14:33 , 24 октября 2019

Рома Зверь: Если что, то я буду первым на баррикадах

Оригинал

Тихон Дзядко: Это программа «На троих» в эфире телеканала RTVI. Приветствуем всех. Екатерина Котрикадзе…

Екатерина Котрикадзе: …Тихон Дзядко, конечно же.

ТД: Наш гость — музыкант, лидер группы «Звери» Рома Зверь. Приветствуем.

ЕК: Здравствуйте, Роман.

Рома Зверь: Здравствуйте.

ЕК: Спасибо, что пришли. И естественно, мы не можем не начать с музыки. И с вашего тура.

РЗ: Если для этой программы.

ЕК: Да. Потрясающий успех, удача. Потому что обычно мы говорим исключительно о политике, а теперь вот можно и о творчестве. Вы очень много гастролируете сейчас с альбомом «У себя в голове». Это название, собственно, миниальбома, который вы выпустили недавно.

РЗ: Да-да.

ЕК: И я, скажу вам честно, после 13-летнего перерыва вернулась в Россию, и у меня некое такое дежавю. Потому что я помню: когда я уезжала, были «Звери», и из всех утюгов. И я возвращаюсь — и плакаты группы «Звери» и ваши изображения тоже повсюду. Потому что у вас два концерта в декабре, если я правильно понимаю, в Москве. Дополнительных даже.

РЗ: Был один. Билеты быстро кончились.

ЕК: Да, дополнительных.

РЗ: Люди медленные же. Они: «Ах, ах, как кончились?» Ну вот, дополнительные.

ЕК: «Как же пропустить». Сейчас будет вопрос из серии «Как вам это удается?», но хочется как-то его переформулировать. Вам удается оставаться актуальным для людей разных поколений, в том числе для совсем молодых. Эта задача перед вами стоит? Вы над собой работаете, чтобы оставаться актуальным для молодых людей? Или оно само по себе как-то происходит?

РЗ: Само по себе вообще ничего не бывает. Но и как-то сказать, что я стараюсь быть актуальным для молодежи, для других поколений, — тоже не могу сказать. Я просто стараюсь быть актуальным для самого себя в первую очередь.

ЕК: То есть это ваш личный какой-то взгляд…

РЗ: Да это не взгляд, я просто работаю и работаю. Тут всё просто.

ТД: «Звери» тогда, 13 лет, когда Катя уезжала из Москвы, и тогда вся Москва была заклеена билбордами, концертами. И «Звери» сейчас. Я ехал вчера из аэропорта, и без конца, большая: «Стадион «Динамо», «Звери», декабрь». Это разные «Звери» или нет?

РЗ: Да нет, это старые «Звери» и плюс новые «Звери». То есть те альбомы спустя 13 лет, которые появились, они тоже будут звучать в приоритете. Потому что, понимаете, какая ситуация? Вот то время, когда вы уезжали, оно, конечно, интересное, и сейчас много публики и людей, которые ностальгируют по тем «Зверям». Они как раз приходят на концерты. И они — но это нормально — они не слушают новые песни, потому что им некогда. У людей семьи появились, дела, работа и так далее, что угодно. И нам очень приятно петь для людей как раз новые песни. Потому что они их не узнают.

ТД: То есть, соответственно, те, которые пришли слушать только старые, они же должны бесить, нет?

РЗ: Нет.

ТД: Как, наверное, Пол Маккартни не раздражается в один миллион двести пятьдесят пятитысячный раз петь песню Yesterday.

РЗ: У нас есть такая песня, да.

ЕК: Какая? «Районы, кварталы и жилые массивы»?

РЗ: Да-да-да. С самого начала любого концерта найдется какой-нибудь…

ТД: ««Кварталы» давай!»

РЗ: Да. Молодой человек или барышня…

ЕК: Молодой или уже не такой уж и молодой?

РЗ: А может, и немолодой. Которые начинают орать: «Районы!»

ЕК: Слушайте, но а сейчас вы видите среди тех людей, которые приходят на ваши концерты, подпевающих тексту песни «У тебя в голове», например?

РЗ: Да, конечно.

ЕК: Их больше?

РЗ: Меньше. Это нормально.

ЕК: А вы начинаете концерт всегда с «Районов»?

РЗ: Мы заканчиваем концерт всегда «Районами».

ЕК: Понятно. А что еще из этих старых? Я просто все знаю почти. Что еще такое из серии «Давай сюда, сейчас!»?

РЗ: Ну, дак всё, в принципе. Люди хотят всё, много, сейчас, сразу. Концерт длится час сорок — два часа, но люди, выходя с концерта, говорят: «Почему так быстро и мало?» Дело в том, что там время течет по-другому. Людям кажется, что всё было так быстро, молниеносно. И им мало постоянно.

ЕК: Рома, я человек, который вас много слушал. Ваша музыка связана для меня с определенным периодом жизни, как у огромного количества, я уверена. И естественно, все мы помним, все мы видели эти клипы: «Районы, кварталы», видели «Для тебя», например, «Просто такая сильная любовь»… Правильно?

РЗ: Да. «Просто такая сильная любовь», «Всё, что тебя касается», «До скорой встречи».

ЕК: Да-да-да. «До скорой встречи», совершенно верно. И, например, я помню клип, где механик, простой механик (вы)…

РЗ: «До скорой встречи».

ЕК: …влюбляется в девочку на бентли и так далее. Это такая романтика, не отягощенная никакими дополнительными смыслами. Это про любовь эпохи раннего Путина, что ли, скажем так. Если бы вы сейчас начинали, у вас песни и тексты были бы иными? Или всё было бы так же — легко, про любовь, и любовь не меняется вне зависимости от времени?

РЗ: Нет, но любовь-то вообще не меняется, да, это наверное.

ЕК: Я имею в виду — любовь для автора, для поэта.

РЗ: Ну, может быть, для автора, поэта и меняется. Но в целом-то нет. Как бы сейчас было, я не знаю. Я вообще не люблю такие вопросы, которые подразумевают некое изменение твоего состояния: «а если бы да кабы».

ЕК: Да, я понимаю.

РЗ: «А если было бы так», да. И последний день на земле, там, твои три желания и так далее.

ЕК: Нет, этого не будет, обещаю.

РЗ: Я просто не знаю, как. Но было бы по-другому, наверное бы, точно. Скорее всего. Потому что всё меняется, и каждому времени свой герой и своя музыка, свое кино, литература и так далее. Наверное, было бы по-другому. И было бы вообще — я не знаю. Мой путь музыкальный достаточно странный. Я строитель. Я просто приехал в Москву для того, чтобы попробовать себя в качестве исполнителя. На тот момент я даже не писал текстов. Я писал музыку на тексты друзей. Но обстоятельства сложились так, что я вынужден был начать писать свои песни. И вот именно они и сработали на вот то, что вы видите.

ТД: Я говорил вчера приятелю, что к нам приходит Рома Зверь. Он говорит: «Вот как интересно: там, 15-16 или сколько-то лет назад появляется, например, та же самая песня «До скорой встречи» и там мальчик-автомеханик и девочка на бентли, и… вот такая лав стори». А сегодня написал бы Рома Зверь, например, песню про лав стори девочки Ани Павликовой из «Нового величия» и мальчика, ну уже не мальчика, а мужчины Котова, который женится в СИЗО. Это ведь, наверное, отражает время в той же степени, в которой тогда автомеханик и бентли отражали 2003, 2004 год?

РЗ: Нет, нет. Нет. Автомеханик и бентли — это… такая классическая история. Любви. Даже не любви, а такая история ситуации. Она просто хороша в таком формате видеоклипа. Короткая история, рассказанная быстро. То есть это не кино, но это такой минифильм получается у нас, с сюжетом, с историей. Вот. А о чем вы говорите — это немного другая история.

ТД: Но это интересно вам?

РЗ: Да всё вообще интересно.

ТД: Это правда.

РЗ: Интересно всё то, что интересно тебе, да? Но это разные вещи.

ЕК: Вас что вдохновляет, извините?

РЗ: Меня люди вдохновляют. Истории, ситуации. Люди в основном. В основном люди.

ЕК: Люди. А какие-то вещи, которые происходят вокруг вас? Например, в том же телевизоре, который вы наверняка не смотрите, в ютьюбе, не знаю, в эфире RTVI, в эфире каких-то еще других независимых средств массовой информации. Та же Павликова, тот же Котов — это вас вдохновляет?

РЗ: Нет.

ЕК: А что это?

РЗ: Это просто информация. Это поле, в котором мы все живем и как-то реагируем на него, либо не реагируем, что-то остается внутри либо это выходит наружу.

ЕК: У вас остается это внутри?

РЗ: Конечно. Больше внутри остается, чем.

ЕК: А почему не выходит наружу? Это естественный процесс? Или вы делаете такой выбор?

РЗ: Но это не выбор. Это просто естественно как-то вот так всё происходит. Дело в том, что я рассказываю истории отношений между людьми. И свое отношение, проекция моего мира на мир существующий, реальный. Я хочу, чтобы он был вот такой. Мне представляется он таким. И так далее. А всё, что приходит извне, с чем я сталкиваюсь, я это просто фильтрую, и что-то остается, как информация для меня, внутри. И это не значит, что я ищу: «я должен высказываться по этому поводу». Потому что сейчас такое время, простите, любой задрот начинает высказываться по какому-то поводу.

ТД: …«Зверей», которые собирают стадионы в Москве, очевидно, не задрот. И есть же представление о том, что музыкант, артист должен нести… Он мессия. У него миссия, и он мессия.

РЗ: Ничего он не должен. Я хочу вам сказать, что всё зависит от самого человека. Если человек сам готов и он считает своим долгом, обязанностью, не знаю, что угодно, вести вот такую работу — просвещать. Я просвещаю людей, я рассказываю им что-то, пытаюсь им объяснить. Они приходят на концерт, я им рассказываю что-то. Но я вообще не люблю болтать на концертах. Это не моё, я просто не понимаю: люди пришли послушать песни, а я им начинаю что-то рассказывать долго.

ЕК: Да-да.

РЗ: Просто, понимаете, в чем, может быть, некая красота и особенность группы «Звери»: что наши песни слушают абсолютно разные люди. Это может быть и милиционер, и революционер, и кто угодно. И продавец стройматериалов, и какой-нибудь айти…

ТД: …И покупатель.

РЗ: Да, и покупатель уже этих стройматериалов. И они все приходят на концерт. Это их объединяет. Музыка объединяет. Это для меня есть самая главная задача — объединить всех людей.

ЕК: Вы можете себе представить клип группы «Звери», в котором тот самый милиционер, он же росгвардеец современный, вынужден вести себя так, как он ведет на митинге, на акции, разгоняя какую-нибудь группу людей, и там ему встречается девушка, активистка, и вот они влюбляются. Извините, что такая простая картина вырисовывается в моей голове, но сейчас это то, что тебя окружает по столице России.

РЗ: В столице, может быть, и окружает. Но по стране другая ситуация. Я же могу быть в принципе и депутатом, и министром культуры, и кем угодно, потому что я знаю страну лучше, чем они все вместе взятые.

ЕК: Мы видели фотографии из разных городов ваши. Некоторые фотографии не самые комплиментарные в адрес тех или иных СМИ. Это протест ваш личный?

РЗ: Это не протест. Дело в том, что люди же хотят, когда к ним приезжает гость, в любой город, они хотят показать его с лучшей стороны. Но моя задача, даже не задача — это мое естественное желание, мне неинтересно фотографировать какую-то вылизанную площадь, которую отремонтировали к приезду какого-нибудь начальника. Мне интересно посмотреть вообще ситуацию в городе. Где люди работают, чем они занимаются, какой у них досуг, кто приезжает к ним в город. Я выхожу в город, смотрю плакаты. Кто приезжает, какие артисты…

ЕК: И кто приезжает, кстати?

РЗ: Приезжают в основном что-то такое простые достаточно артисты эстрады. Но их тоже немного гастролирующих. Потому что нормальных эстрадных певцов на самом деле не так уж и много, как кажется.

ТД: Не обижаются на вас, кстати, потом жители этих городов, когда вы, вместо того чтобы повесить красивую какую-нибудь…

ЕК: …площадь.

ТД: …площадь, да, — вешаете некрасивую и не площадь? Есть, например, проект у блогера Ильи Варламова. Который приезжает в какой-то город и делает огромный пост, который называется, условно говоря, «Хороший Омск». А потом второй пост будет называться «Плохой Омск». И его за этот «Плохой Омск», где он вешает фотографии, не знаю, разбитых дорог, разрушающихся зданий и всего прочего, к нему приходят потом омичи и говорят: «Вот, смотришь только на плохое».

РЗ: Ну, это проблема регионов, людей. Они хотят…

ТД: Но вам пишут они, обижаются?

РЗ: Ну, некоторые. В основном нет. Люди же понимают, что у меня не так много времени. Я прилетаю в город, у меня есть два-три часа, не больше, прогуляться по городу. И понятно, что я гуляю примерно в районе рядом с гостиницей либо площадкой, да? И что мне попадается. В отличие от каких-то там достопримечательностей, которые я хочу точно увидеть и знаю, что в этом городе нужно посетить то-то и то-то. А остальное — это вольный маршрут свободный. Мне что попалось на глаз, то я и сфотографировал. Но кто-то обижается, кто-то нет. Это нормально, мне кажется. Люди живут в неком таком пузыре, и им кажется, что вот так всё прекрасно и не надо ничего плохого. Они смотрят телевизор или слушают определенную радиостанцию или смотрят на ютьюбе какие-нибудь, там, те же Варламов и еще кого-нибудь, блогеров. И им кажется: вот так вот всё и должно быть. Вот приехал к нам в гости артист — «А приезжайте к нам летом! Летом у нас хорошо!»

ТД: Совсем по-другому, да?

РЗ: А зачем мне хорошо? Мне не надо хорошо. Я хочу как есть посмотреть. Как вы живете, по-настоящему. А не так, как вот за глянцевой картиночкой. Травку покрасили, здание закрыли разрушающееся к приезду, опять же…

ЕК: Рома, но вы говорите, что все смотрят какие-то там СМИ, да? Это может быть блогер, это может быть телек, это может быть радиостанция, еще кто-то. А вы смотрите, слушаете всё-таки? Вам интересна повестка? Вы интересуетесь, вы активно интересуетесь тем, что происходит? Или вы вообще отказались от информационного поля?

РЗ: Да нет, оно… оно присутствует, хочешь ты этого или нет. Благодаря друзьям. Опять же, соцсетям, где друзья выкладывают что-то. И эта информация есть, от нее никак не скроешься.

ЕК: Ваша картина мира из скролла в фейсбуке состоит или инстаграма?

РЗ: Инстаграм это развлекательная больше часть, да. Это фотографии изначально. Но это «фотки».

ЕК: Так а где? Где собирается информационная картина мира?

РЗ: Больше, наверно, фейсбук. Больше там.

ТД: А вы видели же наверняка, что… (я немножко назад хочу вернуться, к: «музыкант, политика», вот это всё) Как минимум, три больших хита в интернете, во всяком случае последнего времени. Песня БГ «Вечерний М», под чем мы понимаем что скрывается.

ЕК: Это печатное слово, можно произносить.

ТД: Лигалайз опубликовал клип «Застой 2.0»…

РЗ: Это я не видел. Но слышал. Я не стал смотреть, потому что это слишком примитивно, как мне кажется.

ТД: Так вот, это интересно или нет вообще? Подобные высказывания? Нойз, например, поет политические песни уже лет десять.

РЗ: Давно, да, давно.

ТД: Фейс сейчас и группа IC3PEAK выступали на митинге в августе. Группа «Кровосток» там же выступала на митинге в августе. Это вообще вам интересно? Или вы на них смотрите с непониманием?

РЗ: Да что значит «непонимание» или «интересно»? Это есть. Я просто наблюдаю за этим. Я не могу сказать, что мне это прямо очень интересно либо мне это вообще параллельно. Просто люди, коллеги, скажем, по цеху, которые занимаются больше социальными темами, политическими. Я никогда не писал на социальные темы песни. Потому что я лирик, для меня любовь на первом плане. И как-то писать об этом — у меня не то что не получается, я, конечно, переживаю там, внутри, и что-то, какие-то тексты у меня выходят с таким подтекстом. Но так, чтобы специально: «Вот, я сейчас напишу песню на злобу дня по поводу этому или другому, по этому событию либо по этому, — я так не могу писать. У меня либо приходит вдохновение, либо нет. Я на заказ как бы… это внутри меня всё живет, все эти переживания, мысли. И анализирую, что происходит. Слежу как раз за коллегами, которые занимаются и работают в этой сфере, как Нойз.

ТД: Кстати, еще к разговору про афиши. Я в таком большом количестве начал видеть их и продолжаю видеть в Москве. Вспомнил другую историю про афиши, как раз про того же Фейса. У которого висели тоже афиши с рекламой его концерта большого, сольного (но не помню сейчас, где, если честно). Потом, после того как он выступил на этом митинге в августе, их сняли. Они исчезли. Вы действительно… вы это держите в себе, как вы говорите, но в то же время своего несогласия с теми или иными вопросами особо и не скрываете. В том же фейсбуке.

РЗ: Но необязательно петь.

ТД: Нет, вопрос не об этом. С афишами из-за позиции, которую вы не скрываете, у вас нет проблем с площадками, концертами?

РЗ: Нет. Но я, не знаю, может от меня директор и скрывает что-то. Но прямо таких конкретных проблем, видимых, не было.

ЕК: А вы не думаете, что они могут появиться?

РЗ: Да всё может быть, чего тут думать. Будет — будет. Не будет — не будет.

ЕК: Вы недавно, когда актеры пикетировали администрацию президента (мы тоже там были, я в качестве журналиста по крайней мере), мы видели в фейсбуке, что вы писали, что жалеете, что не можете там быть. Вот участие в митингах и пикетах — это естественная для вас история? Или?

РЗ: Сложно однозначно ответить на этот вопрос. Но я переживаю. И я хотел поддержать своих друзей. Я был на гастролях и таким образом… Я всё время на гастролях. Как в Москве какой-нибудь митинг, так я где-то на гастролях.

ЕК: Вы бы пошли на митинг?

РЗ: С друзьями — да, конечно, я бы пошел.

ЕК: Что для вас было бы главным лозунгом, что ли? Что бы вы потребовали у власти?

РЗ: Справедливости. Некой. Хотя бы. Да и уважения к людям.

ЕК: А когда случился момент, когда вы поняли, что справедливости нет? В какой период вашей жизни вы вдруг стали…

РЗ: Знаете, когда нас всех это коснулось, когда начали сажать людей. И шить сроки. Но началось, как мне кажется, это с Кирилла, прямо громкое такое дело. Может, это и раньше началось. Скорее всего раньше. Но, так как это коснулось прямо вот непосредственно меня и зацепилось за то дело, вот, наверное, с того времени я начал понимать, что что-то не так происходит в стране и надо что-то с этим делать. А что делать, не понимаю.

ЕК: Мы говорили с вами по поводу активности, в том числе политической активности. И пришел в голову, когда мы с Тихоном готовились до начала эфира, вопрос о дочери вашей. Ей 11 лет, по нашим данным. И ей через пару лет в принципе может прийти в голову идея: «А не выйти ли мне на акцию какую-нибудь?» Несанкционированную, например. Вот как вы на это реагируете? Вы думаете об этом?

РЗ: Если честно, я не думал об этом.

ЕК: Нет?

РЗ: Нет.

ТД: У меня дочке 11, и я понимаю, что это вот уже может послезавтра произойти.

ЕК: Твоей дочке 13.

ТД: А что, я сказал «11»? 13, 13. И это может произойти уже буквально завтра или вчера. Что я скажу, я не знаю. Потому что, судя по всему, Рома тоже не знает.

РЗ: Я не знаю. Но она у меня такая девочка, она сама в себе, она живет какой-то своей жизнью, у нее свой мир. Иногда мы попадаем с мамой туда, иногда не попадаем. Стараемся попадать. Но она настолько в творчестве своем, что как бы ей, наверное, может быть, не до этого. Но она всё сечет, на самом деле. Мы поменяли уже не одну школу, и она не хочет учиться в наших обычных школах.

ТД: Не нравится ей?

РЗ: Мы и в частной учились, и в государственной. Она не находит там общего языка с одноклассниками, они все ей кажутся странными. А одноклассникам кажется, что она странная.

ТД: А не нравится ей какая-то кондовость, конечно?

РЗ: Да, да. Отношение. Она говорит: «Ко мне учителя так относятся, как будто мы маленькие. Они так общаются с нами». А она не маленькая. Она взрослая. Она прочитала книжек больше, чем я, серьезно. И она очень умная. И занимается музыкой.

ЕК: А вы контролируете, что она смотрит в ютьюбе, что она читает в соцсетях? Пытаетесь как-то?

РЗ: Есть у них одна соцсеть такая. Мы практически о ней ничего не знаем, но пытаемся контролировать. Ой, как-то она называется…

ТД: Тик Ток?

РЗ: Не-не…

ЕК: Это китайская какая-то, да?

РЗ: Нет, там еще есть какая-то.

ЕК: Снэпчат?

РЗ: Нет-нет. Надо поиском…

ЕК: Ну ладно, ну хорошо.

РЗ: Но неважно. Но, в принципе, контролировать там особо нечего. Потому что мы всё делаем вместе. Смотрим фильмы, какие можем смотреть, читаем книги, слушаем музыку и так далее. У нее не так много свободного времени для себя, как-то так, чтобы она закрылась в комнате с телефоном или планшетом. Всё это контролируется, конечно

ЕК: А она ваш фанат?

РЗ: Не думаю. Но она вообще как-то только сейчас начинает понимать, что папа музыкант, какой-то такой, в России известный. До этого она просто: «Это мой папа, мой папа». И всё.

ТД: Мне хотелось бы сменить немножко тему. На неизбежную. Вы около года назад говорили, что вы не выступаете в Крыму, «потому что это лишние вопросы будут ко всем» — объясняли вы тогда это. Позиция ваша не изменилась? Вы там не играете?

РЗ: Нет, мы там не играем. Лишние вопросы это такие. Ну, мы же все знаем, что произошло с Крымом.

ЕК: А что произошло?

РЗ: Аннексия Крыма произошла. То есть во время революции, которая проходила, собственно, в Киеве, смена власти, когда выгоняли Януковича, — вот под шумок был Крым и отжат. Какой-то референдум там произошел. Но же никто не знает, что там произошло. Какие-то зеленые человечки. Я, как просто гражданин и человек, который просто живет своей жизнью, ну, знает больше обо всем происходящем, потому что я путешествую, общаюсь абсолютно с разными людьми, в том числе и политиками, и чиновниками, и так далее, — для меня, как просто для гражданина, это было шоком. «Как?! А что, так можно было?!» То есть это было просто шоком, откровенным. И я не понимал, как это могло вообще произойти. И понятно, что под шумок, пока в Украине происходят такие события, взяли и отрезали Крым, забрали. А потом еще и развязали в Донецкой и Луганской области войну.

ТД: То есть для вас теперь приехать в Крым выступать — это не…

РЗ: Вы знаете, я и раньше не приезжал в Крым выступать. Знаете, почему? Потому что там никакой шоу-индустрии не существует. Потому что за время после распада Советского Союза, сколько Крым принадлежал Украине — 18 лет или сколько?

ТД: Даже не…

РЗ: Он был заброшен.

ТД: 23.

РЗ: Украине не было дела вообще, по большому счету, дела до Крыма как такового. Я приезжал туда к друзьям-художникам под Севастополь.

ЕК: Но, значит, Украина тоже несет ответственность как…

РЗ: Все несут ответственность. Как мне кажется. Но мы один раз попытались туда приехать лет 10-15 назад — это было ужасно. Потому что уже пришло время концерта, а у нас не было колонок. Они ехали откуда-то. И я зарекся вообще туда не приезжать.

ТД: Но в итоге концерт был или нет?

РЗ: Мы ждали с поклонниками часа два, пока привезут колонки.

ЕК: Но сыграли?

РЗ: Как-то сыграли. Но это позорище. Я человек, который работает всегда на 100%. И для меня не может быть такого, что — «а вот здесь ладно, здесь ладно». Я так не могу. Для меня это стыд и позор. Я не могу. Для меня самое страшное — это вот опозориться перед публикой. Это самый для меня большой страх. Поэтому никогда больше.

ЕК: Рома, а в Киеве? Я понимаю, что отменился там концерт у вас (где-то год назад, правильно я понимаю?) из-за технических проблем со стороны организаторов.

ТД: Это больше даже года.

РЗ: Это больше. Мы год назад уже там играли. Мы играли в Киеве много раз.

ТД: То есть вы ездите сейчас, и это ок?

РЗ: Ну… да, это нормально, почему? Там есть возможность играть, и мы играем. А был самый тяжелый период, когда закрывали границу, когда не разрешали не то что музыкантам, а мужчинам въезжать. Помните, да?

ТД: Да.

РЗ: Мы въезжали.

ЕК: И до сих пор возникают периодически эпизоды.

РЗ: У нас был как раз концерт в это время, и нас пускали.

ЕК: Вас пускали всегда?

РЗ: Да, но нас проверяли. И даже как-то по прилету, вот когда предпоследний раз приезжали в Киев, на таможне на границе нас заводили в кабинет к СБУшникам и задавали несколько вопросов.

ТД: Наверное, так это бывает, да.

ЕК: Как у вас сложилась позиция? Вы говорите: «В Украине». И у нас говорят: «В Украине». Вы говорите: «Аннексия Крыма». Мы тоже так говорим. А эта позиция сформировалась в вашей голове спонтанно или вы об этом думали?

РЗ: Но я еще раз говорю: я посещаю много стран, и в том числе Украину. Я знаю…

ЕК: Вы общаетесь с политиками, в частности.

РЗ: Ну, как — с политиками? Я — около. Что значит общаюсь? Это не значит, что пришел ко мне политик и рассказал: «Вот, значит, вот так, Рома, так и эдак. Вот смотри: вот это «аннексия», а вот это «в Украину», а не «на Украину»». Нет, я просто знаю ситуацию с разных сторон.

ЕК: Вы интересовались, и вы…

РЗ: Потому что много есть друзей и вообще. Очень много осталось друзей и в Киеве в том же, и в Одессе, и в Крыму.

ЕК: А вы с Вакарчуком, например, с «Океаном Эльзы» общаетесь, нет?

РЗ: Нет. Мы просто разные люди.

ТД: А не бывает у вас неприятных историй в Киеве, когда вы выступаете? Чтобы кто-то из числа аудитории начал бы вам высказывать свое…

РЗ: Провокаций не было. Мы переживали каждый концерт в Киеве, мы побаиваемся, потому что, вы понимаете, да, что могут прийти какие-нибудь…

ТД: Ну да.

РЗ: …провокаторы и чего-нибудь там сделать. Есть переживания. Просто усиливается охрана. И мы просто следим. Но тоже, с их стороны организаторы не хотят тоже никаких провокаций, чтобы закончилось что-то плачевно или кто-то пострадал. Мы приезжаем, чтобы петь песни и объединять людей. Не разъединять. И они тоже это понимают. Поэтому мы въездные, скажем так.

ЕК: А никогда вам никто не предлагал здесь в Москве подписывать письма, петиции за российскую политику в Крыму, за присоединение Крыма к России, воссоединение с Крымом и так далее? Помните же, была целая история…

РЗ: Нет.

ЕК: В 2014 году подписывала целая…

ТД: Сотня.

ЕК: …вереница артистов, деятелей культуры.

РЗ: Я вообще никогда не подписываю такие вещи.

ЕК: И не предлагали вам?

РЗ: Я не помню. Но, вы знаете, мне уже много чего не предлагают, потому что знают мою позицию.

ЕК: Бесполезно?

РЗ: Да.

ТД: Вам предлагали, и вы отказывались, и потом перестали предлагать.

РЗ: Ну, просто… вот да, перестают предлагать, потому что все же видят, кто как живет и чем живет. Меня также вот многие уже не приглашают на телеканалы какие-нибудь: «Россия», Первый, НТВ или еще что-нибудь. Потому что они знают, что я не приду туда, и всё.

ТД: То есть вы бы не пошли, если бы предложили?

РЗ: Я не хожу туда. И поэтому мне уже не предлагают. Когда ты отказываешь в течение, там, 5-10 лет, людям, они просто перестают тебе звонить.

ЕК: Рома, объясните мне, пожалуйста, всё-таки, чтобы мы до конца поняли. С одной стороны, вы в музыке своей не являетесь тем человеком, который будет как-то пытаться протестовать, не хотите…

РЗ: Творчество никак не связано с этим.

ЕК: С другой стороны, почему бы не пойти на НТВ и поговорить о творчестве?

РЗ: На НТВ о творчестве? Да вы что!

ЕК: Ну, я не знаю, «России».

РЗ: Ну, что вы. Они ждут тебя не для того, чтобы поговорить о творчестве.

ЕК: А зачем?

РЗ: А для того, чтобы использовать тебя в своих целях. Всё.

ЕК: У вас был неприятный опыт?

РЗ: Практически со всеми каналами.

ТД: Да? То есть какие-то были провокации, обманы?

РЗ: Ну, не то что. Они просто…

ЕК: Монтаж?

РЗ: Да, это такое всё. А особенно Первый канал, все вот эти монстры. Очень неуважительно относятся. Они как власть. Они и сами работают на власть, и ведут себя так же, как власти. Неуважительно к людям. Для меня это неприемлемо. И я всегда им об этом говорил.

ЕК: Объясните, пожалуйста, как мальчик, который пел песни про районы, кварталы и про встречи и «Мы встретимся с тобой у первого подъезда, паролем будет просто «кадиллак»»…

РЗ: «Как дела?»

ЕК: Да? А я когда была ребенок, мы все пели «кадиллак». И как этот мальчик превратился в мужчину, в Мещанском суде отстаивающего Кирилла Серебренникова? Что произошло?

РЗ: Годы, годы. Годы идут, да, просто годы. Да ничего не произошло. Нормальный процесс, мне кажется. Для любого нормального человека.

ЕК: Мы говорили о том, что дело Серебренникова стало каким-то поворотом для вас. Можете об этом рассказать?

РЗ: А-а, ну что… что рассказать. Мы снимали фильм летом. Кирилла арестовали. Увезли ночью.

ТД: А вы в тот момент были в Питере тоже?

РЗ: Конечно. Мы все были. Утром встали, проснулись. Новый съемочный день. Вышли из отеля. Меня встречает Павел Каплевич и говорит, что Кирилла увезли. Мы все собрались и… вся съемочная группа, мы не знали, что делать. Потому что вестей, кроме как «приехал какой-то микроавтобус и увез Кирилла в Москву», у нас больше никакой информации не было. Потом через день, два, через адвокатов мы поняли, что его арестовали по делу Седьмой студии. Ну вот, и с этого всё началось. Долгая, длинная история. Проблема… у нас в обществе большая проблема: у нас власть не хочет общаться и вести диалога с людьми, с народом. Власть боится. Потому что власть, видать, проворовалась или как-то еще можно назвать это, то есть ведет темные делишки свои тайком от народа. Народ безмолвствует, по своей привычке. Потому что у нас всегда народ молчит, с испокон веков такая традиция. Мы очень терпеливые, мы живем давно под этим гнетом чиновников, начальников, главных и так далее. Поэтому у нас это в крови, кодом прописано. Бояться, не высовываться, «сиди, тебе что — больше всех надо? ты что, самый умный?» И так далее. Это ведь у нас есть. И власть этим пользуется. И она не хочет с нами вести диалога. Она не уважает нас, людей, граждан своих. В этом есть проблема, конфликт.

ТД: Но Кирилл Семенович-то не тот человек, который влез на трибуну, выступал на митингах или еще что-то. Он просто занимался своим творчеством.

РЗ: Да, мы все занимаемся просто своим творчеством.

ТД: Как вы объясняете, что с ним произошло и продолжает происходить? На этой неделе вот опять дело в суд передали, опять будут рассматривать.

РЗ: Да, сегодня вроде передали. Понимаете, вот у нас есть Министерство культуры, которое выдает деньги на кино, на театры… на искусство. И государство, конечно же, хочет, чтобы это искусство восхвалило власть, лояльно было к власти. Но искусство само по себе. А искусство кто? Это люди. Правильно? Это тот же Кирилл Серебренников. Те же режиссеры фильмов, режиссеры театров. И вот они выдают деньги из Министерства культуры: вот вам на спектакль, вот вам на фильм, только, пожалуйста, как бы, делайте так, чтобы вот…

ЕК: Патриотизм?

РЗ: Ну, можно, да, обобщить словом «патриотизм». Что вот мы такие хорошие. Чтобы нам было чем гордиться. Чтобы людей воодушевить. Но получается, простите, плохо всё. Плохо. Эти фильмы не окупаются. То есть эти деньги летят в трубу. А это наши с вами деньги. Мы платим налоги, потом эти деньги идут непонятно на что. Понятно, что власть хочет, чтобы все творческие люди — которые влияют на умы, да? потому что любой творческий человек влияет на умы…

ЕК: Вот. Да.

РЗ: …своим творчеством. Для этого необязательно быть оппозиционером, там, любить власть или не любить. Свободное искусство — оно вот свободное, его же нельзя купить. И им не нравится свободное искусство.

ЕК: То есть это был такой маневр для запугивания? Или это какая-то конкретная история именно с Серебренниковым, не запугивание всего общества?

РЗ: Вы знаете, у нас не так много в стране независимых, действительно талантливых художников.

ТД: Это правда.

РЗ: Их мало. Их по пальцам можно посчитать. И это просто был вот такой показательный пример. Что нам не нравится, когда вы хаете власть либо свободно говорите на любые разные темы. Вселяя тем самым в умы людей некие сомнения по поводу нашей работы. Власти, скажем.

ТД: А вам стало стремно после этого? Понятно, в тот момент, когда ты находишься на съемках вместе, и одного из твоих товарищей по съемкам увозят на микроавтобусе, — понятно, что это страшно. Но исходя из того, что вы сейчас говорите, когда… Вот сейчас есть такое популярное у российской политической элиты или так называемой политической элиты слово «сигнал». Вот вы когда этот сигнал услышали, вы себе сказали что-то? Что-то подумали?

РЗ: А что тут думать.

ТД: Сидеть, молчать. Или уезжать. Не писать в фейсбуке, что вы поддерживаете…

РЗ: Уезжать ни в коем случае нельзя. Это моя страна. Почему я должен уезжать отсюда?

ЕК: Мне кажется, обратный эффект как раз вызвало дело Серебренникова. Как раз обратный совершенно.

РЗ: Да.

ТД: Ну, да, наверное.

РЗ: Нет, но, конечно, злоба, непонимание и даже такая агрессия. Но нужно сдерживать себя и только добром отвечать. У нас нет другого выхода.

ЕК: Короткий…

ТД: А давайте паузу сделаем? Да, короткий.

ЕК: Вы всю жизнь поете, а одновременно с этим во всех ваших, почти во всех клипах вы являетесь главным героем. Одновременно с этим до «Лета» вы, насколько мы понимаем, не играли в кино.

РЗ: Нет, не играл.

ЕК: А почему именно «Лето» стало? Ведь ясно же, что вам хотелось быть артистом, актером…

РЗ: Нет. Нет.

ЕК: Нет? А почему же тогда…

РЗ: Я часто в интервью ругаю актеров.

ЕК: Рома, по поводу как раз «Лета» и вашей актерской карьеры. Что произошло, почему на эту роль вы согласились? Почему вы сказали, что ругаете актеров?

РЗ: Я не то что ругаю, просто для меня эта профессия непонятная и достаточно тяжелая. Потому что я-то привык быть главным. Потому что музыкант — тут всё просто. Ты написал песню, сочинил, придумал музыку, слова, сел, записал, — ты главный. Ты — раз, всё можешь сделать один. А актер человек подневольный, он зависит от режиссера, от оператора, как он его снимет, от гримера и так далее, от сценариста даже. Поэтому для меня это тяжелая профессия. Изобразить собачку — для меня это, ну вот, понимаете, когда идут люди учиться в театральный… собачку изобразить…

ЕК: Ну да. «Поплачь».

РЗ: …для меня это да, как-то очень странно.

ТД: Так а почему тогда здесь согласились?

РЗ: Здесь согласился, потому что всё сошлось. Мне и до этого предлагали роли, я отказывался, потому что я в принципе неплохо знаю российское кино изнутри, знаком с режиссерами и актерами, и они мне рассказывают, как устроен рынок кино в России. Да, это беда и боль, конечно. Поэтому мне не хотелось. Потому что я просто вижу, мне присылают сценарии еще, и я смотрю, кто режиссер. И я знаю, кто что делал. И я знаю, что будет на выходе. А на выходе будет плохо. А зачем мне сниматься в том, что будет плохо? Мне же стыдно потом будет. Я потом всю жизнь буду плохо вспоминать об этом опыте. И думать: «Зачем я согласился, зачем? Я же знал, я же знал: это позорище, — зачем я полез туда?» Поэтому я не лез. А в «Лето» всё сошлось.

ЕК: Но подождите, всё-таки вам хотелось же?

РЗ: Нет, мне не хотелось.

ЕК: Вот вы играли самоотверженно в своих клипах.

РЗ: Это тоже было очень тяжело, на самом деле.

ТД: Так, да?

РЗ: Ну конечно. Это же не просто — играть в камеру.

ТД: А это вы сами придумали, что Рома Зверь должен быть главным в клипах?

РЗ: Нет, это не я придумал. Это Саша Войтинский придумал. Когда мы начинали работать и создавали группу «Звери», Саша отвечал как раз за режиссуру видеоклипов. Сейчас он уже в кино занимается, но тогда…

ТД: И он тогда сказал, что «именно ты должен»?

РЗ: Ну, а кто? Ты поешь — ты и должен играть. Это логично. Зачем, говорит, какого-то парня там использовать, когда ты сам в принципе можешь это всё делать.

ЕК: Да, вы вполне можете с учетом реакции толп поклонниц…

ТД: Расскажите про этот опыт: стать на несколько недель… сколько съемки «Лета» продолжались? Это было недели три, да?

РЗ: Нет… По идее — да, четыре недели где-то, даже пять недель должны были проходить съемки. Но было только две недели, и Кирилла арестовали. Может, чуть больше двух недель, капельку больше. И всё.

ТД: На две, на две с половиной, на три недели стать Майком Науменко. Как это?

РЗ: Очень тяжело.

ТД: А что вы для этого? Он вообще ваш кумир или нет?

РЗ: Нет. Нет.

ТД: А потому, что вообще так называемый русский рок вас не особо? Или именно за Майка?

РЗ: Просто Майк ушел в тень. Когда мы начали работать над фильмом, конечно же, начал читать биографию. Из разных источников. Но самая правдивая оказалась у Натальи Науменко. Такая она, человеческая и понятная. И в принципе я понял, что случилось с Майком, что с ним произошло и почему вот появился Цой. Цой пошел вверх, Майк пошел вниз. То есть, ну вот, смена… и поколения: Майк был рок-н-рольщиком, а Цой уже это новая волна, уже подражание другой культуре. И мне в принципе был уже ближе Виктор Цой. Потому что и по возрасту моему он мне больше подходил, и по поколению. А Майк остался в стороне. Он настолько вот уже ушел. Он еще сам целенаправленно уходил от всего этого, не знаю почему, по каким причинам. Но мне был ближе Цой. Но Майка я тоже знал песни, несколько песен. Вот. И когда начались съемки, я начал погружаться и узнавать об этом человеке больше и больше. И нашел очень много интересного в этой роли, в этом герое, для себя. Многое сошлось. Он был достаточно принципиальным человеком, Майк. Как и я, в принципе. То есть когда приезжала…

ЕК: То есть вы играли себя?

РЗ: …приезжала Джоанна Стингрей и раздавала всем гитарки с жвачками и сигаретками, Майк не брал. Для него это было позорно и постыдно. Я тоже не беру подачки и никогда не участвую ни в каких таких сомнительных вещах. Но там много разных интересных вещей, которые нас, скажем так, объединяют. И что-то у нас есть общее, может быть, как мне кажется. Но вообще в целом было тяжело, конечно. Большой груз ответственности. Это для меня очень авторитетный человек, на самом деле-то, Майк Науменко.

ТД: А есть какой-то отходняк после этого? Когда нужно утром просыпаться и бить себя по щеке и говорить: «Ты Рома. Ты лидер «Зверей», ты не лидер «Зоопарка»».

РЗ: Нет, отходняка не было. Но бросать курить было тяжело. Очень тяжело.

ЕК: Почему? А, потому что он много курил. Вам пришлось много курить. А вы так не курите?

РЗ: Я курил, но я бросил. И не курил. Но вот съемки…

ТД: Тем более что вы там курите «Беломор»…

РЗ: Я курить бросил буквально полтора месяца назад. Это я вот… ну, я опять пытался бросить, но потом эти фестивали, это всё нервы, это тяжело, и я постоянно курил.

ЕК: А как вы бросаете? Вы просто бросаете?

РЗ: Просто бросаю. Потом хожу и мучаюсь. Мне очень хочется курить.

ЕК: Героизм, конечно. Слушайте, но всё-таки, вы играли Майка или себя? Как проще себя настроить? Как сделать так, чтобы хорошо получилось? Думать о том, что вот я скорее самовыражаюсь сейчас и я скорее — я сам, Рома Зверь? Или это всё-таки Майк, и вы перевоплотились в него?

РЗ: Когда ты готовишься, ты, наверное, хочешь этого или нет, наверное, перенимаешь повадки и состояние того человека. Тут особенных каких-то техник не надо. Не надо. И играть кого-то тоже не надо, на мой взгляд. Потому что если ты начинаешь играть, это сразу видно в кадре: что ты играешь. А когда ты начинаешь играть, это плохое кино сразу.

ТД: А вам бы хотелось в той культуре жить, быть?

РЗ: Нет.

ТД: Почему?

РЗ: Ну, это жуть. Ну, когда тебе не разрешают петь песни.

ТД: Но они вполне себе как-то эти вопросы решали.

РЗ: Но это… столько лишений, столько… столько горя как бы, особенно для творческого человека. Когда тебе не позволяют. Когда твои тексты литуют: «Это можно петь, а это нельзя». Когда вообще в тюрьму могли посадить за то, что ты зарабатываешь музыкой. Ну как, это дикость.

ЕК: Сейчас, в современной России, это невозможно?

РЗ: Что?

ЕК: Вы исключаете повторение тех событий? Вы исключаете ситуацию, при которой вам говорят: «Смотрите, этот текст не подходит. Петь вы это не будете»?

РЗ: Нет, такого сейчас не может быть. Сейчас петь можно всё, что угодно. Вопрос последствий.

ЕК: Ага! Но то есть вы не исключаете, что могут быть последствия.

РЗ: Ну, я же вижу. Мы же все видим, что есть последствия у некоторых артистов, которые вот хотят заявить и сказать власти, что она неправа и мы против, «мое мнение вот такое». И происходят репрессии этих артистов. Это же видно.

ЕК: Вы готовы лезть на баррикады за спасение, за поддержку?

РЗ: Я когда-то давно в интервью говорил, что если что, то я буду первым.

ЕК: И вы сейчас сможете это повторить?

РЗ: Могу повторить, да. Я очень сильно переживаю за свою страну и за то, что в ней происходит. И если что-то будет… Не дай бог, конечно. Хотелось бы, хочется очень перемен, но без крови, конечно же. Конечно же. Не знаю, возможно ли это в России. Практика и история показывают, что нет. Но если что, я буду в первых рядах, да.

ТД: Слушайте, а кто ваш кумир? Кого вы слушаете чаще всего сегодня?

РЗ: Сразу…

ЕК: Почему этот вопрос завел в тупик?

РЗ: Сразу «Лето». Я просто «Лето» вспомнил. Там был такой эпизод, когда БГ спрашивает: «Кого слушаешь?» А Майк отвечает: «С кем пьешь, того чаще и слушаешь». Хотелось ответить: «Себя больше слушаю». Но я слушаю разную музыку. Но сейчас у меня нет каких-то кумиров и людей, на которых я прямо ориентируюсь. Я просто слушаю всё подряд. Всё, что более или менее можно слушать, я всё это слушаю.

ЕК: Но вы рокер.

РЗ: Я волнами слушаю. Когда слушаю, а когда вообще ничего не слушаю. Я действительно могу себя слушать прямо месяц и ничего не слушать другого практически.

ТД: А когда себя слушаешь, в основном думаешь: «Хорошо!..»?

РЗ: Я думаю: «Зачем я это написал?» или «Как я мог это написать?» или «Почему я это написал?» «А вот здесь такой звук интересный». «А вот здесь, не сознательно, а смотри как хорошо получилось». Такой некий анализ небольшой. Я не то чтобы прямо наслаждаюсь прослушиванием своих композиций. Просто так бывает, включаешь какой-нибудь альбом и думаешь: «Блин, ну что, что это за песни? Почему они вот родились? Каким образом они, что тебя сподвигло? И зачем?» И так далее.

ЕК: Но а вы свои старые-старые песни слушаете? И думаете: «Господи, как я мог написать?»

РЗ: Но вот я говорю: у меня бывают такие волны.

ЕК: Именно про старые?

РЗ: Да. Я и новые, и старые слушаю. Я так, вперемешку всё. Бывает такое. Бывает. Не всегда, но иногда ты возвращаешься к себе, посмотреть со стороны, что происходит с тобой.

ЕК: Но неужели нет никого, кого бы вы могли назвать человеком, повлиявшим на вашу…

РЗ: Да все. И «Кино», и «Зоопарк», и БГ. И даже «Калинов мост». И «Алиса». Весь русский и советский рок на меня, наверное, повлиял как-то.

ЕК: Битлз?

РЗ: Битлз — наверное, уже с детьми я начал впитывать. Потому что у меня старшая дочь очень любит Битлз. По этому поводу был приобретен проигрыватель и полная коллекция винила. Не только этой группы. Потому что супруга моя слушает Квин, любит такие более-менее современные группы. И таким образом я начал слушать много музыки, от Роллинг Стоунз и заканчивая каким-нибудь африканским джазом. Вот. Но это дети. Дети помогли мне узнать музыку больше и шире. Уже во взрослом возрасте.

ТД: Слушайте, когда вы в Каннах за «Лето» получали премию за лучший саундтрек, каково это вообще? Какие ощущения? Ты выходишь и думаешь: «Черт возьми, я многое достиг!»

ЕК: «Жизнь удалась. Всё, вот оно!» Было такое ощущение?

РЗ: Да просто радость была. Такая радость, обычная радость.

ЕК: Вы же поэт. Какая просто радость?

РЗ: Да, просто радость.

ЕК: Вы получаете в Каннах приз за лучший саундтрек. Что вы испытываете?

РЗ: Ну, так значит, что это достойно этой премии. Но…

ЕК: Но вы не подумали, что это пик карьеры, «вот это ровно то, за чем я все эти годы писал музыку, исполнял»?

РЗ: Нет, нет. Нет, я даже подумать не мог об этом. И поэтому… это не может быть целью и пиком каким-то, там, апогеем твоей работы. Это просто…

ЕК: А что будет апогеем? Что может быть апогеем?

РЗ: Ничего. Просто ты… ты живешь и работаешь, развиваешься, думаешь, творишь. Это процесс. Сам и есть.

ЕК: А здесь, в России, вас зовут на всякие премии большие?

РЗ: Так их почти нету просто. Музыкальных.

ЕК: Когда я здесь жила, да, тогда были всякие «Граммофоны»…

РЗ: Да, были, да. Так они и сейчас есть.

ТД: 9 лет, по-моему, была лучшей группой по…

ЕК: Так я помню оттуда выражение лица Ромы, вполне себе довольное. А сейчас это происходит или нет?

РЗ: Нет.

ЕК: А почему? Что случилось?

РЗ: Да скучно.

ЕК: Подождите. Скучно вам? Вы не ходите?

РЗ: Не ходим, да. Ну, скучно. Это цирк. Я понимаю, что это некие правила. Это, ну, такая история. У каждого телеканала, у каждой премии, у каждого журнала есть свои правила, традиции и так далее. И ты приходишь на премию — ты и получаешь премию.

ЕК: Ты говоришь «спасибо».

РЗ: Ты не приходишь на премию — ты ее не получаешь. Это нормально. Я понимаю: как бы законы жанра, законы игры. Я всё это понимаю. Просто я не хочу в этом участвовать больше. Ну, поднадоело, реально. Это превратилось в бессмыслицу какую-то. Это бред. Ты пришел — тебе дали. Это же не значит, что ты лучший, правильно?

ЕК: Не знаю, не знаю. Просто потому, что…

ТД: А в какой момент ты понимаешь, что ты лучший? В какой момент ты понимаешь, что ты — классная рок-звезда?

РЗ: Когда ты выходишь на концерт, видишь милиционера и плотников. Вот тогда.

ЕК: У вас, по-моему, так и называется в фейсбуке аккаунт: «Рок-звезда».

РЗ: RZ — «Рома Зверь» похоже на «Рок-звезда». Это же заглавные буквы сходятся. Это шутка.

ЕК: Повезло.

РЗ: Ни в коем случае не подумайте, что я чувствую себя, ощущаю рок-звездой. Это разные вещи.

ЕК: Как раз хотели спросить, да.

РЗ: Это разные вещи. Потому что ты выходишь на сцену — да, ты ощущаешь себя рок-звездой. Потому что сцена — это такое волшебное место, любой актер вам может сказать. Когда ты выходишь на сцену, ты преображаешься. И ты становишься другим человеком. Вот кого ты играешь, вот тот ты и есть. Но как только ты уходишь со сцены, ты становишься самим собой обратно.

ТД: Но это наркотик такой или нет?

РЗ: Отчасти — да. Конечно. Конечно.

ЕК: Но вы счастливый человек?

РЗ: Очень.

ЕК: А вы особенно счастливы, когда вы выходите на сцену? Или это какое-то другое чувство?

РЗ: Не всегда. Когда уставший, не очень счастливый.

ТД: Какой самый адский концерт группы «Звери», который нужно забыть и не вспоминать никогда?

РЗ: Ну, таких, наверное, нет, прямо. Просто бывали некие ситуации какие-то, кратковременные, которые тебя расстраивают. Вот меня в последнее время расстраивает количество телефонов перед лицами людей. Потому что ты не видишь глаз публики.

ТД: А, снимают?

РЗ: Да, да.

ТД: Это бесит, да?

РЗ: Очень. Потому что вот — ты не видишь людей, и они тебя не видят. Они смотрят на тебя через экраны.

ТД: И все снимают одно и то же видео.

РЗ: Да. А потом никто его не смотрит.

ЕК: Это довольно глупо. Посмотрите на человека. Зачем вам это, вы же смотрите в экран.

РЗ: Потом никто не. Они вот так вот стоят просто и смотрят в экран. И это не концерт. Потому что обмена энергией не происходит. Он упирается в телефон просто, вот. Я туда, а…

ЕК: А вы смотрите в глаза людям, когда вы поете?

РЗ: Конечно. Я наблюдаю за ними. Всё зависит еще от площадки. Если большая площадка, то я смотрю просто на…

ТД: На стадионе «Динамо» сложно в глаза людям смотреть.

РЗ: Да, там в глаза — нет, там просто общее состояние. А когда небольшие площадки, я же вижу первые ряды, я вижу и…

ЕК: А вот когда вы видите первые ряды (мне всегда это было интересно), вы обращаете внимание?.. Мне просто пару раз казалось, например, что исполнитель или исполнительница смотрит на меня конкретно. Несколько раз у меня было такое ощущение. Потом мне сказали друзья: «Ты куку, Катя. На тебя никто не смотрит. А просто тебе так показалось. И точно так же показалось еще пятнадцати людям, стоящим рядом с тобой». А бывает у вас, что вы выбираете какого-то человека или нескольких, и прямо у вас айкон как-то происходит во время концерта?

РЗ: Это очень опасно.

ЕК: Почему?

РЗ: Потому что это сбивает тебя с толку. Ты можешь забыть слова и вообще растеряться. Потому что попадаешь в другое измерение. Ты попадаешь вдруг в спектакль, в кино. Потому что там происходит ну такая жизнь, за которой тебе так интересно наблюдать, — но ты не можешь, потому что ты работаешь.

ЕК: Как человек на тебя реагирует, да?

РЗ: Да, там такое происходит в зале! Поэтому я стараюсь избегать и не смотреть как бы в глаза. Особенно людям, которые рядом. Потому что там целая жизнь происходит, и туда нельзя погружаться, это очень опасно. Для меня, по крайней мере. Бывало, я видел такое, что я забывал слова и песню, и вообще думаю: «Блин, как так может быть вообще? Почему я это вижу? Как бы мне это развидеть?»

ЕК: А что вы видели, Рома?

РЗ: Ну, просто, я же еще и слышу как бы, о чем общаются люди, как они себя ведут, что они делают, в чем они одеты. Вообще, что происходит в зале. Как они между собой общаются, конфликты и так далее. Это целая жизнь.

ЕК: Надо всё-таки поверх голов стараться.

РЗ: Да. Потому что это может тебя выбить просто из колеи. Реально были такие случаи, когда я просто… просто переставал петь и ходил вот так вот смотрел на коллег-музыкантов, они на меня смотрели и не понимали, что происходит, но догадывались, что я что-то увидел в зале.

ЕК: Вы не скажете, что вы видели в зале, да?

РЗ: Это не объяснить просто в двух словах.

ТД: Химия. Магия.

РЗ: Это такие ситуации — их трудно описать даже.

ЕК: А у нас еще время есть?

ТД: Последний вопрос.

ЕК: Последний вопрос. Вам говорили, наверное, раз сто, а может быть больше, что вы страшно похожи на президента Украины Владимира Зеленского.

РЗ: Ну, не страшно. И, может быть, он похож на меня.

ЕК: Он похож на вас. Рома, простите. Как я могла?

РЗ: Это неважно. Я шучу.

ТД: Просто политик эпохи Ромы Зверя.

РЗ: Да.

ЕК: Владимир Зеленский похож на вас, Рома? Ему, наверное, страшно повезло. Как вы думаете, это сходство как-то вас роднит? Есть ли у вас ощущение, что вы похожи с ним чем-то? Тем более что он тоже из артистической среды, он комик, у него точно есть чувство юмора. Есть ли у вас ощущение, что этот человек как-то близок вам?

РЗ: Я, к сожалению, с Владимиром Зеленским не пересекался. Хотя я выступал в «95-м квартале» один раз, они нас приглашали. Когда он еще в «95-м квартале» работал. Но мы так как-то: «Привет!» — «Привет!» Что-то такое было, но не общались. Но мне кажется, что человек он неплохой. Вот у меня есть такое подозрение.

ТД: Вот человек, похожий на Владимира Зеленского, ставшего президентом Украины, хотел бы стать президентом? Рома Зверь.

ЕК: …России. России.

РЗ: Может быть. Но, как бы так ответить… Я бы, может быть, и министром культуры бы стал. Но не… Но это бессмысленно, когда всё остальное…

ТД: Не в такой системе, да?

РЗ: Да. Не в такой системе, скажем так.

ЕК: Я уточняю: президентом России видите себя?

РЗ: Не в этой системе. И — нет. Нет, я человек творческий, который всё-таки занимается немного другими вещами. А президентом быть — это большая… Я понимаю очень и Владимира Зеленского, нагрузку его и ответственность. И я ему не завидую. Это большой груз ответственности.

ТД: Сойдемся на министре культуры, в общем-то.

ЕК: Да. Министр культуры ок. Мы записали «министр культуры».

РЗ: Меня устроит и министр культуры.

ТД: Будущий министр культуры Российской Федерации Рома Зверь, музыкант, лидер группы «Звери» в программе «На троих».

ЕК: Спасибо вам большое.

ТД: Спасибо вам. Екатерина Котрикадзе…

ЕК: …и Тихон Дзядко. Увидимся в следующий четверг в эфире RTVI.

Оригинал


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире