13:24 , 17 сентября 2019

ЖЫанкета. Выпуск 31: Даниил Арианов

«Живые поэты» или «ЖЫ» – литературный проект Андрея Орловского, способствующий развитию и популяризации современной поэзии. За последние три года в редакцию поступило более 20 000 заявок, а участниками проекта стало 250 человек из 80 городов 15 стран.

«ЖЫанкета» – это серия интервью, в которых поэты рассказывают о своих жизни и творчестве, правила жизни современников. Читайте каждую неделю по пятницам на сайте «Эха Москвы» и в социальных сетях проекта «Живые поэты».

В тридцать первом выпуске поэт из Минска Даниил Арианов рассказывает о ценности поэзии и ее неназначении, своих надеждах и Проводниках.

О череде моментов

Общество сегодня неспособно адекватно воспринимать то, что ему рассказывают и показывают. Чтобы мной, как автором, вернее, все же как медиаобразом, прониклись, нужна либо красивая история с лишениями и преодолением этих лишений, либо какой-нибудь ненавязчивый суицидик. Будь интересным или умри – и этим заинтересуй. Ну, или на вот – половой тряпки пожуй.

В моей жизни, безусловно, есть череда моментов, которые навсегда изменили меня как автора:

1) урок динамики: первое спонтанно-крикливое выступление на оживленной улице, во время которого, перечеркнув мою прежнюю исполнительскую (и бытовую) робость, меня, наконец, услышали, и из которого я извлек, что настоящая поэзия – естественная эволюция самой речи, которой чужды микрофоны, залы и листы в руках, но которая приветствует любое применение невербального аппарата;

2) урок эмпатии: цикл стихотворений, который начат спустя три часа после наблюдения извивавшегося в абьюзивном припадке человека, которому я не мог помочь; спустя два часа после того, как я решил навсегда завязать с поэзией; и спустя час после того, как на моем теле появились первые цепочки сознательных еще не ошрамившихся рубцов. Цикл стихов закончен после более чем двух полных суток бессонного и безостановочного письма, и показан только двум людям: той самой жертве абьюза и единственному человеку, в чью литературную беспристрастность я верю;

3) урок литературы: первое прочтение каждого из тех авторов, которые просвечивают в том, что я пишу, но еще больше – как я пишу, а значит просвечивают не столько личности, сколько отдельные авторские особенности: лесенка и составные рифмы В. Маяковского, неохристианские малые поэмы С. Есенина, ритмическое народно-джазовое многообразие М. Цветаевой, неомодернизм и поп-арт А. Вознесенского, нервный эгоцентризм А. Орловского.

Однако, как уже сказано, эти моменты все равно не сработают в качестве завлекалочки, пока я не оформлю их в красочные истории о суперпревозмогании и не начну пристрастно смаковать свою биографию, в событийных потрохах которой я никогда не видел литературы.

И даже предположи я хоть на миг, что читателю интересно, что я такое В ПОЭЗИИ – по-прежнему ничто и никогда не скажет об авторе лучше его текстов. Ближайший доступный для читателя момент творческой биографии автора – новый текст (срез всего авторского пути и одновременно лишь одного мгновения этого пути). Ближайший момент творческой биографии, доступный для самого автора – каждая секунда написания стихотворения. Все остальное – мертвый отшелушившийся эпителий, в котором нет смысла.

О возможностях творчества после царя Салтана

Школьная программа по литературе, а также ее преподавание – преотвратительная штукенция (за редким исключением). Мне попалась как раз такая: это когда пишешь сочинения ради того, чтобы писать сочинения, а не чтобы думать. И когда Маяк на фоне Пушкина-Некрасова-Блока-Твардовского выглядит прогрессивным. И ты вроде понимаешь, что в Маяке какой-то свежатины и неакадемичности побольше, идешь, весь такой вдохновленный, в Интернет, чтобы поискать чего современного – а там в первую очередь натыкаешься даже не на Сою, даже не на Арчета, даже не на Полозкову, а на такой собирательный пресловутый «третьесортный ремикс Есенина». Как-то пытаешься с людьми вокруг заговорить на тему поэзии, а там тоже бездумные традиционалисты, слепые пушкинофилы.

Поэтому я всегда искренне недоумеваю, когда читаю, как очередное юное дарование начинало писать с дошкольных лет или с начальной школы. Ну нельзя ведь после царя Салтана и С. Маршака вот так просто записать! И после того, как поэзия в школе подается, тоже нельзя. А вот разлюбить до конца жизни – запросто. Я так каким-то чудом в 16 лет заставил себя проглотить 300-страничный сборник А. Блока – и после этого не интересовался поэзией еще год или больше. Благо, под руку подвернулась книжка Маяка, который со всем своим мессианско-футуристским задором по-настоящему спас меня как от рутины жизненной, так и поэтической.

И, наверное, это главная причина, по которой я стал писать – борьба с рутиной и примитивом, который не от ума. Начиналось все с малого – с отказа писать четверостишиями. Если бы большинство сетевых авторов не клало болт на то, что «волос-голос» тысячекратно изрифмовала М. Цветаева, что тема города – изъедена до кирпичика самыми разными течениями, и что разнесчастные чаи со вкусом коммунальных клише чуть ли не национальном уровне прививают отвращение к этому напитку – не было бы такого контркультурного и контррутинного меня. Думаю, если бы с поэзией к концу нулевых все было бы хотя бы так же здорово, как в начале 1990-х, я бы и не брался за нее. Но вопиющесть того безобразия, что с ней происходит, дает самый настоящий карт-бланш на сильные заявления, вроде тех, что я здесь делаю. И в некоторые моменты мне даже неиллюзорно стыдно перед серьезными литераторами за свой «низкий полет», за те мелочные (на фоне вечности-то!) поводы, по которым я срываюсь на современников. Но потом я вспоминаю, из кого сейчас в основном состоит аудитория ценителей поэзии, и стыд куда-то улетучивается.

О процессе и многословности

Дольше всего вынашиваешь идею и подход к ее раскрытию. Сейчас живем в такое пост-время, что нужно не 7, а 700 раз отмерить свою идею на предмет, во-первых, самого факта ее реализации в литературе, а, во-вторых, каких-то конкретных реализаций.

Сам процесс стихосложения на удивление плавный и безболезненный. Нужные образы находятся сами, подбор крутых рифм у меня чуть ли не автоматичен. Порой – как бывает в трэш— или пауэр-металле – хочется своего рода «соляк» жахнуть. Вместо соляков у меня в стихах плотное аллитерирование, которым я довольно часто и вроде бы удачно пользуюсь. Также стараюсь брать с собой в стихи лексику посочнее. Те, кого пробирает магия «Мизерикордии» Б. Лившица, поймут меня. Через «особые» звуки и слова я реализую свою природную экспрессию.

Что же касается композиционной структуры, от одномерных, написанных единым размером (или однообразно нарушенным размером) стихотворений меня когда-то натурально выворачивало. Поэтому я поэтические книги зачастую очень быстро читаю и усваиваю – тамошние ритмические считалки, не имеющие никаких неожиданных переходов, не заставляют глаз притормозить, не говоря уже о том, чтобы перечитать строфу заново. А это как раз, как мне кажется, одна из основных задач хорошего стихотворения – сознательно отбирать у читателя всякую возможность пролететь по тексту молниеносно. Поэтому я так люто фанатею по прогрессивному металлу и прочим его поджанрам с прогрессивными нотками – они внушительно вдохновляют на то, чтобы не множить без конца в стихах условные «куплет-припев-куплет-припев-бридж-припев». Так что после идеи я еще приблизительно раскидываю в голове, из какого количества частей будет состоять стихотворение, и по какому принципу будет проходить разделение.

Само же «мясо» стиха зачастую набрасывается залпом, и на это уходит от часа до нескольких. Изредка процесс затягивается на несколько сеансов, но тогда, как правило, результат выходит не таким уж и убедительным. Редактурой никакой не занимаюсь, дотошно все выверяю в самом процессе написания. Мне довольно часто вменяют нехватку редактуры, но я редко когда могу согласиться с подобными заявлениями. Большинство их делается, ссылаясь на избыточность стихов, на их перегруженность образами, смыслами, звукописью и т.п. У таких людей, как правило, духовные желудки размером с наперсток, а все стихи, в которых больше четырех-пяти строф, грозят им мощнейшим мозговым запором. М. Прусту и Дж. Джойсу их многословность и исходящая из нее демиургическая сила не помешала стать культовыми писателями.Так почему поэты, по мнению некоторых, должны избегать переизобретения мира путем использования того же остранения?

Продолжение анкеты Даниила Арианова читайте ВКонтакте и Facebook!



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире