simonyan

Маргарита Симоньян

16 января 2019

F

Наконец-то закончилась история, которую раскопали наши ребята из проекта #НеОдинНаОдин. Мать двоих детей год продержали в СИЗО в ожидании приговора, суд потом его признал необоснованным. Не опасный рецидивист, не маньяк, а молодая мать год отсидела в нечеловеческих условиях и просто ждала.

В её квартире при обыске на домашнем компьютере нашли программу, которую педофилы обычно используют для распространения детского порно. Правда, самого порно на компьютере не было.
Стремясь раскрыть «преступную» банду, следователь настаивал, что сознаваться кому-то из семьи придется по-любому.

Сначала уговорили взять на себя вину свекровь на пенсии. Та интернетом-то пользоваться не умела. Якобы ей всё сойдет с рук, как инвалиду второй группы и дадут «условно». Находчивый следователь даже прислал ей своего друга для обучения азам компьютерной грамотности, чтобы суд не заподозрил неладное.

Но прокуроры не поверили и вину всё-таки пришлось брать на себя невестке. В итоге ей дали три года. И год она провела в СИЗО, пока Верховный суд не отменил решение.

Следователя из органов уволили, семья будет добиваться компенсации и привлечения его к ответственности. А вот кто теперь компенсирует поломанную жизнь и год без матери её детям — непонятно.

Оригинал

Закон об оскорблении властей в интернете плох тем, что в очередной раз создает у нас какую-то отдельную касту. Касту представителей власти.

Хорошо ли оскорблять людей — хоть на улице, хоть в интернете. Нехорошо.

Как минимум, это развращает общество. От оскорблений очень недалеко до рукоприкладства — и далее по списку.

Стоит ли за откровенные и безусловные оскорбления как-то журить — штрафовать, например, или еще что, не слишком живодерское.

Стоит.

Но об'ясните мне, почему оскорблять власти нельзя, а остальных можно? Многодетную мамочку можно, ветерана, инвалида, героя России — всех можно. А замглавы департамента по надзору над исполнением хрен знает чего хрен знает где — нельзя.

Это почему так?

Мне чуть не каждый день в этих ваших интернетах пишут 'сдохни, волосатая армянская жаба вместе со своими жабятами'. И ничего. А вот если бы я была депутатом или чиновником — сразу бы стало чего?

Ну, очевидный же бред. Кому это вообще в голову могло прийти?

Я бы хотела иметь возможность со всех оскорбляющих сдирать тыщ хотя бы по пять. И отдавать их нормальным людям, у которых беда. И, заодно, снижать градус истерики в обществе.

Для этого обязательно стать 'представителем власти'?

Эдак мы скоро для 'представителей власти' отдельные столики будем держать в ресторанах и очереди в аэропортах.

Оригинал

Мне заказали книгу про RT. И я, наконец-то, в отпуске добила первую главу. И почти добила вторую.

В книге будет много и очень честно о том, как все это было — как меня назначали, сколько было разных келейных интриг, как мы работали с Ассанжем, взламывали американскую демократию, про Путина, про Громова, про Лесина, про то, чем кончилось выпивание текилы на спор с Песковым, короче, обо всем, о чем все эти годы меня расспрашивают журналисты — и о том, о чем они даже не догадываются.

Пыльные этажи пропахших сыростью номеров – узкие койки, балкончики с видом на старый асфальт; в глубине тусклого коридора заспанная дежурная желчным прищуром провожает быстрый стук босоножек по вытертым коврикам, смех и грохот загружаемых в номера микрофонов, штативов и кофров.

В начале двухтысячных, каждый раз, когда Путин проводил свой так называемый отпуск в Сочи, весь трескучий кремлевский пул селили в санатории «Дагомыс».

По утрам, прихлопнув будильник, пул покидал дагомысские потные номера и выезжал в резиденцию Путина освещать затяжные встречи, скучные двухсторонки, сенсационные завтраки и совещания, которые президент проводил в этих своих «отпусках»: Буш-старший и младший, Лукашенко (тогда еще скромно, без младшего), друг Шредер и друг Ширак, забытые губернаторы, сменившиеся министры, бессменные миллиардеры и прочие персонажи программы «Вести» пятнадцатилетней давности.

Кремлевский пул в то время пестрил замечательными персонажами. Неласковый мрамор дагомысского вестибюля должен помнить недавно завязавшего и от этого перманентно язвительного Колесникова – легендарного летописца путинской эры – пыхтящего и веселого, как поезд «Адлер-Москва», Пашу Лобкова, и серьезного, в интеллигентных очках Кондрашова, с которым мы были двумя основными пуловскими репортерами «Вестей» и всегда работали в паре.

Паша Лобков проносился по пулу, как дагомысский смерч. В те целомудренные времена он еще не гулял по Москве в костюме полового члена, но уже был главным героем пуловских удалых анекдотов. Любимая его присказка – «медвежонок маленький, покажи свой вяленький» — заставляла краснеть даже штативы.

Однажды в студеную зимнюю пору пул ковылял на автобусе в командировку в Иваново. Все, конечно, скулили, что вот, мол, нет, чтобы Путин в Испанию полетел или хоть в Геленджик, опять ведь летит в какую-то очередную дыру…

 — Ни хрена себе дыра! Восемь гей-клубов по Интернету! — мечтательно отрапортовал круглолицый Паша со своей мультяшной улыбкой.

Помнят пуловские старожилы, что именно Паша – истинный автор старинной пуловской поговорки, о которой он великодушно разрешил мне здесь рассказать.

Одним суматошным съемочным вечером, перегнав в Москву свои репортажи и надиктовав заметки, пул отправился ужинать. Было ненастно и скучно, поэтому мужики сговорились совместно потроллить Пашу на предмет его однополых пристрастий – все какое-то развлечение.

Весь ужин брутальные операторы, поглядывая на Лобкова, рассуждали, как это, должно быть, премерзко – быть геем. Паша ужинал молча, иронично покряхтывал, но в дискуссию не вступал.

Тогда кто-то из операторов пошел ва-банк.

 — Вы только прикиньте, короче, как это вообще, короче, они же долбятся, ну, это, туда, короче… там же потом разрывы! – заявил оператор, продемонстрировав неожиданное знание предмета.

И тут Паша не выдержал.

 — Хм, разрывы. Разрывы еще надо заслужить!

«Разрывы еще надо заслужить» надолго стало девизом нелегкой работы кремлевского пула.

Я проработала в пуле несколько лет. За эти несколько лет и за мной, разумеется, набралось много веселых и грустных, конфузных и поучительных, увлекательных и рутинных историй.

Но одна история обошла впоследствии все газеты свободного мира.

Мой 25-й день рожденья не задался с самого начала. Во-первых, тек нос. Нос тек потому, что накануне экзотический флирт с Колесниковым затянул меня в непрогретое Черное море. Был вечер, и закупорена туго была бутылка красного вина, как заметил великий. Колесников, я и корреспондент «Ведомостей» Аня Николаева невинно шлялись по пляжу. Было начало апреля, ветер, тучи и дождь. На что одна из нас предложила:

 — Ну что, искупаемся?

 — Обязательно! – мигом ответил Колесников.

Дороги назад не было. Мы с Николаевой сняли пальто. Николаева вынула длинные ноги из джинсов. Мы нырнули в бурое море, умирая от холода и унижения. Колесников, что удивительно, тоже нырнул. Нас с Николаевой хватило на пару минут. Или, может, секунд. Все-таки флирт не стоил таких испытаний, даже если это был флирт с Колесниковым.

Мы бросились вон из воды анорексичными афродитами в пленительных мокрых ресницах и долго вытирались колготками, стараясь делать это изящно.

И вот через несколько дней, ровно в мой день рожденья, сопя, мы стояли в пресс-центре резиденции Бочаров Ручей и ждали пресс-конференции Путина и Рахмонова – президента Таджикистана, который тогда еще был Рахмоновым – на русский манер – а не Рахмоном на независимый, как сейчас.

Пресс-конференция проходила в недавно открытом пресс-центре – с кондиционерами, стульями, розетками и даже столовой, где подавали умопомрачительные сосиски с горчицей и разливали холодную «Балтику».

Из столовой пресс-центра в то утро доносился укропный дымок свежесваренных раков. Мой отец, как всегда, наловил лучших в мире кубанских раков раскладушкой в азовских лиманах, потом я мыла их шваброй в бабушкином тазу и сварила с зеленым яблоком и чесноком.

В моем мире раки не просто еда. К сфере духа они относятся больше, чем к сфере плоти. Они выше и тоньше даже такой поэтичной вещи, как суфле из телячьей зобной железы. Драматичнее плова, яростнее бифштекса и задушевнее оливье.

Там, где я росла, раки — это и страсть, и зараза, и буднично, и высоко, и празднично, и прозаично. Они — материальное воплощение абстрактного чувства Родины. Можно сказать, один из ее неистребимых образов, с детства живущих в моей душе. Раки — это как Пушкин.

Раки объединяют людей и делают их одной крови, в том смысле, в котором это имел в виду Маугли.

Как мы ели раков! «Как я трогал тебя! Даже губ моих медью…» — к чему-то вспомнилось мне.

В общем, никто не удивился, что я притащила в пресс-центр этих раков. Наш предводитель, пресс-секретарь президента Алексей Алексеевич Громов одобрительно повел носом в сторону укропного пара.

 — По какому случаю раки?

 — День рожденья у меня сегодня. 25 лет.

 — Поздравляю. Мне оставьте парочку, — сказал Громов и ушел в резиденцию.

Через пару часов ко мне подошла Гульнара Пенькова – прекрасная фея кремлевского пула – теперь она пресс-секретарь у Собянина, а тогда работала в кремлевской пресс-службе. Отчаянные легионы молодых репортеров проводили бессонные ночи в обнимку с паленым вискариком, мечтая, что вдруг разверзнутся дагомысские бездны, налетят мацестинские ураганы, и только ему одному, прыщавому гению, удастся вытащить из волны эту причудливую туркменско-славянскую помесь Шехерезады с Василисой Прекрасной, с ее оливковой кожей, высокими гладкими скулами, жгучими молниями из-под пугливых ресниц и улыбкой, увидев которую Анджелина Джоли уговорила бы Джулию Робертс вместе прыгнуть с пятиэтажки.

Гуля блеснула своей несравненной улыбкой и сообщила:

 — Ты быстро не убегай, будет приятный сюрприз.

Пресс-конференция прошла штатно – все задали положенные и неположенные вопросы, и пресса, истосковавшись по «Балтике», начала уже диктовать в редакцию сообщения, сворачивать провода микрофонов и паковать свои камеры в твердые кофры.

И тут Путин сказал примерно следующее:

 — А еще сегодня журналистке нашего пула Маргарите Симоньян исполняется 25 лет, давайте ее поздравим.

После чего Рахмон (не Путин!), который тогда был Рахмоновым, вручил мне аккуратный букет.

Я засмущалась, сказала «спасибо», взяла букет и ушла в столовую угощать своих пуловских хорошо уже настоявшимися лучшими в мире азовскими раками. Парочку мы, конечно, оставили Громову.

Вот, собственно, и вся история.

На следующий день, на Яме, на подоконнике вестевского этажа мы с Кондрашовым курили, обсуждая план завтрашней командировки.

Подбежал Андрюха Медведев, знаменитый вестевский военный и криминальный корреспондент. Он выглядел бы всклокоченным, если бы не был лыс.

 — Ребзя, меня че-то на съемки в Кремль посылают. Вы не в курсе, там что, замочили кого-то?

В курилке загоготали.

 — Ты букет-то в воду поставила? Смотри, воду потом не выливай, она целебная! – не унимался Медведев.

 — Ох, припомнят тебе, Маруся, этот букет, — сказал вдруг всегда осторожный и точный в прогнозах мой друг Кондрашов.

 — В связи с чем припомнят?

 — А найдут, в связи с чем.

Медведев затушил сигарету о жестяную банку из-под дешевого кофе, хмыкнул, оценил нас с Кондрашовым внимательно – не по погоде смуглую меня и не по профессии бледного Андрея и сказал:

 — Юнайтед калорз оф бенеттон, е…...

На этом история с букетом нами была забыта.

А зря.

Потому что через месяц фраза: «Главным редактором нового международного телеканала назначена 25-летняя Маргарита Симоньян, которой Путин подарил букет», — облетит буквально все мировые СМИ, и еще десять лет будет повторяться ими с классическим придыханием легкой сенсации и туманных инсайдов.

Оригинал

Евгения Гузенко родилась в Казахстане, откуда уехала двадцать лет назад — и до сих пор не могла получить российский паспорт.

При этом у обоих родителей Евгении российские паспорта есть.

Евгения годами собирала все необходимые документы.

А потом все они сгорели при пожаре — Евгения спасала детей и о бумажках не думала.

У Евгении шестеро детей. Без паспорта у неё нет ни пособия на детей, ни маткапитала. Муж семью бросил.

Мы обратились в МВД с просьбой помочь Евгении Гузенко — и недавно она сообщила нам, что наконец-то получила свой паспорт гражданина Российской Федерации. Вот он, на фото.

3024649

Кроме того, Евгении обещали как можно быстрее помочь со всеми пособиями на детей.

Спасибо всем, кто нам помог.

Оригинал

11 декабря 2018

И это решим

Екатерина Асташкина узнала, что беременна в 2014 году — когда ее родной Донецк ежедневно утюжили из минометов ВСУ.

Екатерина уехала к  родственникам в Россию. Её сын родился уже в Московской области. Но мальчик не считается гражданином России, находится на учёте миграционных служб и не может лечиться в поликлинике.

Муж Асташкиной — россиянин и мог бы усыновить мальчика. Но бывший муж с Украины — и отец мальчика — на это не согласен.

Екатерина подала заявление на временное проживание на территории России, но ей приходится проходить через другой ад — теперь уже наш, бюрократический.

Асташкиной предложили решать проблему с украинскими чиновниками. Представьте, каково это — с документами ДНР ехать на Украину и пытаться решить дело о гражданстве сына там.

Дело Екатерины Асташкиной — лишь одно из тех дел, которые мы пытаемся решить в нашем проекте «Не один на один».
Решили их уже больше десятка — и это решим.

Оригинал

10 декабря 2018

Учитесь!

Теперь я слила Брилева Навальному, чтобы подсидеть Добродеева!

Обожаю вот это все:)))

Но мое любимое еще никто не переплюнул.

Когда я в 19 лет укатила на войну и стала после этого известным в городе журналистом, на местных форумах писали:

«Знаю я эту суку! Сам видел в Чечне, как солдаты сидели в окопах, а она ходила мимо окопов на каблуках и наступала солдатам на пальцы!»

Вот это, май френдз, настоящий класс. Учитесь!

Оригинал

Американское общественное мнение — это слепой и безжалостный каток для укладки асфальта, который сминает в пыль все, что не катится с ним в одном направлении и с одинаковой скоростью.

И однажды меня угораздило стать маленьким винтиком в этом катке.

Мне было 15. До сих пор стыдно.

Поскольку все истории здесь совершенно реальны, некоторую часть имен и родственных связей я изменю.

В 95-м, на деньги американских налогоплательщиков, за что большое им человеческое спасибо, я приехала учиться в хорошенькую и улыбчивую деревушку на берегу озера Ньюфаунд, утыканную свежебелеными протестантскими церковками.

 -В озере сертифицированная питьевая вода, — сообщили мне мои новые американские 'родители'.

Озеро было как будто дословно вынуто из набоковского Рамздэля — я подозреваю, что действие 'Лолиты' начинается где-то в этих краях. Вообще много чего в этих краях будто дословно вынуто из 'Лолиты', но сегодня речь не об этом.

Волшебное озеро было укрыто холмистым пахучим лесом вечнозеленой канадской тсуги. За камешками семейного пляжа ютился летний домик моих родителей — с седой сосновой щепой вместо крыши.

Несколько километров дорожных знаков 'Осторожно, лоси', и за ними основной дом — трехэтажный, с запахом пыльных саше, со скрипучей лестницей, библиотекой маленьких фотографий собачек и внучек, встроенные 'клозеты', большой холодильник с пастью льдогенератора; в столовой, открытой только по праздникам, скатерть с рождественскими омелами, веранда с диваном-качалкой, на деревянных окошках поилочки для колибри, на заднем дворе — оленья кормушка, куда оглушительно снежной зимой наведывался медведь.

Семье принадлежал сам дом, нетронутый грибниками богатый лес вокруг дома — с ондатрами, дикой индейкой и тем самым вечно голодным медведем — и безлюдная дорога сквозь лес к этому дому.

Мы жили там вчетвером: я, мой новый папа, новая мама и их пожилой сенбернар.

Настоящих маму и папу я слышала только раз в месяц пять минут международным звонком — чаще они не могли себе позволить, а времена были доинтернетные.

 — Это и есть вся твоя одежда? — спросили меня родители, изучив чемодан с одним цветастым сарафаном, одним черным платьем, которое я носила в своей краснодарской школе, парой мужских свитеров и рубашек, которые я надевала поверх этого платья — мне казалось, что так я выгляжу курто— и круто— кобейново.

Полное отсутствие джинс и футболок возмутило моих новых родителей даже больше, чем яичница с помидорами, которую я им пожарила в первый день.

В моей краснодарской школе джинсы были запрещены, а покупать что-то, в чем нельзя ходить в школу, никому даже в голову не приходило.

 — Надо купить тебе джинсы и футболки. И ты должна менять их каждый день. Иначе ты станешь изгоем, и твои одноклассники будут тебя презирать.

В краснодарской спецшколе я отучилась 8 лет, а тут пошла сразу в последний, 12-й класс — и все мои одноклассники были сильно старше меня.

Была редкой классической красоты двадцатилетняя второгодница Саманта Смит, которая, безусловно, ни разу не слышала про ту самую Саманту Смит. Вот кто действительно одевался куртокобейново!

Однажды на моих глазах все 50 минут стади-холла с учебником и калькулятором Сэмми не справилась с примером 16-2х5. Она не была отстающей в медицинском смысле этого слова. Просто ей это было не нужно.

Я учила ее базовой математике и истории американских президентов, а она меня — курить траву и слушать 'The presidents of the United States of America'.

Был черноволосый Эрон, который раз в квартал на уроках демонстрировал новый пирсинг своего члена, сделанный в честь очередной любимой.

Худенькая незаметная Стейси жила в своем трепаном автомобиле — пьющие родители выгнали ее из дома. Она работала и ужинала в Макдональдсе, а мылась и завтракала в школе.

Однажды Стейси пропала на пару недель, вернулась еще худее, с еще более лихорадочными глазами, и перед уроком восторженно рассказала, что в город заехал новый наркотик с красивым названием crystal meth (за пару десятилетий до Брейкинг Бэд), и это гораздо круче вашего старомодного ЛСД и прочих младенческих радостей, которыми вы тут гоняете динозавриков на вечеринах.

 — В этой жизни можно надеяться только на одно, — говорила Стейси. — Что ты не переживешь свое двадцатипятилетие.

Моя подруга, белозубая хоккеистка Эйми, наоборот, ненавидела алкоголь и наркотики, и всех, кто их потребляет. Травка не в счет, потому что травку, к моему любопытству, не считали наркотиком даже родители и учителя.

Старшую и любимую сестру Эйми вынули из петли, после того, как покончил с собой сестрин бойфренд. За несколько дней до этого в машину, где ехала вся его семья, лоб в лоб в'ехал пьяный обдолбанный грузовик. Погибли все, кроме трехлетней сестры. Когда через пару дней бойфренду позвонили из клиники и сказали, что сестра тоже не справилась, он добровольно ушел вслед за ними.

У веселой блондинки Ребекки была зависимость от кока-колы. Об этом официально знали учителя, и отпускали ее на уроках купить в автомате еще пару баночек.

Были два таких же, как я, школьника 'по обмену' — Ярно из Финляндии и Вал из Швейцарии, отличные парни, Вал весь год пророманил с красавицей-второгодницей Сэм, а финн потом стал известным в своей стране математиком.

Одного из нас поселили в семью, где папаша в детстве стал жертвой многолетнего хрестоматийного насилия из типичных американских сводок: родители держали их с кучей сестер и братьев в подвале, били и заставляли совокупляться — и папа, и мама.
Отличница Кристен, девственница из пасторской протестантской семьи — ее младший, больной редчайшим недугом брат однажды вполне однозначно намекнул мне, что кто-то из мужчин их неистово верующей семьи пристает к маленьким девочкам. Кристен очень сердилась на брата за то, что он вынес это из дома.

Вообще такой психоневрологической концентрации в одной геоточке солнечнозайчиковой хорошенькости, мирной и сытой стабильности и одновременно того, что называется непереводимым американским messed up — изломанности, трагедии, повседневной привычности самых тошнотных пунктов криминальной энциклопедии: педофилии, инцеста, подросткового материнства, суицидальности развлечений — я не встречала ни до ни после, хотя выросла в бандитском и наркоманском армянском гетто и повзрослела сквозь омово-птючевый Краснодар конца девяностых, с его велосипедными трипами на Казантип и унитазами бывшего ДК ЖД, забитыми шприцами после ежесубботнего рейва с ночными показами Альмодовара.

В школах моего 'историко-культурного' (как написано в Википедии) штата учителям было законодательно запрещено обсуждать с учениками гомосексуализм, эвтаназию и почему-то ядерное оружие.

Одноэтажная Америка еще посещала по воскресеньям свои свежебеленые протестантские храмики, но была уже смущена голливудом и телевидением, которые мягко, но жестко вводили в каждую громкую премьеру обязательную симпатичную лесбиянку, или ранимого гея, или хотя бы полдиалога о геях и лесбиянках, и отливали в граните правильные слова для называния этих меньшинств, отправляя в маргинальный утиль 'гомосека' и прочее неприятное.

Воскресная свежебеленая Америка — потомки мэйфлауэрских пуритан — не понимала пока, как к этому относиться. А раз не понимала, то запретила рассказывать детям.

Мои новые одноклассники были приветливы и любопытны:

 — У вас другой алфавит? Как это? Разве бывают другие алфавиты?

 — А у вас в России есть собаки?

 — А телевизоры есть?

Самым приветливым был высокий, прыщавый и пухловатый парень, в черной рубашке и черных штанах, на класс младше, но на пару лет старше меня — Джон Маккью.

Он одним из первых подошел ко мне на парковке, где я выгружалась из желтенького автобуса, чувствуя себя маленьким Форрестом из заключительных кадров любимого фильма.

 — Привет, ты откуда? Мне нравятся твои волосы.

Я не удивилась, потому что уже усвоила трогательный и отчетливо американский обычай говорить первому встречному: I love your shoes или I love your hair color — такой же эндемичный, как у нас попросить у первого встречного сигарету.

Увидев, что я разговариваю с Джоном, и дождавшись, пока разговор закончится, ко мне подошла незнакомая школьница.

 — Я вижу, ты новенькая. Послушай, это Джон Маккью. С ним никто не общается. И ты не должна. Иначе и с тобой никто не будет общаться.

 — Почему?

 — Потому что он изгой. Нельзя общаться с изгоем, потому что тогда ты сама станешь изгоем. Разве это непонятно?

 — Почему он изгой?

 — Он все время ходит в черном. Каждый день в одном и том же.

 — Только поэтому?

 — Нет, не только. Хотя это главное. Но еще в прошлом году Сюзан Новински всем рассказала, что он ее чуть не изнасиловал у себя в машине, когда подвозил домой.

 — А почему его не посадили?

 — Да фиг его знает.

 — И где теперь эта Сьюзан?

 — Вон, у локеров, которая громко смеется.

После уроков, когда я спешила не пропустить свой желтый автобус, Джон подошел ко мне снова.

 — Тебя подвезти?

 — Почему нет, — ответила я.

После того, как в моих краснодарских восьмидесятых у нас на диване умирал от передоза черняшки сосед дядя Хачик, прямо под звуки обысков из соседней халупы — сонные американские одноклассники, каждый день меняющие футболки, — даже с вероятным, хотя сомнительным, неудавшимся изнасилованием в анамнезе — мне казались не опаснее колорадских жуков в дедушкином огороде.

Всю дорогу мы с Джоном Маккью проболтали. Оказалось, мы читаем похожие, хотя разные книжки и слушаем похожую, хотя разную, музыку, и от этой похожести, хотя разности, было еще интереснее. Джон поставил мне Nine Inch Nails, я ему — My Dying Bride.

Джон пригласил меня на свидание, я отказалась, честно сказав, что дома, в России, меня ждет бойфренд. Джон спросил, можем ли мы тогда просто дружить, я сказала — конечно.

К порогу моего оленьего дома мы, как бывает только в юности, уже стали лучшими друзьями форева.

На следующий день мы с Джоном весело щебетали в школьной столовой.

Тут надо добавить, что есть такое американская школьная столовая. Это жестокий и скорый на приговор зал суда, где ты, новенький, дрожащими пальцами водружая себе на поднос кусок толстой пиццы, ждешь, позовут ли тебя за 'популярный' стол, где гогочут напичканные медовой индейкой популярные детки, и модный Эрон, разжевав в разноцветную кашу свой завтрак, вываливает изо рта язык с плотным месивом этой каши, и стол трясется от хохота, оценив эту классическую американскую школьную шутку; если туда тебя не позвали, то позовут ли тебя за любой другой столик, позовет ли тебя хоть один человек пообедать с ним рядом. Потому что иначе ты будешь обедать один. А большего унижения, чем обедать одному в американской школьной столовой, под исполненные веселого презрения взгляды твоих одноклассников, не существует.

Я отошла за подносом, и ко мне подлетела моя подруга, добрая Эйми.

 — Ты что делаешь?! — зашипела она на меня. — С ума сошла разговаривать с Маккью! Хочешь за столики для изгоев?

Я быстро бросила взгляд в дальний от окна, тоскливый угол столовой, где сидели за одинокими столиками те, кого никто не позвал обедать — Джон был не единственным в школе изгоем.

Жалкие, над своей жалкой пиццей, с жалким своим утешением когда-нибудь повторить Колумбину.

И я ушла вместе с Эйми за ее популярный столик, оставив Джона наедине со своим подносом в этой ненавидящей его очереди.

И весь год больше в школе к нему не подходила.

Вместо этого вечерами, когда я не моталась по округе с популярными детками, мы с Джоном болтали по телефону под справедливое ворчание моих, в целом, милых родителей:

 — Мэгги, ты опять линию заняла на три часа?

Иногда, темными вечерами, мы ездили с ним в дальний кинотеатр или просто кататься, никем не замеченные, в его машине, и он, уважая мое решение хранить верность заокеанскому бойфренду, ни разу не попытался меня даже поцеловать.

А в школе я с ним не здоровалась. Проходя мимо, Джон, со снисходительным пониманием улыбался моей слабости и моему страху.

Он умный был парень, Джон Маккью.

В конце года он сделал отчаянную попытку пригласить меня хотя бы на пром — американский аналог нашего выпускного, только гораздо более регламентированный неписаными, но железобетонными правилами: прийти на пром можно только если у тебя есть пара; кавалер должен быть в смокинге, девушка — в вечернем платье и 'корсаже' — нацепленном на предплечье цветке, который ей обязательно должен вручить кавалер, когда приедет ее забирать.

Пром — это время сладкой надежды для всех закутков по аренде ношеных смокингов и цветочных лавок страны.

Понятно, что никакой пары у Джона не было.

Но и на пром я с ним не пошла, а пошла с каким-то вечно обдолбанным красивым взрослым ямайцем, которого видела второй и последний раз в жизни. Ямаец заехал за мной полупьяным и не подарил мне корсаж — даже не знаю, с чем сравнить ту неловкость, которую я испытала, когда корсаж мне купил папаша, бросив испепеляющий взгляд на моего кавалера.

Пока мы с ямайцем плясали на проме под неизбывную YMCA, Джон заехал ко мне домой и оставил перед редко использующейся задней дверью банальный, но трогательный букет красных роз, которые были ему совершенно не по карману.

Оставил его перед задней, а не перед главной дверью. Вдруг я не хочу, чтобы букет увидели родители или вхожие в дом друзья.

Это было последней каплей. Стыд разметал мои девичьи ночи в бессонные клочья. В голове, отвыкшей от русских песен, вдруг заела незабвенная майковская 'Ты дрянь'.

Через неделю должна была состояться моя прощальная вечеринка. Туда придут Вал и Ярно, и Эйми, и Сэм, и Эрон с проколотым членом и все, с кем я провела этот, похожий на модный в то время фильм 'Детки', американский год.

И я предложила Джону тоже прийти.

 — Ты уверена? — спросил он меня.

 — Да, мне все равно. Я же уезжаю. А в русской школе у нас нет столиков для изгоев. Как, впрочем, и пиццы, — не без гордости ответила я.

Одноэтажная Америка к тому времени уже успела вызвать у меня атопический дерматит.

Джон на мою вечеринку милосердно опоздал. Собственно, как он пришел — так она и закончилась. Одноклассники не оценили, когда я взяла микрофон караоке и на всю веранду объявила:

 — А это мой друг, Джон Маккью. Я весь год с ним дружила, просто боялась сказать.

Популярные детки быстро ретировались, и никого из них я с тех пор ни разу не видела.

Впрочем, в моих мыслях, слегка размытых бадвайзером из металлической банки и всем, что в Америке не считалось наркотиками, уже стоял в аэропорту в своей тусклой замшевой секонд-хэндовской куртке с мною связанными фенечками на запястье мой долговязый первый бойфренд, и мама жарила в кляре огромного сома, выловленного отцом из моей пахнущей тиной Кубани.

И тут, прощаясь, Джон произнес:

 — Я все узнал про твою визу. Твоя виза не позволяет тебе остаться в Америке даже до конца лета. Но я знаю, как это исправить. Выходи за меня замуж! Фиктивно, я ничего не прошу, просто выходи, чтобы остаться!

От неожиданности металлический бад пошел у меня ноздрями.

 — А кто тебе сказал, Джон Маккью, что я хочу здесь остаться? Я совершенно не хочу здесь остаться и страшно счастлива, что уезжаю.

И тут Джон — американский изгой, но все-таки американец — в первый раз жизни меня не понял.

Разве может кто-то не хотеть остаться в Америке?

Недоуменно пожав плечами, Джон вручил мне маленького выточенного из кварца слоника.

 — Потому что слоны никогда не забывают.

Слоника я потеряла потом в многочисленных переездах. Но ничего не забыла, Джон. Где бы ты ни был, прими мое запоздалое sorry.

Вода в синем, под кружевными тучками озере Ньюфаунд так и осталась питьевой даже после того, как следующим летом в него упал прогулочный вертолет с пассажирами, но с каким облегчением я уехала из хорошенького и улыбчивого, как свежебеленая протестантская церковь, Бристоля в свой пропахший ни разу не мывшимся мусоропроводом спальный район в Краснодаре, куда мы к тому времени переехали из наркоманского гетто.

Я полюбила Америку. И до сих пор люблю блистательную фантасмагорию ее географии: от заснеженных маяков, китов и диких шиповников Мэна, томных сосновых озер и багровых октябрьских холмов Новой Англии до колониальных мостиков маргарет митчелловской Саванны и тропических джунглей пригородных флоридских дорог, кишащих реальными крокодилами, песчаные пляжи Кейп-Кода, где уживаются чопорные газоны респектабельного Мартас ВинъАмерика — она такая. Великая, нестерпимо красивая, прекраснодушная и жестокая, незрячая и ведомая, честная и лицемерная — чаще всего безотчетно; упрямая в своих заблуждениях, фашистски самовлюбленная и не сознающая этого, щедрая, принципиальная, любопытная и невежественная, деятельно помогающая обездоленным, по-протестантски неистово работящая, гостеприимная, одноэтажно наивная и голливудно циничная.

Надо это просто понимать. И стараться не стать такими же.ярда с разбитными ЛГБТ-шными карнавалами Провинстауна, совсем европейские пристаньки Аннаполиса и Александрии, потный Нью-Йорк; разрывающую нутро, бессмертную американскую музыку, искупившую это бессмертие сотнями преждевременных жертв от Моррисона до того же Кобейна; тысячи ее неподражаемых забегаловок, где растрепанный шеф, он же менеджер, он же владелец, он же муж единственной официантки, ‪с пяти утра‬ до полуночи штампует свои незабвенные ребрышки барбекю, чаудеры и крабкейки; юмор и драму ее кинематографа; честность, живость и стройность ее литературы: фолкнеровы инверсии, сэлинджеровы рефлексии, пустынного человека Стивена Крейна и супермаркетные лабиринты Алена Гинзберга, африканский надрыв Элис Уокер и семейные страсти Джоди Пиколт, и над всеми разлитое сладкозвучное причитание Эдгара По; и, безусловно, я полюбила лучших ее людей
 — добрых, умных, самоуверенных и бесстрашных, таких, как мой друг Джон Маккью.

Но даже если бы я так кровоточиво не скучала по Родине, если бы я не захлебывалась ночными соплями тоски по родной речи, по кухонным посиделкам с разговорами о чем-то, всем одинаково ясном и интересном, по ощущению принадлежности себя и всех окружающих к одному историческому и культурному и почти даже биологическому виду, даже если бы я не оказалась, к собственному удивлению, такой пропащей, как теперь бы сказали, ватницей, я не смогла бы жить в этом берджессово-кубриковском кошмаре, где с каждым годом скуднее иммунитет к массовой истерии, к вирусу диктатуры толпы, к страсти всем стадом до смерти побивать камнями первого, на кого покажут даже не вожаки, а просто любой другой из этого стада.

И, да, это вовсе не так безобидно, как колорадские жуки в дедушкином огороде.

Америка — она такая. Великая, нестерпимо красивая, прекраснодушная и жестокая, незрячая и ведомая, честная и лицемерная — чаще всего безотчетно; упрямая в своих заблуждениях, фашистски самовлюбленная и не сознающая этого, щедрая, принципиальная, любопытная и невежественная, деятельно помогающая обездоленным, по-протестантски неистово работящая, гостеприимная, одноэтажно наивная и голливудно циничная.

Надо это просто понимать. И стараться не стать такими же.

Оригинал

10:54 Поскольку у меня взрывается сейчас телефон от запросов СМИ, буду отвечать, коллеги, сразу всем здесь.

1. Как вы их нашли?

Я их не искала. Точнее, наша редакция искала их так же, как все остальные профессиональные редакции: по соцсетям, источникам и пр. Даже нашли парочку, да не тех. В итоге, настоящие (насколько это можно проверить) Петров и Боширов позвонили мне сами. На мобильный. Надо сказать, мой мобильный реально знают все, даже курьеры, которые развозят цветы на 8-е марта.

2. Почему именно мне?

Они отказались давать интервью кому-либо другому, даже нашим журналистам, т.к., по их словам, они меня знают по эфирам и читают мои соцсети и поэтому, опять же по их словам, 'доверяют'.

3. Интервью было на русском. Сейчас его переводят на английский и другие наши языковые версии.


12:55 Долго мы думали, как смонтировать интервью с Петровым и Бошировым так, чтобы оно не выглядело 'порезанным'. В итоге, решили не монтировать его вообще. Выложим 'сырым материалом', как говорят на телевидении — без обратной точки, т.е. без меня в кадре, без монтажа и технических правок.

Эти люди отказались приходить в студию или куда-либо, где много людей. Сказали, что придут только ко мне в кабинет и настаивают, чтобы была одна камера. В итоге, снимали натурально в моем кабинете, все-таки на две камеры (вторая писала ту самую обратную точку, которую мы пока решили не монтировать в интервью). Вопросы, имхо, достаточно слышны за кадром.

Они отказались отвечать на какие-либо вопросы, по которым можно было бы получить информацию об их окружении, биографии, бизнесе, друзьях или чем-либо, что даст возможность журналистам 'копать дальше'.

Паспорта показать на камеру отказались. Зато показали 'ту самую' куртку.

Внешне они довольно спортивные мужчины с довольно модными стрижками-бородками. Один, Петров, вообще, похоже, качок. Это видно в интервью.

Один курит, другой не курит.

Кто они, что они делали в Англии, те ли, за кого себя выдают, я не знаю и не могу знать. Постаралась задать им максимально те вопросы, которые волнуют общественность.

Их ответы — их ответственность. И выбор каждого зрителя — верить им или нет. Я намеренно не комментирую свои впечатления. Кроме, пожалуй, того, что они сильно нервничали и потели.


13:06 А, вот ребята мне пишут, что успели смонтировать с обратной точкой. Тогда сейчас выложим именно это, а сырой материал, немонтированный, тоже сегодня выложим, чтобы все могли убедиться, что интервью не порезано.


14:27 Ребята, я не знаю, геи они или не геи. Модненькие такие, насколько я могу судить — с бородками, стрижечками, узкими брючками, свитерок обтягивает нехилые бицепсы.

Ко мне не приставали. Впрочем, я уже вышла из приставабельного возраста.

Хотя, для храбрости, я им налила, конечно, коньячку.

Прямо во время интервью я им сказала, что меньше всего сейчас мир волнует, в одной они спали постели или нет.

Ан нет, не меньше всего:)

Оригинал

Вот такое письмо получила наша сотрудница.

А чего это наши сотрудники «не могут присоединиться?» Хотят — присоединяются, не хотят — не присоединяются. У нас в редакции полно как присоединившихся, так и тех, кто считает бойкот — цитирую одного сотрудника — «энергичным и достойным лучшего применения доказательством, что законы толпы не меняются тысячелетиями».

Кто-то у нас полагает, что надо быть как все, солидаризироваться с коллегами и подписывать, что «все подписывают». Кто-то считает, что нет никаких «всех», а просто некоторые громче других. Кто-то у нас рвёт рубашку, что наша международная аудитория любит нас как раз за то, что мы не как все и сторонимся массовых медийных трендов.

Кто-то злопамятный вспоминает, что, когда Жириновский под камеры приказал своим охранникам изнасиловать нашу беременную корреспондентку, никто из об'явивших бойкот Слуцкому не поддержал наш бойкот Жириновскому. Потому что, цитирую, «Слуцкий на хрен никому не нужен, а Жир рейтинги делает и со многими главредами вась-вась, и кошмарил он не либеральную беременную журналистку, а государственную беременную журналистку — их можно». Кто-то парирует, что злопамятным быть плохо и надо же когда-то начинать быть сообществом, а не стадом баранов. Кто-то ему отвечает на это, что раздувать историю, явно инспирированную западной кампанией #миту, — как раз и есть первый признак стада баранов.

Кто-то говорит, что Слуцкий, безусловно, гнусен, но стыдоба уделять столько внимания движению внутренней стороны ладони вдоль лобка, когда люди гниют ни за что в тюрьме, и хватило бы сотой доли слуцкого хайпа, чтобы их оттуда вытащить.

Кто-то у нас харассит своих коллег вопросами: «А ты подписалась, или ты за то, чтобы тебя лапали депутаты?» Кто-то мужлански хамит, мол, идите на ... со своей демшизовой истерикой, у меня оператору вчера чуть ногу не оторвало, пока мы трансляцию из Гуты готовили.

Я главред либеральный, мне не приходит в голову решать за несколько тысяч очень разных своих сотрудников из очень разных стран (в некоторых из которых, например, разрешены гей-браки, а в некоторых положена смертная казнь за гомосексуализм), кого они поддерживают, а кого ненавидят — от Слуцкого до Асада с Трампом.

Поддерживайте кого хотите.

Голосуйте тоже за кого хотите. Не хотите — вообще не голосуйте. Главное, в эфир выходите вовремя и тексты пишите без ошибок.

А институт пионервожатых — и вообще пионерии — мне ещё в детстве не понравился.

Оригинал

Вообще запад сейчас должен быть в ужасе не от 76 процентов Путина. А от того, что на выборах в России консервативно-патриотические, коммунистические и  националитические идеи поддержало 95 процентов населения. Оставив либеральным идеям убийственные 5 процентов.

И виноваты в этом вы, май вестерн френдз. Это вы включили в нас режим 'русские не сдаются'.

Я давно говорила вам, найдите уже нормальных советников по России. Гоните в шею этих дармоедов. Своими недальновидными санкциями, бессердечным унижением наших спортсменов (включая инвалидов), своими скрипалями и показным наплевательством к базовым либеральным ценностям вроде презумпции невиновности (при этом оно у вас лицемерно соседствует с  насильственным насаждением в ваших собственных странах ультра-либеральных идей), своими припадочными массовыми истериками, вызывающими у здорового человека лишь вздох облегчения, что он  живет-таки в России, а не в Голливуде, своим поствыборным бардаком — что в Штатах, что в Германии, что в Брекзит-зоне, своей травлей РТ, которому вы не можете простить, что он воспользовался вашей свободой слова и показал всему миру, что пользоваться ей, оказывается, нельзя, что эта свобода не для пользы, а для красоты придумана, как какая-нибудь хрустальная швабра — издалека-то сверкает, но для чистки ваших конюшен наглухо не годится — всеми вот этими несправедливостями и жестокостями, инквизиторским лицемерием и враньем вы заставили нас перестать вас уважать. Вас и ваши соу коллд ценности.

Мы больше не хотим жить как вы. Лет пятьдесят — тайно и явно — мы хотели жить как вы, а больше не хотим.

Мы вас больше не уважаем. И всех, кого вы у нас поддерживаете. И заодно еще тех, кто у нас поддерживает вас. Отсюда искомые пять процентов.

И виноваты в этом вы сами. Западные политики и аналитики, газетчики и разведчики.

Наш народ вообще много чего способен простить. Но мы не прощаем высокомерия. Впрочем, как и любой нормальный народ.

Единственной пока еще остающейся среди вас империи стоило бы поучить историю своих союзников — бывших империй. И то, как они свои империи профукали. Исключительно благодаря своему высокомерию.

White man's burden, my ass.

Но единственная остающаяся у вас империя историю не уважает, преподают ее там из рук вон, и кончится это так, как всегда кончается в таких случаях.

А пока вы сплотили нас вокруг вашего врага. Как только об'явили его врагом, так сразу нас и сплотили.

Раньше он был просто наш президент и его можно было поменять. А теперь он наш вождь. И поменять его мы не дадим. И вы это сделали своими руками.

Это вы противопоставили у нас патриотизм либерализму. Хотя вообще-то они не должны быть взаимоисключающими понятиями. Это вы  сделали так, что в этой ложной дилемме мы выбрали патриотизм.

А ведь многие из нас действительно либералы. Я, например.

Обтекайте теперь, чего уж там. Это теперь надолго

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире