подмена парламента, подмена православия, подмена прессы. Подмена демократии.

В стране, где каждый день — один большой Басманный суд, где люди годами гниют в тюрьме ни за что, где брат главного оппозиционера сидит почти весь срок в ШИЗО, просто потому что он его брат, где лидера оппозиции убивают на мосту в пяти шагах от Кремля, в такой стране нельзя писать в предвыборной программе «мое участие в президентских выборах может быть шагом на пути к столь необходимым нашей стране преобразованиям». Собчак не может не понимать, что ее зарегистрируют на выборах, только если она будет играть по кремлевским правилам. Она же уверяет своих потенциальных избирателей: «Мы должны менять выборы своим участием, требовать регистрации». «Требовать честного судейства!»

О каком честном судействе она говорит?

Не стыдно заявлять, что, если Навального зарегистрируют, она снимет свою кандидатуру, заведомо зная, что Навального не зарегистрируют?

Предвыборные тезисы — беспомощны, наивны и очень уж девчачьи: «Я иду на выборы не просто как кандидат, а как рупор всех тех, кто не сможет стать кандидатом, я готова озвучивать претензии к существующей системе, я готова транслировать послания и левых и правых…»

«Я хороший посредник и организатор». «Навальному не поверят, а мне поверят».

Хороший посредник — это, пожалуй, единственное, что мне нравится в этой истории.

Если уж ввязываться в выборы, рискуя потерять очень многое, а прежде всего репутацию, то стоило бы поставить Кремлю определенные условия.

Ведь по большому счету Собчак нужна Путину больше, чем ей самой нужно ее участие в выборах. Теперь понятно, что только ее участие в президентской кампании дает этой нафталиновой истории с заведомо известным результатом некий драйв и сможет привлечь зевак и молодежь к выборным урнам.

Пусть Собчак добивается, чтобы Путин сделал невозможное: освободил политических заключенных — Пичугина, Сенцова, Кольченко, Дмитриева, «болотников», прекратил «дело Седьмой студии», освободил Клыха, Карпюка и других украинцев, помиловал фейковых госизменников.

А иначе игра не стоит свеч.

И не говорите мне, что сегодня несправедливо осужденные, политические заключенные — не самая большая проблема страны. Ксения Собчак прекрасно знает, что это так.

Неужели она согласилась легитимизировать им выборы и участвовать в самой грандиозной ПОДМЕНЕ только ради участия в самом шикарном шоу в своей жизни «Я Ксения Собчак — кандидат в президенты?»

Западло. Нельзя участвовать в предвыборном шоу, просто потому что ты крестная дочь президента, ты «знаменита и даже популярна, обеспечена, сможешь собрать деньги среди элиты», а при этом подыгрывать Путину, помогая ему оставаться на своем посту до смерти.

Собчак говорит, что будет требовать освобождения всех политических заключенных. Но требовать в своей предвыборной программе она может сколько угодно. И чего угодно — вот она и требует регистрации на выборах Алексея Навального, хотя знает, что в Кремле не хотят его регистрировать. А тем более зачем, если на этих выборах она сама будет «кремлевским Навальным»?

Ввязавшись в выборы, нужно вести свою игру. Ставить условия.

Иначе вся эта затея — пустая и вредная.

А по большому счету и позорная.

Оригинал

Оригинал

Писатель Борис Акунин как-то заметил: «Когда-нибудь выйдет книга с названием «Гнусные судебные процессы путинской эпохи»». Солидарна с Акуниным, такая книга непременно выйдет. И одна из глав обязательно будет посвящена делу Сергея Зиринова.

«Я являлся присяжным заседателем с августа 2015 по сентябрь 2016 г. в Северо-Кавказском окружном военном суде по делу Зиринова и других. Во время процесса присяжные, которые не были зарегистрированы в Ростове-на-Дону, проживали в гостинице «Амакс» г. Ростова. 13 сентября 2016 г. присяжные должны были удалиться на вердикт. Именно так объявил нам судья. 12 сентября 2016 года я находился в своем номере в гостинице «Амакс», когда ко мне пришел сотрудник службы защиты присяжных и попросил пройти для беседы в один из номеров отеля на другом этаже. Я пошел, так как считал, что это касалось каких-то организационных вопросов. Когда мы пришли, в номере оказался человек, который представился сотрудником правоохранительных органов, но имени, фамилии, звания он не сообщил.

Этот человек начал говорить, что вина Зиринова и других не вызывает сомнения, что, хотя следствие не нашло достаточных доказательств, а прокуроры в суде не сумели доказать виновность подсудимых, это вовсе не означает, что подсудимые невиновны.

Это просто означает, что следствие и прокуратура плохо сработали. Он точно знает, что Зиринов и компания настоящие бандиты, просто не смогли найти все доказательства, но они должны сидеть в тюрьме. А мы, присяжные, должны в этом помочь. Если же мы проголосуем за оправдание, то на свободу выйдут убийцы. Когда мы стали присяжными, нам говорили, что мы независимы, но на нас оказали давление», — это отрывок из заявления присяжного Г., написанного 16 марта 2017 года и присланного в Верховный суд России, где 3 октября рассматривалась апелляционная жалоба на приговор по делу Зиринова и других.

Заявление присяжного зачитывал судья-докладчик Военной коллегии Верховного суда. Председательствовал на этом процессе Александр Воронов — непростой судья. Ему обычно поручают деликатные процессы — в июне 2012 года он отказал в надзорной жалобе на второй приговор Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву.

Заседание суда по жалобе Зиринова и других длилось восемь часов, но для вынесения решения верховным судьям понадобилось чуть больше получаса. Вероятно, решение было написано еще до начала заседания.

13 замечаний адвокату и 96 — прокурору

Адвокаты осужденных и даже адвокат одного из потерпевших, чей брат был убит, просили Верховный суд отменить приговор и отправить дело на новое рассмотрение. Аргументы: грубейшие нарушения, в том числе, давление на присяжных заседателей, подтвержденное пятью заявлениями, неясность вердикта присяжных, нарушение права на защиту. В самом начале процесса в Северо-Кавказском окружном военном суде из процесса была удалена известный адвокат, специалист по суду присяжных Анна Ставицкая. Судья удалил ее по надуманному поводу. Адвокат, по мнению судьи Волкова, «зарождала сомнения (!) у присяжных заседателей относительно достоверности сообщенных Сапожниковым Д.А. (главным свидетелем обвинения) сведений».

Выступая в Верховном суде, адвокат Ставицкая обратила внимание коллегии, что «прямая обязанность адвоката — зарождать сомнения», и исключать защитников из процесса на этом основании — нарушение закона«.

Анна Ставицкая. Фото: rostovchurch.ru

Анна Ставицкая. Фото: rostovchurch.ru

Ставицкая рассказала, что судья Волков сделал ей всего 13 замечаний, а четырем прокурорам за весь процесс 96 (!) замечаний, но из процесса удалил именно ее, а не гособвинителей.

Удалив Ставицкую, судья Волков назначил Зиринову двух государственных адвокатов. Эти адвокаты, как выяснилось на заседании Верховного суда, не смогли полноценно защищать своего клиента, потому что судья не предоставил им времени для изучения материалов дела. Они просили полгода на ознакомление с 74 томами. Судья же дал им меньше месяца. И в результате перед прениями сторон защитники жаловались, что не готовы к защите.

Беспрецедентный случай, который по закону влечет отмену приговора: ни адвокат Ткачев, ни адвокат Головинская не участвовали в прениях сторон. Они объясняли, что могут лишь поддержать позицию своего подзащитного, а произнести защитительную речь не в состоянии — изучили всего несколько томов уголовного дела.

Заказное дело

Кто же такой Сергей Зиринов, и почему судебный процесс по его делу начался с беспрецедентного скандала — удаления адвоката?

Сергей Зиринов — бывший депутат Законодательного собрания Краснодарского края, известный бизнесмен и собственник нескольких зданий в Анапе. В сентябре 2016 года он был осужден Северо-Кавказским окружным военным судом вместе с четырьмя соучастниками на длительные сроки наказания в колонии строгого режима.

Сергей Зиринов. Источник: yugopolis.ru

Сергей Зиринов. Источник: yugopolis.ru

По версии обвинения, Зиринов создал преступную банду, которая в 2002, 2004 и 2013 годах совершила три убийства. В 2013 году следователи задержали двух киллеров, которые были осуждены в особом порядке, а в дальнейшем дали показания на процессе «Зиринова и других».

Защитники утверждали, что дело Зиринова — заказное. По их мнению, заказали бывшего краснодарского депутата те, кто, угрожая ему судебным преследованием, предлагали поделиться бизнесом. Зиринов «делиться» отказался, а заказчики свою угрозу осуществили, и он оказался на скамье подсудимых как организатор ужасных убийств. Следственную группу по этому делу возглавлял Вадим Бадалов, не так давно прославившийся на всю страну, потому что стал зятем известной судьи Краснодарского краевого суда Елены Хахалевой, прозванной «золотой» за то, что она устроила своей дочке свадьбу за два миллиона долларов.

Старшина присяжных из ФСБ

Судебный процесс по делу бывшего депутата Зиринова проходил в Северо-Кавказском окружном военном суде с участием присяжных больше года. В сентябре прошлого года присяжные вынесли обвинительный вердикт. Зиринова приговорили к 22 годам лишения свободы, один из обвиняемых Евгений Александрович был оправдан, другой умер от рака во время процесса, еще трое подсудимых получили по 15-16 лет лишения свободы.

По российскому закону, обжаловать приговор, вынесенный в соответствии с вердиктом присяжных, можно в случае, если в ходе суда были допущены нарушения, связанные именно с присяжными. В этом процессе их было предостаточно.

Фото: ovs.skav.sudrf.ru

Фото: ovs.skav.sudrf.ru

Начались нарушения с отбора коллегии. «Дело Зиринова и других» слушалось в Северо-Кавказском окружном военном суде, и участвовать в нем в качестве присяжных могли жители нескольких регионов, в том числе и Ставропольского края. В списке присяжных, приглашенных для отбора в суд, значились Радько Н.Н. и Губанова Е.И., зарегистрированные в Ставрополе. Они вошли в основной состав присяжных. Уже после приговора адвокаты осужденных выяснили, что в Ставрополе не составлялись списки для отбора присяжных, следовательно, участие Радько и Губановой в процессе было незаконным. Неизвестно, каким образом их фамилии оказались в списке присяжных заседателей.

Кстати, во время отбора адвокаты заявляли мотивированные отводы именно присяжной Радько, потому что она сообщила суду, что работала в ФСБ. У адвокатов же были веские основания подозревать, что ФСБ Краснодарского края осуществляет оперативное сопровождение «дела Зиринова».

Судья Волков отклонил отводы присяжной Радько. И она даже была избрана старшиной.

В заявлении запасного присяжного Б., присланного в Верховный суд, говорится, что, когда 12 сентября 2016 года его вызвали «поговорить» в номер гостиницы «Амакс», по дороге он встретил ту самую старшину коллегии присяжных Радько Н.Н., которая сообщила сопровождавшему его представителю госзащиты присяжных, что он ведет не того человека, что нужен другой присяжный с тем же именем и отчеством.

Эта информация подтверждает то, что старшина — бывший сотрудник ФСБ, незаконным образом включенная в состав коллегии, имела прямое отношение к давлению на присяжных, которое осуществляли ее коллеги, представители ФСБ, за день до вердикта.

В принципе, двух таких нарушений закона, как давление на членов коллегии и незаконный состав присяжных, было бы вполне достаточно для отмены приговора Верховным судом.

При подобных обстоятельствах Верховный суд неоднократно отменял приговоры. Одно из таких решений в своей жалобе привела адвокат Ставицкая: определение от 17 октября 2013 г. № 39-О13-2СП — отмена приговора Ростовского областного суда от 05 июня 2013 года.

Как судья не заметил снисхождения

Еще одно вопиющее нарушение, которое не заметил судья Северо-Кавказского окружного военного суда Волков, когда выносил приговор Зиринову и другим.

Отвечая на вопросы суда о снисхождении в отношении Зиринова, присяжные в вопросном листе написали, что подсудимый не заслуживает снисхождения. Но, судя по итогам голосования, присяжные проголосовали именно за снисхождение. На 4, 20, 36, 49 и 56 вопросы о снисхождении присяжные ответили: «нет, не заслуживает снисхождения» и привели результаты голосования. В каждом случае «За» проголосовали — 4, «Против» — 8. То есть за то, что Зиринов не заслуживает снисхождения, проголосовали 4 присяжных, за то, что заслуживает — 8.

Ошибка в вопросном листе также влечет за собой отмену приговора, поскольку получается, что судья назначил наказание без учета мнения присяжных.

Когда отговорили адвокаты и выступили потерпевшие, недовольные «мягкостью вердикта» и тем, что им выплатили не три миллиона рублей компенсации за смерть их родственников, а меньше, слово взяли прокуроры.

Один из них, прокурор Бойко, пытался дискредитировать заявления присяжных об оказании на них давления. Он сказал, что заявления написаны слишком грамотно и на них нет даты. Я спросила у адвокатов, у которых были копии этих заявлений: так ли это? Оказалось, что даты есть.

Вопрос: почему судьи Верховного суда не возразили прокурору? Ведь они приобщили заявления присяжных к материалам дела и не могли не обратить внимания на даты.

Не обратил прокурор никакого внимания на серьезное нарушение — незаконный состав присяжных, о котором говорили адвокаты. Его речь была невнятной: он путался в словах, и казалось, плохо знал не только существо дела, но и то, по каким основаниям могут отменяться приговоры, постановленные в соответствии с вердиктом присяжных.

«Надо мной издевались 109 дней»

Самым эмоциональным моментом заседания стали выступления осужденных с последними словами к судьям по видеосвязи из СИЗО Ростова-на-Дону.

«Преступники должны понести наказание, — сказал Сергей Зиринов. — Но их нужно найти. Из материалов дела видно, что причины, по которым я на скамье подсудимых, — это зависть и корысть. Лишившись адвоката, я пытался представить доказательства своей невиновности. Я считаю, что все эти судебные ошибки проистекают из катастрофического нарушения моего права на защиту. Прокуроры говорят, что адвокаты по назначению имели возможность изучить материалы дела. Но адвокаты сами говорили мне, что не знают материалов дела /.../ Я не совершал этих преступлений и осужден незаконно. Я надеюсь на справедливость».

Потом выступил Эдуард Паладьян, водитель Зиринова, которого осудили как соучастника. По версии обвинения, он находил машины для киллеров.

Эдуард Паладьян. Источник: donday.ru

Эдуард Паладьян. Источник: donday.ru

«Я никаких преступлений не совершил. Сотрудники ФСБ на частных машинах перевозили меня по разным ИВС Краснодарского края. Избивали, убивали, говорили: «Подпишите все, что скажем». И так 109 дней. У меня поменялось 16 адвокатов. Тех адвокатов, которых нанимала моя жена, ко мне не допускали. Однажды, когда пустили одного из таких адвокатов, следователь Бадалов передал мне телефон и сказал: «Звонят из ФСБ, если не откажешься от этого адвоката, пожалеешь, у тебя ведь дети». Надо мной издевались 109 дней. Я все фамилии тех, кто бил, помню».

«Эдуард Паладян оговорил себя и Зиринова, — рассказал его адвокат Роман Карпинский. — Его прятали от семьи и адвокатов больше трех месяцев. Начальник одного из ИВС, увидев, как он избит, отвез его в больницу, и там удалось зафиксировать побои. А потом, когда к нему допустили адвоката по соглашению, было возбуждено уголовное дело, и он стал потерпевшим. Это одно из редких дел, когда удалось доказать пытки. Поэтому судье Волкову пришлось некоторые его допросы из дела исключить, но он оставил видео одного из допросов, объясняя это тем, что на видео не видно, что Паладьяна пытают. Паладьян отказался от показаний, когда его стал защищать адвокат по соглашению».

Паладьяну больше 60 лет. Его осудили на 16 лет, хотя документально подтверждено, что он давал показания под пытками.

Когда я слушала его последнее слово, я не могла сдержать слез. Я поверила, что он невиновен в том, за что его осудили.

Судьи Военной коллегии Верховного суда слушали и адвокатов, и осужденных бесстрастно и без интереса. Один из них, кажется, самый интеллигентный, в очках, с трудом сдерживал смех, когда говорили прокуроры.

В совещательной комнате они пробыли недолго. Их решение отличалось особым цинизмом: Сергею Зиринову сократили срок на два месяца а Эдуарду Паладьяну, которого пытали и прятали 109 дней, увеличили срок на два месяца.

Дворец правосудия без правосудия

Я в своей жизни выслушала десятки приговоров и постановлений Верховного суда. И порой мне казалось, что наши судьи уже достигли дна.

Но с каждым разом я поражаюсь отсутствию правосудия во Дворце правосудия, который представляет из себя Верховный суд с его великолепным зданием на Поварской улице в центре Москвы.

Я знаю, что в России нет прецедентного права, но по каким критериям российские судьи выносят столь диаметрально противоположные решения при аналогичных обстоятельствах? Невольно задумаешься о коррупционной составляющей. Иначе непонятно. Ведь министры и губернаторы берут деньги, так почему же судьям не брать? А иначе почему по одному делу при ровно таких же обстоятельствах выносится одно решение, а по другому — ровно противоположное? Или дело не в деньгах, а в «заказе»?

Чего стоит вся эта хваленая судебная практика, о которой так любит говорить председатель Верховного суда Вячеслав Лебедев, если его судьи плюют на эту самую практику и на свои собственные решения?

Получается, что когда речь идет о заказных делах, закон не писан.

И тогда можно включить в коллегию присяжных сотрудников ФСБ, а на тех присяжных, в чьей лояльности ты не уверен, оказывать давление в ночь перед вердиктом. Можно пытать свидетелей (а в этом деле есть и такие запротоколированные случаи), можно пытать обвиняемых, отводить адвокатов, которые могут убедить присяжных в невиновности невиновных. Можно все.

Почему? На этот вопрос ответил Зиринов в своем последнем слове: «Из материалов дела видно — это зависть и корысть».

Вероятно, он говорит о тех, кто заказал против него это дело.

Он знает, о чем говорит. Он сам долгие годы был встроен в эту систему, общался с чиновниками, судьями, следователями, силовиками.

Но это не значит, что он виновен в тех преступлениях, в которых его обвинили. Если бы были доказательства его вины, то не нужно было набивать 70 томов уголовного дела фальсификациями. Не нужно было Северо-Кавказскому окружному суду так цинично нарушать закон. И в этом должен был бы разобраться Верховный суд.

Но он мелочно снизил одному подсудимому два месяца.

А другому эти два месяца — прибавил.

Оригинал

7 октября в Театре.dос состоится премьера спектакля «Когда мы пришли к власти». Его идея в том, чтобы показать вероятное правительство будущего из представителей российского гражданского общества: правозащитников, адвокатов, педагогов, театральных критиков. Зоя Светова — тоже один из участников этого спектакля. Она пробуется на роль Уполномоченного по правам человека в России. Накануне премьеры Зоя Светова поговорила с авторами спектакля.

—Как возникла идея?

Елена Гремина:

— Она возникла так: этой зимой мне позвонил наш товарищ Андрей Май, украинский режиссер, он давно связан с Театром.doc, еще до войны бывал на наших семинарах по документальному театру.

И именно в «Доке» был впервые показан его спектакль на документальном материале «Дневники Майдана», который объехал потом всю Европу. Так что творческие связи у нас очень давние. Так вот, Андрей сказал, что он участвует в партнерском проекте с молодым берлинским театром Interosbang под названием «Новый Европейский Договор», и он спросил, не хочет ли Театр.doc принять в этом участие.

Сперва я хотела отказаться; казалось — где мы, и где европейский общественный договор, когда мы все дальше дрейфуем от Европы. Но потом мы стали думать, а что происходит сейчас вообще с общественным договором между обществом и государством в России. И поняли, что между государством и гражданским обществом в России — война. Государство занято собой, своей властью, своим величием, своей вертикалью и стремится любой ценой эту власть сохранять. На граждан государству давно уже наплевать, ему все равно, что уничтожаются социальные лифты для молодежи, растет пропасть между богатыми и бедными, гниет система наказаний, коррупция в судах, пытки на следствии… Граждане пытаются самоорганизоваться, чтобы помочь друг другу, создают институции, чтобы ездить в колонии, чтобы собирать деньги больным, — то есть идут туда, где государство плохо работает или никак не работает. И в ответ получают палки в колеса, статусы иностранных агентов и так далее.

И вот, представили мы себе, если бы к власти пришли те люди, что сейчас уже работают, что бы тогда было? С чего бы они начали?

И мы составили такое правительство на сцене театра — директор ФСИН Ольга Романова, омбудсмен — Зоя Светова, министр образования — Андрей Демидов, председатель Верховного суда — Анна Ставицкая, министр культуры — Елена Ковальская.

Процесс продолжается, на следующих спектаклях появятся и еще министры.

Зарема Заудинова:

— Много разговоров идет о том, что нет никакой программы. К нам однажды на обсуждение после спектакля «Болотное дело» приходила майор полиции, которая постоянно это повторяла: мы — деструктивные элементы. Ладно, мне нравится быть деструктивным элементом, но вот, смотрите, есть конструктивные. И с этим уже ничего не поделаешь. Причем этим занимается театр, видимо, потому что сегодня эстетическое — это тоже политическое. И не потому, что очень хочется, а потому что по-другому не получается. Не могу сказать, что меня очень волнует политика, я бы с удовольствием читала книги и вообще жила по принципу «я в домике». Но ведь этот домик приходят и расфигачивают. Я, может, тоже хочу «искусство без политики» или там «митинг без политики», но сегодня такие конструкции — это большой онтологический фейк. Потому что такого нет, в любом случае власть придет и тебя унизит. На твою работу, в твою семью, в твой мессенджер.

— Почему именно эти люди?

Елена Гремина:

— Потому что они УЖЕ работают. Мы можем посмотреть на то, что и как делает «Русь Сидящая», и понять, каким директором ФСИН будет Ольга Романова.

Сразу скажу, что наши герои дали необыкновенно интересные интервью с полным и продуманным планом — что надо делать прямо здесь и сейчас.

Спектакль будет необычным по форме, с прямым общением с залом и обсуждением программ наших министров.

Это коллективный проект театра, где рулит молодежь. Режиссером стала Зарема Заудинова, ученица Разбежкиной и Угарова, в «Доке» с успехом идет ее резкий документальный спектакль «Однушка в Измайлово»

А самой младшей участнице спектакля — 14 лет. Это Полина Волина, она очень талантлива, и я рада, что ее стихи вошли в наш спектакль.

Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой
Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой

— Есть ли в спектакле новый президент России?

Зарема Заудинова:

— У Мамардашвили было прекрасное про какого-то неприятного типа: «Давайте мы не будем его называть по имени, а то он может засуществовать».

Я бы отменила, но он пока существует такой, воображаемый. Давайте в России тоже он будет воображаемым, может, нам это поможет.

— Как Вы выбирали героев? Для Вас те, кто представляет в спектакле членов правительства, министров, это идеальные представители власти? Чем они отличаются от тех, кто у власти сегодня?

Зарема Заудинова:

— Тем, что они не чиновники, а люди, которые здесь и сейчас что-то делают, в условиях, в которых это с точки здравого (и не очень) смысла невозможно.

— Если бы власть в России действительно неожиданно сменилась, нашлись бы люди, которым можно было бы доверить страну?

Зарема Заудинова:

— Люди, конечно, нашлись бы. Вопрос в том, нужна ли таким людям сегодняшняя Россия, о которой мы не мечтали. Речь не о тех, кто кричит «спасем Россию», а о тех, кто действительно что-то делает. Очень хочется горизонтальный мир, а не эту чудовищную вертикаль, которая везде: во власти, в искусстве, в семье.

Цитаты из спектакля:

Ольга Романова, журналист, глава «Руси сидящей» (в спектакле — директор ФСИН России)

«Чем гуманнее тюремные условия, тем меньше люди готовы совершать повторные преступления. Во всем мире сменилась концепция преступления и наказания, но не у нас. В Скандинавии самый низкий уровень рецидива 16%, а у нас — 83%. То есть у нас почти каждый попадающий в тюрьму попадает туда снова снова снова и снова».

Последний раз ФСИН реформировал в 1953 году… Лаврентий Павлович Берия«

Вопрос от театра: «Однажды пришли к власти демократы в девяностых годах, и чем это кончилось? Почему тогда не получилось?»

Ольга Романова: «Нельзя назвать главную причину, все причины главные. Самое главное — это отсутствие люстрации по линии КГБ, открытия архивов, чтобы любой желающий мог посмотреть, кто на кого стучал, чтоб неповадно было… А вообще, был рубеж. 93-й год, мне было 24 года… я вполне себе приветствовала расстрел парламента, потому что мне не нравилась вся компания Руцкого…

Но с возрастом пришло понимание — что был расстрелян парламент. Парламент. Избранный. Расстрелян. Это была точка невозврата. Не перейти рубеж — вот что важно. Не перейти рубеж».

Андрей Демидов, учитель истории, сопредседатель межрегиональной профсоюзной организации «Учитель» (в спектакле — министр образования)

«....незащищенный учитель — он плохой, несвободный работник. Ну, как раб. Рабский труд неэффективен с точки зрения его производительности. Он дико калечит личность человека. Вот. Ну, условно, конечно. Я, кстати, удивился — учителя, они зачастую совершенно серьезно именуют себя рабами. У меня были такие диалоги — «Ну, а что вы хотите? Мы — рабы. Нам скажут — мы сделаем. Не нравится — за ворота, а там и с голоду подохнем, потому что делать ничего не умеем». С такой позицией, конечно, никакого гражданина воспитать невозможно.

Если мы посмотрим мировую тенденцию, то Россия, наверное, отстает от развитых стран, в два раза, наверное, по долям расходов на образование. Из этого вытекают очень сложные вещи, потому что, по большому счету, в системе образования куется будущее. Каких людей мы оттуда выпустим, такие перспективы у нас и будут. У нас, у страны в целом. У общества. У экономики. Недофинансировать образование — это самоубийственная политика. И она проводится.

Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой
Репетиция спектакля «Когда мы пришли к власти». Фото предоставлено Еленой Греминой

Анна Ставицкая, адвокат (в спектакле — председатель Верховного суда РФ)

«Уже система настолько отлажена, что вполне себе не нужно каждому судье звонить и говорить, что, вот, «Болотное дело» — ты их осуди. Она сама понимает, что если она вдруг, ни с того ни с сего, оправдает человека, который с точки зрения власти поступил плохо, то ее сразу же найдут за что выгнать. И она готова терпеть то, что она не уважает как юрист, но главное, — что она сидит в этом судейском кресле. Видимо, эти люди еще… им нравится быть у власти. Ну, потому что ты же, вот, сидишь такой весь душистый-пушистый, в мантии, какие-то там у них там беленькие… ну, как это называется? Воротнички, да. С молоточком. Можно, там, сказать: ты выйди из зала, ты, там, рот закрой, ты — открой, наоборот. Тебя посадить, тебя — помиловать. Это ж как круто! Ты у власти!»

«Если бы я была председателем Верховного суда, то в нашей сегодняшней системе я бы просто, наверное, сделала следующее. Я уже сказала, просто судебных реформ и хороших законов в нашей стране недостаточно. Поэтому я бы созвала, ну, так можно сказать, такой совет судей, председателей всех судов субъектов федерации, то есть самых главных судов в России. И сказала: «Дорогие товарищи, с сегодняшнего дня вы имеете все предусмотренные возможности для того, чтобы действовать исключительно по закону. Вот, как у нас в законе написано, так вы, собственно говоря, и действуйте. Если отсутствуют доказательства, то вы имеете право выносить оправдательные приговоры. Если какое-то дело касается гражданского разбирательства, гражданского процесса и, например, с одной стороны гражданин, а с другой стороны — представитель власти, то мы прекрасно понимаем, как обычно заканчиваются такие процессы. Обычно в пользу представителей власти. Так вот, вы с сегодняшнего дня имеете право выносить решение так, как, я уже сказала, требует закон. То есть, если гражданин прав, значит, вы совершенно спокойно можете выносить решение в пользу гражданина. И в том случае, если вы этого делать не будете, то это будет караться достаточно строго, вплоть до того, что вы будете лишаться своих званий». И после этого необходимо будет, конечно же, ввести очень строгий контроль за тем, чтобы судьи действительно выполняли закон».

Зоя Светова, журналист, член ОНК Москвы с 2008-2016 годов (в спектакле — Уполномоченный по правам человека в РФ)

Двенадцать моих шагов как омбудсмена.

Первым делом нужно создать экспертный совет из представителей правозащитных и общественных организаций, которые занимаются в России правами человека. Это должны быть самые авторитетные НКО, которые себя уже зарекомендовали как эффективные организации, реально помогающие людям. Не реже раза в месяц нужно встречаться с этим экспертным советом и принимать их заявления по конкретным случаям нарушений прав человека .Такой экспертный совет существовал у Владимира Лукина и Эллы Памфиловой. У Татьяны Москальковой в Общественном совете 50 человек, из них всего 7 правозащитников, остальные — ученые-правоведы, адвокаты, почему-то глава ВЦИОМ Валерий Федоров и так далее. Этот совет в полном составе собирается всего два раза в год, в остальное время члены совета работают по тематическим секциям. Такой подход к работе мне кажется малоэффективным. Общественный совет должен собираться раз в месяц и в полном составе, чтобы я, как уполномоченный по правам человека, знала о нарушениях прав человека из первых рук.

Я бы встречалась и с главными редакторами СМИ, в которых пишут о нарушениях прав человека, чтобы от них узнавать, что им кажется в этой области важным и насущным. Естественно, специальный сотрудник моего аппарата ежедневно составлял бы для меня обзор прессы.

3. Посещение московских СИЗО, посещение отделов полиции, психиатрических больниц, воинских частей, домов для престарелых.

4. Посещение российских колоний, откуда правозащитникам поступает самое большое количество жалоб.

5. Посещение судов, где проходят резонансные судебные процессы.

6. Еженедельный мониторинг жалоб, которые поступают на имя уполномоченного и по итогам — регулярные мониторинги, специальные заседания с представителями государственных ведомств, на работу которых поступает большее число жалоб от граждан.

7. Личный прием граждан один-два раза в месяц.

8. Ежемесячный выезд в один из регионов России для проведения в течение двух-трех дней приема граждан.

9. Проведение бесед с каждым из сотрудников аппарата. Я бы спрашивала у них, по каким конкретным жалобам граждан они работали и каким был результат. И по итогам их прежней работы принимала решение, оставить их в аппарате или нет. Критерии отбора команды: человек должен понимать суть правозащитной работы, понимать, что мы защищаем человека от государства, от государственных структур, которые нарушают его права.

10. Главные цели работы — защищать граждан там, где их права ущемлены, проводить проверку по каждому заявлению, чтобы по возможности общаться с каждым конкретным заявителем, не позволять в ответ на жалобу писать отписки, стараться хоть в чем-то изменить ситуацию. Пусть не по максимуму, но хотя бы частично, если невозможно в конкретной ситуации помочь человеку.

11. Стараться донести до государственных чиновников, в том числе до президента, информацию о самых насущных проблемах, показать, где законы нарушают права человека, где конкретные чиновники нарушают права человека, и разобраться в ситуациях.

12. Изучить досконально информацию о так называемых политических заключенных. Если невозможно отменить решения судов, то попробовать убедить президента помиловать несправедливо осужденных, чтобы покончить с этим явлением в России.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире