«Живые поэты» или «ЖЫ» – литературный проект Андрея Орловского, способствующий развитию и популяризации современной поэзии. За последние три года в редакцию поступило более 20 000 заявок, а участниками проекта стало 250 человек из 80 городов 15 стран.

«ЖЫанкета» – это серия интервью, в которых поэты рассказывают о своих жизни и творчестве, правила жизни современников. Читайте каждую неделю по пятницам на сайте «Эха Москвы» и в социальных сетях проекта «Живые поэты».

В двадцать четвертом выпуске поэт Синица из Москвы рассказывает о детстве среди афганских захватчиков, настоящей свободе и принципе эволюции.

О детстве среди афганских захватчиков и познании культуры через драки

Меня зовут Синица, и я всю жизнь пишу в поездах. Мои детские годы напоминают ядерную смесь интермедий к пьесе «На дне» с саундтреками из фильмов Балабанова. Я родилась в Москве, и моя жизнь началась среди афганских захватчиков московских домов в начале девяностых. Афганцы, уставшие ждать жилье от государства, захватили пустые дома. Автоматы, завернутые в полотенца, морские тельняшки, кричащее радио – развал страны. У меня был даже собственный бойцовский кот, доставшийся от соседей, по кличке Портос. С кривыми лапами и разодранным ухом. Кот ненавидел чужих людей и никого не пускал в квартиру. Спал исключительно в моей кровати, голову клал на подушку, как человек. Потом все рухнуло – и Портос, и девятиэтажка, и мы переезжали так часто, что ни один из домов я так и не смогла назвать своим. Это пошло мне на пользу.

Таких детей как мы не водили ни в музеи, ни в театры – мы познавали культуру через драки. В четыре года мне нравились Pink Floyd, и это не отменяло желания разбить нос соседскому мальчику Вадику. Скорее даже усиливало. Я дралась в целях самозащиты или защищая других.

Мое тело всегда было несоразмерно моей силе. В четвертом классе один мальчик попытался меня задушить – в ответ я прокусила ему мизинец. Возможно, это и сформировало такую агрессивную манеру исполнения. Некоторые говорят, что когда я на сцене – об меня можно удариться током.

Русский рок передался мне по наследству вместе с повышенной температурой крови. В первом классе моя мама сожгла все свои учебники и школьную форму на заднем дворе. Это было в Германии. В четырнадцать лет моя мама слушала AC/DC и Aerosmith. В семнадцать – была на последнем концерте «Кино». С «Кино» я познакомилась через мамины кассеты. Мне нравилось их стирать и записывать случайные отрывки из радиопередач. Однажды я включила очередную кассету и застыла. Я отмотала еще раз и переписала услышанные слова. Мне показалось, что это лучшие стихи, которые я когда-либо слышала. Мне было 11.

О начале серьезного

Серьезно выступать я стала с 2013 года. Все началось с Литпонов у Арса-Пегаса. После первого выступления ко мне подошли музыканты, играющие каверы The Doors, и предложили выступить с ними вместе. За эти шесть лет – где я только не читала: на улицах и площадях, в подвалах и барах, в университетах и хостелах, в театрах и старых ДК, в парках и в детских лагерях, на корпоративах, в сельских библиотеках и в лесу, на кладбище с тремя зрителями и на стадионе в 3000 человек. В 2016-ом победила в «Филатов Фесте». Три года играла в театре вместе с Сергеем Летовым. В 2017-ом поставила перформанс, посвященный Сергею Курёхину. На сцене я чувствую себя нужной и уместной. В обычной жизни – нет.

Мне нравится устраивать дикие живые акции – синтезировать музыкантов, поэтов, химиков. Моя психика устроена таким образом, что ей постоянно хочется выкидывать что-нибудь нелогичное. Вся моя жизнь – химический эксперимент. Если на концерте я вижу какого-нибудь классного поэта, мне сразу хочется поставить рядом с ним классного музыканта, потом выкатить на сцену ванну, посадить туда обоих и лить на них сверху воду с перьями. Главное, чтобы в этот момент поэт не переставал читать стихи, а музыкант – играть музыку.

О настоящей свободе

Гуманитарное образование в моем понимании – разновидность безумия. Общение с андеграудными поэтами и музыкантами дало мне гораздо больше, чем пять лет учебы на филфаке, потому что настоящую свободу не променяешь ни на что. В аудиториях перед нами иногда мелькали лица разочарованных в жизни преподавателей. Они рассказывали нам, что вся литература – проза, поэзия, драматургия уже написана, и ничего принципиально нового мы уже не создадим. Я сидела с возмущенным видом. К одиннадцатому классу мною были исписаны десятки тетрадей, дневников, мой рассказ даже опубликовали в одном журнале – и вдруг я слышу, что все это не имеет никакого смысла.

В тот же день нам дали задание – написать сочинение по прочитанному тексту. Я видела, что все в основном пишут сочинения со стандартными школьными терминами. Поэтому я устроила импровизированный бунт и сочинила художественный отзыв. Он был интереснее обычного сочинения. Он сам был как художественный текст. Сдавала его с замиранием сердца. А когда работы вернули – оказалось, что мне единственной не поставили оценки. Хотя кое-что мне все-таки поставили. Большой жирный вопросительный знак поперек всего текста.

Однажды после какого-то поэтического вечера на филфаке я обнаружила, что на стене с расписанием кто-то вывесил мой стих. Кажется, это было в 2008-ом – вся краска ударила мне в лицо, меня как ветром сдуло с этажа. Это был первый раз, когда кто-то так открыто мог читать мои стихи. Тогда же меня напечатали в университетском поэтическом сборнике вместе с преподавателями. Я была там единственным несовершеннолетним персонажем. У меня на тот момент был и ЖЖ, и еще онлайн-дневники, где я что-то публиковала, но скрыто. Однако, от всего мира не спрячешься.

Иногда я зарабатываю поэзией – на своих выступлениях или где-то еще, но сейчас я также преподаю литературу и русский, хотя абсолютно не знаю, что об этом говорить. У меня никогда не получалось изображать из себя того, кем я не являюсь, поэтому преподаватель из меня выходит странный.

Однажды я работала в институте. Ездила на занятия в кедах и на самокате. За плечами у меня был рюкзак с белкой. Другие преподаватели странно на меня косились, даже пытались выгнать с кафедры, думая, что я студент. Конечно, не все такие. Некоторые брали самокат, катались на нем. Но высокомерие среди академической среды – что-то абсолютно нормальное. Они думают, что их труд важнее, чем, например, труд дворника.

Я не верю в это. Может быть, поэтому дворник из меня получился бы гораздо лучше, чем преподаватель.

О принципе эволюции

В детстве я случайно наткнулась на современную энциклопедию, в которой был отдельный блок, посвященный рок-поэзии. Там были стихи Кормильцева, Дягилевой, Башлачёва. Тогда я не слышала их музыки – перед глазами были только тексты. И они показались мне острыми, как лезвия бритвы, и тяжелыми, как мешки с гвоздями.

Я всегда была довольно замкнутым подростком, который просто читал и писал в своей комнате. И остаюсь им до сих пор. Меня интересовали книги и музыка, и совсем не интересовали компании сверстников. В 15 я чувствовала себя на 40. А сейчас наоборот – мне около 12.

Большую часть времени я читаю либо художественную литературу, либо философию, но не поэзию. Довлатов, Достоевский, Соловьёв, Розанов, Фейерабенд – те, кого я могла бы назвать сейчас. Я считаю поэзией то, что ей обычно считать непринято. Русских философов, например, или японский эпос.

С десяти лет, с тех пор как я перестала переживать по поводу того, что левша, и пишу, как курица лапой, я начала писать. Каждый раз, когда приходила из школы, в кровати ночью при свете фонарика, в коридорах и раздевалках, во время уроков, за столом в маленькой комнате, на школьном окне, в лагерях и санаториях, на тихом часу, на лекциях, в электричках и метро, в поездах дальнего и ближнего следования, вероятно – везде, кроме машин, потому что в машине начинает болеть голова, – я всегда что-то писала. Это было корнем, основой существования. Все было предельно просто в одиннадцать-тринадцать и далее – приходить домой, забираться с ногами на диван, брать ручку и строчить.

Я не знаю, почему так происходит, но я всегда думала текстами. Мне хотелось еще тогда, как и другие дети, думать чем-нибудь еще, например, музыкой. Думать о чем угодно, чем угодно, только не словами, только не о словах, но в голове словно стучит барабан, и слова сами складываются в предложения. Я восхищаюсь теми, кто создает музыку, живопись, скульптуру, потому что я не понимаю, как они это делают. Еще больше меня поражают врачи и учителя, и все те, кто спасает жизни других людей. Они скромно улыбаются, отходят в сторонку и говорят: «Это просто наша работа». Да, это просто работа, но это лучшая работа для того, чтобы называться человеком. Иногда мне жаль, что я не умею что-то подобное, например, вырезать аппендицит. Но, в конечном счете, каждый из нас должен заниматься тем, что у него получается. И тогда мы будем эволюционировать.

Вот у меня в голове работает печатная машинка, и она все время выстукивает какой-то ритм. И я обязана за ней записывать. В глобальном смысле я думаю, что меня не существует. Я – только текст, или текст – это то, чем я хочу в итоге стать.

Продолжение анкеты Синицы читайте ВКонтакте и Facebook!



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире