Я проработала в госучреждениях почти десять лет, прежде чем поняла: не моё. В семнадцать, будучи студенткой психфака, я пошла в районный детсад девочкой на побегушках — бумажки в роно отнести, на прогулку помочь малышей одеть, текст напечатать. Первая настоящая зарплата (та, что по квиточку — 2100 руб.) ушла на джинсы и конфеты к чаю родителям.

Позже в садике мне выделили комнатку и разрешили проводить занятия с детьми, потом на курсы отправили. Счастья у меня тогда было — словами не передать. Ещё студентка, а уже вот и бумажка есть, мол, повышение квалификации! Дети ко мне бежали, сердце моё трепетало — работа мечты. Ушла я с нее в декрет и с убеждением, что работать надо только в государственном учреждении, все блага мира — там.

Академ не брала, с сыном приезжала помогать мама. Началась специализация по клинической психологии, первая стажировка в нынешней ЦКПБ, а тогда просто «психушке на 8-го марта». Там-то и пошли у меня сомнения. Помимо всяких местных страстей, типа воплей из палат, стонов после электросудорожной терапии, забирания медсёстрами себе пряников из тумбочек больных и вздохов от соитий в процедурных, меня поразило другое. Общий фон отношения к пациентам. Он был равнодушный и брезгливый, местами агрессивный. К пациенту с кататоническим ступором (грубо говоря, это когда человек замирает в одной позе и может находиться так продолжительное время) могли не подходить целый день. Не кормить, не обеспечивать гигиену, презрительно фыркать, называть «труп». В детском отделении ребенка в импульсивном возбуждении могли ударить или толкнуть до падения.

Мы инициативной группкой сердобольных практикантов пытались воззвать завотделениями к человечности, но нам сказали четко, что выкинут как щенят с «неудом». Врачи постоянно сидели в своих каморках и писали документацию. Мы проводили диагностику под руководством медпсихологов и психиатров и постоянно строчили протоколы исследований — свои и чужие. Я часто сталкивалась с ситуацией, когда данных для записи нет, то есть диагностика какого-то психического процесса не проводилась. На что мне раздражённо отвечали «Ну напиши вот так-то». Главное, чтоб было написано, а как там на самом деле — дело десятое. Ничего себе..

Потом была работа в детской поликлинике, где я по сменам делила кабинет с педиатром и радостно выписывала справки для школы и детских садов. Омрачало одно — времени на обследование каждого ребенка было ничтожно мало. На это руководство отвечало, что главное, чтобы журнал был заполнен. Хватило меня тогда на три месяца, ибо, хоть писать я и люблю, но училась всё же не на писателя.

Потом был снова детский сад, потом школа. Была стабильная, хоть и небольшая зарплата, оплачиваемый отпуск в 42 календарных дня, свой кабинет. Были распоряжения на субботники и голосование за «Единую Россию» на выборах («Девочки, все идем без разговоров и ставим галки за ЕдРо, это приказ»). Были журналы, отчёты, графики, тонны бумаги. Скандалы и корпоративы, дежурства и городские конкурсы. Детей только не было. Точнее, дети-то были, но время на них и консультации родителям строго ограничено. Есть рабочая документация, есть отчетная. Нет бумажки — не было занятия. Я не против бумажек, в моей работе без них никак. Но переписывать или копировать одно и то же в разные формы — зачем? За это время лучше обследовать ещё парочку детей.

Однажды, придя в школу, я застала старшего психолога Олю с бледным лицом и широко открытыми глазами. «Заключение для суда просят на Федьку Королькова» — прошептала она, будто сообщила, что к обеду мы все будем расстреляны. Оле тогда было под 40 и всю сознательную жизнь она проработала в школе. Федор был второклашкой из неблагополучной семьи, его родители развелись и никак не могли поделить между собой Федю и двоих его братьев. «А, может, ты напишешь?» — умоляюще спросила Оля. И я взялась за дело со всей ответственностью. Исследовала мальчика, написала заключение, а потом меня вызвали в суд за разъяснениями. Я радостно туда прискакала и обстоятельно все разъяснила. И получила по шапке от директора.

Дело в том, что за полгода до этого Федя в школе упал с лестницы и сломал правую руку. Эта ситуация у гиперактивного мальчика с ворохом сопутствующих психологических проблем вызвала приличную дезорганизацию, в том числе и в учебной деятельности. И на момент обследования этот факт в его анамнезе имел значение. О чем я и упомянула в своем заключении. За что и огребла, ведь, оказалось, что так делать было нельзя. У нас в школе дети с лестниц не падают. У нас школа образцово-показательная. А я если хочу там работать, то свои «каракули» должна предварительно директору на согласование показывать. Директору же лучше знать, что должно быть написано в заключении психолога.

У меня тогда был один вопрос — а как же Федя? Но этот вопрос волновал, видимо, только меня и его родителей. Но не школу. Ещё были мои методические разработки, за которые сулили медали и премии, но внедрять не торопились — волокиты много. Про школы я писала здесь.

Потом был легендарный НМИЦ ПН им. Сербского с классными спецами и адскими условиями. Спецы, особенно молодые, угасали на глазах. Демотивированные низкими зарплатами и объемами экспертиз, отсутствиями отдельных кабинетов для диагностики, они становились раздраженными в вечной гонке успеть уложиться в сроки. И, хоть по уму, судебный эксперт и должен подходить к работе со всей ответственностью, а каждый подэкспертный — индивидуален, но шаблонные формулировки и странности в заключениях не редкость. Радость для энтузиастов, что практика там шикарная, случаи для фанатов своего дела, как на подбор — все хороши. Восторг и альма-матер такая, что все академические лекции в вузе просто пшик. Но отношение и проблемы, увы, такие же, как описывала выше.

В ноябре 2019 я снова повышала там квалификацию. Для этой цели место по-прежнему великолепно. Для постоянной работы, наверно, на любителя.. Тогда зарплата медицинского психолога там была около 30 тыс., а буфетчицы — 25 тыс. Знаю, что многие ребята работают там для «имиджу», мол, это ж круто — работать в «серпах»!

А мне вот печально, что, отучившись шесть лет в вузе, пройдя стажировки, имея опыт и квалификацию, обожая свою профессию, я поняла, что сегодня в госучреждениях хорошие специалисты просто не нужны. А нужны немые винтики в системе, которая ориентирована не на человека, не на результат, а на бумажные отчёты. И это ведь не только про психологов.

Меня никогда не увольняли. Уходила сама, таща за собой хвост бесценного опыта и надежд, что в другом месте обязательно будет лучше. Когда до меня, наконец, дошло, что работать в госучреждении вообще-то не обязательно, я была уже совсем взрослая тетя под тридцать. Сегодня я официально самозанятая счастливая одиночка с педантичной привычкой к аккуратному ведению документации. И дергающимся глазом на аббревиатуры типа «ГБОУ», «ЦГБ», «ГБУЗ».

Работая в госучреждении, выбирать между местом и совестью, к сожалению, однажды приходится многим. И когда выбор неоднократно делается в пользу места, то совесть и всякие там «достоинство и честь» отмирают довольно быстро. Мотивация вместе с ними, ведь делаешь хорошо — получишь зарплату, делаешь никак — получишь столько же. Дожить бы до пятницы и ладно. К таким людям мы часто приходим за помощью и приводим детей. И наше счастье если «винтик» — свежий или просто редкий фанат своего дела. Спасибо таким.

Источник



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире