Была у меня недавно экспертиза рядом с домом моей мамы. Освободилась я раньше, чем рассчитывала. Прихватила ее любимых роллов и, предвкушая задорный женский трëп, влетела вприпрыжку на четвертый этаж любимой хрущёвки моего детства. Разложились, сели. И тут мама мне внезапно и говорит: «Я замуж выхожу». Здесь надо чуть экскурс в семейный архив провести.

Вова — не родной мой отец, но по факту он самый что ни на есть родной и любимый, а значит папа и точка. Вместе с мамой они прожили 20 лет и расписаны официально не были. На тот момент каждый уже побывал в браке, а основная причина не создавать официальную ячейку общества — ежегодно предстоящий снос московских пятиэтажек. В коих проживает подавляющее большинство жителей Черемушек, ожидая десятилетиями благодатного расселения в новые квартиры. Вова прописан в такой же, а значит, пока не женаты, то квартиры полагается две. А у всех ведь дети, внуки. В общем, чисто меркантильная причина заботящихся о младшем поколении. Маме пятьдесят, папа постарше.

Так вот, замуж, она мне говорит, выхожу. Ну, думаю, растёт мама, вера в Собянина окончательно издохла. И тут она мне так многозначительно: «Не за Вову». Как это, думаю, не за Вову-то? А за кого же тогда? За Толика, говорит. А я никаких Толиков вообще не знаю. Да и ничего не предвещало как бы. Мама всегда любила музыку, концерты, рестораны и комфорт. Пока я прикидывала в голове причины и гипотетический портрет Анатолия, который, наверняка, должен был быть каким-нибудь известным в своих кругах музыкантом, мама уверенно продолжила. «Уезжаю жить в Благовещенск. Точнее, в деревню там, километров триста от города. Ты не представляешь, какая это ...опа мира! А он — кочегар.» — весело сказала она и засмеялась. Смеялась счастливо. Я присмотрелась — здорОво смеется вроде, адекватно.

А к моему стыду стоит признаться, что в географии я не сильна. И Благовещенск в моём восприятии был где-то наравне с Тулой. Мама про мои географические пробелы, конечно, в курсе и поэтому добавила: «Это на границе с Китаем, Амурская область, 8 часов на самолёте, а потом еще часа три на машине. Там такой глушняк, ты даже не представляешь! Хата деревенская и туалет на улице. Лисы пешком ходят, а зимой минус пятьдесят. Шубы возьму. Дальний Восток!». В голове почему-то сразу запел Илья Лагутенко про Владивосток-2000 и гранату в кармане. И тут засмеялась уже я, параллельно отмечая, что как раз мой смех неадекватен и это, очевидно, защитная реакция.

А потом было много разговоров. И были осуждения, страшилки о деревенской жизни москвички, дальневосточных маньяках, обвинения в эгоизме и сумасшествии, попытки отговорить — от бабушки, от подруг. Были мамины терзания и страх за папу. Но всë это не долго, потому что через пару дней мы с ней стояли в аэропорту Домодедово. Все совместно нажитое вместе с квартирой и деньгами мама оставила папе. И вот стоит передо мной у стойки регистрации мама из моего детства — простоволосая девчонка с тремя рублями в кармане и с чемоданом, свободная и задорная, чуть с тревогой в глазах. Так же она провожала меня когда-то в летний лагерь. Я спросила, а как же её клаустрофобия? Она страдала боязнью замкнутого пространства сколько я ее помню, не ездила в лифте, долгое время не спускалась в метро, а тут 8 часов в самолëте! Мама пожала плечами: «Прошла». Вот тебе и психотерапия. Причину того, чтобы в пятьдесят лет сменить налаженный московский быт, комфорт, достаток и папу на глухую деревню и кочегара Анатолия, мама обозначила безапелляционно: «Это по любви» (Лагутенко, родной, остановись!)

И ведь не поспоришь. Я сама всегда была уверена, что важно не то, где ты, а то, с кем ты. Папа великолепен. Я честно не знаю, как от него можно уйти, но это дело не моё, а их с мамой. Они остались в восприятии друг друга родными и близкими людьми. Как дальше сложится жизнь каждого из них — неизвестно. А у меня на телефоне теперь двойные часы — по Москве и Благовещенску.

Эта история про то, как быть честным с самим собой и о том, как, превозмогая сомнения, страх и стыд перед осуждением близких, сделать выбор в ту сторону, где тебе видится собственное счастье. У меня много знакомых за сорок, которые до сих пор живут где-то в будущем — вот накопим на ремонт, тогда отдохнем вдвоем; вот будет ребенку 18, тогда разведемся; вот похудею, тогда буду знакомиться и т.п. А еще есть те, на кого давят чувством вины близкие в любых попытках человека сделать хоть раз что-то для себя, а не для них. От таких людей часто можно услышать: «У меня ничего не получится», " Да кому я нужен?", «А что скажут люди?» И если спросить их, счастливы ли они, то часть из них отмахнется, мол, что за глупости, счастье какое-то. Посмотри, говорят, в каком мире мы живем — кругом истории о подавлениях, ограничениях и насилии. Но сколько преступлений люди совершают самостоятельно по отношению к самим себе? Подавляя свои чувства, эмоции, желания, идя на поводу у других, насилуя и обесценивая самих себя ежедневно. Установки о терпении и жертвенности не теряют популярности с советских времен.

Такое отношение — это ни что иное, как сделка с самим собой: вот сейчас задвину себя подальше, потерплю до какого-то момента, потом ещё потерплю, а вот уж потом тогда позволю себе побыть счастливым, но это не точно. И пока человек на такие сделки идет, пока он готов пренебрегать собой, он обесценивает главное — собственную жизнь. Умение сделать выбор и следовать ему — важный социальный навык. Делая выбор, люди не всегда задают себе вопрос: а это сделает меня счастливым, улучшит мою жизнь? Выбор в пользу собственных предпочтений и ценностей в личной жизни меняет отношение человека и к жизни социальной. Привыкая быть довольными своим выбором, люди переносят полученный опыт в общество, узнают больше о своих правах, активнее отстаивают свои и общие интересы. И это нормально. Быть счастливым и довольным — это не эгоизм, не везение и не дар космических сил. Быть счастливым — это просто нормально. Обыкновенная человеческая норма.

Оригинал



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире