16:22 , 12 января 2020

Александр Филиппенко читает современников, цитирует классиков и тоскует по Украине // На троих

Оригинал

Екатерина Котрикадзе: Я приветствую международную аудиторию телеканала RTVI. Это программа «На троих». Мы возвращаемся после долгих российских каникул с неожиданным, конечно, составом. Со мной в студии Саша Филиппенко.

Саша Филиппенко: Добрый вечер.

ЕК: Писатель и ведущий. Рада приветствовать Сашу в студии RTVI. Я уверена, что программа «На троих» будет расцветать. Привлекать вас, зрителей, и, конечно же, интересных гостей как всегда… Еще раз удачи тебе, Саша, в программе «На троих».

СФ: Я думаю, нам удачи.

ЕК: Нам удачи всем и телеканалу RTVI. И в гостях у нас сегодня (я не шучу) Александр Филиппенко.

Александр Филиппенко: Москва. Ленинградский вокзал. Перрон. По обе стороны платформы готовы отправиться в город… Лихачева и Стаса Пьехи. Досматривают последние сны начищенные до блеска «Сапсаны». Петербуржцы уже внутри, москвичи как всегда опаздывают. У второго вагона молодая пара. Он похож на Урганта, она — на его поклонницу. Она не хочет прощаться. Он расстался с ней уже месяцев девять как, но всё забывает ей сказать. К вагону подходит еще одна пара. Женщина напоминает Раппопорт, мужчина — Певцова. Ей идет улыбка, ему вообще ничего не идет. Та, что похожа на Раппопорт, сразу нравится тому, что похож на Урганта. «Только бы она поехала одна», — думает он. Так и случается. Войдя в вагон, незнакомцы оказываются на соседних местах. Он берет с места в карьер: «Могу я подвезти вас в Петербурге? У меня, между прочим, Мерседес». — У меня тоже. — Но у вас же, наверное, не на газу?

Она улыбается. «Не буду приукрашивать собственные финансовые возможности. Мне его отец подарил на 30-летие. Папа решил, что символично, если машина окажется моей ровесницей». —«Отличный, кстати, автомобиль. Единственная проблема — не работают правые поддворники, но я давно научился выстраивать маршрут так, чтобы всегда поворачивать только налево». Ей он нравится. Ей нравится, как он шутит. Она даже не скрывает этого, не отвлекается на телефон. «Я до сих пор гадаю, где отец его нашел. Он никогда ничего не покупает. Только находит. Он же у меня сторож. Старший сторож. Да, папа у меня всё только находит. «Ванька! — часто повторяет он. Такие плафоны есть только у нас и на станции метро Василеостровская». Он в нашу дачу ни рубля не вложил. Именно поэтому она не совсем симметричная. Теперь она смеется в голос. Ей нравится, что попутчик умеет шутить над собой. Забытое качество. Он ей нравится. Парень, как говорил Ростропович, «продолжает острить, как из ведра». И когда поезд делает остановку в Бологом, она вдруг перебивает его поцелуем. Та, что похожа на Раппопорт, касается его губ первой.

— «Это потому, что я так хорошо шучу? Или для того, чтобы я наконец заткнулся?» Она улыбается, закрывает глаза. Он: «Мы будем целоваться только во время остановок? Тогда мне нужно узнать, где здесь стоп-кран». Она на секунду замирает и повторяет фокус. Парню еще никогда так не хотелось задержаться в Бологом.

— «Я, конечно, представлял, что однажды мы поцелуемся. Но не думал, что так скоро. Какой все-таки быстрый поезд — «Сапсан». У меня больше нет никаких претензий к РЖД. Прекрасная компания». Тот, что похож на Урганта, как мальчишка влюбляется в ту, что нежной рукой касается его щеки. Она идеальна. Теперь у него нет сомнений, что они будут вместе всегда, потому что настоящая любовь только так и начинается. 4 часа пролетают, как щелчок, и поезд вдруг упирается в Петербург. Она улыбается, целует его в переносицу и дает понять, что провожать ее не следует. Он ошарашен. Ее встречают. Мужчина. Как и полагается в Петербурге, похожий на Шнурова. Муж или любовник обнимает, целует ту, что похожа на Раппопорт. Тот, что похож на Урганта, не может поверить собственным глазам. Он смотрит, как счастливая пара покидает вокзал и еще несколько минут стоит, как вкопанный, посреди перрона. Лишь знакомый голос возвращает его: «Милый, прости, что опоздала. Я так скучала. Ну же, скорее, поцелуй меня». Он обнимает, целует и даже представить теперь не может, на кого похожа его любимая. Проходящая мимо пожилая женщина улыбается, вспоминает молодость и думает, что они идеальная пара. Саша Филиппенко.

ЕК: Слушай, а ты неплохо пишешь. Остроумно.

СФ: Да. Иногда мне кажется, что это удар ниже пояса. Это нечестно — так начинать программу. Я засмущался. У меня теперь нет вопросов. Но нет, мы будем задавать вопросы острые.

ЕК: Обязательно. У нас будут разные вопросы. Мне кажется, вы сделали огромный подарок сейчас моему соведущему.

АФ: Я с удовольствием всё это подготовил, прочитал.

ЕК: Народный артист Александр Филиппенко. Ведущий программы «На троих», писатель сегодня задает вопросы. Во-первых, я приветствую вас в нашей студии. Спасибо, что пришли.

АФ: Взаимно.

СФ: Праздники закончились. У меня праздники продолжаются, как мы видим. Праздники закончились. Я, во-первых, всех поздравляю с тем, что они закончились наконец-то. Нужно начинать работать. Мы вчера с сыном сели смотреть какую-нибудь рождественскую историю и наткнулись на диснеевский мультик «Рождественская история». И я слышу знакомый голос и говорю сыну, что «с этим неприятным человеком мы будем завтра встречаться в студии и буду брать у него интервью». Я хотел спросить: озвучивать мультики — это хобби, это классно?

АФ: Это интересно, это классно. Это в стиле нашей вахтанговской школы. Любимый жанр — трагифарс. И в мультике есть возможность сыграть и Кащея, и какого-нибудь рыцаря.

ЕК: То есть вам это нравится. Это не бизнес?

АФ: Нет, нет. Хотя как? Пока нас никто не слышит… прежде всего — это заработок.

ЕК: Ну, конечно. Просто я всегда думала. Сейчас дико модно озвучивать мультфильмы. И здесь в России, и далеко за пределами России. Артистам не обидно, что их нет в кадре, что есть только голос? Или как-то иначе это воспринимается?

АФ: Замечательно. Но голос узнают все. Ну что вы! Мне даже предлагали сделать на мой голос какое-то авторское право.

ЕК: И что же?

СФ: Можно будет озвучивать Яндекс.Такси или что-нибудь…

ЕК: Я недавно в московском метро слышала голос Леонида Агутина, который объявлял станции и призывал всех слушать музыку. Это было потрясающе.

СФ: С ним что-то не так. Потому что когда я был в московском метро, он был больше похож на голос Басты, чем на голос Леонида Агутина.

ЕК: Кому как везет, видишь ли.

АФ: Главное, чтоб был приятный голос.

ЕК: Александр, многие годы подряд у вас была традиция. Вот мы сейчас говорим о праздниках. С этого начали. Как-то так вышло. 31 декабря каждый год вы выступали в Москве с моноконцертом. Как в этот раз? Как прошел ваш Новый Год?

АФ: Замечательно. Дома. Изумительно. На любимой даче. Это Переделкино. Там у нас пять сосенок есть. Это изумительно.

ЕК: Не хотелось на сцену в этот момент?

АФ: Нет. Раньше — да. Особенно еще на Таганке. В старые времена в начале 1970-х играли всегда 31-го «Тартюф», и он заканчивался в 21-15. И можно было успеть в ГУМ до 22-00 и купить подарки.

ЕК: А почему 31-го числа любят покупать подарки? Я тоже так делаю. Это довольно глупо. В самый последний момент.

АФ: Там только 31-го декабря в советское время можно было что-то купить хорошего.

СФ: Надо сразу сказать, что мы все-таки не родственники. Это главный вопрос, который, я думаю, сейчас обваливает…

ЕК: Меня спрашивали, кстати, до начала эфира.

СФ: Главный праздник в семье Филиппенко — это все-таки Рождество или Новый Год?

АФ: Это День рождения Сашеньки, Мариши и мой. И всегда мы как-то его необычно отмечаем.

СФ: Здесь нужно добавить для телезрителей, что Сашенька — это еще и дочь.

АФ: Тоже Саша Филиппенко. Она здесь тоже с нами.

ЕК: Дни рождения — специальные праздники в вашей семье. Вы говорите — «необычно отмечае쬻. Как, например, в последний раз ваш день рождения отмечали? Расскажите.

СФ: Расскажите всё, что можно рассказать.

АФ: В Венеции.

ЕК: Ого!

АФ: Да. А до этого были в Париже на иске. Так что сбегаем, убегаем, убегаем, куда-нибудь убегаем далеко. Но помнится, что 2 сентября мы отмечали всегда. Еще Дева с Девой. И у Гафта 2 сентября. Как-то было, когда в «Современнике» работал, мы с ним вместе как-то отмечали, что-нибудь интересного придумывали.

ЕК: У вас в сентябре день рождения?

АФ: Да.

ЕК: Хорошо. Мы почему про Новый Год спрашиваем? Потому что для огромного числа россиян по крайней мере и людей, живущих на постсоветском пространстве, именно Новый Год ассоциируется с каким-то совершенно фантастическим чудом, волшебством.

СФ: Например, снег в центре Москвы, который завозят грузовиками.

ЕК: А, ну да. Так случилось…

АФ: Это в первый раз. Я делал фотографии. У нас на даче не было снега. Это 31-го в два часа дня, по-моему. Зеленая трава была.

ЕК: И что? Вы расстроились?

АФ: Нет. Так за годом год проходит. Жизнь идет. Понимаете? Все равно какое-то движение происходит, несмотря ни на что — на все застои, катаклизмы, обороты назад, вперед. Всё равно жизнь идет.

ЕК: Вы когда-то написали небольшое эссе о новогодних капустниках. Писали о капустниках в Театре на Таганке, потом в Театре Вахтангова, потом в Доме актера, в Доме кино.

АФ: Это все проходило, дорогая. Это все проходило 13 числа на Старый новый год. Потому что в Театре Вахтангова у меня 1 января бывал с утра «Кот в сапогах». Я среднего брата играл. Два утренника было обязательно. Ну что вы!

ЕК: А сейчас почему нет?

АФ: Как-то… Детскую программу готовлю. Может быть, кстати, в Театре Моссовета. Там у нас елка огромная. Шикарное большое фойе. Это совсем другая атмосфера — детский праздник. Юрия Коваля хочу почитать.

СФ: Я ухватился за слова «атмосфера» и «путешествия». Вы сказали, что путешествуете и в Венецию, и в Париж. Удалось попутешествовать в центр Москвы и насладиться московской атмосферой?

АФ: Вы проехали… Какие-то были проезды, я не помню… из кабины автомобиля.

СФ: Я объясню, почему я спрашиваю. Многие недовольны. Говорят, что много денег вложили в иллюминацию, все это очень красиво, но лучшие бы эти деньги потратили…

АФ: Это, наверное, для другой передачи.

ЕК: Почему же? Мы обо всем говорим в этой передаче.

АФ: Есть перебор такого специально созданного праздника. Вот так вот. Мы шутим, шутим, веселимся.

ЕК: А вы размышляете о том, сколько денег в это вложено? Недавно была публикация о том, что от 2 до 5 млрд рублей было вложено в новогоднюю иллюминацию. И это равняется (естественно, люди, которым не лень подсчитали), например, бюджету такого города, как, скажем, Псков. Как вы считаете, это проблема, когда столько средств из бюджета вкладывается, например, в праздник? Или вы поддерживаете тех, кто считает, что стоило бы скорее вложить такие огромные, баснословные деньги, например, в пенсионные фонды, поддержку детей?

АФ: Я придерживаюсь этой позиции, чтобы все-таки как-то подумать и какую-то иную идею найти, нежели такое чрезмерное украшение. Особенно когда я вижу автобусы, которые все увешаны фонариками. И Бульварное кольцо.

ЕК: Я долго не жила в России.

СФ: Не надо этим бравировать.

ЕК: Я не бравирую. Я, наоборот, хвалю. Москва же похорошела. И по возвращении очень даже радуюсь. Знаете, почему? Потому что в этом городе вообще очень тоскливо от погоды. Жуткой совершенно. Серое небо, серое утро, серый вечер.

СФ: Это Катя говорит при человеке, который только что приехал из Петербурга.

ЕК: И, понимаете, настолько нету солнца, что когда вдруг новогодняя иллюминация тебя встречает в центре города, ты такой: «Класс!» И ребенок радуется.

АФ: И хорошее настроение. Это действительно.

ЕК: Может быть, оно все-таки того стоит?

АФ: В разумных пределах. Так же как голубое небо. Вы правы абсолютно. Его не хватает. И помню — Жванецкий поздравлял всех. Приехал с юга: «Поздравляю всех москвичей с голубым небом». Не хватает. Особенно неба Италии. Там фантастика. Зато у нас звездное небо очень интересно.

СФ: Да. Я все-таки как человек, который проводит много времени в Петербурге, твердо убежден, что вы вообще не представляете, что такое, когда солнца нет, когда его действительно нет и когда мой сын однажды увидел в 5 лет солнце, он сказал: «Папа, что-то странное». Это не шутка. То есть вы поддерживаете людей, которые выходят. Просто были протесты, выходили с пикетами. Люди говорили, что лучше отдавать деньги действительно на какие-то важные вещи, не тратить так много на иллюминацию. У меня нет такой необходимости в таком количестве…

ЕК: Да?

АФ: Праздник прошел. Надеюсь, какая-то новая идея. Важна новая идея. Может, на следующий год будет чуть иначе.

ЕК: Вы вообще согласны с тем, что Москва… а вы коренной москвич, если я правильно понимаю, извините меня за формулировку, я ее очень не люблю сама, но тем не менее…

АФ: Я родился на 2-ой Градской.

ЕК: Да, вы прожили всю жизнь в российской столице. Вы согласны с тем, что Москва, прости, господи, похорошела при Сергее Семеновиче? Вы чувствуете? Вы ощущаете это?

АФ: Другая.

ЕК: Другая лучше или другая…

АФ: С точки зрения автомобилиста стало труднее и сложнее. Сейчас такси больше. Привыкаешь к новому. К новому надо привыкать. И осторожно. Внимательно все это разобрать, все плюсы и минусы.

СФ: Говорят, что лужковская Москва была такая свободная, но в ней было больше хаоса. А сейчас меньше хаоса и меньше свободы.

АФ: Да, похоже. Хорошая фраза.

ЕК: Скажите, а вы ощущаете себя свободным человеком, живя в России?

АФ: В принципе — да. Хотя элемент страха присутствует. И все-таки отголоски того советского прошлого присутствуют. Местком, партком, обком партии — это все как-то немножко есть, фантомные боли какие-то.

СФ: Есть ощущение, что это возвращается, или что это никуда не уходило?

АФ: Это остается как-то внутри. Мне трудно спросить и проникнуть в голову той молодежи, которая без этого родилась. Я не представляю. Это большая ошибка. Мне кажется, когда я выступаю с эстрады, все об этом думают то, что и у меня в голове.

ЕК: Вы говорите — страх. Есть в вашем ежедневном жизненном процессе, будь то работа или какие-то бытовые истории, конкретные проявления страха? Вы могли бы описать, например, в какие моменты вы ощущаете дискомфорт? Вы или вы видите, что люди вокруг вас.

АФ: Если позволите, Слуцкого.

ЕК: У нас сейчас полминуты до перерыва.

АФ: Вдруг неожиданно стихи, как они сейчас, из 1970-х.

Вставные казенные зубы

давно уходящей эпохи,

хоть выглядят тупо и грубо,

Но для загрызанья — неплохи.

Тяжелые потные руки

уже отступающей эры

такие усвоили трюки,

что и не подыщешь примеров.

Ревущее зычное горло

всего, что с давным и давном, —

оно не охрипло, не сперло

дыхание смрадное в нем.

Оно, как и прежде, готово

сказать свое ложное слово.

Вот так перекликаются далекие 1970-е с нынешними временами.

ЕК: На этой ноте мы сделаем короткий перерыв. Это программа «На троих». Александр Филиппенко у нас в гостях, народный артист России. И писатель Саша Филиппенко. В следующий раз я, Саш, тебя уже представлять не буду. Я просто напоминаю нашим зрителям, которые немного удивились, что здесь не Тихон Дзядко, а какой-то другой человек.

СФ: Моей фамилией Филиппенко пытаемся заместить память Дзядко.

ЕК: Тише мы желаем всяческих успехов, а будем вот так теперь это вести.

СФ: Александр Георгиевич, я хотел спросить вот о чем. Вы ведь были на суде Кирилла Серебреникова. Вы были в зале.

АФ: Да.

СФ: Вы наблюдали. Мне хотелось спросить, какие ощущения вообще от суда. Что это напоминает?

АФ: Абсурд.

СФ: Правильно я понимаю, что когда вы начали репетировать «Палачей»…

АФ: Это вообще было впервые у меня так в жизни. Его величество Случай играет в жизни актера главную роль. Потому что надо уметь ответить на случай. Когда он был еще под домашним арестом, вдруг поступило неожиданное предложение поучаствовать в новом проекте. Я, конечно, сказал да. И мы репетировали по его запискам. Это вообще было очень странно, понимаете?

СФ: А это происходило технически?

АФ: Мы сидели. Евгения Добровольская вела эти предварительные репетиции. И были первые читки. И от него были какие-то замечания, предложения такие, идеи какие-то. Это было очень интересно. Но мы были все в текстах. И вдруг появился он. Вдруг освобождение.

ЕК: Вы верили в освобождение?

АФ: Нет. Это произошло совершенно неожиданно. Но это был праздник жизни. И мы сразу каждый день с утра до ночи репетировали. Это было потрясающе.

СФ: А когда вы приходите в суд, вы считаете, что появление публичных знаменитых людей как-то влияет на процесс? Этим можно помочь подписывать письма?

АФ: Мне хотелось понять, что происходит в реальности, услышать это все, в эмоциональную память. Мало ли когда это понадобится.

ЕК: Я поясню для зрителей. Спектакль «Палачи» — это Гоголь-центр. И, собственно, роль у вас тяжелая. Вы играете такого палача, который наслаждается своей профессией, палача таких сталинских времен. Как вы считаете, наверняка такие ситуации у вас и ваших коллег появлялись. Нынешняя полиция, нынешние следователи, нынешняя система — это продолжение?

АФ: Нет, нет.

ЕК: Или это другие абсолютно люди, другая…

АФ: Кириллу удалось передать какую-то общую атмосферу Макдонаха. Он же перенес из Ирландии место действия в Россию. И это посыл главный – думайте вы, дорогие, как это все, что у вас возникает. И потрясающая реакция в зале: то они смеются, то вдруг замирают, чтобы за смехом не пропустить какую-то важную мысль.

СФ: Кирилл переносит пьесу Макдонаха в наши реалии. Можно ли говорить о том, что это все-таки наша проблема, или это проблема всегда любой страны…

АФ: Это наши проблемы, и он обращается к нам: задумайтесь о них, как минимум подумайте. Как у Гоголя тоже есть, что важен смех. «Мне жаль, что никто не заметил одного честного лица, бывшего в моей пьесе. А ведь было одно честное благородное лицо. Этим честным благородным лицом был смех. Несправедливы те, которые говорят, что смех будто бы не действует на тех, против которых устремлен. И что плут первый посмеется над плутом, выйдя на сцену. Плут-потомок посмеется, но плут-современник не в силах посмеяться, ибо насмешки боится даже тот, кто уже ничего не боится на свете».

СФ: Я перебью. Я в такие моменты думаю вот о чем. Я был на вашей постановке в Театре «Практике», где прекрасный страшный задник. Мы видим карту лагерей Советского Союза. Насколько это вообще влияет? Может ли это повлиять на зрителя? Хорошо, мы пришли, посмотрели этот прекрасный спектакль, отправились в ресторан на Патриках.

АФ: «Один день Ивана Денисовича».

СФ: Да. Мы знаем, что Солженицын был опубликован 10-миллионными тиражами в советские времена. Мы все читали Шаламова. И что теперь? Вроде как всё возвращается.

ЕК: Я бы не стала…

СФ: Не ГУЛАГ, конечно, возвращается. Но мы видим, как репрессивная машина начинает работать.

АФ: Нет. Все-таки если задуматься. Посыл — подумайте. Опять, как из Левитанского, понимаете? Проявить талант медленного чтения. Там все сказано. Ко мне часто после Гоголя или после Зощенко и говорят: «Боже мой! Там все написано». Только медленно прочтите. Как у Левитанского: «Не пролистнуть нетерпеливой рукою, а задержаться, прочитать и перечесть». И, может, не все пойдут после «Одного дня Ивана Денисовича» на Патрики в ресторан, а кто-то спросит у родителей: «Дайте почитать, посмотреть, что это такое».

СФ: Вот это мой главный вопрос. Вы верите в силу искусства?

АФ: Абсолютно.

ЕК: А вы видите реакцию в зале?

АФ: Безусловно. Чувствуется.

ЕК: Публика понимает?

АФ: Да. Иногда, читая Андрея Платонова, у меня такая сверхзадача: «Посмотрите, как стоят слова в тексте, как они идут здесь. Давайте вместе. Я их втягиваю». Или когда стихи читаю, поэтическая программа.

СФ: А в этом смысле публика изменилась за это время? Вы чувствуете, как публика изменилась за последние 10-20 лет?

АФ: Это самый большой для меня вопрос всегда. Мне всё кажется… Я уже рассказывал здесь. Программу свою играю про 1960-е. Аксенов, Высоцкий, Левитанский, Довлатов. Приходят молодые за кулисы. Очень важно, чтобы приходили за кулисы. Меня старый администратор еще в 1970-е годы после гастролей спрашивал: «За кулисы приходили? Очень хорошо». Это важно.

ЕК: А я всегда думала, что это так нервирует артистов.

АФ: Это очень хорошо. Это нужно. И молодежь такая восторженная. Я говорю: «Что ж вы так тихо реагировали, когда я говорил, что август 1968-го, танки идут по Праге?» — «Александр Георгиевич, у нас в августе 1968-го родители только из детсада пришли».

ЕК: То есть они не знают про Пражскую весну?

АФ: Да. В этом моя сверхзадача — объяснить им, сказать.

СФ: А на вас лично сильно повлиял август 1968 года?

АФ: Очень. Для шестидесятников страшный удар был. Это конец всего. Главное событие для шестидесятников что? Это развенчание культа Сталина, XX съезд и малая хрущевская оттепель. Это все 1957-1958 год. Неистово упрям. Гори, огонь, гори. На смену декабрям приходят январи. А что это значит? Это вынужденный советский символизм, когда что-то передать можно было только через описание снов или через описание природы. Что будет обновление. А чем это все закончится? Как у Левитанского — будет апрель. А что из этого следует? Следует жить. Шить сарафаны и пестрые платья из ситца. А что такое ситец? Цветной, разнообразный. Полагаете, все это не запретят?

СФ: А в этом смысле напоминало вам то, что называют медведевская оттепель, оттепель того времени?

АФ: Нет. Конечно, оттепель была гласность и перестройка. Вот когда хлынуло столько новой информации. 1989 год. Я чемодан или два чемодана журналов («Байкал», «Радуга», «Звезда Востока», «Новый мир», «Знамя», «Москва») — все было напечатано. Довлатов был впервые напечатан в 1989-ом, где участвовал в презентации этого 11-го номера. 1989 год.

ЕК: А теперь? А медведевская оттепель для вас что? Она была вообще?

АФ: Какая-то была. Разговоры были какие-то, что-то были… Недолгие.

ЕК: Как-то она была слишком коротка.

СФ: При этом в медведевскую оттепель случился конфликт с Грузией, который для вас лично очень тяжелым был? Потому что ваш любимый режиссер…

АФ: Да, Роберт Стуруа.

ЕК: А позвольте про это спросить более подробно. Когда случилась война в 2008 году в Грузии, вы тогда что ощутили, что вы испытали? Что это было для вас?

АФ: Чудовищный удар тоже. Это было просто…

ЕК: Вы могли бы это описать в одном-двух предложениях?

АФ: Черный осадок, неприятный. Особенно когда с детьми выбирали все это. И, конечно же, что невозможно вылететь в Тбилиси. Как же? У нас же должны были быть гастроли. И отменили рейсы. А уже было объявлено в Театре Руставели. У меня есть где-то фотография афиши, где на грузинском огромными буквами в Театре Руставели… и моя фотография. И дочка Сашенька со мной ездила, она звукорежиссер и помощник. Хотя занималась она совсем… Она МГИМО заканчивала. Кандидат исторических наук.

ЕК: Дети у вас большие молодцы.

АФ: И мы купили билеты через Киев.

ЕК: Тогда еще можно было летать через Киев.

АФ: И замечательные были тогда концерты. Это 2008-ой.

ЕК: Все-таки были?

АФ: Были в Театре Руставели. Это очень… Потому что хорошая литература и в Грузии, и здесь — это всё…

ЕК: Черный осадок, который вы упомянули только что, он как-то забылся? Он ушел? Или это впечатление остается в вас по сей день? Потому что, напомню, рейсов нет до сих пор. То есть они вернулись, их отменили снова.

АФ: Мы в состоянии какого-то незаконченного разговора. Вот это еще хуже. Понимаете, все-таки это как-то всё всегда может опять возникнуть. Опять это припорошили что-то сверху. Сверху немножечко бадузан, бадузан.

СФ: А вы в те дни разговаривали с Робертом Стуруа об этой ситуации? Как он к этому относился? Потому что, насколько я понимаю, он не видит большой вины России. Он как-то очень корректно говорит об этой ситуации.

АФ: Всё было понятно и так, понимаете? Без слов. Я видел, как ему это тяжело. Не хотелось об этом, понимаете? И слава богу, что он здесь у Калягина в театре занимался делом, потому что спасение было в работе.

ЕК: Кстати, он является режиссером в «Et Cetera» в Москве, он часто летает сюда. Мы недавно с Тихоном делали с ним интервью в проекте «На троих», где вы сейчас. Мы летали в Тбилиси и делали с ним большое интервью. И впечатление создалось, что Стуруа не хотелось бы видеть вину российской власти в том, что произошло и происходит по сей день с Грузией. У нас Саша скорее по смыслам, а я по фактам. И мне бы очень хотелось услышать ваше мнение. Все сложно, я понимаю прекрасно. Но все-таки вы склонны ответственность на кого возлагать в том, что сейчас произошло и продолжается?

АФ: Все-таки на начальство.

ЕК: На российское?

АФ: Да. Всё вместе. Тут всё. Я вспомнил, был чудный венгерский фильм в далекие оттепельные времена, назывался «Директор». Потому что во всем все-таки виноват директор. Один кто-то у руля. И он до конца. Как на съемках важен режиссер. Когда в зале сидел Роберт, всегда был спокоен, он руководит, он всё видит, он всё чувствует и он главный и за всё отвечает.

ЕК: Мы ему отправим ссылку на это видео.

АФ: Я вдруг вспомнил. Самое большое потрясение — это были гастроли великого его спектакля «Кавказский меловой круг» в конце 1970-х — начале 1980-х в Малом театре. В хорошем смысле консервативный русский театр в те времена. И вдруг там играется Брехт. И вот в конце аплодисменты, успех. И мы все ждали, что сейчас выйдет какой-то пожилой человек, может быть, с палочкой такой, седой, благородный.

СФ: А вышел парень в джинсах.

АФ: А вышел парень в джинсах. Вы знаете, да. Это было потрясающе. Бесконечно благодарен Михаилу Александровичу Ульянову, когда в Театре Вахтангова, где я работал в разгар Перестройки, поставил Стуруа «Брестский мир», когда можно было впервые показать Троцкого лицом. Обычно спиной показывали. А тут это лицо было… Я был Бухарин. Ульянов был Ленин. Это понятно. Если б я знал грузинский язык, я бы мог, прямо через 2-3 дня, выучив роль, играть в спектакле Стуруа в театре. Мне очень понятна эта его манера. И благодарен бесконечно. И часто спрашиваю: «Как жить, Роби?»

СФ: И что он на это отвечает?

ЕК: Есть ответ какой-то?

АФ: Нет.

СФ: Всё в работе.

АФ: В работе. Только в работе.

ЕК: Если мы уж говорим про Грузию, то есть еще и Украина, которая тоже болезненно вами воспринимается. Мы знаем, что вы тяжело переживаете то, что происходит с соседней страной. Это аналогичные эмоции и чувства, или что-то иное?

АФ: Чуть больше. Бабушка у меня из Иловайска. До этого у меня просто с детства всё это было. Там они начинались.

СФ: И фамилии у нас оттуда.

АФ: Да, и фамилии оттуда, и всё. А тут еще… Можно я сейчас чуть-чуть про это? И масса друзей, и актеров, и со студией Довженко связано очень много приятных…

ЕК: Больно?

АФ: Очень.

ЕК: Вы не летаете в Украину?

АФ: Нет.

ЕК: Вы не летаете в Крым. Это ваше политическое какое-то заявление, объявление нейтралитета? Вы не летаете ни в Киев, ни в Крым.

АФ: Нет.

СФ: Но ведь там зритель ждет.

АФ: Будем ждать. На смену декабрям приходят январи. Так что все может быть. Все рано или поздно придет. Процесс идет всё равно. И всё будет хорошо.

Поэты Грузии!

Я ныне вспомнил вас.

Приятный вечер вам,

Хороший, добрый час!

Товарищи по чувствам,

По перу,

Словесных рек кипение

И шорох,

Я вас люблю,

Как шумную Куру,

Люблю в пирах и в разговорах.

Я — северный ваш друг

И брат!

Сергей Есенин.

Поэты — все единой крови.

И сам я тоже азиат

В поступках, помыслах

И слове.

Года всё смелют,

Дни пройдут,

Людская речь

В один язык сольется.

Ученый, сочиняя труд,

Над нашей рознью усмехнется.

Он скажет:

В пропасти времен

Есть изысканья и приметы…

Дралися тысяча племен,

Зато не ссорились поэты.

СФ: Александр Георгиевич, у меня такой вопрос. В эти дни все обсуждают фильм «Союз спасения». Я не знаю, смотрели ли вы.

ЕК: Я сейчас должна сказать для наших зрителей за пределами России. Это фильм, посвященный декабристам и вот этим историческим процессам. Везде в Москве, мне кажется, из утюгов просто «Союз спасения».

СФ: Вы знаете. Сейчас, когда ты проезжаешь на Сенатской площади в Петербурге, навигатор показывает, что вы можете пойти и посмотреть фильм «Союз спасения».

ЕК: Класс. На это кино ходили все, по-моему.

АФ: Ужасно.

СФ: Я знаю, что вам предлагали сниматься в этом фильме и вы отказались.

АФ: Нет.

СФ: Нет? Это неправда?

АФ: Нет. Ну что вы!

ЕК: А почему вы говорите — ужасно.

АФ: Ужасно, потому что это всё уже бывало, весь этот идеологический напор… Это первый слой ассоциаций. Так рекламировать — это первый класс, вторая четверть.

ЕК: А можете объяснить?

АФ: Как же это у Булгакова? — «Вы моих стихов не читали?» — «А что, я других стихов не читал?» Другие ведь были…

СФ: Не знаю. Я посмотрел, у меня не было такого ощущения. Я просто шел уже, начитавшись рецензий. Все говорят: «Вот, все издеваются над декабристами. Декабристы дураки, много пили».

ЕК: Декабристы там, очевидно, негативные персонажи.

СФ: Не знаю. У меня не сложилось. Может быть, потому что я увидел так много. Я ожидал чего-то гораздо более красочного, что прям сразу будут мочить декабристов. Мне показалось, что это больше напоминает…

АФ: Лучше почитать Лотмана, Эдельмана.

СФ: Наверняка.

ЕК: Но вы категорически не стали бы участвовать в подобном проекте, потому что для вас это с какой точки зрения неприемлемо? Что это что? Ура-патриотизм, это примитивно. Что это?

АФ: Это примитивно, понятно и как бы неинтересно, понимаете?

СФ: А это снималось в Крыму, наверное? Вы бы снимались в Крыму?

АФ: Нет. Я отказался. Было одно предложение. Потом я узнал, что очень много актеров отказались сниматься. Вы знаете, тут вот какая трудность. Ведь я много уже наснимался. У меня на 100 картин. Большие, маленькие. Дипломный спектакль, дипломный фильм во ВГИКе, главная роль. И всё, как говорится, понимаете? Хотя в первых строчках идет «Мой друг Иван Лапшин» прежде всего, потом булгаковские… И у Кары я играл Коровьева. И Азазелло. Но я играл Артуро Уи у Бориса Бланка. Серьезные, большие были роли. И командира подводной лодки я играл, прообраз Маринеско.

СФ: А как можно на стадии сценария понять, получится фильм или не получится? Сразу всегда видно?

АФ: Сразу. Да. Вы знаете, сразу всё видно. Быстро анекдот расскажу. Перед началом съемок режиссер, художник, оператор уезжали в Дом творчества под Москву и делали режиссерский сценарий, когда они расписывали все по кадрам. И ты читаешь режиссерский сценарий — и тебе все понятно сразу, какой крупный план. И вот через неделю возвращается режиссер из Болшево, жена спрашивает: «Ну как?» — «Ну всё, я уже всю картину снял. Теперь придут актеры, всё испортят». Всё видно. Это когда хороший. Так же как, пардон, когда читаешь Гребнева или Фридриха Горенштейна. Это такие великие киносценаристы. Ну так снимай, как у него написано. Вот это великий талант.

ЕК: Сегодняшние сценарии, которые вам иногда, видимо, приходится читать. Вы по какому принципу их оцениваете? По принципу… государства…

АФ: Нет, прежде всего — смогу ли я в какой-то сцене снять банк. Взять все взятки. Это самое главное.

ЕК: А вы думаете о цензуре в этот момент?

АФ: Я — нет. Потому что это все на ранней стадии. Это уже тогда всё было. Конечно, когда ты снимаешь на Булгакова, уже прошла Перестройка. И когда ты говоришь, что врать не надо… по телефону. Вот эту паузу я придумал. «И хамить не надо… по телефону».

СФ: Я не знаю. Я могу ошибаться. Правильно ли я понимаю, что когда-то давным-давно, когда вы выезжали на гастроли, вы давали спектакли, вы разбрасывали объявления в почтовые ящики и были…

АФ: Нет, нет. Что-то…

СФ: Меня обычно подводят мои редакторы, которые…

АФ: Вы знаете, одна важная вещь. Когда гласность, перестройка и когда начались все эти свободные… Когда все лично от тебя, лично ты что можешь. Есть у тебя продукт? Для меня были золотые 1990-е годы, потому что вдруг оказалось, что у меня есть на три программы, с чем выступать. Разные программы. И всегда, когда объявляли где-то гастроли, то утром меня встречали у вагона рано, прямо почти прямой эфир был, новости, что Филиппенко приехал, что не будет отмены. И это в ранних новостях передавали, что вечером во Дворце культуры состоится моноспектакль.

ЕК: Все-таки я хотела бы продолжить по поводу ваших ощущений от того, в чем вы играете, кого вы играете, как вы играете.

АФ: Это сразу видно.

ЕК: Одно дело — это Гоголь-центр. Тут всё понятно. Ни у нас, ни у зрителей наверняка вопросов нет. Тут многое можно понять и по Кириллу Серебреникову, и по другим людям, которые там работают. Но в современной российской действительности часто артистам, режиссерам, артистам приходится сотрудничать с государством в той или иной степени. Это является для вас проблемой, или вы понимаете, что это такая реальность…

СФ: Когда ты играешь в Гоголь-центре, ты тоже сотрудничаешь с государством.

ЕК: И когда ты играешь в Гоголь-центре, то ты, конечно…

АФ: Тут спасение одно. У меня одна из программ называется «У авторов в плену». Спасение за этим. Я вспоминаю, как в начале 1970-х наш театр закрыли. И всей нашей команде во главе с Розовским удалось прийти в Литературный музей, где замечательная директриса (по-моему, Наталья Шакалова) сказала: «Ваш репертуар будет какой? Русская, советская классика? Пожалуйста. Всё, что хотите».

СФ: То есть всегда всё можно свалить на автора?

АФ: Ну как свалить? Взять его для трамплина, чтобы, только опираясь на авторов, что-то передать, исходя из своего… Как у Пастернака. «Когда строку диктует чувство, она на сцену шлет раба. И тут кончается искусство, а дышит почва (на какой ты стоишь, ты лично) и судьба». Бэкграунд, что ты прошел, с чем ты вышел и что ты можешь. Опираясь на Платонова, Гоголя, Булгакова, Зощенко, что ты сможешь передать людям. Как трибуна.

СФ: В советские времена вы с трибуны видели в зале этих людей в таких, наверное, костюма зеркального карпа, которые пришли не послушать, а записать, как проходил концерт. Сейчас есть такие люди, как вам кажется, в зале?
АФ: Нет. Не попадались.

СФ: Потому что театр никого не интересует просто?

АФ: Что вы! Театр очень интересует. Сейчас умоляют, просят. Особенно поэзию просят.

СФ: Эти люди почему не приходят? Те люди, которые срывали джазовые концерты в 1960-е, которые вырубали рубильники, выключали музыку. Почему они теперь перестали ходить?

АФ: Они смотрят сериалы. Вот что. Ведь технология сериалов такова… Вот я вспоминаю классическую мыльную оперу «Бедная Настя», где американский консультант был рядом и смотрел в монитор. И он требовал, чтоб никакой чеховщины и никакой ибсеновщины не было, полутонов второго-третьего плана. Нет. Первый слой ассоциаций. Только тизер, тизер, тизер. Только сюжет, сюжет, сюжет.

ЕК: Подождите. Так цензоров в современном российском театральном искусстве нет?

АФ: Это внутренний цензор внутри у каждого. Я так думаю.

ЕК: Я понимаю, что есть самоцензура. Она, например, среди нашего брата, журналиста, существует, расцветает просто в огромных масштабах. Но одновременно с этим хочется понять: вы не сталкивались с цензурой ни разу. То есть вы смотрите на текст, как вы понимаете, с Сашей, сценарный план некий и говорите: «Да, вот это пойдет, а это не пойдет». А дальше, уже во время репетиций, во время выступлений, во время премьер…

АФ: Если уже я подписал договор с ним, понимаете, последнее время я еще ИП, индивидуальный предприниматель, я ведь ушел на вольные хлеба и за эту свободу дорогая цена. Все-таки есть зависимые профессии.

СФ: А не становятся ли в этот момент тогда деньги этим самым цензором, когда приезжает парень из Америки и рассказывает, что «нам не нужны второй и третий слой».

АФ: В этом есть, безусловно. Финансовая сторона вопроса очень интересная. Тут надо думать. Ведь самый страшный вопрос — когда тебе вдруг звонят, приглашают еще и тихо спрашивают: «А новенького у вас ничего нет?»

ЕК: Скажите, Александр, а когда вы приходите в театр или когда вы приезжаете на съемочную площадку, в кулуарах, за кулисами обсуждается политика? Вы со своими коллегами говорите о каких-то таких текущих вещах?

АФ: Нет.

ЕК: Нет?

АФ: Нет.

ЕК: А почему?

АФ: Как-то не знаю.

ЕК: Удивительно. Мне казалось…

АФ: Я так давно выступаю один. Моноспектакли. Это вынужденная, кстати, мера, понимаете, чтобы быть в форме. Актер не должен этим заниматься. Он должен выступать.

СФ: Это же отчасти тоже выступление.

АФ: Ни в Гоголь-центре, ни в Театре Моссовета. Немножко мы…

СФ: Когда этим летом активизировалось актерское сообщество и пыталось отбить своего собрата…

ЕК: И отбило.

АФ: Знаете, сейчас огромное дело — интернет. Главная по фейсбуку, по интернету у меня Саша. Она всё ведет. Она специалист такой, что…

ЕК: И вы с этим знакомились и в этом даже участвовали онлайн?

АФ: Да, онлайн всё. И подписывали письма, которые считал нужным. Это всё очень важно. Так же Михаил Александрович Ульянов мне говорил: «Александр, репутация зарабатывается всю жизнь, а профукать ее сможешь в одну секунду. Надо быть очень-очень внимательным».

СФ: А нужно сейчас быть внимательным, когда ты выбираешь один из двух сценариев?

АФ: Безусловно. Хотя бы исходя из этого, чтоб некролог не испортить.

ЕК: Рановато вы об этом…

АФ: Именно так все-таки.

ЕК: Скажите, а что вам предлагают сейчас? Какие предлагаются роли?

АФ: Я как-то уже…

ЕК: Что-то происходит активное, интересное, новое?

АФ: Нет. Пока мы здесь в гримерной были, с Сашей поговорили немножко.

СФ: Но это пока секрет.

АФ: Намеками. Это общие соображения. Пока ко мне за кулисы приходят и просят стихи почитать. Образное мышление, которого так не хватает сейчас. Понимаете, первый слой ассоциаций во всех этих сериалах. Просят еще — второго, третьего плана. Великая русская литература. Свифт, Рабле, Гоголь. Рынок этого просит очень.

ЕК: Что-нибудь современное вас впечатляет так, как Свифт, Рабле, Гоголь, Булгаков, Пастернак?

АФ: Сейчас ищем варианты. Конечно.

СФ: Это пока секрет.

АФ: Конечно, поскольку любимый жанр трагифарс, хочется чего-то нового. И всякое новое… Надо быть внимательным. Когда выступаешь, надо объяснить, не брать… То есть надо стремиться к этому новому, но не держаться за старое. И каждый новый шаг… Вот почему так не хватает режиссеров — Стуруа, Эфроса, Виктюка, с кем занимался. Они выдвигают формулу. Актер должен понимать свое место в формуле. И я тогда ее воспринимаю и двигаюсь вперед.

СФ: Кто останется от нашего времени? Кто будет школой? Какая фамилия останется от режиссеров?

АФ: Когда?

СФ: Нашего времени. Кто останется из театральных режиссеров?

АФ: Сейчас?

СФ: Кого мы будем потом называть…

АФ: Безусловно, Кирилл Серебреников, Богомолов.

ЕК: Богомолов тоже?

АФ: Безусловно. Это все очень новое, интересное. И к этому надо быть внимательным. Не критиковать огульно.

ЕК: А вы у Богомолова играли?

АФ: Нет. Мы встречались на концерте. Могу сказать, что у Германа это была игра, ничего не играя. Как бы под хронику, понимаете? Это тоже была формула…

СФ: Это важно — создавать свою школу? В этом смысле Кирилл Серебреников создает ее. Была история, что Горчилин то ли Горбачева не знал, то ли кого-то. И Серебреников начал преподавать своим 17-летним студентам историю.

АФ: Я к тому, что надо было бы объяснить. Надо объяснять. Я не привык комментировать…

ЕК: Очевидные для вас вещи.

АФ: И свое прошлое. Оказывается, эти комментарии очень нужны. Я сейчас тоже вдруг вспомнил, что в гласность и перестройку это был страшный удар, когда мы переходили от одной системы к другой.

ЕК: Все-таки хочется понять. Вы как считаете, в современной России есть гласность, есть свобода, есть размах для таких, как вы?

АФ: Есть. Ну, пока…

ЕК: Вы не сгущаете краски?

АФ: Надо быть внимательным. Все эти знаки, казенные зубы давно уходящей эпохи очень… Я где-то это слышал. Может, даже у Познера. Про те далекие советские времена. «Вы хотите жить, как тогда». И поэтому мне фильм «Лето» очень нравился. Эмоциональное выступление.

ЕК: Вы не хотите жить, как прежде?

АФ: Нет. Хотя была молодость. Всё было тогда. Первые шаги тогда делались. Контекст другой. Его не передать. Ни воздух того времени, ничего этого передать нельзя.

ЕК: И не тоскуете?

АФ: Нет. Что вы! Там прекрасные светлые воспоминания. Что Студенческий театр в 1960-е годы, что МФТИ начала 1960-х.

ЕК: Новогодние капустники.

АФ: Новогодние капустники. КВН, прямые эфиры.

ЕК: Я нашим зрителям напомню, что Александр Филиппенко был КВНщиком в свое время, когда еще только создавалось и начиналось. До Маслякова.

СФ: Тогда это больше напоминало «Что? Где? Когда?»

АФ: Да.

СФ: Это был другой КВН.

ЕК: Там была свобода.

АФ: И потом Студенческий театр, потом Театр на Таганке в самые золотые годы. Пятилетие театра, десятилетие театра. Все это было…

ЕК: А сейчас как шутят?

АФ: По-другому. Совсем другое.

ЕК: Остроумно шутят? Нравится?

АФ: Скажу из Жванецкого хорошо. «Острословие есть, но забыли, что еще есть остроумие». Понимаете?

СФ: Хорошая точка сегодняшней программы.

ЕК: К сожалению, ее приходится ставить. Это народный артист России Александр Филиппенко. Саша Филиппенко, Екатерина Котрикадзе, программа «На троих», RTVI. Смотрите нас. И большое вам спасибо.

СФ: Большое спасибо.

АФ: Спасибо вам.

Оригинал



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире