25 ноября от обширного инфаркта умер Леонид Иванович Бородин…

Два месяца назад меня, вполне случайно, спросили: «Леонид Бородин ищет составителя для своей книги. Не возьмёшься?»

А я к тому времени ничего не читала у Леонида Бородина. Я не знала, возьмусь ли я. Надо было принять решение. Я открыла первый попавший под руку его рассказ – это был рассказ «Хочу быть честным» -— и прочитала. И поняла, что, да, я хочу работать с этим человеком – не потому, что рассказ мне понравился, а потому, что он меня всерьёз зацепил, разбередил. А чем – я не совсем поняла. Нащупала причину значительно позднее, когда прочитала три повести и два десятка рассказов.

А тогда, два месяца назад, Леонид Иванович лежал в больнице, у него были проблемы с сердцем. Я не хотела его тревожить. Спросила у его друга и коллеги: «Леонид Иванович ждёт от этой книги чего-то особенного?» Друг и коллега ответил: «Да. Он думает, что это его последняя книга». И мы переглянулись понимающе, в том смысле, что, да, людям за семьдесят свойственны такие мысли, но, вообще, кто знает, даст бог, будут и ещё книги…

Моя составительская работа привела к тому, что в середине октября я встретилась в редакции журнала «Москва» с самим писателем. И мы говорили сначала о делах, а потом – о жизни. Это было не интервью, а просто доверительный разговор, и я его не записывала. Он подарил мне книгу, «Год чуда и печали», и я прочитала её не сразу, а – педантичная такая! – после тех двух, которые ещё раньше запланировала прочитать.

…И вот только прочитав спустя месяц после той встречи подаренную книгу, я поняла, о чём хочу говорить с Леонидом Бородиным не с глазу на глаз, а так, чтобы наш разговор услышали многие. Я поняла, о чём хочу его спрашивать. Как ему удалось, как удалось вам, Леонид Иванович, после двух арестов, проведя двенадцать лет в заключении, не то, что не озлобиться, -— а даже не выпестовать мысли, что перед вами кто-то должен сейчас покаяться? Как вам удаётся прощать, даже не ставя ударение на том, что вы прощаете, прощать – и ни на секунду не чувствовать себя из-за этого праведником? Видеть столь многое – и прощать не свысока?

Это вопрос вопросов нашей публичной мыслительно-разговорной деятельности. Всюду бурления: кто перед кем больше виноват и кто есть народ российский: жертва или палач, или жертва и палач? Три ярких клейма-варианта, и надобно припечатать.

…Герои Бородина живут в том измерении, где вопросы – другие. И живут они там не потому, что Бородин чего-то не понимает. Страшное знание глядит из его рассказов «Льдина», «Вариант», «Хочу быть честным», «Встреча»… Но кажется, что считает он эти клейма схематичными, косными, и, в такой агрессивной упрощённости, вредными. Вот «Повесть о любви, подвигах и преступлениях старшины Нефёдова». Главная героиня – Лизавета – девочка-сирота, которую вырастила со своими четырьмя детьми ссыльная крестьянка. Родители и сестрёнка Лизаветы погибли во время этапа. А она выросла комсомолкой и активисткой, и стала председателем сельсовета. Она не задумывается о том, из-за чего погибли её родители. Честно старается облегчить жизнь крестьян, ей немало удаётся, она – положительная героиня. Но вот останавливается поезд с заключёнными женщинами, «бандеровками», и Груня, сердобольная работница станции, втихомолку подаёт им, голодным, еду, принимает их письма-треугольнички, чтобы бросить в почтовый ящик: авось дойдут. А сознательная Лизавета укоряет работницу, отнимает письма: врагам помогаешь! Уходя от поезда, слышит песню несчастных женщин и думает: ишь, распелись!

И всё равно она – положительная героиня? Да, вот, как ни странно… И она. И добрая Груня. А записных злодеев в этой повести нет ни одного. В жизни бывает много обстоятельств и мало клеймящих символов.

Потрясающий рассказ «Выйти в небо». Ветеран войны, бывший лётчик, приезжает на военный аэродром и предлагает молодым лётчикам большую сумму денег за то, чтобы ещё раз подняться в небо. Ребята сажают его в самолёт, не зная, что старик задумал осуществить свою давнюю мечту: попробовать шагнуть из самолёта прямо в небо. Всё равно скоро смерть – так пусть такая. А вдруг – ТАМ не смерть, а возможность свободного полёта?! Они поднимаются в воздух, и старик не знает, что лётчики после долгого, мучительного искушения приняли даже немножко стыдное для себя решение: денег с него не брать. А ребята не знают, что старик после ещё более тяжкого искушения отказался от последней в своей жизни мечты – и в воздух не шагнул. Не захотел подставить молодых парней. Самое важное здесь как раз то, что молодость и старость, жертвуя своими мечтами ради благородного и мудрого решения, делают это не ради ответного жеста. Это неожидание ответного жеста, думается, один из ключиков к тому, что писал и чем жил Леонид Бородин.

Наше с ним интервью теперь уже никогда не состоится. Останется только тот разговор, немногим больше часа, который не был секретным, но и не предназначался для записи.

«Я был диссидентом… а потом это стало модно. В какой-то момент я понял, что для того, чтобы тобой интересовались здесь и на Западе, надо клеймить и обличать. Я не хотел этим заниматься, и я отошёл от этого».

«Все мои рассказы – почти все – автобиографические вещи. Не то, чтобы это прямо так происходило, но был какой-то поворот, толчок, реальные события. Например, рассказ «Вариант». Это отчасти про меня, это я когда-то вынашивал намерение убить бывшего кагебиста и тем способствовать справедливости. Я уже знал, кого. У меня и пистолет был. А потом понял, что я этого не сделаю. И написал рассказ как гипотезу, что было бы, если бы я это сделал».

«Чехов говорил, что писатель может о чём угодно сходу придумать рассказ – и на спор придумал рассказ о чернильнице. Между тем, это несложно, это такой фокус. Берётся какой-нибудь из многих сюжетов, которые всегда есть в голове у писателя, и в него вставляется искомая чернильница. Я так написал свой рассказ «Черничное варенье»: поспорил, что напишу о чём угодно, а жена как раз варила черничное варенье – и я как бы о нём рассказ сочинил. На самом-то деле сюжет уже некоторое время вынашивал».

«Я почти совсем не писал о своём лагерном опыте. Я и начал-то писать в лагере, но о лагере писал мало. Не знаю даже, почему. Мне не хотелось».

«Меня не тянет в Германию, мне не очень по душе эта земля – видимо, сказывается историческая память. Но я там бывал. И всего два раза я эту историческую память заметил у немцев. Причём в первый раз это был наш экскурсовод в одном из замков: он в России побывал в плену, но я у него не заметил ни малейшей доли озлобленности, он даже с каким-то умилением об этом вспоминал. И был совсем другой случай: мы сидели в кафе, разговаривали по-русски, и я уловил тяжёлый, давящий взгляд. Обернулся: сидят два старика и смотрят на нас с такой ненавистью, что если бы взгляды убивали, мы были бы уже покойники».


«Британцы, американцы, когда снимают фильмы о Холокосте и привозят их в Германию, вместе с фильмами направляют наблюдателей. Они следят, какая реакция у немцев на эти фильмы. Не дай бог будет недовольство! И немцы приучили себя недовольства не показывать. Но в душе у них всё не так просто».

«Было время, когда я более-менее часто выезжал за границу, не только в Европу. Вы знаете, что на Шри-Ланке есть музей Чехова? Он останавливался там – то есть, на Цейлоне, — возвращаясь с Сахалина… даже написал там какой-то рассказ. И они бережно сохраняют его номер в гостинице, местные театры периодически ставят спектакли по пьесам Чехова. Очень приятно было это увидеть».

«Я не могу читать почти ничего из того, что сейчас пишут. Я не понимаю, зачем это нужно. «Даниэль Штайн» Улицкой – книга обдуманно антиправославная, православный персонаж там – отвратительный человек. «ЖД» я не дочитал, не смог. А то, что делают вдвоём Быков и Ефремов, мне смотреть стыдно».

«Я рос вблизи Байкала, в красивейших местах. Мне с детства казалось, что им недостаёт красивой легенды. Я попытался придумать легенду и написал повесть «Год чуда и печали». Потом мне пришло очень хорошее, искреннее письмо, где молодой человек пишет о том, какое значение для его жизни имела эта повесть, Байкал и легенда. Он воспринял её всерьёз. Но я, всё-таки, её придумал».

«Я больше ничего не напишу. Я это знаю. Мне больше не пишется. И это моя последняя книга».

Он говорил это очень спокойно, а я всё пыталась думать, что он перестраховывается, боится сглазить, может быть, вынашиваемый замысел. Я не имела представления о том, как тяжело он болен. Он ничего не боялся, а просто знал. И был честным.

В понедельник, в 11 часов, в храме Николая Чудотворца в Хамовниках состоится прощание с Леонидом Бородиным.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире