3095029

Не стало Сергея Доренко. Ужасная и шокирующая весть пришла 9 мая, в самый разгар гуляний, когда, казалось, ничего плохого просто не могло случится. Но случилось. Погиб Доренко.

Поверить в это было невозможно. Верить не хотелось. Подумалось, что это чья-то дурная шутка, мрачный фейк или прикол самого Сереги, который любил эпатажные приколы. Но горькую весть стали подтверждать одно агентство за другим, и надежды на то, что все-таки жив, растаяли. И навалилась тоска. Растерянность. Горечь.

Мы с ним не были друзьями. И даже товарищами. Общались изредка, как правило — по делу или обменивались какими-то оценками, сталкиваясь в более широкой компании. Или выпивая чай, когда я бывал в программах его радиостанции. А познакомились в девяностых, когда он вёл свою невероятную программу «Время» на Первом. Я привозил ему свои видеорепортажи из Афганистана, Африки, Чечни, и он что-то ставил в эфир, подчеркивая эксклюзивность моих материалов.

Потом мои съемки с разных войн и «горячих точек» появлялись и на НТВ (на том ещё, на настоящем), и на РЕН-ТВ, и на других каналах, но самой крутой репортерской удачей считалось попасть в эфир программы «Время» к Доренко.

Он тогда превратил унылую пропагандистскую передачу из советских времён в яркую, жесткую, боевую программу, бьющую короткими прицельными очередями направо и налево. Попасть в прицел его личных «контрольных выстрелов» опасались все публичные деятели, какие бы высокие посты они не занимали. Его тогда не случайно прозвали «телекиллером». И это прозвище прикипело к нему так надежно, что никто и никогда после уже больше не удостаивался этого сомнительного звания. А он его не стыдился. Ему вообще не было свойственно чего-то публично стыдиться. Скорее наоборот— он любил эпатаж. Брутальный, мужской, жесткий.

Он в своей профессии был бойцом открытого боя. Разил словом, интонацией, тоном — ярко, прицельно точно, безжалостно хлестко.

Подружившись с Борисом Березовским, он стал главным калибром в пропагандистской обойме олигарха, создающего партию «Единство», превращенную после победы в «Единую Россию». Сергей Доренко информационно сносил конкурентов с пути «Единства». Он с яростным азартом расчищал дорогу не очень тогда еще известному Владимиру Путину, уничтожая на глазах всей страны непотопляемый, казалось, авторитет экс-премьера Примакова и мэра Лужкова.

И страна, затаив дыхание, следила за тем, как злодейски-талантливо он втаптывал в пыль самых могучих политических тяжеловесов. Втаптывал так, что шансов огрызнуться или отряхнуться у его жертв практически не оставалось.

После трагедии с подлодкой «Курск» он весь свой талантливый гнев выплеснул уже в сторону нового президента, которого еще недавно так яростно помогал избирать. На этот раз ему с рук уже не сошло, тем более что и друг Березовский был в бегах. Сергея вышвырнули с Первого практически с волчьим билетом. И его, как загнанного волка, стали травить уже все, кто затаил обиды и не прощал своих поражений. Устроили подставу с мотоциклом и якобы сбитым пенсионером, слепили уголовное дело, гнобили всерьёз и безжалостно. Он и под охраной жил, и по зарубежьям скитался, но без дела сидеть не мог, поэтому вернулся, и получил свой условный срок — 4 года «за хулиганство с применением оружия или предмета, заменяющего оружие». Таким предметом наше левосудие признало мотоцикл журналиста, и изъяло его в доход государства.

Но Сергей не был бы Сергеем Доренко, если бы уныло отполз на завалинку отсчитывать свой условный срок, он и это время изгнания из профессии посвятил профессии, написав язвительный, жесткий политический роман «2008», посвящённый грядущим выборам президента. И уже ни у кого из тех, кто его знал, не было впоследствии удивления, что он так прозорливо в своём романе многое предсказал…

Из информационного полузабытья его вытащил Алексей Венедиктов, предложив вести утреннюю программу «Разворот». И это стало настоящим возрождением Сергея, но уже в новом амплуа. Бывший «Телекиллер» превратился в радиоведущего с киллерскими навыками. Не слушать Доренко было почти невозможно, как невозможно было соглашаться и с некоторыми его оценками или «пристрелками».

Возрождённый из пепла «Эхом Москвы», он с легкостью и не без цинизма, совершил свой очередной разворот и принял предложение одной из кремлевских «башен» — возглавил радиостанцию РСН. Там его эховский «Разворот» превратился в фирменный доренковский «Подъем», и тысячи его слушателей припали к РСН, чтобы каждое утро вздрагивать от азартного рева Доренко, который, казалось, будил всю свою любимую страну. Будил, призывая думать. Будил, приучая анализировать. Будил, возмущая и возмущаясь…

Я слушал его каждый день, начиная с «Эха». Я, как и многие, воспринял его переход с «Эха» на РСН почти как предательство, но тем не менее продолжал слушать. Он был настолько профессионален, азартно виртуозен и злодейски гениален, что его невозможно было не слушать. Он был фантастическим Эзопом XXI века, который в любой скандальной политической теме дня оставлял нам возможность разглядеть позицию «башен» по этим темам, нередко далекую от официальной… Он продолжал учить свою аудиторию слушать и думать. Он продолжал раздражать. Он вызывал восторг и ненависть, радость и озлобленность. Единственное чувство, которое он не умел вызывать — это равнодушие.

Я не единожды возмущённо переключался на другой канал, вспылив от его хлесткого выпада в чей-нибудь адрес и не согласившись с оценками, я не раз звонил ему в эфир, и он выслушивал мое мнение, дав возможность высказаться в эфире, либо соглашался со мной, либо настаивал на своём. Для него не было безоговорочных авторитетов. Он с легкостью, присущей гениям, позволял себе быть уверенным в собственной безоговорочной правоте.

Его таланту было тесно в профессии, его энергии было тесно в жизни. Он рвался в небо, которое, как сын военного летчика, любил с детства. Он научился летать, получил пилотское удостоверение, и мы, его слушатели, по утрам не раз заслушивались лётными байками или профессиональными разборами…

Он в зрелом возрасте влюбился в мотоцикл, и в этой своей внезапной страсти был так же безграничен, как и во всем, во что вкладывал душу. Его рассказы о машинах и мотоциклах можно было слушать часами, как и рассказы о путешествиях, о бесшабашной юности, о друзьях и противниках. В нем было столько страсти, азарта и энергии, что он умудрялся заряжать этим свою аудиторию, и она — и те, кто его любил, и те — кто ненавидел, постоянно ждала встречи с ним. С его молодой и такой же энергичной командой, с этими юными голосами, невольно подражающими своему ведущему. С его постоянными слушателями, которые звонили ему в эфир и обсуждали самые горячие темы — с философом Михаилом, с Абдулом, с Владимиром из Дубая, с Капитаном-очевидность, с Леной из Кунцева…

Он их любил, эти голоса из большой жизни, а жизнь любила его, прощая ему и невероятную энергию, и зигзаги на виражах.

Когда он ушёл из ТСН, хлопнув дверью и отказавшись смириться с новыми хозяевами, за ним практически в никуда ушла и основная часть команды. И он снова взлетел, подняв с нуля радиостанцию «Говорит Москва». Теперь он будил своим рыком Москву, но вздрагивала, казалось, вся страна. И не только наша, потому что верная ему аудитория продолжала слушать его в интернете в разных уголках мира. И из разных уголков мира ему звонили в эфир — Владимир — из Дубая, Гурген — из Израиля, кто-то из Калифорнии, кто-то из Парижа… И, конечно, из Москвы, которую он любил не скрывая этого, хотя все время и вспоминал гарнизоны своего детства — Дальний Восток, Саратов, Волгоград, Крым…

Сергей не умел быть вторым. Ни в профессии. Ни в споре. Ни в жизни. Он жил наотмашь и работал на износ. Себя не щадил, коллег не прощал. Он называл себя лучшим информационщиком страны и, действительно, был лучшим вместе со своей командой. Если где-то вдруг случалась безмерная беда — его канал работал как ни один другой. Можно было смело переключаться на Доренко и слушать, потому что вся самая последняя информация была в его программе. Даже за два дня до гибели он опять показал мастер-класс, примчавшись в студию из отпускного безмятежья, и отработав эфир по трагедии с самолётом в Шереметьево. Как всегда — мастерски: с разбором деталей, с оценками ситуации в отрасли и стране, со звонками экспертов…

Каждое утро, завершая свою программу, он всегда говорил одну и ту же фразу: «Мы пойдём и проживем его, этот понедельник…» Или вторник. Или среду… За два дня до гибели он тоже так завершил программу: «Мы пойдёт и проживем его, этот вторник, 7 мая». А 9 мая программы не было. И он его не прожил, этот четверг.

Сергей, называющий себя в социальных сетях Расстригой, ушёл красиво и ярко — как жил. И даже если ему помогли уйти (а кто это может исключать в наше веселое время «новичков», чаёв с полонием и прочих разящих напитков и уколов), он не слёг в немощи. Ушёл в полёте, в движении, на любимом мотоцикле в центре любимого города. Ушёл в самый праздничный день, словно снова бросив всем нам на прощание свой бесшабашный вызов. Ушёл так внезапно, так громко и так отчаянно рано, что вздрогнули все — и те, кто любил, и те, кто ненавидел. А безразличных к нему не было.

Прощай, Расстрига! Наша жизнь и наша профессия будет сильно бедней без тебя.

Оригинал



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире