Это громкая история: в начале осени Макарову дали 13 лет колонии строгого режима, обвинив в насильственных действиях сексуального характера в отношении его собственной дочери.
Приговор, как минимум, странный: строился он на таких «неопровержимых» доказательствах, как, например, хвост кота на рисунке девочки, в которой психолог увидела пенис. Несуразностей, (если бы они не стоили человеку 13 лет жизни – да тем более, с таким обвинением!) там немало – подробно о всех «нестыковках» в этом деле писала, в частности, Светлана Рейтер в «Большом городе».
Материалы по теме
Но что интересно, в последние дни, незадолго до даты рассмотрения жалобы на приговор, вокруг этого дела началась непонятная информационная возня, в которой участвовали весьма заметные и, в самом деле, примечательные личности нынешней судебной и общественной жизни.
Сперва с революционным предложением выступила председатель Московского городского суда Ольга Егорова.
Забыв о том, что это мало имеет общего с ее должностью, да и тем более, когда это касается не вступившего в законную силу решения суда, Ольга Егорова, по сути, предложила Павлу Астахову рассмотреть вопрос о лишении девочки не только отца, но и матери. Мотивация была представлена как защита права несовершеннолетнего ребенка. Поводом для этого стало то, что мать не бросила мужа на произвол судьбы и не смирилась с решением, а, зная о всех нестыковках, встала на его защиту и на защиту отца своего ребенка.
Павел Астахов поддерживать порыв Ольги Егоровой не стал, хотя в процесс включился; девочка по-прежнему с мамой, но осадок, что называется, остался.
Новой заботы о ребенке долго ждать не пришлось: в дискуссию включилась председатель движения «Сопротивление» Ольга Костина.
Включилась – да так рьяно, что осадок – это, пожалуй, единственное, что остается. На сайте «Трибуна Общественной палаты», членом которой г-жа Костина является, появился текст под названием «Неудобные» вопросы по делу Макарова». Текст, кстати, анонимный. Это – набор дурного качества и лжи.
В частности, например, вот какой там есть абзац:
Возмутительно, что в ДГКБ св. Владимира, куда привезли девочку с подозрением на компрессионный перелом позвонков, анализ мочи изначально собирали в судок, стоявший в общественном туалете, и только при повторном анализе использовали одноразовый лоток. Кому интересно, что при этом повторном анализе тоже нашли «неподвижные сперматозоиды», если первый раз анализы проводили так «неаккуратно»?
Это – прямая ложь.
В обоих анализах единичные сперматозоиды были обнаружены на предметных стеклах, которые потом таинственным образом куда-то испарились, и в материалах дела их нет. Обе баночки с анализами были направлены на две генетические экспертизы. По результатам обеих экспертиз был сделан однозначный вывод о том, что в обоих анализах мочи нет не только сперматозоидов, но и мужских ДНК. Это, судя по всему, не интересует анонимного автора этого прекрасного текста.
Идем дальше.
В конце текста – ссылка на приговор. Полностью. Без сокращений. С указанием всех паролей и явок, а вернее – имен, даже домашних адресов – и всего остального. И все это – на ресурсе Общественной палаты.
К чему я это рассказываю и при чем здесь г-жа Костина?
А при том, что аккурат под этим лживым и трусливым (потому что он анонимный) текстом содержится комментарий г-жи Костиной. Она дает понять, что права детей ее беспокоят, но почему-то это никак не сочетается с правом ребенка на то, чтобы на сайте Общественной палаты не появлялся полный текст приговора.
Странно, не правда ли?
А это, напомню, был закрытый процесс, речь идет о несовершеннолетней – казалось бы, одних соображений здравого смысла достаточно, чтобы понять, что публикация этого приговора (до вступления его в законную силу!), как минимум, некорректна.
Именно в этом содержится нарушение прав ребенка – и, в некотором смысле, давление на него, а не в том, что, как пишет г-жа Костина, допрашивали ее в присутствии родителей.
Ну так слава Богу, что в присутствии мамы, нет? Ольга Костина считает по-другому.
Юристы, с которыми я общался на этот счет, не сомневаются: выкладывание приговора на сайте «Трибуна Общественной Палаты» незаконно.
Ольгу Костину это не смущает.
В принципе, ничего нового.
Но остается один вопрос: может быть, хватит г-же Костиной заниматься помощью детям и их защитой? Ване Аксенову она уже «помогла». Может быть, она избавит от такой «помощницы» и семью Макаровых? Тем более в преддверие судебного заседания в Мосгорсуде.
Мне кажется, это лучшее, чем она могла бы помочь в этой ситуации.
Мой коллега Тимур Олевский поговорил с адвокатом Владимира Макарова, Александром Гофштейном.
Это его точка зрения на доказательную базу обвинения и публикации «Трибуны общественной палаты»:
А.Гофштейн: — На сайте трибуны общественной палаты, есть описание дела и приговор. Там хотя бы признают наличие ошибок.
Т.Олевский: — А вы обратили внимание, что там в приговоре вывешены личные данные ребенка, места проживания и имя.
А.Гофштейн: — Я это допускаю вполне. Это, конечно, нарушение прав ребенка. И когда говорят о нарушении прав ребенка и связывают это с мамой, а не с остальными лицами, которые захотели себе имя публичное создать, то забывают, что мама никогда ничего подобного не допускала, а вот это, такая публикация – является грубейшим нарушением прав ребенка. Именно это и есть нарушение. Когда мама по имени Макарова рассказывает про свою дочку, это трудно связать с какой-то конкретной дочкой – а когда написано Элина Макарова и указан адрес – то это только ленивый не сделает.
Т.Олевский: — В этой статье говорится, что было две экспертизы мочи ребенка, первая, в которой нашли сперматозоиды, и вторая. А дальше расходятся версии. По словам мамы – в этой второй экспертизе ничего найдено не было. В статье, кстати, говорится что во второй были сперматозоиды также, на этом настаивает обвинение.
А.Гофштейн: — Я вам объясню. Это важный вопрос. В ночь с 23-на 24 июля 2010 года девочка была госпитализирована и при госпитализации у нее взяли анализ мочи. Который отправили в лабораторию больничную. Сотрудники которой объявили, что они увидели в моче сперматозоид. В связи с необычностью этого факта был тут же произведен повторный анализ, при этом мочу забирали уже в стерильную посуду. И вот лица, проводившие этот анализ, вновь заявили, что они видят в моче девочки сперматозоид.
В связи с этими заявлениями и было сделано заявление в милицию и во все органы, и началась проверка. В ходе доследственной проверки мочу, которую брали у девочки два раза – ее отправили на исследование потому, что не все, что было забрано, было израсходовано в лаборатории. От двух этих заборов мочи большая часть осталась, и это отправили на исследование. И вот это исследование признало, что НИКАКИХ сперматозоидов, а равно любых иных следов спермы, включая следы на молекулярном уровне, в этой моче нет. И никогда больше в ходе расследования уголовного дела никто сперматозоиды или иные следы спермы в этой моче не обнаружил. Вот так обстоит дело.
Т.Олевский: — Как же так получилось, что в суде это все не было принято во внимание?
А.Гофштейн: -Это я не знаю – это надо спрашивать судью, я тогда не участвовал и вообще это не вопрос к адвокату. Важно, чтобы вы понимали, как это происходит. Вот банка с мочой. Из нее капают под микроскоп в больничную лабораторию. А после этого остальную банку отправляют на исследование. И вот в этой банке нету ни сперматозоидов ни следов на молекулярном уровне. Возникает вопрос, как так может быть. И чтобы из той же банки налили под микроскоп, и якобы лаборанты увидели, а больше из этой банки никто ничего не увидел? Суд написал – сперматозоиды могли разрушиться.
При этом Вам нужно иметь в виду, что разница временная между анализом в больнице и исследованием в рамках доследственной проверки – неделя. За это время сперматозоиды не разрушаются. Это абсурд. А кроме этого в понимаете, то, что суд написал – это издевательство даже не над наукой, а просто над знанием. Если вы бросите кусочек сахара в чай, то он конечно разрушится, но чай после этого будет сладкий. Почему? Да потому, что молекулы сахара растворятся. Даже если сперматозоиды разрушились, их искали с помощью реагентов молекулярного характера. Они никуда деться не могли, если бы они там были. А там ничего не нашли никогда. Искали с помощью реагентов для обнаружения ДНК.
Поэтому, скорее всего, в больнице была допущена ошибка. В противном случае это нашла бы экспертиза. В этом нет сомнений. Почему так уверен в этом глава комиссионной экспертизы – профессор Иванов. Самый выдающийся эксперт в этой области, который занимался идентификацией останков царской семьи. Да потому, что все остальное – антинаучной. Даже если бы клетки, какие-то молекулы были, мы бы их нашли. Их не было однозначно.
Поэтому нужно понимать, что когда говорят что причина в грязной посуде, в которую брали мочу, это неправда. Дело не в грязной посуде. Если бы утка, в которую девочка пописала, была бы грязной, то они бы и на экспертизе были обнаружены. Скорее всего речь идет о грязном лабораторном оборудовании или стекло микроскопа, куда налили эту мочу, или пробирка или пипетка, или, извините меня, я не хочу обидеть эту лаборантку, или руки ее. Никто не знает, чем они там занимались глубокой жаркой ночью , прошлым летом. Этого никто не знает. Дело не в том, что этого никто не знает, а в том, что это никто не выяснял. Хотя любой здравомыслящий следователь, перед которым положили два исследования, должен был задуматься. Суд же что написал, ну лаборантки же видели, ну у них же нет конфликта с Макаровым. Значит это было. Это абсурд. У эксперта тоже нет конфликта, но он же говорит, этого не было. Он говорит другие глупости, но по поводу мочи мнение однозначное, с самого начала.
Т.Олевский: — Макарову в СИЗО что-нибудь угрожает?
А.Гофштейн: — В нашем СИЗО никто не может находиться в безопасности, даже не по такому страшному обвинению, никто не может гарантировать безопасность, мы же не забыли в какой стране мы живем. Поэтому, что я могу сказать, нет, он не жаловался. Я его спрашивал. Он мне сказал, условия его содержания не вызывают опасений.
Рассмотрение кассационной жалобы на приговор Владимиру Макарову Мосгорсуд рассмотрит сегодня – 29 ноября.
