simonyan

Маргарита Симоньян

09 ноября 2018

F

Американское общественное мнение — это слепой и безжалостный каток для укладки асфальта, который сминает в пыль все, что не катится с ним в одном направлении и с одинаковой скоростью.

И однажды меня угораздило стать маленьким винтиком в этом катке.

Мне было 15. До сих пор стыдно.

Поскольку все истории здесь совершенно реальны, некоторую часть имен и родственных связей я изменю.

В 95-м, на деньги американских налогоплательщиков, за что большое им человеческое спасибо, я приехала учиться в хорошенькую и улыбчивую деревушку на берегу озера Ньюфаунд, утыканную свежебелеными протестантскими церковками.

 -В озере сертифицированная питьевая вода, — сообщили мне мои новые американские 'родители'.

Озеро было как будто дословно вынуто из набоковского Рамздэля — я подозреваю, что действие 'Лолиты' начинается где-то в этих краях. Вообще много чего в этих краях будто дословно вынуто из 'Лолиты', но сегодня речь не об этом.

Волшебное озеро было укрыто холмистым пахучим лесом вечнозеленой канадской тсуги. За камешками семейного пляжа ютился летний домик моих родителей — с седой сосновой щепой вместо крыши.

Несколько километров дорожных знаков 'Осторожно, лоси', и за ними основной дом — трехэтажный, с запахом пыльных саше, со скрипучей лестницей, библиотекой маленьких фотографий собачек и внучек, встроенные 'клозеты', большой холодильник с пастью льдогенератора; в столовой, открытой только по праздникам, скатерть с рождественскими омелами, веранда с диваном-качалкой, на деревянных окошках поилочки для колибри, на заднем дворе — оленья кормушка, куда оглушительно снежной зимой наведывался медведь.

Семье принадлежал сам дом, нетронутый грибниками богатый лес вокруг дома — с ондатрами, дикой индейкой и тем самым вечно голодным медведем — и безлюдная дорога сквозь лес к этому дому.

Мы жили там вчетвером: я, мой новый папа, новая мама и их пожилой сенбернар.

Настоящих маму и папу я слышала только раз в месяц пять минут международным звонком — чаще они не могли себе позволить, а времена были доинтернетные.

 — Это и есть вся твоя одежда? — спросили меня родители, изучив чемодан с одним цветастым сарафаном, одним черным платьем, которое я носила в своей краснодарской школе, парой мужских свитеров и рубашек, которые я надевала поверх этого платья — мне казалось, что так я выгляжу курто— и круто— кобейново.

Полное отсутствие джинс и футболок возмутило моих новых родителей даже больше, чем яичница с помидорами, которую я им пожарила в первый день.

В моей краснодарской школе джинсы были запрещены, а покупать что-то, в чем нельзя ходить в школу, никому даже в голову не приходило.

 — Надо купить тебе джинсы и футболки. И ты должна менять их каждый день. Иначе ты станешь изгоем, и твои одноклассники будут тебя презирать.

В краснодарской спецшколе я отучилась 8 лет, а тут пошла сразу в последний, 12-й класс — и все мои одноклассники были сильно старше меня.

Была редкой классической красоты двадцатилетняя второгодница Саманта Смит, которая, безусловно, ни разу не слышала про ту самую Саманту Смит. Вот кто действительно одевался куртокобейново!

Однажды на моих глазах все 50 минут стади-холла с учебником и калькулятором Сэмми не справилась с примером 16-2х5. Она не была отстающей в медицинском смысле этого слова. Просто ей это было не нужно.

Я учила ее базовой математике и истории американских президентов, а она меня — курить траву и слушать 'The presidents of the United States of America'.

Был черноволосый Эрон, который раз в квартал на уроках демонстрировал новый пирсинг своего члена, сделанный в честь очередной любимой.

Худенькая незаметная Стейси жила в своем трепаном автомобиле — пьющие родители выгнали ее из дома. Она работала и ужинала в Макдональдсе, а мылась и завтракала в школе.

Однажды Стейси пропала на пару недель, вернулась еще худее, с еще более лихорадочными глазами, и перед уроком восторженно рассказала, что в город заехал новый наркотик с красивым названием crystal meth (за пару десятилетий до Брейкинг Бэд), и это гораздо круче вашего старомодного ЛСД и прочих младенческих радостей, которыми вы тут гоняете динозавриков на вечеринах.

 — В этой жизни можно надеяться только на одно, — говорила Стейси. — Что ты не переживешь свое двадцатипятилетие.

Моя подруга, белозубая хоккеистка Эйми, наоборот, ненавидела алкоголь и наркотики, и всех, кто их потребляет. Травка не в счет, потому что травку, к моему любопытству, не считали наркотиком даже родители и учителя.

Старшую и любимую сестру Эйми вынули из петли, после того, как покончил с собой сестрин бойфренд. За несколько дней до этого в машину, где ехала вся его семья, лоб в лоб в'ехал пьяный обдолбанный грузовик. Погибли все, кроме трехлетней сестры. Когда через пару дней бойфренду позвонили из клиники и сказали, что сестра тоже не справилась, он добровольно ушел вслед за ними.

У веселой блондинки Ребекки была зависимость от кока-колы. Об этом официально знали учителя, и отпускали ее на уроках купить в автомате еще пару баночек.

Были два таких же, как я, школьника 'по обмену' — Ярно из Финляндии и Вал из Швейцарии, отличные парни, Вал весь год пророманил с красавицей-второгодницей Сэм, а финн потом стал известным в своей стране математиком.

Одного из нас поселили в семью, где папаша в детстве стал жертвой многолетнего хрестоматийного насилия из типичных американских сводок: родители держали их с кучей сестер и братьев в подвале, били и заставляли совокупляться — и папа, и мама.
Отличница Кристен, девственница из пасторской протестантской семьи — ее младший, больной редчайшим недугом брат однажды вполне однозначно намекнул мне, что кто-то из мужчин их неистово верующей семьи пристает к маленьким девочкам. Кристен очень сердилась на брата за то, что он вынес это из дома.

Вообще такой психоневрологической концентрации в одной геоточке солнечнозайчиковой хорошенькости, мирной и сытой стабильности и одновременно того, что называется непереводимым американским messed up — изломанности, трагедии, повседневной привычности самых тошнотных пунктов криминальной энциклопедии: педофилии, инцеста, подросткового материнства, суицидальности развлечений — я не встречала ни до ни после, хотя выросла в бандитском и наркоманском армянском гетто и повзрослела сквозь омово-птючевый Краснодар конца девяностых, с его велосипедными трипами на Казантип и унитазами бывшего ДК ЖД, забитыми шприцами после ежесубботнего рейва с ночными показами Альмодовара.

В школах моего 'историко-культурного' (как написано в Википедии) штата учителям было законодательно запрещено обсуждать с учениками гомосексуализм, эвтаназию и почему-то ядерное оружие.

Одноэтажная Америка еще посещала по воскресеньям свои свежебеленые протестантские храмики, но была уже смущена голливудом и телевидением, которые мягко, но жестко вводили в каждую громкую премьеру обязательную симпатичную лесбиянку, или ранимого гея, или хотя бы полдиалога о геях и лесбиянках, и отливали в граните правильные слова для называния этих меньшинств, отправляя в маргинальный утиль 'гомосека' и прочее неприятное.

Воскресная свежебеленая Америка — потомки мэйфлауэрских пуритан — не понимала пока, как к этому относиться. А раз не понимала, то запретила рассказывать детям.

Мои новые одноклассники были приветливы и любопытны:

 — У вас другой алфавит? Как это? Разве бывают другие алфавиты?

 — А у вас в России есть собаки?

 — А телевизоры есть?

Самым приветливым был высокий, прыщавый и пухловатый парень, в черной рубашке и черных штанах, на класс младше, но на пару лет старше меня — Джон Маккью.

Он одним из первых подошел ко мне на парковке, где я выгружалась из желтенького автобуса, чувствуя себя маленьким Форрестом из заключительных кадров любимого фильма.

 — Привет, ты откуда? Мне нравятся твои волосы.

Я не удивилась, потому что уже усвоила трогательный и отчетливо американский обычай говорить первому встречному: I love your shoes или I love your hair color — такой же эндемичный, как у нас попросить у первого встречного сигарету.

Увидев, что я разговариваю с Джоном, и дождавшись, пока разговор закончится, ко мне подошла незнакомая школьница.

 — Я вижу, ты новенькая. Послушай, это Джон Маккью. С ним никто не общается. И ты не должна. Иначе и с тобой никто не будет общаться.

 — Почему?

 — Потому что он изгой. Нельзя общаться с изгоем, потому что тогда ты сама станешь изгоем. Разве это непонятно?

 — Почему он изгой?

 — Он все время ходит в черном. Каждый день в одном и том же.

 — Только поэтому?

 — Нет, не только. Хотя это главное. Но еще в прошлом году Сюзан Новински всем рассказала, что он ее чуть не изнасиловал у себя в машине, когда подвозил домой.

 — А почему его не посадили?

 — Да фиг его знает.

 — И где теперь эта Сьюзан?

 — Вон, у локеров, которая громко смеется.

После уроков, когда я спешила не пропустить свой желтый автобус, Джон подошел ко мне снова.

 — Тебя подвезти?

 — Почему нет, — ответила я.

После того, как в моих краснодарских восьмидесятых у нас на диване умирал от передоза черняшки сосед дядя Хачик, прямо под звуки обысков из соседней халупы — сонные американские одноклассники, каждый день меняющие футболки, — даже с вероятным, хотя сомнительным, неудавшимся изнасилованием в анамнезе — мне казались не опаснее колорадских жуков в дедушкином огороде.

Всю дорогу мы с Джоном Маккью проболтали. Оказалось, мы читаем похожие, хотя разные книжки и слушаем похожую, хотя разную, музыку, и от этой похожести, хотя разности, было еще интереснее. Джон поставил мне Nine Inch Nails, я ему — My Dying Bride.

Джон пригласил меня на свидание, я отказалась, честно сказав, что дома, в России, меня ждет бойфренд. Джон спросил, можем ли мы тогда просто дружить, я сказала — конечно.

К порогу моего оленьего дома мы, как бывает только в юности, уже стали лучшими друзьями форева.

На следующий день мы с Джоном весело щебетали в школьной столовой.

Тут надо добавить, что есть такое американская школьная столовая. Это жестокий и скорый на приговор зал суда, где ты, новенький, дрожащими пальцами водружая себе на поднос кусок толстой пиццы, ждешь, позовут ли тебя за 'популярный' стол, где гогочут напичканные медовой индейкой популярные детки, и модный Эрон, разжевав в разноцветную кашу свой завтрак, вываливает изо рта язык с плотным месивом этой каши, и стол трясется от хохота, оценив эту классическую американскую школьную шутку; если туда тебя не позвали, то позовут ли тебя за любой другой столик, позовет ли тебя хоть один человек пообедать с ним рядом. Потому что иначе ты будешь обедать один. А большего унижения, чем обедать одному в американской школьной столовой, под исполненные веселого презрения взгляды твоих одноклассников, не существует.

Я отошла за подносом, и ко мне подлетела моя подруга, добрая Эйми.

 — Ты что делаешь?! — зашипела она на меня. — С ума сошла разговаривать с Маккью! Хочешь за столики для изгоев?

Я быстро бросила взгляд в дальний от окна, тоскливый угол столовой, где сидели за одинокими столиками те, кого никто не позвал обедать — Джон был не единственным в школе изгоем.

Жалкие, над своей жалкой пиццей, с жалким своим утешением когда-нибудь повторить Колумбину.

И я ушла вместе с Эйми за ее популярный столик, оставив Джона наедине со своим подносом в этой ненавидящей его очереди.

И весь год больше в школе к нему не подходила.

Вместо этого вечерами, когда я не моталась по округе с популярными детками, мы с Джоном болтали по телефону под справедливое ворчание моих, в целом, милых родителей:

 — Мэгги, ты опять линию заняла на три часа?

Иногда, темными вечерами, мы ездили с ним в дальний кинотеатр или просто кататься, никем не замеченные, в его машине, и он, уважая мое решение хранить верность заокеанскому бойфренду, ни разу не попытался меня даже поцеловать.

А в школе я с ним не здоровалась. Проходя мимо, Джон, со снисходительным пониманием улыбался моей слабости и моему страху.

Он умный был парень, Джон Маккью.

В конце года он сделал отчаянную попытку пригласить меня хотя бы на пром — американский аналог нашего выпускного, только гораздо более регламентированный неписаными, но железобетонными правилами: прийти на пром можно только если у тебя есть пара; кавалер должен быть в смокинге, девушка — в вечернем платье и 'корсаже' — нацепленном на предплечье цветке, который ей обязательно должен вручить кавалер, когда приедет ее забирать.

Пром — это время сладкой надежды для всех закутков по аренде ношеных смокингов и цветочных лавок страны.

Понятно, что никакой пары у Джона не было.

Но и на пром я с ним не пошла, а пошла с каким-то вечно обдолбанным красивым взрослым ямайцем, которого видела второй и последний раз в жизни. Ямаец заехал за мной полупьяным и не подарил мне корсаж — даже не знаю, с чем сравнить ту неловкость, которую я испытала, когда корсаж мне купил папаша, бросив испепеляющий взгляд на моего кавалера.

Пока мы с ямайцем плясали на проме под неизбывную YMCA, Джон заехал ко мне домой и оставил перед редко использующейся задней дверью банальный, но трогательный букет красных роз, которые были ему совершенно не по карману.

Оставил его перед задней, а не перед главной дверью. Вдруг я не хочу, чтобы букет увидели родители или вхожие в дом друзья.

Это было последней каплей. Стыд разметал мои девичьи ночи в бессонные клочья. В голове, отвыкшей от русских песен, вдруг заела незабвенная майковская 'Ты дрянь'.

Через неделю должна была состояться моя прощальная вечеринка. Туда придут Вал и Ярно, и Эйми, и Сэм, и Эрон с проколотым членом и все, с кем я провела этот, похожий на модный в то время фильм 'Детки', американский год.

И я предложила Джону тоже прийти.

 — Ты уверена? — спросил он меня.

 — Да, мне все равно. Я же уезжаю. А в русской школе у нас нет столиков для изгоев. Как, впрочем, и пиццы, — не без гордости ответила я.

Одноэтажная Америка к тому времени уже успела вызвать у меня атопический дерматит.

Джон на мою вечеринку милосердно опоздал. Собственно, как он пришел — так она и закончилась. Одноклассники не оценили, когда я взяла микрофон караоке и на всю веранду объявила:

 — А это мой друг, Джон Маккью. Я весь год с ним дружила, просто боялась сказать.

Популярные детки быстро ретировались, и никого из них я с тех пор ни разу не видела.

Впрочем, в моих мыслях, слегка размытых бадвайзером из металлической банки и всем, что в Америке не считалось наркотиками, уже стоял в аэропорту в своей тусклой замшевой секонд-хэндовской куртке с мною связанными фенечками на запястье мой долговязый первый бойфренд, и мама жарила в кляре огромного сома, выловленного отцом из моей пахнущей тиной Кубани.

И тут, прощаясь, Джон произнес:

 — Я все узнал про твою визу. Твоя виза не позволяет тебе остаться в Америке даже до конца лета. Но я знаю, как это исправить. Выходи за меня замуж! Фиктивно, я ничего не прошу, просто выходи, чтобы остаться!

От неожиданности металлический бад пошел у меня ноздрями.

 — А кто тебе сказал, Джон Маккью, что я хочу здесь остаться? Я совершенно не хочу здесь остаться и страшно счастлива, что уезжаю.

И тут Джон — американский изгой, но все-таки американец — в первый раз жизни меня не понял.

Разве может кто-то не хотеть остаться в Америке?

Недоуменно пожав плечами, Джон вручил мне маленького выточенного из кварца слоника.

 — Потому что слоны никогда не забывают.

Слоника я потеряла потом в многочисленных переездах. Но ничего не забыла, Джон. Где бы ты ни был, прими мое запоздалое sorry.

Вода в синем, под кружевными тучками озере Ньюфаунд так и осталась питьевой даже после того, как следующим летом в него упал прогулочный вертолет с пассажирами, но с каким облегчением я уехала из хорошенького и улыбчивого, как свежебеленая протестантская церковь, Бристоля в свой пропахший ни разу не мывшимся мусоропроводом спальный район в Краснодаре, куда мы к тому времени переехали из наркоманского гетто.

Я полюбила Америку. И до сих пор люблю блистательную фантасмагорию ее географии: от заснеженных маяков, китов и диких шиповников Мэна, томных сосновых озер и багровых октябрьских холмов Новой Англии до колониальных мостиков маргарет митчелловской Саванны и тропических джунглей пригородных флоридских дорог, кишащих реальными крокодилами, песчаные пляжи Кейп-Кода, где уживаются чопорные газоны респектабельного Мартас ВинъАмерика — она такая. Великая, нестерпимо красивая, прекраснодушная и жестокая, незрячая и ведомая, честная и лицемерная — чаще всего безотчетно; упрямая в своих заблуждениях, фашистски самовлюбленная и не сознающая этого, щедрая, принципиальная, любопытная и невежественная, деятельно помогающая обездоленным, по-протестантски неистово работящая, гостеприимная, одноэтажно наивная и голливудно циничная.

Надо это просто понимать. И стараться не стать такими же.ярда с разбитными ЛГБТ-шными карнавалами Провинстауна, совсем европейские пристаньки Аннаполиса и Александрии, потный Нью-Йорк; разрывающую нутро, бессмертную американскую музыку, искупившую это бессмертие сотнями преждевременных жертв от Моррисона до того же Кобейна; тысячи ее неподражаемых забегаловок, где растрепанный шеф, он же менеджер, он же владелец, он же муж единственной официантки, ‪с пяти утра‬ до полуночи штампует свои незабвенные ребрышки барбекю, чаудеры и крабкейки; юмор и драму ее кинематографа; честность, живость и стройность ее литературы: фолкнеровы инверсии, сэлинджеровы рефлексии, пустынного человека Стивена Крейна и супермаркетные лабиринты Алена Гинзберга, африканский надрыв Элис Уокер и семейные страсти Джоди Пиколт, и над всеми разлитое сладкозвучное причитание Эдгара По; и, безусловно, я полюбила лучших ее людей
 — добрых, умных, самоуверенных и бесстрашных, таких, как мой друг Джон Маккью.

Но даже если бы я так кровоточиво не скучала по Родине, если бы я не захлебывалась ночными соплями тоски по родной речи, по кухонным посиделкам с разговорами о чем-то, всем одинаково ясном и интересном, по ощущению принадлежности себя и всех окружающих к одному историческому и культурному и почти даже биологическому виду, даже если бы я не оказалась, к собственному удивлению, такой пропащей, как теперь бы сказали, ватницей, я не смогла бы жить в этом берджессово-кубриковском кошмаре, где с каждым годом скуднее иммунитет к массовой истерии, к вирусу диктатуры толпы, к страсти всем стадом до смерти побивать камнями первого, на кого покажут даже не вожаки, а просто любой другой из этого стада.

И, да, это вовсе не так безобидно, как колорадские жуки в дедушкином огороде.

Америка — она такая. Великая, нестерпимо красивая, прекраснодушная и жестокая, незрячая и ведомая, честная и лицемерная — чаще всего безотчетно; упрямая в своих заблуждениях, фашистски самовлюбленная и не сознающая этого, щедрая, принципиальная, любопытная и невежественная, деятельно помогающая обездоленным, по-протестантски неистово работящая, гостеприимная, одноэтажно наивная и голливудно циничная.

Надо это просто понимать. И стараться не стать такими же.

Оригинал

10:54 Поскольку у меня взрывается сейчас телефон от запросов СМИ, буду отвечать, коллеги, сразу всем здесь.

1. Как вы их нашли?

Я их не искала. Точнее, наша редакция искала их так же, как все остальные профессиональные редакции: по соцсетям, источникам и пр. Даже нашли парочку, да не тех. В итоге, настоящие (насколько это можно проверить) Петров и Боширов позвонили мне сами. На мобильный. Надо сказать, мой мобильный реально знают все, даже курьеры, которые развозят цветы на 8-е марта.

2. Почему именно мне?

Они отказались давать интервью кому-либо другому, даже нашим журналистам, т.к., по их словам, они меня знают по эфирам и читают мои соцсети и поэтому, опять же по их словам, 'доверяют'.

3. Интервью было на русском. Сейчас его переводят на английский и другие наши языковые версии.


12:55 Долго мы думали, как смонтировать интервью с Петровым и Бошировым так, чтобы оно не выглядело 'порезанным'. В итоге, решили не монтировать его вообще. Выложим 'сырым материалом', как говорят на телевидении — без обратной точки, т.е. без меня в кадре, без монтажа и технических правок.

Эти люди отказались приходить в студию или куда-либо, где много людей. Сказали, что придут только ко мне в кабинет и настаивают, чтобы была одна камера. В итоге, снимали натурально в моем кабинете, все-таки на две камеры (вторая писала ту самую обратную точку, которую мы пока решили не монтировать в интервью). Вопросы, имхо, достаточно слышны за кадром.

Они отказались отвечать на какие-либо вопросы, по которым можно было бы получить информацию об их окружении, биографии, бизнесе, друзьях или чем-либо, что даст возможность журналистам 'копать дальше'.

Паспорта показать на камеру отказались. Зато показали 'ту самую' куртку.

Внешне они довольно спортивные мужчины с довольно модными стрижками-бородками. Один, Петров, вообще, похоже, качок. Это видно в интервью.

Один курит, другой не курит.

Кто они, что они делали в Англии, те ли, за кого себя выдают, я не знаю и не могу знать. Постаралась задать им максимально те вопросы, которые волнуют общественность.

Их ответы — их ответственность. И выбор каждого зрителя — верить им или нет. Я намеренно не комментирую свои впечатления. Кроме, пожалуй, того, что они сильно нервничали и потели.


13:06 А, вот ребята мне пишут, что успели смонтировать с обратной точкой. Тогда сейчас выложим именно это, а сырой материал, немонтированный, тоже сегодня выложим, чтобы все могли убедиться, что интервью не порезано.


14:27 Ребята, я не знаю, геи они или не геи. Модненькие такие, насколько я могу судить — с бородками, стрижечками, узкими брючками, свитерок обтягивает нехилые бицепсы.

Ко мне не приставали. Впрочем, я уже вышла из приставабельного возраста.

Хотя, для храбрости, я им налила, конечно, коньячку.

Прямо во время интервью я им сказала, что меньше всего сейчас мир волнует, в одной они спали постели или нет.

Ан нет, не меньше всего:)

Оригинал

Вот такое письмо получила наша сотрудница.

А чего это наши сотрудники «не могут присоединиться?» Хотят — присоединяются, не хотят — не присоединяются. У нас в редакции полно как присоединившихся, так и тех, кто считает бойкот — цитирую одного сотрудника — «энергичным и достойным лучшего применения доказательством, что законы толпы не меняются тысячелетиями».

Кто-то у нас полагает, что надо быть как все, солидаризироваться с коллегами и подписывать, что «все подписывают». Кто-то считает, что нет никаких «всех», а просто некоторые громче других. Кто-то у нас рвёт рубашку, что наша международная аудитория любит нас как раз за то, что мы не как все и сторонимся массовых медийных трендов.

Кто-то злопамятный вспоминает, что, когда Жириновский под камеры приказал своим охранникам изнасиловать нашу беременную корреспондентку, никто из об'явивших бойкот Слуцкому не поддержал наш бойкот Жириновскому. Потому что, цитирую, «Слуцкий на хрен никому не нужен, а Жир рейтинги делает и со многими главредами вась-вась, и кошмарил он не либеральную беременную журналистку, а государственную беременную журналистку — их можно». Кто-то парирует, что злопамятным быть плохо и надо же когда-то начинать быть сообществом, а не стадом баранов. Кто-то ему отвечает на это, что раздувать историю, явно инспирированную западной кампанией #миту, — как раз и есть первый признак стада баранов.

Кто-то говорит, что Слуцкий, безусловно, гнусен, но стыдоба уделять столько внимания движению внутренней стороны ладони вдоль лобка, когда люди гниют ни за что в тюрьме, и хватило бы сотой доли слуцкого хайпа, чтобы их оттуда вытащить.

Кто-то у нас харассит своих коллег вопросами: «А ты подписалась, или ты за то, чтобы тебя лапали депутаты?» Кто-то мужлански хамит, мол, идите на ... со своей демшизовой истерикой, у меня оператору вчера чуть ногу не оторвало, пока мы трансляцию из Гуты готовили.

Я главред либеральный, мне не приходит в голову решать за несколько тысяч очень разных своих сотрудников из очень разных стран (в некоторых из которых, например, разрешены гей-браки, а в некоторых положена смертная казнь за гомосексуализм), кого они поддерживают, а кого ненавидят — от Слуцкого до Асада с Трампом.

Поддерживайте кого хотите.

Голосуйте тоже за кого хотите. Не хотите — вообще не голосуйте. Главное, в эфир выходите вовремя и тексты пишите без ошибок.

А институт пионервожатых — и вообще пионерии — мне ещё в детстве не понравился.

Оригинал

Вообще запад сейчас должен быть в ужасе не от 76 процентов Путина. А от того, что на выборах в России консервативно-патриотические, коммунистические и  националитические идеи поддержало 95 процентов населения. Оставив либеральным идеям убийственные 5 процентов.

И виноваты в этом вы, май вестерн френдз. Это вы включили в нас режим 'русские не сдаются'.

Я давно говорила вам, найдите уже нормальных советников по России. Гоните в шею этих дармоедов. Своими недальновидными санкциями, бессердечным унижением наших спортсменов (включая инвалидов), своими скрипалями и показным наплевательством к базовым либеральным ценностям вроде презумпции невиновности (при этом оно у вас лицемерно соседствует с  насильственным насаждением в ваших собственных странах ультра-либеральных идей), своими припадочными массовыми истериками, вызывающими у здорового человека лишь вздох облегчения, что он  живет-таки в России, а не в Голливуде, своим поствыборным бардаком — что в Штатах, что в Германии, что в Брекзит-зоне, своей травлей РТ, которому вы не можете простить, что он воспользовался вашей свободой слова и показал всему миру, что пользоваться ей, оказывается, нельзя, что эта свобода не для пользы, а для красоты придумана, как какая-нибудь хрустальная швабра — издалека-то сверкает, но для чистки ваших конюшен наглухо не годится — всеми вот этими несправедливостями и жестокостями, инквизиторским лицемерием и враньем вы заставили нас перестать вас уважать. Вас и ваши соу коллд ценности.

Мы больше не хотим жить как вы. Лет пятьдесят — тайно и явно — мы хотели жить как вы, а больше не хотим.

Мы вас больше не уважаем. И всех, кого вы у нас поддерживаете. И заодно еще тех, кто у нас поддерживает вас. Отсюда искомые пять процентов.

И виноваты в этом вы сами. Западные политики и аналитики, газетчики и разведчики.

Наш народ вообще много чего способен простить. Но мы не прощаем высокомерия. Впрочем, как и любой нормальный народ.

Единственной пока еще остающейся среди вас империи стоило бы поучить историю своих союзников — бывших империй. И то, как они свои империи профукали. Исключительно благодаря своему высокомерию.

White man's burden, my ass.

Но единственная остающаяся у вас империя историю не уважает, преподают ее там из рук вон, и кончится это так, как всегда кончается в таких случаях.

А пока вы сплотили нас вокруг вашего врага. Как только об'явили его врагом, так сразу нас и сплотили.

Раньше он был просто наш президент и его можно было поменять. А теперь он наш вождь. И поменять его мы не дадим. И вы это сделали своими руками.

Это вы противопоставили у нас патриотизм либерализму. Хотя вообще-то они не должны быть взаимоисключающими понятиями. Это вы  сделали так, что в этой ложной дилемме мы выбрали патриотизм.

А ведь многие из нас действительно либералы. Я, например.

Обтекайте теперь, чего уж там. Это теперь надолго

Оригинал

05 апреля 2017

Гражданство, Карл!

Няня моих детей и вся ее семья, которую мы эвакуировали с Донбасса, пройдя семьсот семь кругов очередей, оскорблений, волокиты, анализов, экзаменов, уже три года не могут получить даже вид на жительство в России. Со всем моим админресурсом, который я, признаюсь и даже не каюсь, в данном конкретном случае обильно задействовала. Эта семья — простые русские люди русской ментальности, языка, веры, биографии и чувства Родины. Работящие, чистоплотные, ПОЛЕЗНЫЕ нашей стране, где, как известно, демографический кризис и не хватает людей. Хрен им, а не вид на жительство. А вот Акбаржон Джалилов получил российское гражданство пять лет назад. ГРАЖДАНСТВО, Карл! У меня в связи с этим два вопроса.

1. Кто и при каких обстоятельствах его этим гражданством снабдил. Возможно, он действительно был в тот момент милым школьником, имеющим какие-то пока что непонятные мне основания на аж целое гражданство моей страны. А может, все было совсем не так. Как — остается подозревать в меру своей испорченности. Я не хочу осуждать, не зная. К тому же — сейчас пост. Я просто хочу ответа.

2. Доколе Россия будет стесняться давать гражданство русским людям на том простом основании, что они русские. Как это делается в разнообразных рукопожатных странах от Израиля до Германии? Не понимаю.

Оригинал

На этой неделе я вела увлекательные беседы с журналистом одного из самых уважаемых американских телеканалов. Он мастерил расследование о том, как Кремль убил Кара-Мурзу. До этого журналист общался со мной лишь однажды. Когда мастерил расследование о том, как Кремль убил Лесина.

Несмотря на плохо скрываемую надежду (чтобы не сказать вожделение), с которой многие ждали смерти Кара-Мурзы, он, слава Богу, выжил. Говорят, его уже даже переводят из реанимации. Я, безусловно, желаю ему только здоровья.

Американского расследования теперь, наверно, не будет. Не умер же, че. Тот журналист, кстати, уговаривал меня прилететь в Лондон, чтобы поговорить на эту тему. «Тут же шоппинг классный, прилетайте хоть на полдня», — написал он мне. Я ответила: «Шоппинг меня не интересует. Как вы знаете, нас всех тут заставляют носить военную форму». Он не удивился. Реально — не удивился. Он думает, что это вполне может быть правдой. Потому что они сами себя убедили, что мы ненормальные. Давным-давно и очень надолго.

И это одна из главных (не главная, но одна из) причин, почему они так взъелись на Трампа. Для большей части западного истеблишмента мысль о том, что Россия — нормальная, так же дика, как мысль о том, что земля квадратная. Человек, который вслух провозглашает Россию нормальной, либо идиот, либо провокатор, либо и то, и другое.

В прессе и даже в заявлениях разнообразных лиц мы каждый день наблюдаем это граничащее с расизмом провозглашение нашей нутряной, природной, не подлежащей коррекции ненормальности. Ужас в том, что происходит это не всегда из-за чьих-то хитро выстроенных схем. Чаще всего — банально от тупости. От неинформированности, детсадовского невежества, непривычки работать с фактами, от падкости на готовые к употреблению формулы мироустройства — от всего того, что называется красивым английским словом «ignorance». Америка любит фаст-фуд. Во всем.

Россия ненормальная. Так думать привычно.

— Подождите, давайте разберемся. Например, вот в этом конкретном случае Россия…

— Да нечего тут разбираться! Все понятно! Времени нет, побежали дальше.

Мы каждый день на работе видим такие примеры. Каждый долбаный день. Вот опять на этой неделе очередной советник очередного Байдена распространил очередную пугалку, что мы тратим 400 миллионов долларов только на наше бюро в США. Полнейшая, конечно, чушь. Весь наш бюджет на ВСЕ вообще, включая все бюро во всех странах, распространение, зарплаты, командировки, перегоны, закупки, налоги, аренды, страховки, в общем, абсолютно все — чуть больше трехсот миллионов, и эти данные есть в открытом доступе.

Вы думаете, советник Байдена знает, что мелет чушь, но мелет ее намеренно, чтобы преувеличить опасность? Неа. Ни хрена он не знает. Не царское это дело — что-либо знать. Даже о том, о чем говоришь публично.

Давным-давно никого не волнуют факты. Есть вывод: Россия — ненормальная. Со всеми вытекающими. А факты — их просто надо подгонять под этот вывод. Я не читала ни одной американской статьи о нас, где не было бы вагона вранья, сознательных и несознательных ошибок, перевранных цифр, событий, названий и прочего. При этом та же статья обязательно обвиняет нас самих во вранье и фейкньюсах. Как в знаменитом докладе спецслужб, где мое имя упоминается 27 раз и столько же примерно раз опубликованы сведения, не соответствующие действительности. Которые легко же было погуглить и не позориться. Но — не царское это дело.

Истеблишмент ведет священную битву за то, чтобы остановить Трампа в его преступных попытках признать нормальность России. Может, у него и не будет таких попыток, но, как минимум, он об этом заявлял, а это уже за пределами допустимого. В этой битве сгодится любой снаряд. Конечно, отлично бы было, если б у нас кого-нибудь грохнули. Какого-нибудь активиста прозападной организации. Желательно, связанного с любимым публикой Ходорковским. Еще лучше — американского журналиста. Все, кирдык тогда. Можно открывать шампанское. Трамп через это уже не сможет переступить. Он таки в первую очередь американец.

Не удержусь от того, чтобы дать несколько советов коллективному ЦРУ, что делать, пока никто, зараза, не умер.

1. Напоминайте народу про хакеров. Пока народ не начал подзабывать. Вот эта статья — самое оно. Топите еще. Так, чтобы люди унитаз смывать за собой боялись.

2. Напоминайте народу, что Трамп у России а) на крючке, б) обо всем уже с Путиным договорился. Как например, вчера, когда ни с того ни с сего уважаемые американские телеканалы рассказали, что найдено подтверждение московской гулянки Трампа с социально пониженными. И те же каналы вчера же вдруг сообщили, что Путин отдаст Трампу Сноудена. В обоих случаях инфа 100 процентов. Со ссылкой, разумеется, на спецслужбы.

Не останавливайтесь. Дожимайте.

3. Напоминайте народу про коварство RT и Спутника. Используйте лексику пострашнее. Информационный повод искать не нужно, народ уже привык. Топите пожестче! Как, например, вчера, когда пресс-секретарь НАТО заявила, что Sputnik — это пропаганда. И это вслед за ВВС перепечатала вся уважаемая британская пресса. Не по отмашке, конечно. Просто понравился текст.

4. Но все-таки лучше кого-нибудь грохнуть. Так, чтобы уж наверняка. Вас ли мне учить.

P.S.

А Сноудена мы вам, конечно, не отдадим. Сколько бы он, неблагодарный, ни критиковал нашу партию и правительство в своих твиттерах и других интернетах. Просто потому, что с Дона выдачи нет. И это тоже доказывает, что Россия — нормальная.

Мнение автора может не совпадать с позицией МИДА, Кремля, Путина, русских хакеров и Дмитрия Киселева.

Фраза «но все-таки лучше кого-нибудь грохнуть» использована в ироничном контексте и не является призывом к американским спецслужбам кого-либо убивать.

В России нет обязательного ношения военной формы, это шутка.

Оригинал

07 января 2017

Доклад

Дорогое ЦРУ! То, что вы тут понаписали, полный незачет. Тема не раскрыта, источники не названы, разведданные устаревшие и/или неверные, реферат оформлен ученически. У нас в разведшколе вас бы розгами высекли за такую халтуру. А это, между прочим, больно. Придется взять над вами товарищеское шефство. Вот несколько базовых фактов, которые следует использовать в вашей работе над ошибками. Факты проверенные, доказательств масса. Для работы над ошибками каждый факт следует аккуратно переписать в строчку по три раза, без помарок и ошибок, красивым почерком. После праздников препод сам проверит!
---—

В 2001-м году в возрасте 21 года я освещала выборы в Крыму. Тогда, как, впрочем, всегда, там были сильны пророссийские настроения. После моей двухнедельной командировки они не ослабли. Выводы делайте сами.

«Спутниками» на территории бывшего СССР руководит мой заместитель и бывший гражданский муж Андрей Благодыренко. Эту работу я предложила ему после нашего расставания. Под его началом «Спутники» выбились на первые позиции по охвату аудитории в своих странах. Таким образом научно доказано, что русская пропаганда передается половым путем. Выводы делайте сами.

Я несколько раз встречалась с Джулианом Ассанжем. Это могут подтвердить камеры наблюдения у входа в посольство Эквадора, а также легкомысленно написанные мною же самой твиты. Встречи проходили в Лондоне. Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ. Выводы делайте сами.

Телеканал RT достиг миллиарда просмотров на ютюбе первым среди всех мировых новостных телеканалов еще в 2013 году. Ежу понятно, что русские хакеры уже тогда взломали всех пользователей ютюба, т. к. ежу непонятно, как такое количество пипла по доброй воле хавает русскую пропаганду без хрена и горчицы. Выводы делайте сами.

Алексей Громов действительно является моим контактом в Кремле. Наши контакты довольно часты и иногда алкогольны. Я предпочитаю немецкое пиво, он – русскую водку. Выводы делайте сами.

Однажды Алексей Громов, возвращаясь из поездки в лес за грибами, по дороге заехал ко мне домой и оставил корзину белых. Убедиться в этом можно, проверив камеры наблюдения нашего поселка. Затем у меня в гостях побывал действующий сотрудник Госдепартамента США. Убедиться в этом можно там же. Я накормила сотрудника жареными белыми грибами, вероломно выдав их за традиционную русскую еду. Выводы делайте сами. ‎

Год назад мы показали, что после ухода на пенсию Обама и Керри будут смотреть RT у себя дома и плакать. Этот ролик можно добыть в открытом доступе в информационной сети Интернет. Для этого нужно набрать адрес в адресной строке латинскими буквами либо кликнуть, то есть нажать кнопкой мыши, на вот эту ссылку. Выводы делайте сами.

И последнее. В 15 лет, не имея ни связей, ни денег я уехала учиться в США по программе школьного обмена, оплаченной американскими налогоплательщиками. Уже тогда весомым американским налогоплательщиком являлся Дональд Трамп. Выводы делайте сами.

Оригинал
19 декабря 2016

О боярышнике

Когда я была маленькая, трое наших соседей умерли от отравления каким-то алкогольным пойлом. Еще двое по пьяни повесились. Потом с разницей в год повесились дваоднокурсника, два моих друга – задумчивый философ Петя и саркастичный музыкант Дэнис, любившие Борхеса и зарабатывавшие на еду донорством своей крови. «Зря развалили Союз», — говорил Дэнис. «Если бы я успел побыть комсомольцем, моя кровь стоила бы дороже. Потому что это была бы комсомольская кровь».

И Петя, и Дэнис безуспешно пытались утолить безнадегу разнообразной (и, кстати, абсолютно доступной) наркотой, не получилось. Царство Небесное, парни, я вас помню. Еще один наш журфаковец насмерть порезал вены по примерно тем же причинам. Подружка, лучшая поэтесса журфака, Ленка, старше меня на два курса, пыталась отравиться таблетками, мы с девочками рассказали родителям, спасли. Ровно через год она погибла под колесами машины на безлюдной трассе, при странных обстоятельствах, и никому ничего за это не было.

Это если не вспоминать тех несчитаных, кто умер от СПИДа, от передоза, от бухой и упоротой поножовщины, из числа живших со мной на одной улице, в одном дворе. И даже не буду начинать о том, сколько народу вокруг садилось, выходило с туберкулезом, снова садилось и так по кругу. Подробнее об окрестностях можно почитать вот тут.

Ах, да, еще толпы сгинувших в сектах, искалеченных этими сектами, потерявших все, обомжавших и тоже впоследствии севших. И – упс, чуть не забыла! – война же шла. Потом еще одна. Приходили оттуда без рук, без ног, и не приходили тоже – знакомые, соседские пацаны.

До окончания школы мне четырежды показывали голый член онанисты в трамвае, на остановке и просто на улице. Это только то, что я помню. Одного мой отец нашел, набил ему морду. Один раз такой показывальщик пытался меня затащить в кусты, но я убежала. Потом на той же улице мне прострелили щеку из воздушки. Остался шрам по сей день. Молоденький милиционер уговорил забрать заявление, ибо «висяк». Через год на свадьбе однокурсницы пьяный отставной спецслужбист выстрелил мне уже из настоящего пистолета прямо в лицо через стол. Промазал, ибо очень был пьяный. Пожали плечами, разошлись.

Это я к чему? К тому, что интернет удивительным образом запоздало знакомит людей, воспитанных Фейсбуком, с реальностью. Друзья, все это было и раньше. И даже в позднем Советском Союзе — в моем, например, детстве — все это было. В гораздо более наглядных и безнадежных масштабах, чем сейчас. Мне-то лет в десять-двенадцать вообще казалось, что это нормально. Что все мужчины должны сидеть, выходить, снова садиться, варить на кухне в алюминиевой ложке вонючую черную жидкость, пить одеколоны, что каждый второй – педофил, что так устроен мир. В 15 я уехала учиться в Штаты, где только убедилась, что мир, действительно, устроен именно так и не только у нас. С поправкой на рецептуру наркоты и преференции педофилов.

Для меня очевидно, что все это было и будет, наверное, еще очень долго. Но все-таки стало полегче. Все-таки виден без лупы какой-то правильный вектор, простите канцеляризм. Все-таки в наше время несколько подряд самоубийств на одном курсе одного журфака обсуждали бы на Первом канале, губернатор метал бы молнии в твиттере, и СК полетел бы расследовать. А в моей единственной юности ничего, снова пожали плечами, похоронили и сдавали сессию дальше. Никто даже особенно не удивился.

Мне все хочется спросить шокированных боярышником — в каком ботаническом саду вас выращивали?

Оригинал

Мой дед, Саркис Симоньян, родился и жил в Крыму. Началась война, он ушел на фронт. В Крыму остались его родные, включая юную двоюродную сестру Марию. Когда в Крым пришли немцы, Марию схватили и собирались отправить в концлагерь, приняв за еврейку. Родня взяла справку в местном сельсовете, что Мария не еврейка, а армянка. Эта справка хранится у меня. Марию все равно угнали — но не в лагерь, а работать, на завод. Там она познакомилась с голландцем, Генрихом ван Гелдером. Вышла замуж. Война закончилась. У моего деда родился мой отец, Симон Симоньян. У Марии тоже родился сын, Симон ван Гелдер. У отца родилась я, а у ван Гелдеров родился мой брат Юрик. Тот самый Юри ван Гелдер, с которым мы вместе ловили раков в Кубани, когда наша голландская родня приезжала к нам в Краснодар, за которого болели, когда он пошел в большой спорт, с которым вместе отмечали его победы, когда он стал 'властелином колец', и которого сейчас, когда над ним потешается весь мир, искренне жалеем. Потому что родной.
Жизнь гораздо богаче фантазии, правда?

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире