Я хочу продолжить разговор, начатый по поводу событий 19–22 августа 1991-го года в Москве. Эти события я лично обозначаю как кульминацию демократической революции в нашей стране, которая покончила с тоталитарным режимом, царившим у нас 74 года, и создала условия для осуществления рыночных реформ. Она же сделала неизбежным распад СССР.

Кто как считает, но я присоединюсь к словам украинского социалиста А. Мороза: кто не сожалеет о распаде Союза, у того нет сердца; кто хочет восстановить его – у того нет разума.

Есть ещё один вопрос – демократия. Хочу напомнить: на баррикады у Белого дома 19 августа люди приходили, чтобы защитить демократию. Тогда главным борцом за демократию оказался Б.Н. Ельцин.

Но почему-то именно с демократией у нас потом не заладилось. Надо поговорить об этом.

Я пригласил на эту передачу Геннадия Эдуардовича Бурбулиса, в те дни государственного секретаря РСФСР, ближайшего сподвижника Б.Н. Ельцина. Я думаю, он также сделал важный вклад в формирование команды реформаторов во главе с Егором Гайдаром.

Я хочу спросить, что он думает о событиях августа 1991-го года, о его оценках. И о том, что делал Б.Н. Ельцин в промежутке времени от августовских событий до формирования нового правительства России, которое он сам и возглавил.

В книге, составленной из статей и выступлений Г.Э. Бурбулиса, она издана в 2005-ом году, я нашёл следующий интересный пассаж (стр. 189): «двухнедельный отпуск Бориса Николаевича имел мотивы разные. И накопившаяся усталость, и своеобразие человека, нуждающегося в эмоциональных качелях своего рода, но главное – попытка разобраться в ситуации. И оказалось, окончательно обнажилось, что у нас нет, нет сейчас абсолютно никакого времени на манёвр, на какую-то эластичность, на длительные этапы. Наше спасение – это решительные реформы, прежде всего экономические…»

Я согласен, безотлагательность рыночных реформ в тот момент для меня была очевидна. Особенность момента состояла в том, что максимально быстрое введение основных институтов рынка – свободных цен и свободной торговли, жёстких бюджетных ограничений, открытой экономики, частной собственности позволяло одновременно и открыть путь к разрешению драматического экономического кризиса, чреватого катастрофой, и заложить основы будущего нормального движения к процветанию, правда после обострения этого кризиса.
Да, но как же с демократией.

Я вспоминаю слова Олега Румянцева, секретаря Конституционной комиссии: «Конституция была уже почти готова, но Президент, казалось, потерял к ней всякий интерес»… Напомню, он обратился к Конституции только тогда, когда после 4 октября 1993-го года конфликт между Президентом и Парламентом был разрешен с применением оружия.

Как это получилось? И об этом мы можем поговорить с Геннадием Эдуардовичем.

У меня есть своя версия ответа на этот вопрос: одновременно делать рыночные реформы и формировать реально демократическую власть было невозможно. Уж больно трудными были у нас реформы, и миновать эти трудности было нельзя. При строгом соблюдении демократических процедур эти трудности были бы ещё на порядок больше.

И ещё один вопрос хотелось бы затронуть: отношения Ельцина и Горбачёва в тот период. Мы знаем, что Горбачёв начал демократизацию, он сделал возможной победу Ельцина на выборах, а затем и проведение рыночных реформ. Но потом, после отказа от программы «500 дней» почти год шла борьба между союзным центром и руководством Российской Федерации. Предприятия перетягивали из одной юрисдикции в другую. Россия лимитировала платежи в союзный бюджет. ГКЧП пытался удержать власть, путч потерпел поражение, но проблема осталась. В цитированной выше беседе «Минное поле власти», опубликованной в «Известиях» 26 октября 1991-го года, Г.Э. Бурбулис пишет: «Вопрос о российской государственности сегодня становится политическим вопросом номер один». До Беловежской пущи было ещё два месяца, а ещё раньше Бурбулис заявил о том, что Россия является правопреемницей Союза.

Как участник переговоров о заключении Экономического союза, которые шли в октябре 1991 года в Алма-Ате, могу сказать о том, что догадываюсь об одном из источников, подтолкнувших это заявление. Тогда кто-то из зарубежных участников переговоров, возможно представитель МВФ, спросил: «А кто будет платить долги СССР?». Если бы не было ответа, а он не просматривался, то все мы имели бы большие проблемы с нашими кредиторами. И заявление о правопреемстве вопрос сняло. Но это детали.

А по крупному было ясно, что клубок проблем, который предстояло развязать после августа, оказался, ох, каким непростым.

Поговорим.

До встречи

Оригинал


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире