spidcentrspidcentr

СПИД.ЦЕНТР

21 февраля 2019

F

К журналисту сайта СПИД.ЦЕНТР обратились несколько подростков, прошедших реабилитацию в одном из коммерческих российских центров для «сложных» детей. СПИД.ЦЕНТР, выслушав их истории, решил разобраться, что же происходит за закрытыми дверями подобных учреждений. И выяснил, чем может обернуться, если эти самые двери закрыты слишком плотно.

Центр «Герда» расположен в Татарстане, впрочем, будущих пациентов родители привозят сюда со всей страны. Как указано на сайте, организация занимается реабилитацией страдающих наркоманией, алкоголизмом, игроманией и токсикоманией девиантных подростков в возрасте от 10 до 18 лет.

Реклама гласит: «Поможем ребенку, оказавшемуся в трудной жизненной ситуации». И тут же перечисляет симптомы: «Находится в странном состоянии, как будто «под чем-то»? Постоянно сидит за компьютером? Не хочет учиться, отбился от рук? Попал в плохую компанию?». Если что-то совпало: «Немедленно звоните!»

Как только мы набираем указанный номер и представляемся матерью проблемного подростка, не задав никаких дополнительных вопросов, сотрудники предлагают привозить его немедленно и подписывать договор. Без дополнительных консультаций или промедлений. Плата за первый и последний месяц — по 70 000 рублей.

 Групповые занятия в центре «Герда»,  фото сайта http://prokazan.ru

Наша героиня, Вероника, попала сюда именно так. В «Герду» ее отправила мать. Причины были самые серьезные: как минимум селфхарм, то есть преднамеренное повреждение своего тела (например, порезы или расцарапывание кожи) по психологическим причинам. Чаще всего за селфхармом стоят не суицидальные намерения, а желание избавиться от душевной боли, страха, злости.

Когда она разговаривает, жестикулируя, из-под рукавов свитера и сейчас видны шрамы. Веронике «лечение», по ее словам, не помогло: вернувшись из центра, она, как сама признается, «снова начала резаться».

Стройная. Синие волосы. Сейчас ей 16, учится в 10 классе. Ночами, по собственным словам, решает задачи по математике, чтобы наверстать отставание.

Проблемы с учебой начались как раз после посещения центра, в котором она провела девять месяцев. Школьные предметы там преподавали два часа в день. Впрочем, центр и не претендует на успехи в подготовке к ЕГЭ. Задача у него совсем иная.

«Красные» против «зеленых»

У центра два корпуса — женский и мужской. В каждом постоянно пребывает по 20—30 человек, в том числе реабилитанты, консультанты, сотрудники центра, психолог и фельдшер. Как рассказывают бывшие воспитанники, работа построена наподобие 12-шаговой системы — той, что применяется при реабилитации нарко— и алкозависимых, но с существенными особенностями.

Условия весьма строгие: дети сами убирают в общежитии и помогают готовить на кухне. Прогулки разрешены не более 15 минут в день и только на огороженной территории. Мобильные телефоны отбирают, доступа в интернет, как и любой другой связи с внешним миром, — нет.

Сообщать о травмирующих событиях в семье пациентам строго запрещено. Звонки родителям — раз в неделю в присутствии консультантов, личное общение — тоже только под контролем сотрудников, строго раз в месяц.

Главная задача такого «карантина» — вырвать ребенка из вредного окружения, как объясняют сотрудники центра. Именно поэтому забирать раньше времени реабилитантов не рекомендуется: «Это только повредит ему и может спровоцировать рецидив».

По замыслу авторов методики, посредством последовательного выполнения «заданий», придуманных педагогами, подросток должен проанализировать «прошлую жизнь» и переосмыслить опасное поведение. Чтобы больше к нему не вернуться.

Среди воспитанников строгая иерархия: позиция каждого обозначается цветом платка, повязанного ему на шею: красный носят доверенные лица консультантов, то есть младшего педагогического состава, набранного, как правило, из бывших выпускников центра. Желтый платок — привилегированные реабилитанты, своего рода «отличники». «Зеленый» — все остальные.

Но фото: Центр «Герда», кадр репортажа Первого канала, посвященного центру.

«Красные» и «желтые» выполняют самую чистую работу и обязаны следить за другими воспитанниками. «Зеленые» — самую грязную. Вне зависимости от цвета платка, обязанность писать дневники (их потом сдают на вычитку консультантам) и «стучать», как выражается Вероника, на других реабилитантов — общие.

«На утренний терапевтический сеанс мы должны были принести минимум четыре информации о других реабилитирующихся: две негативные и две позитивные, — рассказывает Вероника. — Причем негативной информацией могло быть практически все: зашла с распущенными волосами, отказалась называть свою группу «семьей», не убрала стул».

От «веревки» до «физики»

Любое нарушение режима, принятого в «Герде», чревато «последствиями», то есть наказанием. «Последствия» за каждую провинность свои. Самое безобидное: многократно переписать дисциплинарный текст, начало которого многие воспитанники помнят наизусть и годы спустя: «Безответственность — это наплевательство, личностная позиция, которая предполагает отсутствие задач и обязательств, неумение и нежелание отвечать за последствия собственных действий. Безответственный человек — это ребенок, привыкший к тому, что все будет происходить само собой…»

Вроде пустяк, но наказание может длиться целый день, как говорит Вероника. «У нас по три раза заканчивались ручки, — вспоминает она теперь. — Писали без перерыва, даже в туалет не выпускали».

Последствие построже — «физика», то есть выполнение физических упражнений. Отжиманий или приседаний. Их можно получить как индивидуально, так и заодно с компанией: «Один раз было две тысячи физики на всех, и мы делали их до 2 часов ночи», — свидетельствует наша собеседница. И тут же замечает, что самое неприятное — не они, а психологические интервенции вроде «горячего стула» или «информационной группы».

Первый вид «наказания», как расценивает его Вероника, заключается в том, что под присмотром взрослых, зачитав сначала «положительные качества», «провинившемуся», который в это время сидит на отдельном стуле в центре комнаты (оттуда и название), собравшиеся вокруг воспитанники подробно зачитывают его «отрицательные стороны». «И отрицательных, как правило, оказывается раза в три больше».

В случае «интервенционной группы» повторяется все то же самое, но уже без «положительных качеств». Как утверждает девушка, на провинившегося в этом случае можно кричать, материться и даже кидать в него предметы.

Цель обоих мероприятий — максимально взбудоражить психику и дать реабилитанту «обратную связь».

Но фото: Центр «Герда», кадр репортажа Первого канала, посвященного центру.

Еще одно наказание — «веревка». В этом случае воспитанника за руку привязывают к другому ребенку так, что они все время должны ходить вместе: и убираться, и выполнять задания. «После того, как я влюбилась в девочку и рассказала об этом другим, меня в наказание поставили вместе с ней «на веревку», — рассказывает Вероника. — Конечно, после такого мы не общались».

В центре, по ее словам, вообще запрещено устанавливать эмоционально значимые отношения, не то что влюбляться. «Если кто-то из соглядатаев замечал, что у ребят завязывается дружба, им могут запретить подходить друг к другу ближе, чем на три метра: «А то слишком часто разговаривают»», — говорит бывшая пациентка.

Проработка для несогласных

«Все задания в центре направлены на то, чтобы человека унизить. В тесте на СОЖ — «саморазрушающий образ жизни» — есть вопрос, были ли в наших семьях родственники с подобным образом жизни. Мне пришлось наврать про дядю-алкоголика, чтобы отстали. Потому что тем, кто врать не хочет, консультанты говорят: «Не обманывай, были у тебя такие, ты в них именно и пошла!». И заставляют писать, — жалуется Вероника. — Если упоминаешь друзей, нужно обязательно говорить, что они тебя использовали, чтобы получить деньги. Такого, правда, никогда не было, но в конце концов я и сама почти в это поверила», — вспоминает Вероника, нервно улыбаясь в стол.

В итоге первый раз сбежать из центра она попыталась ровно через месяц. С подозрением на вирус папилломы человека девушку отвезли в больницу — и это был шанс.

«Я помню только два момента: как сотрудница держит меня за руку и как я несусь куда-то по другой стороне улицы. Сначала спряталась в гаражах. Казалось, сердце стучит так громко, что его все вокруг слышат. Потом подбежала к людям, которые чинили машину, и сказала, что дома меня избивает отец. Они увидели порезы на руках и дали телефон позвонить маме».

Но попытка бегства закончилась ничем: «Мама обещала, что заберет меня на неделе, если я вернусь обратно, так что я вернулась, и это было ошибкой. В центре я провела еще восемь месяцев», — констатирует воспитанница.

По пути в центр консультанты, по словам Вероники, угрожали приковать девушку наручниками, но обещания так и не сдержали. Ограничились «группой».

«По ходу проработки ребята в меня кинули ручку от окна, ключи и еще какие-то мелочи. Не попали, но даже если бы попали — им за это ничего не было бы, родители приедут нескоро, а к тому моменту заживет, — говорит девушка. — После побега меня привезли к психиатру, который с ними сотрудничает, и он выписал мне таблетки, которые, по идее, должны были меня успокоить: Неулептил и Ламиктал».

Мешок обид

Из медицинского персонала в центре только фельдшер, но рецептурные препараты, в том числе и сильнодействующие, выдаются многим реабилитантам. Порой даже без консультации с врачом.

«Мальчиков тоже «ставили на веревку», заставляли приседать, отжиматься, Сначала я не мог смириться, меня убивало это отношение. Даже думал сбежать, но потом решил просто отсидеться тихо», — подтверждает слова девушки другой реабилитант. Несмотря на то, что Даниилу всего 15, он выглядит заметно старше своих лет. Худой, модная прическа. В «Герду» загремел из-за употребления наркотиков. Когда в очередной раз в январе 2018 его задержала полиция, родители отправили в центр, где тот пробыл до сентября того же года.

Но фото: Центр «Герда», кадр репортажа Первого канала, посвященного центру.

Как и Веронику, родители забрали его из-за школы, не захотели, чтобы тот пропускал учебу.

«По рассказам я понял, что у пацанов было намного жестче, чем у девушек», —объясняет юноша.

Впрочем, отсидеться совсем тихо у него не получилось. Однажды он отказался в очередной раз перемывать кухню, и ему вручили «мешок обид» — это еще одна дисциплинарная мера — три «блина» от штанги по пять килограммов, перевязанные веревкой и скотчем.

«С этими блинами я должен был мыть кухню, но держать мешок в руках было неудобно, и я повязал его на пояс», — вспоминает Даня. Через минуту груз оторвался и упал на ногу, сломав палец. «В больницу меня отвезти никто даже и не подумал, всю ночь не мог спать от боли. Травм у нас такого рода вообще было много, кто-то сломал копчик, кто-то еще что-то. Помощи не оказывают», — утверждает молодой человек.

Татарстанские СМИ уже несколько лет пристально следят за «Гердой». Публикации пары региональных порталов в целом подтверждают рассказы подростков. А сайт «Реальное время» в августе 2018 года сообщал даже о проверках центра, инициированных региональной прокуратурой.

Проверки действительно были, говорит Даниил, но рассказывать правду никто из ребят проверяющим не захотел. Побоялись. При опросах реабилитантов полицией все время присутствовал психолог из центра. «Проверяющим мы сказали, что это самый лучший центр на земле, потому что проверка — она уйдет, а мы-то останемся», — усмехается Даниил.

Шумиха со временем и вправду улеглась, а на сайте change.org даже появилась петиция в поддержку организации со множеством позитивных отзывов о центре. Впрочем, создана она была, возможно, не без участия «консультантов». На yell.org в то же время отзывы не такие комплиментарные, а один из отзывов и вовсе почти полностью повторяет то, что говорили в интервью СПИД.ЦЕНТРу Даниил и Вероника.

Пакет с селедкой

И Даниил, и Вероника рассказывали о девушке, которая пробыла в центре, по их словам, дольше всех: 25 месяцев и 9 дней. Она приехала в 2016 году, когда ей было 15 лет, и уехала лишь в 2018. Зовут ее Софья Горбачева, она подтвердила слова Даниила и Вероники и согласилась рассказать СПИД.ЦЕНТРу свою историю.

СПИД.ЦЕНТР нашел ее и попросил прокомментировать слова собратьев по несчастью. Поскольку из всех ей одной уже есть 18 лет, девушка согласилась рассказать о «Герде» открыто. Не на анонимных условиях. Не скрывая фамилии.

Но фото: Центр «Герда», кадр репортажа Первого канала, посвященного центру.

По словам бывшей реабилитантки, многое из того, что описывали ребята, — чистая правда. Собственная ее история даже жестче. И ожидаемо, что история эта — тоже про наказания.

В 2016 в центре еще не было отдельных мужского и женского корпусов. Все жили вместе. Так что в какой-то момент у нее завязались отношения (те самые «эмоционально значимые») с мальчиком. «За это я ходила сутки гуськом, мне нельзя было вставать, чтобы поесть, попить или сходить в туалет. Теперь у меня — может быть, от этого — проблемы с коленями и отекают ноги», — рассказывает девушка. Было и другое наказание. «Меня отвели в баню и облили холодной водой. Пятнадцать ведер медленно вылили прямо на морозе, зимой».

Уже после того случая у девушки таки произошел секс с другим молодым человеком-реабилитантом. О чем немедленно узнали консультанты и пошли на крайние меры: «Мне дали простынь, нитки и сказали сшить костюм проститутки. Потом его торжественно сожгли, — вспоминает София. — Еще я должна была сделать пилотку, в нее положили пакет с протухшей селедкой и заставили, надев его на голову, ходить так неделю».

Впрочем, София считает, что центр действительно помог ей избавиться от зависимостей.

«До него я пила 24 на 7, — говорит она. — Возможно, я так бы и не остановилась, если бы не «Герда»». И добавляет: «Сейчас я совсем не употребляю».

По ее словам, директор центра Люция Равильевна Ибрагимова — «адекватная женщина», а многие тренинги, проводимые в центре, действительно «работают». «Перегибы есть, но в них виноваты в первую очередь консультанты, а не директор», — утверждает она.

Чтобы дать центру возможность прокомментировать рассказы ребят и объясниться с ними публично, на электронную почту Люции Равильевны СПИД.ЦЕНТР заранее выслал расшифровки их интервью и вопросы. Сотрудник заведения, поднявший трубку по номеру, указанному на сайте, представился Александром (фамилию назвать отказался) и подтвердил, что письмо руководство получило и с его содержанием ознакомилось.

Через две недели звонков со стороны редакции и то обещаний дать комментарий, то угроз со стороны центра обратиться к юристам — руководство «Герды» отказалось публично объяснить свои методы и ответить на претензии ребят, проведших в его застенках долгие месяцы.

Дисциплина для взрослых

Многие практики из тех, что описывали воспитанники, считаются стандартными методами работы и применяются повсеместно, как в государственных, так и в частных реабилитационных учреждениях.

Среди них и «публичные» дневники, и «горячий стул», и «интервенции». Консультанты из числа бывших реабилитантов, «карантин», то есть запрет на звонки родителям и интернет, — это, по сути, распространенные приемы. Другое дело, что их место в реабилитационном процессе может быть разным, а применение требует высокой квалификации и личной культуры персонала. Как минимум, чтобы «встряски» не переходили в матерщину и швыряние предметами, а дисциплинарные меры не заканчивались унижением и вульгарщиной с протухшей рыбой в головном уборе.

Мы опросили столичных и провинциальных специалиста, работающих по схожим схемам, и все они, попросив не называть фамилий, сообщили, что у «Герды» действительно неоднозначная репутация.

Руководитель татарстанского фонда «Остров», психолог и член местной общественно-наблюдательной комиссии по соблюдению прав человека Алик Зарипов разделяет мнение коллег. Но готов дать собственное объяснение причин сложившейся ситуации.

«У «Герды» нет и не было никакой конкретной программы по работе с проблемными подростками. Многие их дисциплинарные практики придуманы не для них, а для наркопотребителей и, как правило, применяются к «непослушным» клиентам, которые открыто или пассивно пытаются сорвать реабилитационный процесс, — объясняет он. — Родители боятся обращаться в государственную службу, чтобы ребенка не «поставили на учет». Вот и появляются коммерческие центры, которые говорят, что помогают девиантным детям, но по факту их методы ограничиваются методами работы со взрослыми наркозависимыми». И добавляет: «У них просто нет опыта работы с детским контингентом».

Зарипов согласен, что во многом «перегибы» на местах могут быть связаны с низкой подготовкой консультантов: «С детьми работать сложно: с их сопротивлением, с их непониманием — отсюда все и выходит. Если простой человек, неподготовленный, сталкивается с трудным подростком, который, может быть, специально его выбешивает, единственное, что он может противопоставить подростковой агрессии, — это наказание. Это единственный инструмент, который доступен его опыту, поскольку в детстве его тоже наказывали. Но применять дисциплинарные меры наотмашь — непрофессионально. Это значит идти на поводу у сложного подростка».

Но фото: Центр «Герда», кадр репортажа Первого канала, посвященного центру.

Кроме того, если государственный центр может просто выгнать смутьяна, не желающего жить по правилам, то коммерческий центр имеет одну цель: извлечение прибыли, а стало быть, избавляться от тех ребят, с которыми они работать не умеют, им не с руки. «Вот они и держат их максимально, даже если сами не знают, что с ними делать», — сетует психолог.

Вопрос прозрачности

«Я не верю, что кто-то там искренне хотел нам помочь», — утверждает бывший реабилитант Даниил, хотя и соглашается, что реабилитация в «Герде» приносит пользу «реально отбитым»: «Из тех, что могут достать свой орган и нассать прямо в комнате». Но остальным не советует попадать в застенки ни мужского, ни женского общежития центра.

Отчасти закрытость «Герды» от внешнего наблюдателя и нежелание гласно реагировать на претензии, как кажется, во многом является причиной той «неоднозначной» репутации, которая сложилась вокруг центра.

Олег Зыков, директор Наркологического института здоровья нации, ранее работавший главным детским наркологом Москвы, отказавшись комментировать конкретный кейс, тем не менее согласен, что прозрачность — одно из ключевых качеств хорошего реабилитационного центра. Как взрослого, так и подросткового.

«Как только возникает ситуация скрытности, можно предположить, что есть факты, нарушающие права пациентов, — комментирует он. — Когда центр профессионален в своей деятельности, когда все в нем соответствует нормативной базе и стандартам, он не только ничего не скрывает, он, наоборот, заинтересован, чтобы все знали, что и как он делает».

«Как бы это сурово ни звучало, любое закрытое пространство потенциально может стать местом насилия — психологического или сексуального. Я знаю случаи насилия в закрытых школах-пансионах, которые называют элитными, в военных училищах, тут то же самое», — подчеркивает эксперт.

По его словам, работа и взрослых, и детских реабилитационных центров сейчас в России регулируется на законодательном уровне довольно плохо, и поэтому хорошо было бы выработать нормативы общественного контроля за такими учреждениями. Одной из их форм могла бы стать деятельность саморегулирующихся организаций, которые могли бы выполнять добровольные проверки центров на соответствие их работы национальным стандартам.

Помочь фонду

Не так давно отец Яков Кротов стал единственным православным священником, хотя и не входящим в структуры РПЦ, который отважился посетить гей-парад. В приграничном норвежском Киркенесе с 27 по 30 сентября прошел второй Баренц-прайд, участие в котором приняли представители ЛГБТ из Мурманска, ввиду запретов аналогичных мероприятий на родине вынужденные довольствоваться гостеприимством либеральных соседей. Тогда корреспондент СПИД.ЦЕНТРа побывал на необычном параде и рассказал, как российские ЛГБТ не стыдятся быть собой по ту сторону границы. А фото отца Якова на фоне травести артиста, сделанное в те дни, облетело русский интернет. Мы обратились к священнику с просьбой прокомментировать: как сочетаются и сочетаются ли вообще такие акции со знаменитыми «традиционными ценностями», за которые ратует Православная церковь. Ответ заставил ждать себя около полугода, но тем не менее мы рады представить читателям СПИД.ЦЕНТРа полученный редакцией текст.

***

Почему традиционное общество отвергает людей нетрадиционной сексуальной ориентации?

Традиционное общество отвергает все нетрадиционное, по определению. «Традиция» оказывается чем-то очень косным, и это не вполне тривиально. Казус с гомосексуальностью выявляет в «традиции» — в «традиционной традиционности» — биологическую подоснову. Не все, что «передается из поколения в поколение», является «преданием», а только то, что передается на уровне «подпупия» (как деликатно обозначил пенис один старообрядец ХХ века). Поэтому «традиционное общество» отвергает также бездетных мужчин и женщин, даже если они великие изобретатели или воины. «Передать» синонимично «родить».

Вопрос не в том, почему традиционное общество отвергает нетрадиционную сексуальную ориентацию, а почему традиционное общество не все отвергает. Почему оно, к примеру, не отвергает религию, науку, культуру. Должно бы — ведь и они выше «подпупия», и они передаются не от отца к сыну, а от говорящего — слушающему.

Традиционное общество — это все-таки общество. «Традиционное общество» — противоречие по определению, на самом-то деле. Либо традиция, либо общество. «Общество» — это общность не в традиции, это общность в развитии, в преодолении традиции, в обновлении, в разнообразии традиций. Если традиция только одна, да еще и неразвивающаяся, это не общество, а стая или стадо. Традиция тут — инстинкт, а не средство культуры, коммуникации, человечности.

При этом собственно «традиционное общество» в самом строгом смысле вовсе не гомофобно, оно абсолютно равнодушно к «нетрадиционной сексуальной ориентации». Простейший пример — стая гусей, в которой гомосексуальное поведение не осуждается и не поощряется, а просто случается. В этом смысле многие «архаичные» культуры, относящиеся к гомосексуальности нейтрально, — вовсе не идеал, не остаток «золотого века толерантности», а просто не вполне человеческие сообщества, еще не дошедшие в своем развитии до превращения сексуального поведения в нечто, нагруженное дополнительным, человеческим, культурным смыслом, включенным в систему коммуникации и культуры. Это не «традиционные сообщества», это «прототрадиционные сообщества», иногда же — сообщества, утратившие традицию как способ коммуникации.

Человек, вырываясь из биологического мира, первым делом экспериментирует с биологическим, с физиологическим: обрезание, татуировки, одежда (разукрашенная как шкура), танцы. Не речь. Речь — это следующий этап развития традиции.

На каком-то этапе, когда сексуальная жизнь становится материалом для традиции, она нагружается важным смыслом, воспринимается как средство бессмертия, как способ переселения души, воспроизводства, увековечивания себя через передачу крохотных человечков своей спермы в будущее. Усыновить чужого ребенка? «Хиба ж кто кохае неридных детей». Скорее уж завести наложницу, Агарь. Она же рассматривается не как человек, а лишь как инкубатор для человечков, выходящих из ее лона. Гомосексуальность при этом сразу ставится под подозрение. Вдвойне подозрительна становится гомосексуальность, когда и если способы половой жизни получают культурную нагрузку, становятся религиозными символами (явление отнюдь не частое).

«Традиционное общество» относится к гомосексуальности с подозрением по той же причине, по которой оно с подозрением относится к безбрачию и монашеству, но несколько жестче, потому что (если) гомосексуалы претендуют на воспитание детей.

В принципе, безбрачие и воздержание от секса могут получить в культуре определенный статус (папские кастраты), причем именно в сфере педагогики и развлечения, но там они — временные, сторонние помощники, заменители подлинных родителей, занятых более важными делами (великосветскими приемами). Гомосексуалы как некий постоянный союз — это лобовое отрицание «брака» как единственного способа самовоспроизводства. Похитители детей.

Гомофобия — не такое частое явление в человеческой истории (гомофобия Библии носила очень маргинальный и неактивный характер, как и гомофобия европейского христианства). Вспышка гомофобии произошла одновременно с Хиросимой — и одновременно с сексуальной революции, которая выразилась прежде всего в изобретении дешевых противозачаточных средств. Впервые в истории секс и деторождение оказались резко разделены. В информационную эпоху это повлекло резкое падение рождаемости: образованные женщины не желали оставаться инкубаторами, да и мужчины значительно изменились, из вождей превратившись в программистов, сменив мечи на клавиатуры. Вот что потрясло «традиционное общество» — сама необходимость самовоспроизводства оказалась под вопросом. Зачем плодиться и размножаться? Что, судьба динозавров так уж беспокоит?

В этом контексте «нетрадиционные сексуальные ориентации» стали восприниматься как «антитрадиционные». Это невротическое восприятие — не в силах понять суть вызова, «традиционное общество» обрушилось на симптом будущего.

На самом-то деле, «нетрадиционные сексуальные меньшинства» не имеют ничего против «традиционного общества», вполне готовы вписаться в него и выступать вместе с ним против всего прогрессивного и действительно нетрадиционного. Поэтому они так рвутся именно в «традиционные институты», вовсе не собираясь их уничтожать, вопреки опасениям традиционалистов. «Своя своих не познаша». В борьбе за свободу «нетрадиционные сексуальные меньшинства» — слабый и непоследовательный участник, плохой союзник, в любой момент могущий предать (и предающий), если его включать в реестр «традиционного общества». Да уже и много их, «реестровых гомосексуалов», вполне разделяющих самые зубодробительные предрассудки относительно «исламистских террористов», «иностранных миссионеров» и тому подобного.

Задача-минимум, конечно, — дать «нетрадиционным» людям место в «традиционном обществе», дать здесь и сейчас. Но задача-максимум, настоящая — в изменении самого понятия «традиции», в очищении его от животного, механического, до-, вне— и бесчеловеческого. Тогда уже и отношение к «нетрадиционности» перестанет быть очень важным, потому что на первый план выйдет не «традиция», а творчество, свобода и жизнь.

Помочь фонду

Любой активизм — это борьба меньшинства с большинством, отвоевывание своих прав, идей и позиций. Тем более когда речь идет об ЛГБТ-людях. Изоляция, агрессия, оскорбления, насилие — для них на постсоветском пространстве все это обыденно. Мы собрали истории 10 ЛГБТ-активистов из Центральной Азии, России, Украины, Грузии, Армении и Азербайджана. Они покинули свои страны, семьи, друзей из-за давления и невозможности быть собой. Быть дома. Герои рассказывают, как они живут сейчас и почему эмигрировали. Возможно, навсегда. Публикуем совместный материал СПИД.ЦЕНТРа и международного проекта Unit.

Галя Соколова, Кыргызстан — Украина

Я занималась ЛГБТ-активизмом в Кыргызстане 5 лет. Решающим фактором для переезда стала поездка в Киев на отдых и реабилитацию для активистов два года назад. Тогда я осознала, насколько устала и как хочется покончить с активизмом.

В Бишкеке это всех шокировало: почему после пяти лет работы я внезапно приняла такое решение. Местные активистки на меня сильно обижались за это — в подобных организациях коллектив действительно как семья. Поэтому по ощущениям этот поступок был скорее похож на разрыв отношений, чем на уход из организации.

У меня не было вопроса, куда ехать: знала точно — в Украину. Ведь я влюбилась в девушку, которая здесь живет, впервые в жизни переехала из-за любви.

После переезда в Киев у меня появилась возможность полноценно отдохнуть, можно сказать, что я и сейчас продолжаю. Тем более что с временным видом на жительство включаться в работу местных активистов могу только как волонтерка или как участница: я была на марше и на прайде.

Я понимаю, насколько трудно приходится ЛГБТ-активистам, сопереживаю и восхищаюсь ими. Мне самой крайне тяжело отказаться от активизма. А хочется пожить нормально, без ощущения, что ты как на войне, но я не понимаю, что такое нормальная жизнь. В то же время при нынешнем уровне давления, происходящих событиях и изменениях ни у кого не может быть нормальной жизни, если каждый будет заниматься только собой.

Я живу в чужой стране, где у меня нет базовых вещей: собственного жилья, группы поддержки. Когда этого лишен, активизм становится привилегией. Я, может, и хотела бы заниматься активизмом, как я это делала в Бишкеке, где мой дом, поддержка семьи, которая имеет огромное значение, но я понимаю, что если со мной что-то случится, то мало кто поможет.

Автор: Регина Им

Глеб Латник, Россия — США

Я родился в небольшом уральском городке недалеко от Екатеринбурга. Работал на металлургическом предприятии, затем уволился и занимался бизнесом. Однажды на меня даже напали после посещения гей-клуба в Екатеринбурге. Позже я переехал в Москву, открыл бизнес в сфере питания.

Через какое-то время мне пришлось вернуться в родной Первоуральск из-за проблем со здоровьем: в Москве меня отказались лечить по медицинской страховке. В родном городе я выходил на пикет против закона о запрете гей-пропаганды — в день, когда его рассматривала Госдума. Обо мне говорили все местные СМИ. Журналисты спрашивали: «Неужели вам не страшно?». Я отвечал: «Страшно. Но молчать еще страшнее». Когда появился закон «О запрете пропаганды гомосексуализма», я подумал: «Как такое возможно в XXI веке?». В этот момент я очнулся: узнал, что в принципе происходит с правами человека в стране.

После одного из нападений в Первоуральске у меня было предынсультное состояние. Лежал в больнице, не мог работать, тратил деньги на медицинское обслуживание. Полицейские отказывались принимать мои заявления: «Пидоров убивать надо. Скажи спасибо, что ты остался жив».

Оставаться было небезопасно, я вернулся в Москву. Жизнь после возвращения стала трудной: из-за ЛГБТ-активизма меня не брали на работу.

В день открытия Олимпийских игр мы с группой активистов пытались исполнить российский гимн и развернуть радужный флаг на Красной площади. Задержание тогда было жестким, в отделении один из полицейских швырнул меня. Они пугали, что я окажусь в тюрьме, если не прекращу свой активизм. Через две недели я улетел в США. Не зная английского и без денег.

Мне было негде жить. Помочь вызвался Дэвид, у которого я прожил два дня. Потом он помог мне переехать в другое место, но мы регулярно пили с ним кофе. Постепенно мы все больше времени проводили вместе и в итоге вступили в брак.

В США я поддерживал создание акта Магнитского, протестовал против пропагандистского канала Russia Today, выходил на акции напротив Российского посольства во время президентских выборов. Создал RUSA LGBT DC — организацию, которая помогает русскоязычным ЛГБТ в Америке.

Я не хочу останавливаться и буду продолжать борьбу. Верю, что когда-нибудь Россия все же будет свободной.

Автор: Владан Райнс

Джавид Набиев, Азербайджан — Германия

Мне 29. ЛГБТ-активистом я стал в 2012, с тех пор борюсь за равенство и справедливость для ЛГБТ-людей. Я уехал в Германию в 2014, когда активистов и журналистов в Азербайджане стали очень жестко преследовать. В ожидании немецкой визы мне пришлось провести четыре года в Грузии и Турции. В это время я был в депрессии и в отчаянии. Но знал, что для продолжения борьбы за права других мне надо сначала помочь себе.

Первые месяцы в Германии было очень сложно. В лагере для беженцев меня травили, и психическое состояние стало еще хуже. Соседи в Азербайджане угрожали меня убить, а в полиции на это никак не реагировали. Наоборот — они меня унижали. Мою квартиру после отъезда отобрали. Я не чувствовал себя там в безопасности, и в итоге потерял все. Азербайджанские СМИ устроили травлю — публиковали мои личные фото с женихом. Один из журналистов выяснил, кто он, и написал гомофобный материал о нашей помолвке, назвав ее позором и угрозой обществу. Гомофобное общество отобрало у меня парня.

Жить в Германии и бороться за права ЛГБТ в Азербайджане — не так просто. «Тебе легко говорить, ты в Германии в безопасности. Попробуй заниматься этим здесь», — обычно говорят мне активисты из Азербайджана. Но прекращать я не собираюсь. Жизнь в Германии дает доступ к международным ЛГБТ-организациям, ЕС, ООН и возможность работать вместе с активистами со всего мира, чтобы привлечь внимание к происходящему в Азербайджане. Я выступал на 39-й сессии Совета ООН по правам человека от имени азербайджанского ЛГБТ-сообщества.

Сейчас работаю над анализом массовых задержаний геев и трансгендеров в Азербайджане в 2017 году. Помогаю организовать взаимодействие между ООН и Азербайджаном по поводу произошедших тогда незаконных арестов, движения дел в суде, условий задержаний, давления и насилия, пыток.

Автор: Самад Исмаилов

Андрей Ревин, Молдова — Бельгия

Я уехал из Молдовы шесть лет назад. В апреле 2013 года должен был сделать выбор между жизнью с болью и унижениями на родине и нормальной, но в которой больше не мог видеть родных и близких. Я получил политическое убежище в Бельгии, на основании того, что подвергался гонениям и даже физической агрессии из-за своей сексуальной ориентации.

Несмотря на страх прогулок по Кишиневу под осуждающими взглядами прохожих, у меня были моменты, когда очень хотел быть дома, рядом с любимыми людьми. За эти шесть лет, что я здесь, в Бельгии, на родине произошло много событий, которые я пропустил. Четыре года назад умерла моя бабушка, и я не смог приехать на ее похороны. Сейчас мой дедушка очень болен, и я понимаю, что, возможно, больше никогда не застану его при жизни. Что бы ни случилось с твоими близкими — ты не можешь приехать в страну даже для того, чтобы попрощаться с родными. Если бы я приехал в Молдову — мне бы не позволили вернуться в Бельгию.

И все же я не сожалею о сделанном шаге — ведь то, что происходило здесь, дома, причиняло много боли. А с тех пор как я переехал в Бельгию, меня ни разу не оскорбили на улице, никто не смеялся надо мной, не говорил в лицо ужасных вещей.

Сложнее всего было во времена студенчества, когда я не знал, как правильно реагировать и противостоять нападкам. Надо мной подтрунивали даже университетские профессора. Прохожие оборачивались и изучали с ног до головы, громко смеялись и выкрикивали оскорбления в мой адрес. Наверное, их взгляды притягивала моя одежда — яркая и современная. А также моя походка… Сейчас она изменилась — стала более мужской, уверенной. Тогда походка была скорее кокетливой. А может, и прическа била в глаза. Я отличался от большинства парней на улице.

Жизнь начала выравниваться, когда я устроился на работу и начал порядочно зарабатывать. Это помогло снять квартиру и обрести уверенность в собственных силах. Перешел на заочное обучение. Тогда же начал участвовать в публичных мероприятиях, организованных ГЕНДЕРДОК-М, в том числе в социальных экспериментах по тестированию общественной реакции на гомосексуальные пары, начал требовать соблюдения прав ЛГБТ-людей, участвовал в протестах и маршах равенства. Несколько раз появлялся на ТВ. Меня увидели сокурсники и родственники. Каждое мое появление сопровождалось несколькими упреками, замечаниями. Но я был уверен, что могу изменить ход вещей.

Несмотря на то, что я никогда не прятал своей сексуальной ориентации, родители узнали, что я гей, достаточно поздно. Первыми узнали двоюродные сестры, мать сумела свыкнуться с мыслью что сын — гей, а отец не смог. Он узнал об этом через год после того, как я переехал в Бельгию, кто-то из знакомых сказал, что видел меня по ТВ. С тех пор мы не общаемся — он заявил, что ему не нужен сын-гомосексуал. Через пять лет родственники передали мне, что он хотел бы встретиться со мной. Очень больно, когда твой родной отец говорит, что не нуждается в тебе, что ты позор семьи. Сейчас я не готов ему это простить и не знаю, смогу ли когда-нибудь.

Тем не менее я не обижен на молдован. Я считаю, что они столь гомофобны из-за ограниченности в доступе к информации. Я считаю, что проблема — в государственной политике, посредством которой определенная категория людей натравливается на другие, более уязвимые.

Я перестал быть активистом после того, как переехал в Брюгге. Большую часть времени посвящаю бизнесу — гостинице и ресторану, которыми управляю. Оставшееся время посвящаю себе и двум домашним бенгальским кошкам.

Я хочу иметь дом, гостиную комнату с камином. Перед камином стоит кресло-качалка, и новогодняя елка. А рядом со мной — мой любимый и мои коты. Эта картинка счастливой семьи, которую я столько раз видел в детстве, в книгах и на экране телевизора.

Автор: Дойна Ипати

Богдан Глоба, Украина — США

Я приехал в Нью-Йорк из Киева, а родился в Полтаве — маленьком городе, где все по своим законам. А я не играл с парнями в футбол, не ходил на дискотеки с девушками, зато ходил на бальные танцы. В те времена это означало, что ты голубой, как пелось в песне Бориса Моисеева.

Тогда я себя еще не идентифицировал как гея. В 2000-х информации про ЛГБТ не было никакой: только Верка Сердючка, Борис Моисеев и шутки некрасивые. Вот и вся информация. Еще журнал выходил «Один из нас» — первый и, наверное, единственный ЛГБТ-журнал в Украине. В конце журнала публиковали сокращенные объявления о знакомствах, например: «М. ищу М. без МП» означало «мужчина ищу мужчину без материальных проблем». Как кроссворд! Если нравилось, был адрес, и отправляешь письмо. Потом переписывались несколько месяцев, фотографиями обменивались, а потом встречались. Это могло происходить годами. Так я познакомился со своим парнем.

Потом мама узнала, что я гей, мы поссорились, меня выгнали из дома, я ушел жить к парню, с работой были проблемы. Когда уволили, понял, что нужно уезжать из Полтавы, что не выживу там. И переехал в Киев.

На моей первой работе в Киеве директор был понимающий, и на какое-то время меня отпустило. Большой город, с квартирой было проще. Как раз после оранжевой революции был бурный экономический рост, никаких правых движений, нападений на геев — все зарабатывали деньги. Тогда я и начал заниматься активизмом: ходил в комьюнити-центр ЛГБТ, сфотографировался на обложку «Один из нас», а потом появилась идея организации «Точка опоры».

В 2012 году я попал в программу по ЛГБТ-адвокации в Америке и привез оттуда кучу идей: мы начали системно работать с парламентом, сотрудничать с бизнесом, говорить о дискриминации на рабочем месте. Я уговорил маму основать родительское движение. А в 2014 году выступил в парламенте и прямо там сделал каминг-аут. Большой скандал! После меня пригласили работать помощником главы парламентского комитета по правам человека, и я занялся продвижением гражданского партнерства и антидискриминационного законодательства.

Казалось, что все поменялось. Так и было. А потом начало ухудшаться. Еще во времена Януковича начались кампании пророссийских депутатов против ЛГБТ, участились нападения, стали поступать угрозы. На наш офис напали. Во время Майдана стали системно нападать на гей-клубы. Потом война с Россией: пророссийские депутаты попрятались, но идеи традиционной семьи перехватили национал-патриоты. Все думали, что Порошенко будет помогать ЛГБТ: он пообещал, что поддержит гражданское партнерство, но в 2016 году правительство отказалось от идеи либерализации. И тогда к нам стало приходить больше людей, которые были против: прайды усиливались.

Как только я начал активно заниматься адвокацией, публиковаться в журналах, работать в парламенте, мне стали постоянно поступать угрозы. И когда два года назад меня пригласили на выступление в Америку, я решил, что не вернусь. Попросил политическое убежище. Сейчас жду интервью — и уже не смогу вернуться.

В Нью-Йорке я не стал просить материальной помощи у государства и сразу пошел работать. Сейчас у меня несколько проектов по онлайн-маркетингу и украинская организация «Proud Ukraine». Занимаемся адвокацией и помощью ЛГБТ-украинцам, которые переехали в Америку или Канаду. Все на свои деньги.

Тяжело, когда не можешь вернуться в родные места. Зато есть ощущение физической безопасности: не страшно на улице за ручку гулять, целоваться со своим партнером. Есть и проблемы: американцы не признают наши дипломы, много рисков, боишься заболеть, потому что медицина очень дорогая. И сейчас в Америке портится отношение к мигрантам: я вижу, как меняется тональность дискуссии в Facebook и в обществе. Но что касается ЛГБТ-части — все проще.

Автор: Ника Воюцкая 

Натиа Гвианишвили, Грузия — Швеция

Год назад я была единственной открытой лесбиянкой в Грузии. Как и многих других, меня чуть не разорвала толпа на акции против гомофобии в 2013 году. За девять лет активизма, который занимал все мое время, мне пришлось сталкиваться не только с гомофобией и насилием извне, но еще и принимать участие в активистских разборках и периодически «доставать ножи» из собственной спины. Мне потребовалось выгореть во второй раз, чтобы понять, что либо я уеду — либо загнусь.

Я уехала в августе 2017 с тревожным расстройством, нервно дергающимся лицом и желанием заниматься чем-то попроще активизма, например, вернуться к работе переводчицей. Плана оставаться в Швеции надолго не было. Только порыв уехать подальше от всего знакомого, не работать несколько месяцев и просто выспаться. Я собиралась учиться в университете Мальмё, а будущее, когда кончится стипендия, было непонятным. Но и сил о нем думать не было совсем.

На первой лекции в университете я ощутила незнакомую до тех пор свободу. Я была всего лишь одной из студенток в аудитории, где ни у кого еще не было никакого статуса и всем было совершенно наплевать на мою историю. Жизнь снова стала чистым листом, и только от меня зависело, чем его заполнять.

К переводам я не вернулась. После полугодовой спячки и погружения в учебу я снова загорелась активизмом. За это время я выросла, смогла дистанцироваться и переосмыслить свой опыт. Тогда я откликнулась на вакансию РФСЛ и стала работать с правами ЛГБТ в родном постсоветском регионе. Чувство вины — неотъемлемая часть активистской культуры. А я еще и сдалась и уехала, как говорят многие, хотя и не в лицо. Но знание контекста и людей смягчает чувство вины. Теперь я стараюсь бороться с токсичностью активистских групп, с обесцениванием жизни и здоровья их участников. Мы не можем заботиться о других, доводя себя до депрессии или постоянно подставляясь под чужой кулак. Мы не можем бороться за право выбора, отнимая его у себя.

Автор: Нина Соловьева

Данияр Сабитов, Казахстан — Чехия

Об отъезде я думал давно, наблюдая за тем, что происходит с правами человека в Казахстане. Я не видел возможности реализовать себя как ЛГБТ-активиста и журналиста. Поэтому год назад решил уехать в первую очередь по политическим причинам. Кроме того, у меня появился любимый, и я хотел жить свободно. Этим летом, уже находясь в Чехии, я сделал каминг-аут.

Здесь я всего год и пока не социализировался, но по-прежнему нахожусь в информационном поле Казахстана и даже еще сильнее включился в казахстанскую повестку. Мне говорят, будто я сейчас не знаю, что происходит в стране, дескать, выпал из контекста. Такой взгляд, особенно при наличии интернета, кажется странным. Если бы я уехал из Алматы в Актау, значило бы это, что я не могу комментировать происходящее в Алматы? Я ничего не отвечаю на это людям — даже сейчас это выглядит как оправдание.

С моим кругом общения, социальным капиталом и профессией мне остается только продолжать свою работу. В марте прошлого года мы с друзьями запустили сайт kok.team. Мы не можем просто так его бросить, потому что активистов в стране можно по пальцам перечесть. А русскоязычным проектам на тему прав ЛГБТИК мы не нужны, у них своя повестка. Кроме нас самих, у нас нет никого.

Я гражданин Казахстана, мне важны люди, которых я знаю, люблю и перед которыми несу ответственность. Я уехал, потому что у меня не было возможности говорить. И заткнуть мне рот, когда я получил эту возможность, не получится.

Автор: Айсулу Тойшибекова

Ислом Ализода (псевдоним), Таджикистан — Австрия

Мы с моим партнером уехали из Таджикистана шесть лет назад. Незадолго до этого меня пытали, унижали, угрожали посадить и вымогали взятку в отделении полиции. И все только потому, что я гей. Я понял, что, если останусь, все это повторится снова, и мы решили уехать в Европу.

Здесь я впервые узнал, что такое ходить по улицам без страха. Конечно, можно было бы забыть про Таджикистан и просто жить. Но я знаю, что там остаются тысячи ЛГБТ-людей, жизнь которых похожа на ад.

Вместе с моим парнем и друзьями мы помогаем ребятам уехать из Таджикистана и получить убежище за рубежом, связываем их с организациями, которые могут помочь, консультируем сами. Мы работаем без привязки к организации. Здесь я увидел, что настоящие активисты работают без грантов, и надеюсь быть таким же: зарабатывать основной специальностью, но все свободное время тратить на то, что меня волнует. Очень горжусь тем, что за несколько лет удалось вытащить [из Таджикистана] уже пять человек.

Международные фонды советуют нам обращаться в таджикские неправительственные организации, но мы их даже слушать не хотим. Там они не всегда сохраняют в тайне информацию про ЛГБТ-людей, а держать свой статус в тайне — жизненная необходимость для гея в моей стране.

После того, как я оказался в Европе, стал давать много интервью, помогал проводить исследования жизни ЛГБТ-сообщества в Таджикистане. Тогда же таджикские «правозащитники» стали выходить на меня и советовать заткнуться: «Ты уехал, получил свое, сиди и молчи».

Особенно горжусь своим участием в берлинском прайде в этом году. Это был мой первый прайд. Мы сшили национальные костюмы разных областей Таджикистана, чтобы показать, что мы есть во всех частях республики, просто нас не хотят видеть. На этот прайд впервые обратили внимание таджикские СМИ. Под репортажами люди оставили кучу комментариев. Большая часть была полна ненависти, проклятий и угроз. Меня узнали на фотографиях, стали угрожать мне и моей семье, которая все еще живет на родине.

Самое ужасное — что даже геи, живущие в Таджикистане, упрекали меня за появление на прайде в национальных костюмах. Мне неприятно все это слышать, но я дал себе слово — больше никогда не молчать.

Автор: Лола Ходжаева

Ксения Корнева, Узбекистан — Украина 

Большую часть своего активизма я реализовывала в других странах — не в Узбекистане. Там мне не за кого было радеть. Все, вплоть до родителей, меня предали. Все мои друзья были за патриархальные устои, за гомофобные позиции, и я посчитала, что мне не за кого здесь бороться.

Я приехала в Кыргызстан в первую очередь учиться, но попутно воплотила еще одну цель — свалить из страны и города, которые мне были ненавистны. В Бишкеке я обрела свою общину, свою компанию. Я поняла, что хочу за них бороться.

Я всегда была параноидальной — с детства взрослые говорили, что телефоны прослушиваются, что любая критика власти будет услышана. В таком параноидальном состоянии я нахожусь постоянно. Я не готова открыто говорить о своем лесбийском опыте, потому что в моей стране это все еще преследуется законом и мне постоянно кажется, что даже когда я нахожусь в другой стране, кто-то может проследить, узнать, донести.

Даже здесь, в России, мне страшно что-то говорить, делать, с этими законами о лайках и репостах, Но я приехала сюда из-за единомышленников, которые хотят бороться, которые готовы положить собственную репутацию и ресурсы на активизм. Не думаю, что могла бы уехать в другую страну, а не в Россию — выросла в таком контексте, уже не смогу влиться в другой. Меня никогда не тянуло в западные страны, всегда чувствовала, что у них другой классово-социальный опыт. А у меня травма, нанесенная тоталитарным обществом, в котором я выросла.

Сейчас я подаю на российское гражданство, и мои мысли заняты только этим. Как только я с этим разберусь — вернусь в активизм.

Автор: Регина Им

Армен Агаджанов, Армения — Украина

Сколько себя помню, я всегда был активистом. В начале в Грузии, будучи этническим армянином, живущим в Тбилиси, я проявлял свой активизм в защите национальных, этнических, религиозных меньшинств. В 2012 году я был вынужден переехать в Армению с внутренним четким решением  больше не заниматься активизмом, так как в Грузии сильно пострадал из-за него.

В мае того же года я устраивался на работу в одну из ереванских русскоязычных газет. Это был период, когда подорвали DIY паб, и я решил взять тему для статьи «Политический подтекст во взрыве клуба и спекулирование ЛГБТ-вопросами». У меня планировалось интервью с Мамиконом Овсепяном, председателем Pink Armenia, 22 мая, прямо на следующий день после Марша культурного разнообразия. После того, что на нем увидел, я понял, что не могу оставаться в стороне от активизма — все равно буду высказывать свою гражданскую позицию, если увижу несправедливость.

В Киев я уехал по работе. Пришел момент, когда понял, что нахожусь в процессе выгорания, мало занимался активизмом — он не давал того результата, который бы меня удовлетворил. Так что я снова решил сменить направление работы — сейчас занимаюсь вопросами людей, живущих с ВИЧ (этой же проблемой занимался и в Pink Armenia).

Это международная организация, которая работает в 15 странах Восточной Европы и Центральной Азии. Я занимаюсь стратегической информацией, а также рядом адвокационных вопросов, в основном это региональная адвокация.

В Ереване, кроме меня, нет открытого человека с открытым ВИЧ-положительным статусом. После того как в марте этого года я совершил каминг-аут и заявил, что живу с ВИЧ, кроме меня только еще один парень сделал то же самое. Остальные молчат. Да, про способы передачи ВИЧ знает любой гей, но это не означает, что на практике все применяют методы профилактики, к тому же и сама стигма по отношению к людям, живущим с ВИЧ, даже в ЛГБТ-сообществе не до конца устранена.

В Украине немного легче: Киев — большой город, а сам вектор страны — более европейский, люди более открыто настроены ко многим вещам. Сейчас в Украине продвигается идея равенства и, исходя из этого, принимается много законов, в которых прописывается запрет любого типа дискриминации. Но и тут находятся люди, которые считают, что все люди равны, но кто-то равнее: «Мы про геев, лесбиянок не говорим, они нас не интересуют, будем защищать мужчин и женщин, остальных — нет».

Автор: Арминэ Агаронян

Предположительно, в республике из-за сексуальной ориентации задержаны уже несколько десятков человек, есть информация и об убитых.

Об этом сообщают сразу несколько изданий со ссылкой на собственные источники, в том числе «Новая газета», «Медуза» и «Радио Свобода», а также правозащитная организация ЛГБТ-сеть.

10 января в ВК-паблике «А У Л», где публикуются «истории кавказцев, вынужденных жить в тени легенды их «нормальности»», появился пост, в котором говорилось о «вновь вспыхнувших поимках темовых (то есть ЛГБТ — прим. ред.) парней и девчонок», а также призыв ко всем находящимся на свободе ЛГБТ-людям срочно покинуть республику.

11 января в российских СМИ начали появляться первые публикации об этом, в частности правозащитники подтвердили информацию об учащении преследования геев и лесбиянок в регионе изданию «Медуза».

14 января на сайте ЛГБТ-сети была опубликована статья правозащитников уже с появившимися подробностями. Так, по их информации, с конца декабря 2018 года в Чеченской Республике «было задержано около 40 человек, по крайней мере два человека убиты». Руководитель российской ЛГБТ-сети Игорь Кочетков отмечает, что назвать точное число задержанных невозможно, но его организации известно, что среди них были как мужчины, так и женщины.

«Нам также известно, что задержания проводятся сотрудниками правоохранительных органов, а пострадавших незаконно удерживают в Аргуне, — заявил он в видеоролике, выложенном на его YouTube-канале. — Местная полиция делает все возможное для того, чтобы они не могли выехать из республики или впоследствии добиваться защиты в суде. У них отбирают документы, им угрожают фальсификацией уголовных дел в отношении их самих или их близких, заставляют подписывать пустые бланки».

«Медуза» связалась с одним из авторов сообщения в ВК-паблике, который представился Александром. Он рассказал, что знает несколько чеченских геев, в том числе и одного «кадыровца», и все они подтверждают информацию правозащитников о преследованиях.

«Убивают часто, — заявил Александр изданию. — После начала нового рейда по поиску геев в Чечне с начала декабря 2018 года и до сегодняшнего дня известно об около 40 пропавших человек и 10—20 убитых». По его словам, тела убитых «закапывают в лесу». Также он описал пытки, применяющиеся к задержанным «в старом отделении полиции в Аргуне»: «Издеваются разнообразно. Изначально сбривают волосы на голове, бороду. Для издевательств используют маленький черный ножик, которым наносят ножевые ранения. Некоторых парней называют женскими именами и прозвищами, заставляют плеваться друг другу в лицо, вылизывать обувь языком, бьют током, избивают до смерти в буквальном смысле, используют железную проволоку, которую засовывают в анальное отверстие, а потом резко выдергивают». Александр объяснил «Медузе», что выбраться из тюрьмы живым можно, только сдав других геев, а также заплатив один миллион рублей.

ЛГБТ-сеть на слова собеседника «Медузы» ответила, что знает про смерть лишь двоих человек, «другие смерти не можем ни подтвердить, ни опровергнуть». Впрочем, отмечая, что «пытки стали жестче и изощреннее, известно, что пострадавших этой волны в том числе насиловали».

Руководство Чечни в лице пресс-секретаря главы республики Рамзана Кадырова Альви Каримова опровергло преследования гомосексуальных людей, называя публикации «дезинформацией». «Все это, если говорить литературным языком, неправда и дезинформация. В Чеченской Республике нет никаких тюрем и мест лишения свободы, не входящих в систему ФСИН», — заявил Каримов 11 января изданию РБК.

Сегодня, 14 января, он повторил свою позицию «Интерфаксу», подчеркнув, что «никаких задержаний по признакам сексуальной ориентации в указанные периоды в Чеченской Республике не было и не могло быть». По его мнению, «если бы не только 40 человек, но даже одного человека в Чеченской Республике задержали, об этом было бы известно всему населению. Тем более абсурдно вести речь о двух якобы убитых».

Фото: Сергей Маркелов

Ранее СПИД.ЦЕНТР рассказывал о докладе, посвященном преследованиям квир-женщин на Северном Кавказе, в том числе и в Чечне. Согласно его материалам, а также рассказу чеченской лесбиянки, пообщавшейся с корреспондентом сайта, в регионе до сих пор присутствует как домашнее насилие в отношении ЛГБТ-людей, так и насилие со стороны силовиков. Кроме того, существует практика так называемого «убийства чести».

Ранее СМИ многократно писали о преследованиях и массовых задержаниях геев в республике. «Новая газета» в апреле прошлого годавыпустила большое расследование на эту тему. В июле 2017 года изданиеопубликовало информацию о массовых казнях, проведенных в Грозном в ночь на 26 января того же года, в ходе кампании против геев. Кроме того, был опубликован список пропавших людей, которые могли быть убиты.

20 декабря 2018 года группа из 16 стран Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) опубликовала доклад о нарушениях прав человека в Чеченской Республике. «Представленные доказательства четко подтверждают верность утверждений об очень серьезных нарушениях и злоупотреблениях в области прав человека в Чеченской Республике Российской Федерации, в частности утверждений о травле и преследованиях, произвольных или незаконных арестах или задержаниях, пытках, насильственных исчезновениях и внесудебных казнях», — цитирует«Коммерсантъ» заявление постпреда Франции при ОБСЕ Вероники Роже-Лакан. Более того, в докладе отмечалось нежелание российского руководства расследовать совершенные преступления.

Фонд СПИД.ЦЕНТР призывает ЛГБТ-сеть и все заинтересованные организации, обладающие доказательствами фактов убийства представителей ЛГБТКИ-сообщества в Чечне, подать коллективное заявление в Следственный комитет России. Со своей стороны фонд окажет любую необходимую помощь.

Читайте также:
Чеченские лесбиянки. Все как у мальчиков: убийства, пытки, побои


Помочь фонду

К журналистам СПИД.ЦЕНТРа и центру «Насилию.нет» обратилась женщина из Новокузнецка, инфицированная бывшим партнером, который регулярно ее избивал. Наш сайт публикует ее историю в рамках дискуссии о необходимости или избыточности наказании за преднамеренную передачу ВИЧ.

Раз в год Наталья с подругой проходят диспансеризацию: флюорография, прием терапевта и гинеколога, анализы на ВИЧ, сифилис и гепатит. Перед сдачей анализов в ноябре 2016 года она не волновалась — два года она состояла в отношениях с постоянным партнером (на тот момент уже бывшим), никогда не употребляла инъекционных наркотиков, не делала операций — она была уверена, что переживать не о чем.

В начале декабря женщина вернулась за результатами анализов. Врач-инфекционист сообщила, что после двух проверок в крови обнаружили ВИЧ-инфекцию. Наталья сразу поняла, что инфицировалась от бывшего партнера. «Врач спросила у меня: «Как думаете, откуда? Знаете источник инфекции?», я сказала, что это мой бывший, назвала его фамилию, а она залезла в компьютер, говорит: «Да, такой у нас стоит на учете». Не знаю, законно ли это, но именно так я обо всем узнала».

Наталья вышла на улицу из медцентра, попросила у рядом стоявшего мужчины телефон, чтобы позвонить бывшему: «Мой номер у него был заблокирован, но с незнакомого он ответил. Я сказала: «Привет. У меня ВИЧ». Он ответил: «Ну, круто!» и положил трубку. Потом я дошла до остановки, села в маршрутку, а он мне уже на мой номер присылает смску: «С богом!»».

Наталья. Фото из личного архива.

«Это я тебя так жизни учу»

Она познакомилась с Андреем в 2014 году. Он жил в соседнем городе — Прокопьевске, в часе езды от Новокузнецка. Первое время они ездили друг к другу, потом Наталья переехала жить к нему. «У него была четырехкомнатная квартира в Прокопьевске, а у меня скромная однушка, поэтому жили в основном у него, но на мои деньги: он не работал. Все, что у него есть, подарили ему родители. Меня это немного смущало, но я надеялась, что смогу его подтолкнуть к тому, чтобы выйти на работу, стать самостоятельным».

Отношения были напряженными. Андрей нередко поднимал на Наталью руку, кричал на нее. «Такого, чтобы он меня заваливал, бил ногами и кулаками, не было, — вспоминает Наталья. — Но были эти постоянные тычки, выкручивания рук, один раз запустил в меня стул, но я увернулась». Однажды он высадил женщину из машины, когда они были вместе в Кемерово, она осталась в чужом городе в одной майке и шортах, без денег и телефона. «Каждый раз после таких ссор он объяснял, что это я его спровоцировала, что он просто вспыльчивый, а я его подначиваю». Иногда объяснял, что его действия полезны, говорил: «Это я тебя так жизни учу. Смирись, перестань со мной воевать».

Самая сильная ссора у Натальи и Андрея случилась 8 марта 2016 года. Он приревновал из-за смс-поздравления от друга. «Во время ссоры он душил меня, несколько раз ударил, разбил губу. Я сразу же поехала домой в Новокузнецк, где меня встретили друзья, отвезли в травму — тогда я впервые зафиксировала побои».

Заявление Наталья в тот раз подавать не стала, ей было жалко портить жизнь бывшему парню и не хотелось предавать историю огласке. К тому же она верила, что сама виновата в постоянных побоях, поэтому снова к нему вернулась, они были вместе еще полгода. Через два месяца после расставания Наталья узнала о своем диагнозе.

Наталья после избиения. Фото из личного архива.

«Неудобное дело»

С этого момента до февраля 2017 года она была в глубокой депрессии. Друзья Натальи стали беспокоиться, что она не проявляет интереса к жизни, и отвезли ее на прием к психиатру. «Но я не стала сразу лечиться у него, решила сначала заниматься с психологом. Сеансы помогли мне понять, что все это время я жила в насильственных отношениях». Еще месяц женщина провела в Новокузнецком психоневрологическом диспансере: врачи настояли на необходимости стационара и медикаментозного лечения.

После диспансера она продолжила лечение, но уже амбулаторно. По-прежнему принимала антидепрессанты, но все еще была в плохом состоянии: чувствовала себя плохо и морально, и физически, работать было трудно. На тот момент она трудилась в управляющей компании по обслуживанию жилфонда, нужно было постоянно общаться с людьми, а голова совсем не соображала. В итоге ее попросили уволиться. Наталья не стала спорить, сама понимала, что такого сотрудника никто держать не станет.

«Во время ссоры он душил меня, несколько раз ударил, разбил губу»

В это же время она написала бывшему парню, что подаст на него в суд за побои и инфицирование, и предложила возместить ей ущерб за вещи, которые он ей испортил (порвал одежду, сломал фен), а также вернуть деньги, которые она переводила ему на карту: вышло около 30 000 рублей.

Узнав о возможных исках, Андрей приехал к Наталье в Новокузнецк, захотел помириться. «Он стал говорить мне про женитьбу, что у него на меня планы. И я его приняла. Это не было здорово, но у меня оставались к нему чувства. Хотя я настаивала, что возместить ущерб придется, несмотря на то, что мы теперь вместе».

К сентябрю 2017 года отношения снова стали портиться, Андрей начал повышать голос на нее, грубо себя вести. Она не стала ждать, чем закончатся отношения в этот раз: уехала домой и подала в полицию два заявления — об инфицировании ВИЧ (122 статья УК РФ) и угрозе убийством (119 УК РФ). «Я собрала все справки, что до связи с Андреем у меня был отрицательный статус, что он мне не рассказывал о своем статусе». Но дело заводить не стали из-за отсутствия состава преступления. В полиции объясняли, что им это не нужно, «дело весьма неудобное».

Второе дело должны были завести по статье 116 УК РФ (побои), но после заявления и рассказа женщины его почему-то квалифицировали как угрозу убийством и закрыли «из-за отсутствия состава преступления». Наталья дважды подавала жалобы, но их отклоняли. Дальше она бороться не стала. «Мне было сложно каждый раз ездить в Прокопьевск, ходить без толку из кабинета в кабинет, слушать, как сотрудники на все отделение кричат: «Ну вот эта, которая ВИЧ-инфицированная, пришла, ну вот, да, заразил которую». Я поняла, что больше не могу так. Решила — здоровье я себе уже не верну, а денег и нервов у меня больше нет».

Наталья с Андреем. Фото из личного архива.

Спорная статья

Статья 122 УК РФ — одна из самых неоднозначных в уголовном кодексе: в ней нет четкого описания обстоятельств, при которых для ВИЧ-положительных наступает ответственность. То есть под суд может попасть любой человек, который знал о своем статусе и передал (возможно, ненамеренно и даже предохраняясь) ВИЧ-инфекцию. «Когда человек встает на учет, он пишет расписку, что, если он кого-то заражает, несет за это уголовную ответственность. Обычно эта расписка служит основанием для возбуждения уголовного дела», — объясняет юрист Людмила Киселева. Наталья не знает, писал ли Андрей расписку, когда становился на учет, но позже узнала от него же самого, что он был в курсе своего ВИЧ-статуса с 2010 года.

«Она подала в полицию заявление, но там дело заводить не стали, объясняли, что им это не нужно, «дело весьма неудобное»

По словам директора Центра по работе с проблемой насилия «Насилию.нет» Анны Ривиной, ВИЧ-статус влияет на положение женщин, которые подвергаются домашнему и сексуальному насилию. «К сожалению, этовзаимосвязанные вещи: женщины, которые сталкиваются с насилием, имеют более высокий риск стать ВИЧ-положительными, а женщины с ВИЧ чаще подвергаются насилию, — говорит Ривина. — Получается, что женщина должна стыдиться не только того, что она якобы сама виновата в неправильном выборе мужчины и в том, что с ней случилось, но и в том, что у нее положительный статус, двойная стигма. Эта ситуация лишний раз показывает, что женщины остаются наедине с проблемой. Помочь им не хочет ни государство, ни общество».

Инфографика с сайта RTVI, подгтовленная вместе с центром «Насилию.нет».

Квартирный вопрос

Спустя почти год, в ноябре 2018, к Наталье пришли судебные приставы. От них она узнала, что ее квартира, которую она в 2011 году купила в ипотеку в ВТБ-банке, теперь находится под арестом — суд прошел еще в июле. После увольнения с работы женщина не могла исправно выплачивать кредит и знала о задолженности, но о суде и последующем аресте ее никто не известил.

Оставшись без работы, она стала звонить в банк, объясняла, что пять лет платила исправно, но из-за сложившихся обстоятельств не может продолжать оплачивать ипотеку. Ей все время отвечали: «Да-да, ваше заявление в работе, мы с вами свяжемся».

Наталья выяснила у юриста, может ли она что-то сделать, чтобы решение пересмотрели. Оказалось, что банк имеет право не уведомлять клиента о решении суда. «Я очень хочу сохранить жилье и никогда не отказывалась от выплаты ипотеки. Более того, я сразу позвонила и банк, попросила увеличить срок кредитования, дать отсрочку, но нет. Либо я выплачиваю полмиллиона, либо мою квартиру продают, а меня выселяют».

Продать самостоятельно квартиру Наталья тоже не может: на ней уже лежит арест, покупателей немного и они не готовы на сложную сделку. Перекредитоваться также не получилось: во всех банках, в которые она обращалась, ей отказали в кредите. «После я по совету пристава еще раз ездила в ВТБ, но мне сказали, что уже ничего сделать нельзя».

Когда квартиру отберут, Наталья не знает. Прийти могут в любой момент. Сейчас она старается найти работу, чтобы иметь возможность хотя бы содержать себя. «Я состою на учете в центре занятости, работы для меня там пока что нет. В одном месте, где я устраивалась, меня попросили сделать медицинскую книжку, значит, нужно было рассказать о статусе, а я была не готова, особенно после слов рекрутера: «Ну вам же не сложно сделать медкнижку, у вас же нет СПИДа какого-нибудь», в другом месте мне отказали из-за возраста, но называть компанию я не хочу».

Сейчас женщина официально не работает, продолжает пить антидепрессанты (их бесплатно выдают в диспансере), начала принимать АРВ-терапию и живет на пособие по безработице — 1105 рублей. В ближайшие две недели Наталья надеется все же найти подходящую работу. «Если не получится — пойду работать уборщицей за 9 000 рублей, но не уверена, что на эти деньги я смогу вернуть свою квартиру и выжить».

Инфографика с сайта RTVI, подгтовленная вместе с центром «Насилию.нет».

Dura lex

«Предположить, что у истории будет положительный финал, — сложно, — комментирует Ривина. — Во-первых, об этом говорят статистика и судебная практика. Во-вторых, все случаи адекватного решения стоили адвокатам подзащитных серьезных усилий. Например, можно вспомнить случай с Галиной Каторовой. Трудно сказать, что государство будет признавать свою ответственность за защиту пострадавшей. Но в любом случае свои права нужно защищать и стремиться, чтобы нарушенное право было восстановлено. И, конечно, механизм публичности может на что-то повлиять. Мы на это надеемся».

Случаи, когда мужчины, намеренно инфицировавшие своих партнерш ВИЧ, понесли ответственность, в России действительно редки. Впрочем, совсем недавно, как сообщила пресс-служба прокуратуры Башкирии, Орджоникидзевский районный суд города Уфы признал виновным 37-летнего местного жителя в совершении преступления, предусмотренного частью 3 статьи 122 УК РФ (заражение ВИЧ-инфекцией двух и более лиц лицом, знавшим о наличии у него этой болезни) и приговорил его к шести годам лишения свободы в исправительной колонии общего режима.

И это не единственная новость, приговоры по 122 статье выносятся в России хоть и не часто, но регулярно. В то же время 20 ведущих мировых исследователей на XXII международной конференции AIDS 2018, состоявшейся летом 2018 года в Амстердаме, совместно заявили, что научные исследования однозначно свидетельствуют: криминализация передачи ВИЧ неэффективна и вредна.

На сегодняшний день по крайней мере в 68 странах умышленная передача ВИЧ или нераскрытие своего статуса партнеру карается законом.Такая практика, помноженная на стигму и окружающие проблему ВИЧ предрассудки, вынуждает людей чаще скрывать свой статус и реже обращаться за медицинской помощью.

Ривина расценивает 122 статью российского Уголовного кодекса как дискриминационную. Однако, по ее мнению, несмотря на всю неоднозначность статьи, домашние насильники должны нести ответственность за свои преступления, когда они намеренно ухудшают жизнь пострадавшей. Она убеждена: «Государство не заинтересовано в защите жертв домашнего насилия даже тогда, когда это позволяет пусть и не самое прогрессивное законодательство».

Читайте также:
В США русских «Бонни и Клайда» обвиняют в нападении на секс-работниц


Помочь фонду

Телеграм-канал «Незыгарь» опубликовал отчет Контрольно-счетной палаты Москвы о реализации городской программы здравоохранения. Авторы доклада критикуют работу московских властей за невыполнение запланированных показателей по борьбе с онкологией, алкоголизмом и другими болезнями. Сокращение количества врачей, неудавшаяся программа диспансеризации и увеличение показателей смертности в столице — СПИД.ЦЕНТР публикует краткий пересказ доклада.

Московская программа здравоохранения — что это?

В опубликованном докладе аудиторы оценивают предварительные результаты работы над госпрограммой «Здравоохранение (Столичное здравоохранение)». Она рассчитана на 2012—2020 годы, а ее реализацией занимается столичный Департамент здравоохранения. Целью программы заявлено улучшение городского здравоохранения, повышение качества и доступности медицины в Москве. Всего на программу выделено 3,8 триллиона рублей. На конец первого полугодия 2018 года потрачено 65 % средств, или 2,5 триллиона рублей. Тем временем авторы доклада критически оценивают результаты первых шести с половиной лет работы.

ВИЧ

Москве не удалось достичь показателя по диспансерному наблюдению ВИЧ-положительных людей. Однако отклонения небольшие: в 2014—2015 годах у врачей наблюдалось на 1 % меньше людей, чем было запланировано. В эти же годы не удалось охватить полным курсом «химиопрофилактики беременных ВИЧ-позитивных женщин» — результаты на 1-2 % меньше запланированных.

Онкология

С каждым годом в городе растет количество случаев выявления злокачественных опухолей. С 2012 года по 2017 год этот показатель в Москве вырос на 22 %. Не удалось достичь снижения смертности от новообразований: на 2017 год был запланирован показатель, равный 192 случаям на 100 тысяч населения, а фактически выявили 208 случаев на 100 тысяч населения. При этом смертность от новообразований в Москве — 208 случаев на 100 тысяч населения — превысила среднее значение по России (196 случаев на 100 тысяч населения). Показатели смертности в Москве в целом также увеличиваются: со 117 тысяч человек в 2014 году до 123 тысяч человек в 2016 году.

Детская инвалидность

Продолжает расти численность детей-инвалидов. Если в 2012 году в Москве их насчитывалось 30,3 тысячи человек, то в 2017 году эта цифра выросла до 39,8 тысячи человек. В то же время уменьшается доля детей, ставших инвалидами в результате врожденных заболеваний.

Алкоголизм

Программа не смогла улучшить ситуацию с алкоголизмом в Москве. К 2018 году доля больных алкоголизмом, повторно госпитализированных в течение года, составила 30 %, хотя запланирован был показатель в 24 %. В 2015 году из программы исключили такой результат, как смертность от причин, связанных с алкоголем. Его не удалось выполнить ранее: к 2014 году было запланировано не более 23,1 случая смерти на 100 тысяч населения от алкогольных причин, а в реальности зафиксировали 37,6 случая на 100 тысяч населения.

Некоторые мероприятия, предусмотренные программой, и вовсе не выполнялись. В частности, программа предусматривала мониторинг показателей реализации алкоголя и табака в Москве. Контрольно-счетная палата запросила материалы мониторинга у Департамента здравоохранения, но они не были предоставлены.

Нехватка врачей

Одним из приоритетов программы был заявлен приток в московские больницы врачей и среднего медицинского персонала. Вместо этого численность врачей с 2014 по 2017 годы снизилась на 3 тысячи человек, а среднего медперсонала стало меньше на 16 тысяч человек. Уменьшается не только количество врачей и медперсонала, но и качество помощи. С 2015 по 2017 годы доля врачей с квалификационной категорией уменьшилась на 8 %.

Не решена проблема с зарплатой медицинских работников. К 2016 году Москва не смогла достичь необходимого соотношения средней зарплаты врачей с высшим образованием и среднего дохода в Москве. Этот показатель составил 139 % вместо запланированных 159 % для врачей и 59 % вместо 70 % для среднего медицинского персонала.

Донорство и бесплатные лекарства

Департаменту здравоохранения Москвы не удалось выполнить план в области донорства крови. На 2016 год был запланирован показатель в 82 тысячи доноров, в реальности в сдаче крови поучаствовали 76,7 тысячи человек. Не достигнут плановый показатель и по количеству раз сдачи крови.

Несколько лет подряд — с 2015 по 2017 годы — недостаточное количество жителей Москвы было обеспечено бесплатными лекарствами и медицинскими изделиями. В 2017 году планировалось обеспечить ими 1,1 миллиона человек, имеющих право на социальную поддержку. По факту такую помощь получили 990 тысяч человек.

Контроль здоровья и профилактика заболеваний

Еще одной целью городской Департамент здравоохранения ставил мониторинг состояния здоровья москвичей и профилактику заболеваний. Эта цель также не достигнута. В 2015—2016 годах количество людей, обследованных в московских Центрах здоровья, было ниже запланированного. По плану 2015 года должны были обследовать 625 тысяч человек, а на деле обследовали только 494 тысячи. В 2016 году цифры еще хуже: обследовали 290 тысяч человек вместо запланированных 627 тысяч. Снизилось не только количество людей, прошедших профилактические осмотры и диспансеризацию, но и число тех, кто прошел обучение в московских Школах здоровья.

Несмотря на то, что в Центры здоровья для обследования обращалось все меньше людей, выросла доля пациентов с выявленными рисками развития заболеваний. Среди таких факторов риска — повышенный уровень давления, низкая физическая активность, избыточный вес. С 35 % до 27 % уменьшилась доля здоровых людей, и с 45 % до 53 % выросла доля тех, кто имеет хронические заболевания.

Есть и плюсы

Аудиторы отмечают и положительные стороны работы по воплощению программы в жизнь. Удалось достичь роста такого показателя, как «ожидаемая продолжительность жизни при рождении» — с 75,7 лет в 2012 году до 77,9 лет в 2017 году. Показатели смертности от туберкулеза в Москве опустились до уровня, ниже среднего по России. Увеличились цифры по «количеству пролеченных больных» в медучреждениях.

За что критикуют программу

Аудиторы Контрольно-счетной палаты критикуют Департамент здравоохранения за низкое качество планирования мероприятий программы. Как отмечают аудиторы, при ежегодной оценке эффективности реализации программы ее авторы не оценивали экономическую целесообразность расходов. Главный недостаток работы — постоянный пересмотр целей и плановых показателей программы. За время существования программы в нее 10 раз вносили изменения, которые корректировали ее цели и задачи, финансы и необходимые результаты.

Еще одна проблема — непрозрачность денежных трат. В частности, одно из мероприятий программы предусматривает выделение грантов и субсидий медучреждениям, но результаты этих мероприятий не установлены. Не обеспечена финансовая прозрачность проекта «О присвоении статуса «Московский врач»», который предусматривает оценку квалификации врачей.

Читайте также:
Лучшие истории 2018 года


Помочь фонду

26 декабря 2018

Дети, радуга и страх

В конце ноября полиция Екатеринбурга решила проверить детские рисунки со школьной выставки на тему толерантности. На нескольких из них были изображены радуга и однополые пары. 24 декабря в пресс-службе городского УМВД сообщили, что полиция не нашла гей-пропаганды в рисунках и не будет возбуждать административного дела по соответствующей статье. СПИД.ЦЕНТР разбирался в истории, как взрослые преподали школьникам урок лжи, страха и скандала из ничего.

Информационная «бомба»

«Я сожгу школу, если в голову моего ребенку будут вбивать гомосятину», — такими комментариями, а еще разбирательством с участием спецслужб и медийным скандалом федерального масштаба завершился урок толерантности в екатеринбургской школе номер 115. В ноябре здесь объявили и провели конкурс рисунков «Толерантный мир». В нем участвовали ученики разных классов, и приурочен он был к международному дню толерантности. По итогам конкурса лучшие работы были выбраны для школьной экспозиции и размещены на стендах на первом этаже образовательного учреждения.

Информационная «бомба» сдетонировала тогда, когда формально выставка уже завершила свою работу, рисунки сняли с доски, а на их месте повесили список имен участников проекта, занявших призовые места. В это же самое время кто-то из родителей опубликовал в соцсети снимок с изображением плаката, на котором нарисовано несколько человек, в частности схематические фигурки трех пар: девочки и мальчика, мальчика и мальчика, девочки и девочки. И надпись: «Нам не дано выбирать внешность, ориентацию, расу. Мы все по-своему уникальны». Именно этот на первый взгляд совершенно безобидный рисунок и стал причиной скандала — кто-то из родителей усмотрел в нем неприкрытую пропаганду гомосексуализма и обратился к журналистам, а затем и к общественникам в «Уральский родительский комитет».

Что было дальше — известно всем, кто хотя бы изредка листает ленты новостей. Региональные и федеральные издания, соревнуясь в мастерстве заголовков, наперебой писали, что в школе Екатеринбурга прошел конкурс плакатов с изображением геев и лесбиянок. Дальше события развивались стремительно: полицейские изъяли 17 рисунков для проверки на наличие гей-пропаганды, кроме уже упомянутой работы в список вошли все рисунки, где была изображена радуга. Следом за десантом журналистов, которые караулили детей и родителей возле школьного крыльца, к ученикам в 115 школу отправили десант психологов — для выяснения «на местности», какие проблемы волнуют старшеклассников и что именно хотела сказать девочка-девятиклассница, нарисовавшая ставший знаменитым плакат.

«Если мы будем так узколобо мыслить, кем вырастут наши дети?»

C Анной Калмыковой, мамой одной из учениц 115 школы, мы разговариваем после общешкольного собрания. Директор пригласила родителей в школу, чтобы рассказать о результатах психологической проверки.

Рисунок второклассницы, дочери Анны Колмыковой, который участвовал в конкурсе.

«Как мы поняли, активная фаза конфликта как будто прошла, и сейчас школа ждет итогов экспертизы. Однако психологи, которые также изучали эти рисунки и общались с нашими детьми, сказали, что в них ничего криминального не было и что работа педагога с детьми была проведена корректно. Директор попросила всех родителей успокоиться и добавила, что еще ничего не закончено», — рассказывает Анна Калмыкова.

Дочка Анны тоже рисовала радугу. Под ней мальчик и девочка в инвалидных колясках. И надпись: «Давайте жить, не причиняя боль». Во время домашней работы над проектом мама с дочкой много говорили о том, что нельзя никого дразнить, не нужно обижать. И что именно это — приятие и взаимоуважение — называется толерантностью.

«Ребята ведь действительно рисовали «мир-труд-май», как мы в свое советское время. Если дружба — то это всегда солнышко и радуга. Никому и в голову не приходило, что это могут расценить как какую-то пропаганду, — возмущается мама второклассницы. — Картинку, из-за которой весь сыр-бор, я видела в школе, она кроме улыбки не может вызвать ничего. Автору 15 лет, и ей захотелось высказать свое мнение. Почему вы не даете детям делиться и свободно высказывать свое мнение? Если мы, взрослые, будем так узколобо мыслить, то и наши дети будут считать так же».

Впрочем, так считают не все родители. Есть и те, кто думает, что педагоги некорректно сформулировали задачу детям и поставили перед ними ненужные вопросы. Анна уверена, что таких немного, но они есть. Как и те, кто пишет в интернете, что школа «отрабатывает» западные гранты по «промывке мозгов» и занимается среди учеников гей-пропагандой. Чтобы защитить честь учебного заведения, инициативная группа родителей написала письмо президенту, под которым сейчас собирают подписи. По просьбе директора письмо пока никуда не отправляют, ждут результатов экспертизы.

«Масло в огонь подливает родительский комитет во главе с Евгением Жабреевым. Ощущение, что он ведет какую-то свою войну и никого не слышит, — рассуждает Анна. — Сейчас некоторым старшеклассникам приходят сообщения от гей-сообществ Екатеринбурга и не только, которые предлагают им свое покровительство. Что получается? Если раньше эти дети не были так глубоко в этой теме, то сейчас они ей живо интересуются».

Рисунок второклассницы, дочери Анны Колмыковой, который участвовал в конкурсе.

«8-летним мальчикам объясняли, что гомосексуализм — это хорошо!»

Евгений Жабреев, руководитель Уральского родительского комитета, уверен, что скандал развязали не они, а директор школы, которая отказалась сразу выслушать возмущенных родителей, озадаченных «странными» рисунками на школьной выставке. Не получив ответа от директора школы, мамы и папы пришли в родительский комитет: «Отреагируйте, пожалуйста, что-то с этим сделайте, потому что нас никто не слушает».

«У меня, на первый взгляд, эти рисунки вообще не вызвали никакой реакции, — рассуждает Жабреев. — Если бы не одно «но» — однополые пары, держащиеся за руки. Есть и второе «но», которое меня смущает. Еще не развернулись толком события, но на защиту этих рисунков уже встал ресурсный центр ЛГБТ в Екатеринбурге. Во-первых, какое им дело и какой черт они лезут к детям? Во-вторых, если полиция забрала рисунки и начала проверку, значит, было из-за чего. Ни один нормальный полицейский не будет вешать на себя мертвые дела».

Евгений Жабреев, руководитель Уральского родительского комитета.

В беседе глава Уральского родительского комитета признался, что не доверяет экспертизам. Не так давно он просил проверить на законность и безопасность «одну сомнительную книжку» по половому воспитанию. Однако эксперты сказали, что это научно-познавательная книга, которая имеет культурную и образовательную ценность.

«У нас просто волосы встали на голове. Ведь там под обложкой мальчикам 8-летним, объясняли, как надо и что надо, что гомосексуализм это хорошо. Не удивлюсь, если здесь экспертиза тоже ничего не покажет. Но объясните мне, почему тогда ЛГБТ вылезли?» — задается вопросом общественник.

«Неделя толерантности принесла извращенные плоды»

В ресурсном центре ЛГБТ в Екатеринбурге, отвечая на вопрос Жабреева, поясняют, что подключились к этой истории тоже с подачи родителей и по их просьбе — обеспокоенные агрессивными заголовками и комментариями в интернете родители обратились в ресурсный центр за юридической консультацией.

«Промониторив все публикации, которые появлялись в СМИ по этой теме, мы собрали вместе все комментарии, разжигающие ненависть и неприязнь, чего там только не было, и то, что «взрослые должны гореть в аду за подобную пропаганду», и «всех пидо… на костер!», и многое другое. Мы направили обращение в центр по борьбе с экстремизмом, но ответа пока не получили», — объясняет юрист ресурсного центра ЛГБТ Анна Плюснина.

Само проведение такого конкурса в ресурсном центре считают позитивной тенденцией. И надеются, что другие школы не испугаются возникшей шумихи и тоже будут проводить подобные мероприятия.

«Нужно говорить детям, что мир разнообразен, что мы все разные, но у нас одинаковые права, — рассуждает Анна Плюснина. — Но, с другой стороны, этот скандал совершенно четко показал детям, что в нашем обществе не все равны. Это первый урок, который они получили. А второй — что свою точку зрения не всегда можно и нужно высказывать. Иногда это бывает опасно».

Анна Плюснина, юрист ресурсного центра ЛГБТ.

Экс-глава Екатеринбурга Евгений Ройзман с возмущением следил за историей, которая развернулась в его родной 115 школе, и в конфликте встал на защиту учителей. Он уверен, что в правовом смысле история закончится «обычным пшиком», но нервы педагогам уже изрядно потрепали.

«Я хочу сказать, что эти особо тревожные борцы с гей-пропагандой, как правило, — сами латентные гомосексуалисты (слово «гомосексуалист» среди прочих употребляет сам Ройзман — прим. ред.), которые испытывают очень серьезные проблемы с самоидентификацией. Любой нормальный человек не будет этим заниматься, — считает Ройзман. — Если в целом говорить про современных детей, недавно был в Москве, читал лекцию про наркотики и хочу сказать, что нынешние молодые растут хорошие, они не смотрят телевизор и не оболванены пропагандой, они умеют критически мыслить, и у страны есть надежда, что впереди у нас все будет хорошо».

«Дети рисовали не про секс, а про свои представления и свои идеалы»

Старший преподаватель департамента психологии УрФУ Анна Гизулина сама неоднократно подвергалась нападкам «поборников морали и нравственности» за сотрудничество с российской ЛГБТ-сетью и свой научный интерес: в университете Анна много лет изучает вопросы гендерной идентичности.

«Сейчас мы все ждем решения прокуратуры и результатов экспертизы, чтобы понять, будут ли какие-то последствия для школы и для педагога, — комментирует Анна Гизулина. — Но уже сегодня можно смело сказать, что толерантность — слово не из нашего лексикона. Современная школа явно не настроена принимать детей со всеми их особенностями. Я видела эти работы, и для меня совершенно очевидно, что проблему раздули из ничего. Для меня эта история показала, насколько распространена в нашем обществе больная фантазия».

Внимательно изучив рисунки, в том числе и тот самый «скандальный», эксперт пришла к выводу, что это совсем не про секс, это про отношения с миром и с самим собой. Анна уверена, что в советское время такой рисунок никого бы не удивил, но сегодня вызвал настоящую истерику просто потому, что дети нечаянно нажали на самую больную мозоль нашего общества.

«Почему-то эта тема очень больная для нас. Как будто геи и лесбиянки — наша главная проблема, а не та нищета, которая кругом, не то, что у нас нет хосписов, нет адекватной медицинской помощи, — анализирует ситуацию преподаватель. — Люди указывают на соринку в чужом глазу, обнаруживая тем самым бревно в своем. Наши так называемые взрослые показали детям, что находятся совершенно в другой реальности. Дети рисовали не про секс, а скорее про свои идеалы. Ведь в подростковом возрасте грань между дружбой и любовью очень зыбкая и тонкая, подросток ищет друга в разных планах, в романтическом в том числе. А извращенные взрослые начинают видеть там пропаганду нетрадиционной любви».

Сегодня Гизулина опасается того, что эта агрессия и жесткие реакции со стороны взрослых могут спровоцировать в ответ еще большую агрессию у детей, и вместо мирных рисунков мы можем получить уличные беспорядки. Что делать? По мнению Анны, школа, родители и дети должны консолидироваться, должны перестать бояться собственной тени.

«Если бы педагоги и родители объединились и выступили единым фронтом, обозначив свою позицию — мы обсуждаем важные для детей темы и нарастающие конфликты, а не прячем голову в песок — тогда можно было поставить на место и маму, и Жабреева с его родительским комитетом, — утверждает Анна Гизулина. — Вместо этого мы продолжаем помогать распространению мракобесия. И скажите мне, уважаемые инициаторы этого скандала, кто сейчас после этого занимается пропагандой?»

Решения экспертизы все участники и наблюдатели в этой истории уже дождались. Однако в том, что урок толерантности превратился для детей в урок лжи, страха и пустого скандала, не сомневается, кажется, никто. И сделали все это взрослые. Разумеется, из самых лучших побуждений.

Читайте также:

Русская литература осваивает ВИЧ: интервью с автором повести «Плюс жизнь» 

Помочь фонду

Документальный фильм о сотруднице фонда СПИД.ЦЕНТР выложили в интернет.

«Считается, что обычный цикл нашей жизни таков: каминг-аут перед родителями, жизнь на улице, проституция, а потом самоубийство. Как вариант: наркотики, ВИЧ. Это не всегда так. Я, например, еще жива», — на брошюре фонда СПИД.ЦЕНТР такими словами начинается презентация еженедельной группы самоподдержки для трансгендерных людей. Именно эти группы ведет героиня фильма. Она же автор приведенного выше текста.

Ее зовут Майя. Она трансгендерная женщина. Фильм был снят около года назад Алексеем Иванченковым. Фактически, это большое и достаточно откровенное интервью о том, из чего состоит жизнь трансгендерных людей в нашей стране: походы в поликлинику, чтобы получить медицинскую карту на новое женское имя, ежедневная рутина, работа,  одиночество.

«Правда в том, что в обществе трансгендеры сталкиваются с тотальной изоляцией. Всю жизнь нас сопровождает очень высокий уровень одиночества. От нас отказываются родители. Друзья. Я прошла через многолетний путь транзишена, полный препятствий и тяжелых жизненных ситуаций, некоторые из которых порой даже казались безвыходными. Поэтому я прекрасно знаю, насколько необходимо найти для себя опору на этом пути», — это еще один фрагмент текста, который Майя написала для нашего фонда. Создатели фильма подчеркивают: Мая сильная. И Мая продолжает бороться.

«Я не боюсь говорить об интимных вещах в этом кино, может, даже о тех, о которых говорить и вовсе не принято, — признается она теперь. — Чем больше люди узнают о нашей жизни, тем лучше. Может, им будет немного легче нас понять».

В 2018 году фильм был показан на различных фестивалях короткометражного кино в России («Святая Анна», Москва), Великобритании (в Шотландии и Северной Ирландии), Индии (в Мумбаи и Пуне), США (в Сент-Поле, Миннесота) и Китае (в Шанхае). В конце декабря состоится показ в Нигерии (в Лагосе), а в следующем году «Майю» покажут на фестивале в Англии (в Лондоне).

Мы предлагаем нашим читателям посмотреть этот фильм.

В Москве 10 декабря, в День прав человека, правозащитники презентовали «Отчет по результатам качественного исследования насилия над лесбиянками, бисексуальными и трансгендерными женщинами на Северном Кавказе в Российской Федерации». СПИД.ЦЕНТР публикует пересказ доклада, а также разговор с чеченской лесбиянкой про происходящее с ЛГБТ-людьми на российском Кавказе.

Презентация доклада происходила в обстановке полной секретности: центр Москвы, полуподвальное помещение. Такие декорации больше подходят для подписания тайных протоколов — журналистов просят не упоминать ни место, где проходила презентация, ни авторов исследования в своих заметках, ни тем более имен — организаторы всерьез опасаются за собственные жизни. И страхи их не беспочвенны — одна из девушек-респонденток, на основе чьих свидетельств писался документ, недавно умерла. В селе, где она жила, говорят, что «отравилась сама». Еще с одной на данный момент потеряна связь.

В российском обществе до сих пор присутствует серьезная стигматизация ЛГБТ-людей, в особенности это относится к республикам Северного Кавказа, где ситуация усугубляется традиционализмом и религиозным аспектом.

Иллюстрация из «Отчета по результатам исследования насилия над квир-женщинами Кавказа»

Когда в 2017 году ведущие российские СМИ публиковали материалы, рассказывающие о похищениях, насилии и пытках геев в Чечне, о ЛГБТ-женщинах практически никто не упоминал: «Первая волна обращений была именно от мужчин. Женская тема долгое время оставалась невидимой», — констатирует одна из авторов.

Всего в исследовании приняли участие двадцать одна жительница Чечни, Дагестана, Ингушетии и Северной Осетии. Одна из них — трансгендерная женщина. Еще пять, с которыми связывались исследователи, отказались от участия.

Не выходя из помещения, мы разговариваем с Камиллой, имя не настоящее, но она просит называть себя именно им. Чеченка, родилась неподалеку от Грозного. В селе, название которого просит не указывать. В Москве живет уже два года.

Иллюстрация из «Отчета по результатам исследования насилия над квир-женщинами Кавказа»

Короткая прическа, спортивная кофта, штаны. Говорит очень тихо, губы плотно сжаты. Она лесбиянка и единственная участница исследования, осмелившаяся пообщаться с репортерами вживую.

«У нас с друзьями было в Грозном такое маленькое свое сообщество «нетрадиционной ориентации». Собирались на квартире, гуляли вместе. Причем, собирались не в плане выпивки, а просто посидеть, пообщаться. Поговорить спокойно. Сейчас 70-80 процентов парней и девушек уехали из республики. Остались только те, у кого есть дети, семья, — рассказывает она. — Кто-то из тех, что уехали, сперва попали к силовикам, в подвалы, но большую часть из них отпустили за взятки. Что они «такие», из наших никто не признался, если бы признались, могли бы просто убить. Так что чудом спаслись. Ребята собирали деньги, продавали квартиры, выкупали. Потом бежали».

Блюстители ислама

Сейчас Камилле около 35 лет. 29 % опрошенных в ходе исследования заявили, что подвергались сексуальному насилию. Исследователи в таких случаях разделяют сексуальное насилие в родительской семье и супружеской. Камиллу эта чаша миновала. Но не миновали одиночество и изоляция, с которыми сталкиваются многие гомосексуальные женщины, покидая родной дом.

«Я не могу прервать связь с матерью, потому что мы очень тесно связаны,  — говорит Камилла настолько тихо, что едва можно разобрать слова. — За то время, которое я живу тут, я даже два раза ездила домой повидаться. Соскучилась. У меня не было каминг-аута. Но мать всегда видела мой образ жизни, что я общаюсь с девушками. Она никогда не настаивала, чтобы я прекратила все это, только расстраивалась, что я не живу как все. Двоюродные сестры давно вышли замуж, родили по несколько детей, даже те, кто младше меня. Ее это огорчает. Мужская половина, конечно, ничего не знает».

В силу специфического уклада жизни и связанных с ним рисков каминг-аут на Северном Кавказе в целом делают редко. Чаще место имеет аутинг, когда кто-то из знакомых, бывших партнеров, родственников или соседей рассказывает остальным про «нетрадиционные» сексуальные предпочтения человека или гендерную идентификацию.

Лишь одна женщина из согласившихся пообщаться с исследователями совершила каминг-аут в семье, но как сложилась ее судьба сейчас — неизвестно: через некоторое время она пропала и контакт с ней был утерян.

«В случае аутинга человек становится изгоем. Семья пытается воздействовать либо физически, либо морально. Жить после этого в республике — не вариант. В любом случае надо уезжать», — подтверждает Камилла. Мы общаемся в самом углу комнаты, в безопасном пространстве, где ее никто не найдет, в помещении всего несколько человек. Но напряжение и недоверие ощущается даже в этой атмосфере.

«Когда я переехала учиться и работать в Грозный, брат упрекал меня, что я не живу с матерью в родном селе, но мне всегда было скучно с одноклассниками. С родственницами мне неинтересно, с соседками. В какой-то момент я стала знакомиться с девчонками через интернет, ездить к подруге в соседнюю республику.

Иллюстрация из «Отчета по результатам исследования насилия над квир-женщинами Кавказа»

Чем больше я пыталась жить самостоятельно, тем больше было давления, угроз. В Чечне считается, что мужская половина по отцовской линии отвечает за девушку. Те же племянники или двоюродные братья по отцовской линии.

Сейчас я пытаюсь уехать из страны, жду ответа. Но, насколько мне известно, даже там, за границей, могут достать, — продолжает Камилла, тщательно подбирая формулировки. — Был случай с моим другом, про него даже писали в газете, он познакомился в сети с какими-то чеченцами, пришел на свидание, а те оказались «блюстителями ислама», затолкали его в машину. Благо он оказался не чеченцем, а из соседней республики. Иначе все кончилось бы совсем плохо, а так — отпустили».

Брак под прикрытием

Как правило, подчеркивают авторы доклада, после того как родственники узнают, что член их семьи принадлежит к ЛГБТ-сообществу, семья считается «опозоренной». Очищение репутации происходит в том числе через «убийства чести», практика которых сохранились на Северном Кавказе до сих пор. 38 % респонденток, участвовавших в исследовании, рассказывали, что не просто слышали про «убийства чести», а знают лично, что их знакомых или подруг убили таким образом «за поведение, позорящее семью».

Принудительный брак — альтернативная форма «очищения репутации». Из числа опрошенных девять признались, что находятся или находились ранее в принудительном  браке. Семь из восьми женщин, прошедших через принудительный брак, рассказали, что их супружество состоялось после аутинга. То есть после того, как родственники получили подтверждение сексуальной ориентации от третьих лиц: например, переписку или личные фотографии.

Впрочем, события принимают такой серьезный оборот далеко не всегда. Безусловно, открытое брачное сожительство между ЛГБТ-людьми на Кавказе исключено. Но навязанные родственниками супружеские отношения с «правильным» мужем могут стать как формой наказания, так и способом спасения, нередко оставаясь единственной возможностью для женщины жить относительно нормально, не вызывая лишних подозрений.

«У меня до сих пор напряженные отношения с родными, они считают, что я должна вернуться домой и выйти замуж. Мне предлагали уже не раз, даже сваты были. Давали мой номер, подсылали женихов», — рассказывает Камилла собственную историю.

«Тем, кого присылают, я не могу резко и грубо отвечать, чтобы не вызвать подозрений. Тут своя технология. Нужно потихоньку прервать общение с молодым человеком. Все это напрягает, конечно. Но бывает и хуже. Есть семьи, где отец и брат сказали, и уже не отвертеться, потому что девушка должна подчиняться взрослым. У нас не так», — объясняет она.

Брак «для прикрытия», то есть, по сути, фиктивный брак, нередко строится на партнерстве гомосексаульных женщин и мужчин, которые таким образом для родственников создают видимость «полноценной», традиционной семьи.

«Была такая попытка и у меня, — рассказывает Камилла. — Мы познакомились через сеть. Он все знал про меня, я была не против. Со временем у нас появились общие друзья.  Фиктивный брак — это спасение для девушки. Куда бы она ни поехала, жить одной нельзя, путешествовать одной нельзя. Мужчины, если нет подозрений, что они геи, имеют большую возможность для передвижения. Но если подозрение есть, что парень не такой как все, то есть нет интереса к противоположному полу, нет свиданий, то и им нелегко… Слухи очень быстро расползаются. Поэтому и они стараются как-то жениться, чтобы родню успокоить. Мой брак не состоялся, потому что в последний момент у парня нашли ВИЧ».

Такая узаконенная форма отношений дает ощущение относительной безопасности, отмечают авторы доклада, однако патриархальные устои часто поражают и этот по факту фиктивный брак. Не только гетеронормативные мужчины, но и геи или бисексуальные мужчины продолжают попытки тотально контролировать жен, применять насильственные практики. Даже несмотря на вынужденный и притворный характер самого партнерства.

Иллюстрация из «Отчета по результатам исследования насилия над квир-женщинами Кавказа»

Страх перед джиннами

Может показаться курьезом, что в традиционном кавказском обществе до сих пор присутствуют практики «изгнания джиннов», через эти обряды экзорцизма принято исправлять, или «излечивать», ЛГБТ-людей.

Исследователи поясняют, что родители даже с высшим образованием  нередко обращаются к «специалистам по изгнанию джиннов». Более того, зачастую сами женщины верят в дьявольскую сущность своих влечений — вселение в них «джинна-мужчины» и подобное. Процедуру изгнания джиннов, после того как об их сексуальной ориентации узнали родственники, пережили пять респонденток из двадцати одной.

В целом же авторы доклада подчеркивают, что стигма, общая атмосфера страха, в которой живут гомосексуальные женщины на Кавказе, часто не позволяют им даже в случае смертельной опасности вовремя обратиться за помощью. Так о физическом насилии заявили все 100 % респонденток, участвовавших в исследовании, о психологическом — тоже все.

«Даже если этот доклад ничего не изменит и дальше ничего не будет, нам важно поделиться, важно, чтобы нас услышали, — заключает Камилла ближе к финалу нашего разговора. —  Очень важно, что есть люди, с которыми можно просто поделиться. Кому можно доверять. В нашем регионе знают про насилие, но некуда обратиться, есть российские законы, но некому пожаловаться на их несоблюдение. Там абсолютно другая жизнь. В традиционной семье человек должен либо жить с родственниками, либо иметь свою семью. Иначе будешь отшельником, изгоем, у большинства из нас просто нет свободы выбора. Что носить, с кем общаться, как жить, в каком городе, с партнером или партнершей. Женщина должна быть женщиной, мужчина — мужчиной, у каждого свои обязанности. Но я мечтаю, чтобы эта свобода выбора все-таки была».

Первые два дня после презентации авторы не публиковали доклад в сети, опасаясь за собственную безопасность. Сегодня он вышел на зарубежном сайте. К сожалению, на сегодняшний день давлению и преследованиям подвергаются не только те, кто не вписывается в «традиционные» представления по местным обычаям, но и правозащитники, исследователи, журналисты, освещающие «неудобные» темы, зачастую выходящие за рамки закона, рассказывающие про жизнь людей там. На Кавказе. Где нет прав человека.

Читайте также:

«Транс-мужчинам советуют «быть мужиками», когда на них нападают» 


Помочь фонду

В онлайн-кинотеатре «ТНТ-Premier» завершился показ сериала «Звоните ДиКаприо», в котором у главного героя обнаруживается ВИЧ и рассказывается про его борьбу и жизнь с этим диагнозом. СПИД.ЦЕНТР посмотрел новый сериал Жоры Крыжовникова.

Егору Румянцеву (Александр Петров) все равно. Он один из известнейших актеров страны, и его совершенно не волнует, кто что думает о нем, о его актерской игре, о его образе жизни. «Если что-то не нравится, звоните ДиКаприо», — заявляет он на съемочной площадке, зная, что это он — ДиКаприо местного разлива и что звонить особо некому, да и незачем. Егору в целом плевать, примерно так же, как всем остальным плевать на его сводного брата-неудачника Леву (Андрей Бурковский). Он ведущий на заштатном телеканале, ему надо кормить детей, а дома ждет беременная жена (Юлия Александрова). Егору он до поры не завидует, но и теплых чувств к повесе не питает. Дальше комедийно-гламурная история из жизни богемы и параллельно разыгрываемый для антитезы сюжет «Принца и нищего» объединятся ради того, чтобы хорошенько вдарить по зрителю драматическим поворотом. У Егора находят ВИЧ, как это водится, случайно.

Этим мастерским переходом из легкого жанра в сложный славен режиссер Жора Крыжовников (настоящее имя — Андрей Першин), известный по фильму «Горько!», несколько раз безуспешно пытавшийся повторить его успех («Горько 2», «Самый лучший день») и вот перешедший к более продолжительному формату — мини-сериалу на 8 серий с относительно большим хронометражем. Вообще такой жанровый сдвиг Першину очень свойственен, вспомните то же легендарное «Горько»: там развязная алкогольная комедия с непременным распеванием вслух Григория Лепса потихоньку, но неотвратимо превращалась в отчаянный хоррор о жизни в России и о том, что в экосистеме традиционного русского банкета невозможно сохранить в себе хоть что-то человеческое. Смешное у него неизменно обращается во что-то невыразимо ужасное.

Здесь же, в сложносочиненном и хаотично развивающемся сюжете о телеактере, который обнаруживает, что у него за душой совершенно ничего нет, Крыжовников пытается сделать другой переход, проще говоря, из забавненького в грустненькое. Вокруг его героя, которого, что особенно иронично, играет звезда сериала «Полицейский с Рублевки» Александр Петров, быстро рушится иллюзия того, что в жизни все, может, и не как у нормальных людей, но в целом отлично, как минимум, денег много, женщин. И тут вдруг, как кажется ему и, что важнее, как кажется окружающим его людям, о ВИЧ не знающим совершенно ничего, — смертельный приговор.

Был такой нечасто вспоминаемый фильм, назывался «Сердца бумеранг», режиссер Николай Хомерики. Там машинист поезда метро в самом начале узнавал, что у него порок сердца и что он может умереть в любой момент. А может и не умереть, прожить до далекой-далекой старости, как повезет. То есть фактически в его жизни ничего не менялось, ведь люди, как известно, смертны внезапно. И в то же время для главного героя неуловимо менялось все. Об этом тончайшем ощущении и был фильм.

У Крыжовникова же тонких ощущений не бывает, у него все как в последний раз, всегда на разрыв аорты. Жора всегда тянет каждый кадр, не нуждающийся в этом, как будто этот кадр для него последний, а остальное, наоборот, нарезает так мелко, словно шинкует в салат (здесь используется осточертевший еще со времен отечественных блокбастеров нулевых клиповый монтаж). Если в «Звоните ДиКаприо» звучит музыка, то исключительно самая помойная, самая гнусная, самая душераздирающая попса, и ее будут обязательно петь навзрыд (еще, желательно, в караоке, чтобы вот прямо совсем мерзость). Соответственно, и драматический слом здесь слишком буквальный, слишком понятный: ближе к финалу все шутки и гэги постепенно исчезают, Крыжовников-Першин нагнетает обстановку, как давление в вакуумной установке, юмор он заменяет длиннотами, то есть тупо молчанием, но все выражается (и вырождается) в деланные рыдания по углам, и еще все вдруг начинают непрерывно выворачивать душу, причем так легко, словно выворачивают носки перед стиркой.

Да, конечно, в целом неожиданно видеть стигматизированную тему ВИЧ в относительно мейнстримном сериале. Хотя он не такой уж мейнстримный, боссы ТНТ в эфир «Звоните ДиКаприо» стыдливо не пустили и отправили в онлайн-кинотеатр «ТНТ-Premier», чистилище для контента, в перспективах которого начальники не так уж уверены. И все же сложные душевные терзания, которые, надо думать, испытывают на месте Егора тысячи людей, узнающие о своем новом ВИЧ-статусе каждый год, показаны витиевато, но достойно.

Впрочем, начать с того, что это вообще довольно гнусный стереотип — герой с ВИЧ, который, разумеется, подхватил его не случайно и не по незнанию, как это обычно бывает, а в результате многолетнего забытья, непрерывного запоя, бесконечного разврата и так далее. Егор совершенно не приходит в себя, разве что в самом конце, чуть ли не в последнем эпизоде, и за это его сценарно карают. Да, его образ противопоставляется образу его брата Льва, до поры — примерного семьянина, находящего простую радость в бедной, но счастливой семейной жизни. У Льва изначально ВИЧ нет, а у Егора — вдруг обнаруживается, так что это вполне конкретная авторская антитеза, стигматизирующая Егора, а вместе с ним, надо думать, — всех ВИЧ-положительных людей.

Но история рассказывается весьма лицемерно: вся она уже случилась к моменту того, как нам начинают ее рассказывать. Егор и до этого бесконечно сбегал со съемок в волшебный мир алкоголя, но в этом мире к началу повествования он уже женился и развелся, завел детей от разных женщин, много знает, много видел, а не рождается у нас на глазах из пены морской. Этот прием был типичен для ВИЧ-кино девяностых, например, где режиссеры использовали диагноз как рубикон, делили им жизнь на до и после, обрекая персонажей на неминуемую смерть.

Конечно, это вообще не очень реалистичная история, это скорее такая навязчиво осовремененная притча, в которой замени ВИЧ на какую-нибудь античную чуму — и не поменяется ничего за исключением пары деталей. Герои, может, и обсуждают ВИЧ, но при этом некоторые персонажи имеют о нем весьма устаревшие знания. Юлия Александрова, жена режиссера, традиционно играющая у него разнообразных истеричных жен (с небольшими сюжетными изменениями: в «Горько» изобразила еще не жену, а невесту, а в «Елках новых», где Крыжовников снял одну из новелл, — мать-одиночку), узнав о том, что ее деверь болен, заявляет, что Егор ей «всю квартиру загадил», начинает обрабатывать ее бактерицидными лампами и в целом быстро сходит с ума. Случайная знакомая заявляет подруге, имевшей с Егором случайный секс в лифте (Александра Ревенко): «Главное, чтобы у ребенка был отец. Вот такой вот спидозный, но все-таки отец».

Но для Першина, повторимся, куда важнее не репрезентация людей с ВИЧ, и его тоже можно понять, он кинорежиссер, а не просветитель. Для него в центре — внутренний конфликт Егора. С одной стороны, он давно обманывает себя, он актер, который ничего не может почувствовать, а ведь ему платят за эти чувства, это все, что он умеет в жизни делать: как сыграть перед камерой другого человека, если ты сам из себя ничего не представляешь? Узнав о ВИЧ, Егор все больше замыкается, все глубже погружается и погружается в свой инфантилизм и одновременно с этим — в себя. Он даже почти совсем перестает говорить вслух, а остальные постепенно выдыхают и забивают на несчастного, продолжая как-то жить и двигаться дальше: всем плевать, у всех работа, всем детей кормить. А то, что здесь человек жить не может, — ну, что поделать, а кому сейчас легко.

В итоге не на стометровке, а на марафонской дистанции Крыжовников обнаруживает себя как режиссера бессердечного и немотивированно жестокого. В его жутковатых фильмах люди теряют в пене дней что-то самое главное, но больше никогда не находят этого, в его сюжетах больных, но неопасных для окружающих людей ждет не поддержка, а игнор. Странно и страшно думать, что постановщик живет исключительно ощущением того, как в России и в мире тяжело и бессмысленно жить. Он говорит, что и ВИЧ-положительным некому верить и нечего ждать. Давайте все вместе сделаем так, чтобы это стало неправдой.

Читайте также:
Антон Красовский: «Нам еще предстоит учиться работать с богатыми людьми» 


Помочь фонду 




Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире