s_kucher

Станислав Кучер

02 октября 2017

F
02 октября 2017

Трип по времени

А я только что совершил совершенно потрясающий трип во времени. Практически в буквальном смысле. То есть на какое-то время вообще забыл, где я, кто и что вокруг — это было невероятно круто и волшебно!

Дело в том, что ровно 30 лет назад, 2 октября 1987 года в эфир вышел первый выпуск программы «Взгляд». Я вспомнил об этой дате, когда после активной первой половины дня решил часок вздремнуть. Закрыл глаза, но спать не получилось. В какой-то момент я увидел со стороны себя, 15-летнего восмиклассника, и свою 66-летнюю бабушку Олю в нашей двухкомнатной орловской квартире, точнее — в большой комнате, где стоял телевизор. Невозможно описать, как, но в следующую секунду я словно переселился в голову того парня — или его сознание со всеми тогдашними мыслями, эмоциями, ощущениями, ожиданиями наполнило меня сегодняшнего. «Вечерняя информационно-развлекательная программа», как анонсировали ее в местной газете «Компас», должна была начаться с минуты на минуту, бабушка принесла с кухни макароны по-флотски, а я решил забежать в ванную, где у меня стоял фотоувеличитель, чтобы напечатать еще пару фотографий девочки, которая мне нравилась. Потом я дышал на балконе холодным воздухом и отжимался, пытаясь прогнать внезапно накатившую тоску, а потом бабушка крикнула: «Началось!»

И дальше действительно началось нечто, что сейчас выглядит как какое-то на коленке сделанное home video, но что тогда взорвало мне мозг, как никакое другое зрелище после. Ритмичная музыка, заставка с написью «Вечерняя программа», танцующая девчонка в красной юбке из театра пластической импровизации Олега Киселева, ведущие, которым Киселев напоминает, что они забыли представиться, и которые, перебивая друг друга, зачитывают новости с телетайпа, а затем, наконец, представляются — Владислав Листьев, Дмитрий Захаров, Олег Вакуловский и Александр Любимов — и начинают спорить о том, как должна называться эта программа, у которой еще нет названия. А потом звучит Градский с песней, в которой высмеивает телевидение и телезрителей — «Для того, чтоб телевидеть, можно даже еле видеть, можно даже еле слышать, полу-думать, полу-спать…» — и на перебивках Листьев сидя пританцовывает в такт…

И все это происходит там, в Москве, в Останкино, здесь и сейчас, в прямом эфире. И меня накрывает чувство неописуемой радости и оптимизма от ощущения причастности к этому новому времени и этой революции, которая происходит у меня на глазах. Когда программа заканчивается, бабушка Оля, протирая очки, улыбается и задумчиво говорит: «А что, он прав, этот Васильев (Владимир Васильев, балетмейстер, зачитавший в эфире письмо Коротичу о конфликте в Большом — Ст. К.) — хватит уже по телевидению лить воду, надо говорить о том, что всех волнует…» Бабушка открывает шкаф, наливает себе рюмочку настойки, выпивает и задорно интересуется: «Тебе макарон положить еще?»

Я так и не заснул, а, когда этот трип закончился, открыл комп и нашел видео того самого первого взглядовского эфира. Это фантастика — я действительно заново пережил тот вечер, а первые реплики и сюжеты вообще вспомнил один в один. Бывает же…

О том, чем стал «Взгляд» и его ведущие для миллионов советских людей, написано и сказано столько, что нет смысла повторять. Меня сейчас другое вдохновило. За год до появления «Взгляда» подобную программу в принципе невозможно было представить на советском ТВ. Через год после его выхода в эфир невозможно было представить, что может быть по-старому. Потом «Взгляд» на два месяца закрыли, потом он снова вышел, потом наступили 90-е и такое телевидение, по сравнению с которым прямые эфиры «Взгляда» казались милым безобидным нафталином, а о возвращении на ТВ совковой модели мог фантазировать только выживший из ума старпер.

Возможным, как показали эти тридцать лет, оказалось все, включая самые невероятные и абсурдные сценарии. И лично меня это радует, поскольку говорит об одном: любые сценарии возможны и в будущем. Телевидение — а под этим словом я сейчас понимаю не метровые каналы, а вообще все, что можно смотреть и прежде всего интернет — разумеется, никогда не будет таким, каким оно было раньше. Но я ни секунды не сомневаюсь: мы еще станем свидетелями wow-эффекта, подобного тому, какой 30 лет назад произвел «Взгляд». Где и как это случится — в youtube, в соцсетях, в телеэфире — понятия не имею. Но это обязательно произойдет. Раньше, позже — сроки не имеют значения. Время, как и кульбиты этого маятника, существует только в наших собственных головах. Я и в 15 лет об этом подозревал, а сейчас — абсолютно уверен.

Оригинал

Специально для тех, кто в ожидании совсем хреновых времен, упал духом, опустил руки, или потерял веру в силу ненасильственной борьбы за лучшее будущее. Ненасильственная борьба – при условии, что это не игры разобщенной тусовки, а организованное движение граждан, для которых лучшее будущее своих детей важнее собственного унизительно-стабильного рабского настоящего — способна сотворить чудо и изменить любую систему. Какой бы порочной, несправедливой и внешне нерушимой она ни была. Да, и еще одно условие: это не должна быть борьба одной части народа против другой. Это должна быть борьба за единство нации на основе прогрессивной системы ценностей, которую рано или поздно признают общей все.

Ровно 54 года назад, 28 августа 1963-го чернокожий проповедник Мартин Лютер Кинг в центре Вашингтона выступил перед 250-тысячной армией людей, вооруженных самым мощным оружием, какое только знало человечество – силой духа. Эти люди пришли не штурмовать Белый дом и не просить подачек от его хозяина. Они пришли с тем, чтобы на всю страну заявить: их борьба не прекратится до тех пор, пока не прекратятся унижения тех 10 процентов населения США, которые они на этом марше представляли. Окажись их раз в 5-10 меньше – их разогнала бы нацгвардия, как это не раз случалось в прошлом. Но на сей раз власть не просто услышала тех, кого традиционно презирала, чьи гонения благославляла или организовывала сама. Власть поняла, что эти люди действительно не остановятся и готовы бороться в долгую, как не смирятся и не уедут те самые 10 процентов американцев. Именно после этого марша и ставшей легендарной речи Кинга «У меня есть мечта» были приняты поистине революционные для Америки тех времен законы о гражданских и избирательных правах. Именно этот марш, ставший хрестоматийным примером той самой ненасильственной борьбы угнетаемого меньшинства, сделал необратимым процесс, который скоро привел к равенству черных и белых американцев.

Кстати, методам ненасильственного протеста американский негр Мартин Лютер Кинг учился у индийца Махатмы Ганди, который в свою очередь полагал своим учителем русского мыслителя по имени Лев Толстой.

Ниже – текст, который я два с половиной года назад опубликовал в Снобе. Уверен, сегодня он стал только актуальнее.

Человек, который победил

Оригинал

Все, кто понимает, что вся история с преследованием Кирилла Серебренникова не про деньги, уже не столько возмущены, сколько потеряны и подавлены. Нет ничего противнее ощущения бессилия, помноженного на понимание собственной уязвимости. Уверен, именно эти чувства испытывают сейчас все, кто сочувствует Кириллу, от простых зрителей до коллег-творцов, высокопосаженных чиновников и «олигархов», которые ходили на его спектакли, высказывались сами или хотя бы ставили лайки постам в его поддержку. Все, кто публично или наедине с собой в очередной раз мучаются вопросом «Что делать?»

Один мудрый старик, у которого я недавно брал интервью, напомнил, что мир принадлежит не политикам, а 7 миллиардам человек, что страны принадлежат не лидерам, а народам. И что ситуация в мире изменится только тогда, когда люди перестанут относиться к таким словам как к пустой банальности.

Сначала я вообще ничего не хотел тут писать — потому что уже столько раз все это было за 17 лет. Весь этот трагикомический повтор старой правды про то, кто и почему молчал, когда приходили за другими. Бизнес молчал, когда сажали Ходорковского, журналисты молчали, когда разгоняли НТВ, политики — тут вообще список бесконечен.

Все сначала молчали, потом ложились, потом одни прямо из положения лежа садились, а другие снова молчали и снова ложились в надежде, что их сия чаша минует.
Не минует. Уже не миновала. Потому что вот этот страх, беспомощность и ощущение противного проигрыша, который мы (ок, не все, но очень многие) испытываем сейчас — это тоже расплата за то самое молчание и вот эти постоянные самооправдания в духе «Ну все же сложнее, чем кажется… Не, ну он же тоже не ангел… Не, ну тут вообще про другое».
Все про одно и то же. Про тех, кто живет и тех, кто существует. Про личный выбор каждого.

Именно поэтому я никому ничего не хочу советовать. Что делать — каждый должен решать сам. Кто-то напишет пост, кто-то пойдет к Гоголь-Центру, кто-то кому-то позвонит или бросится стучать в высокий кабинет (а господам в высоких кабинетах сейчас тоже ой как страшно!). Последнее, на мой взгляд, что можно сделать — это тупо порефлексировать, сидя на диване, а вечером нажраться от безысходности в теплой душевной кампании таких же беспомощных, как ты сам.

Оригинал

Обыски на квартире и в театре Кирилла Серебренникова уже стали политическим событием, какие бы версии ни предложило следствие. Несколько лет я вел на «Совершенно секретно» программу «Художник и власть», слышал от знаменитых театральных режиссеров не одну историю про попытки отнять театр, «споры хозяйствующих субъектов» и сопутствующие обвинения в хищениях. Если худрук театра лоялен власти, знаком лично, или с восторгом-уважением отзывается о Путине — проблем или не возникает вообще, или они решаются тихо, часто одним звонком.

Кирилл — не политик, не активист, но, безусловно, человек с открытой, честной, по нынешним временам смелой и некомфортной для власти гражданской позицией, который превратил некогда непонятно что в самый посещаемый и, возможно, лучший театр столицы. Внезапные утренние обыски и маски-шоу — классическая демонстрация силы и отношения к Серебренникову.

На его спектаклях я не раз видел медийных и не очень людей, способных сейчас повлиять на решение многих вопросов или как минимум прояснить позицию власти, без санкции которой ОМОН бы пальцем не шевельнул. Эй, любители актуального искусства! Пресс-секретари, советники, банкиры, главреды… Надеюсь, вы уже звоните кому надо? Или просто пьете с утра, покачивая головой «Эх, говорили же, надо было умнее быть Кириллу…»?

В ленте прочел, что последним режиссером такого уровня, в чьем театре проходили обыски, был Мейерхольд. И было это в 1939 году.

Оригинал

25 декабря 2016

Просто промолчите

Был без связи, узнал днем.

Да, все это время у меня перед глазами одно лицо. Лиза.

Мне очень трудно о ней писать, как наверняка и всем, кто знает ее лично, видел, как и чем этот Человек живет. Бомжи, хосписы, дети. Я все понимаю, но пока не нашли тела, не хочу о ней в прошедшем времени.

Лиза — очень сильная, упрямая отчаянная. Одержимая и настоящая. Таких не просто мало, их почти нет. Лиза – единственный человек в моей жизни, из-за которого я готов врываться в ветки комментов к чужим постам, упешно или безупешно пытаться что-то объяснять, кого-то переубеждать в паблике и в личке. Когда года два назад я написал пост в ее поддержку — она тогда впервые полетела на Донбасс, и на нее набросилась половина «принципиальных» «либералов» (да, оба слова в кавычках), в недавнем прошлом ее фанатов – Лиза при встрече просто взяла меня за руку и сказала: «Стас, спасибо, но ты не траться, не подставляйся. Я же сама упертая, упертых не переубедишь, я знаю. Пока меня там не убьют нахрен, они мне все равно не поверят».

Это все, что я пока готов написать про нее.

Теперь не про нее.

У меня есть друг, американский журналист, радикальный пацифист, участник антивоенных митингов времен Вьетнама, жесткий противник войны в Ираке. Всегда презирал ура-патриотизм и то, что американцы называют flag-waving (размахивание флагами). В 2006-м я заехал к нему и был поражен, увидев на его доме звездно-полосатое полотнище. Оказалось, в тот день в Ираке было сбито сразу три военных вертолета, погибло много десантников.

 — Майк, я что-то не понимаю, ты же против войны, — сказал я ему. – А эти ребята летели воевать.

 — Эти ребята – американцы, — ответил Майк. – Один из них родом из нашего города. Я против этой войны. Но я не могу ничего не чувствовать, когда гибнут мои соотечественники.

Можно быть против Путина, против войны вообще и против российской войсковой операции в Сирии. Можно не смотреть телевизор и презирать пропаганду. Но публично радоваться смерти своих сограждан (или выражать свое «нейтральное» мнение в терминах «да мне вообще наплевать», «вот ни разу ни жаль» и так далее в том же духе) – нельзя. Не испытываете никаких чувств – бывает, особенность вашей личности и опыта, никто не заставляет каждого выражать соболезнования или вешать на аватарку российский флаг. Просто промолчите.

Потому что сегодня любые слова на тему этой трагедии, кроме сочувственных – провление худших человеческих качеств автора, какой бы убедительной логикой они ни были продиктованы. Рассуждать о закономерности смерти сегодня – низко и недостойно.

Мои глубокие соболезнования близким всех погибших, всем, кого потрясла эта нелепая и ужасная смерть, всем, кому сегодня просто больно.

Оригинал

Если набираю в фб-поисковике «Павел», имя Паши Павел Шеремет появляется третьим в списке моих друзей в фб. Открываю страницу — а там по-прежнему эта фотка с дурацкой маской и о себе: «правнук белорусских партизан, внук белорусских партизан и сам партизан». Я всегда улыбался, когда заходил к нему и видел эти строчки…

Я пытаюсь напомнить себе то, во что давно верю — что жизнь бесконечна, а смерть не более чем дверь в следующий эпизод этого нескучного сериала. Это помогает сказать правильные слова, когда пишешь о смерти Стива Джобса, или Робина Уильямса, или еще кого-то классного, великого и далекого.

Но когда убивают человека, с которым ты искренне обнимался при встрече, потому что ты знаешь его почти двадцать лет, потому что он одного с тобой возраста, одного цеха и группы крови — это ни черта не работает. Не могу я сейчас правильные слова найти. Это какая-то невероятно чудовищная и несправедливая херня. Этого не должно было случиться. Не с Пашей, не сейчас, не там.
Он же именно там снова стал по-настоящему счастливым и свободным человеком. Новая работа, любовь, друзья, пейзажи, истории. Мы коротко виделись с Павлом в прошлом году — и я не помню его таким легким и жизнерадостным ни во время его работы в Останкино, ни в «Огоньке», ни тем более на ОТР.

Лет 5 назад я сделал с ним большое интервью для своей программы на «Совершенно секретно», обо всем говорили, но больше всего, конечно, о нашей профессии и ее будущем. Уже после записи Паша сказал: «Это же самое хреновое, что может случиться — если придется уйти из профессии. Вот что может быть хуже?»

Паше не пришлось уходить из профессии. Он, конечно, не только классный журналист, но и при внешности мягкого добряка действительно железный мужик. Из какого бы СМИ ему ни приходилось уходить (и всегда по одной и той же причине — надо было или оставаться, или изменять себе), он не падал духом, всегда находил новую дверь в любимое дело и в итоге стал мастером на всех возможных журналистских поприщах. Репортер, ведущий новостей и ток-шоу, документалист, завотдела журнала, радиоведущий.

И еще, возможно, главное, что нужно знать всем, кто был мало знаком с работой Павла Шеремета и что нужно почаще вспоминать всем, кто его знал. Несмотря на то, что его цинично выдавили из российского медиапространства, фактически выдав «волчий билет» на работу во всех мало-мальски серьезных СМИ, Павел не стал злым. Не «отморозился», не превратился в «пламенного трибуна», по поводу и без повода поливающего говном власть, народ и страну (уже вторую в его жизни), которую пришлось покинуть.

Павел остался настоящим Журналистом, каких на самом деле единицы — спокойным, глубоким, предельно корректным и при этом удивительно точным и бесстрашным в комментариях происходящего, шла ли речь о Минске, Москве или Киеве. Говорил и писал правду и о власти, и об оппозиции — даже когда, казалось, все, время объективной журналистики ушло и мир для многих стал черно-белым. Павел сумел сделать невозможное — остаться востребованным профессионалом и достойным человеком, не прогнувшись, не продавшись и не озлобившись.

Как написал мне в личку один славный человек, хорошо его знавший, Паша много испытал, но остался романтиком, в чем-то даже идеалистом. Таким завидуют, таких опасаются, таким мстят — но именно такие люди по-настоящему живут и побеждают смерть.

Паша прожил красивую яркую жизнь и ушел на очередном взлете. Точнее, не ушел — вышел на время. В том, что он снова найдет свою правильную дверь, я не сомневаюсь ни секунды. Но все равно чертовски больно.

Оригинал

08 июля 2016

Паноптикум

Детская поликлиника. Подхожу к регистратуре.

 — Здравствуйте, можно посмотреть прейскурант платных стоматологических услуг?
 — На стене.

В левом нижнем углу гигантской доски объявлений обнаруживаю искомый листок формата А4. Листок под мутным стеклом, шрифт мелкий, печать ужасная, прочесть невозможно.

 — Простите, а можно его оттуда достать?
 — Сейчас уточню, — администратор звонит кому-то и, получив, утвердительный ответ, достает из под стекла сразу три пожелтевшие бумажки.

Во всем, конечно, виновата мама моей старшей дочки. Это она попросила меня заехать в поликлинику и сфотографировать прейскурант, чтобы сверить цены на лечение. По телефону эту информацию ей дать отказались. Я достаю айфон, чтобы сделать снимок и вижу, что батарейка села.

 — Еще раз извините, — говорю, — А можно сделать ксерокопию?
 — Нельзя, — строго отвечает администратор. — К тому же у нас ксерокс платный.
 — Так можно или нельзя? Надо заплатить — я готов.
 — Нельзя в любом случае.
 — Но почему?
 — Потому что.
 — Хм… Даже детей учат, что «потому что» — не ответ. Может, объясните, в чем проблема?
 — Нам нельзя снимать копии с документов.
 — Так это же прейскурант ваших же платных услуг, который можно фотографировать.
 — А разрешение на использование ксерокса может дать только начальство.
 — Хорошо. Тогда спросите разрешения у начальства. В ваших интересах — получить еще одного клиента. Вы же платная клиника.
 — Мы только наполовину платная! — администратор измеряет меня весьма однозначным взглядом и понимает, что клиент ей попался противный. Она молча встает, забирает листки с прейскурантом и уходит.
 — Да вы не волнуйтесь, сейчас она с начальством все согласует и они там решат! — успокаивает меня милая женщина лет 35 в синей форме охранника. — У нас очень хорошее руководство.
 — Странно, что для такой мелочи — снять ксерокопию — нужно решение хорошего руководства.
 — А для чего же еще начальство нужно? — миролюбиво улыбается женщина-охранник. — Вот для этого и нужно, чтобы решать, что можно, а что нельзя. Даже в мелочах.

Я понимаю, что и правда не зря зашел за этим дурацким прейскурантом.

 — Может, из-за того, что никто на за что ответственность взять не может, у нас и пролемы вечные? — зачем-то провоцирую я даму-охранника и получаю в ответ «гранату»:
 — Зато наша страна самую страшную войну в истории человечества выиграла!
 — Это-то здесь при чем?!
 — А при том, что мы победили потому, что руководство умное было, а народ его слушался!

На секунду мне кажется, что я не в детской поликлинике, а на ток-шоу первого канала.

 — Оставьте войну в покое. Сейчас вроде мирное время.
 — Но начальство у страны все равно есть. И слава Богу!
 — А если с этим самым начальством вдруг что случится?
 — Типун вам на язык!
 — А все-таки? Начальники иногда болеют, увольняются, или вообще в мир иной уходят.
 — Ничего. Для этого у них заместители есть, которые становятся новыми начальниками. Так жизнь устроена.

Я дивлюсь, откуда у этой молодой еще женщины столько глубинного понимания национальной идентичности. В этот момент к стойке регистратуры возвращается администратор. Молча садится за стол и начинает рыться в бумагах.

 — Так что там начальство сказало? — любопытствую я.
 — Мы не снимаем ксерокопии. И ни для кого не делаем исключений.
 — Вот как? Ну тогда передайте вашему начальству, что, если оно меня сейчас же не примет, я обращусь к еще более высокому начальству.

Я говорю спокойно и убедительно, в глазах тети-администратора читается борьба: послать меня куда подальше самой, или дать это сделать руководству.

 — Не приведете меня к вашему руководству сейчас — вам же потом и влетит.

Этот аргумент помогает администратору принять правильное решение, и она ведет меня в кабинет заведующей поликлиникой.

 — Здравствуйте! — приветствую я заведующую и достаю «козырь», которым в последние годы почти не пользуюсь. — Я простой посетитель вашей клиники. Но еще я журналист, и мне просто профессионально интересно: почему минутное дело — снять крерокопию с прейскуранта платных услуг превращается у вас в грандиозную проблему, решить которую можете только Вы?
 — Присаживайтесь! — предлагает заведующая и изучающим взглядом смотрит на меня. — А зачем вы, кстати, просили прейскурант со стены снять?
 — Потому что там ничего не видно, он у вас серым по серому напечатан.
 — Вот видите… — голос заведующей становится печальным. — Нам финансирования не хватает даже для того, чтобы нормально бумагу напечатать!
 — Вы же наполовину платная клиника, при чем здесь финансирование? Ксерокс работает?
 — Работает.
 — Ладно, я тут уже полчаса провел. Дайте, пожалуйста, команду снять эту копию, и я уже пойду отсюда.
 — Не могу.
 — Почему?
 — Потому что у меня нет на это полномочий.
 — Вы издеваетесь? А у кого есть?
 — У меня нет должностной инструкции, по которой я могу разрешить сделать ксерокопию для посетителя.
 — Что? Но у вас же и запрещающей инструкции на это нет.
 — Нет. Но и разрешения нет.
 — Так… Простите, у вас тут посреди коридора туалет есть, я туда заходил, и другие посетители тоже.
 — При чем здесь туалет?
 — У вас есть инструкция, которая разрешает посетителям посещение туалета? Нет? Я так и знал. Но вы же берете на себя смелость пускать туда людей! Может, зря? Вдруг начальство узнает?
Несколько секунд заведующая молчит.
 — Ну хорошо, для вас мы сделаем исключение. Лена? Лена! Где там этот прейскурант? Сделайте мужчине копию.

В кабинет заведующей заходит женщина, которую я раньше не видел. Она несколько обескураженно смотрит то на меня, то на заведующую и, наконец, решается:

 — Ой, вы знаете, мы тут посмотрели… В общем, это старый прейскурант, он уже не действителен. А новый еще не напечатали. Только на следующей неделе будет…

P.S. Меня часто спрашивают, как я нахожу свои истории и не придумываю ли их. По-разному бывает. Случается, и придумываю. Но чаще они сами меня находят. В этой — все правда от первой до последней фразы. Многобукф, которые я вообще не редактировал.

Оригинал

Для российской пропаганды выход Британии из ЕС – лучший за последнее десятилетие повод броситься с упоением рассуждать о конце Единой Европы, провале идей глобализации, либеральных ценностей, поражении США и кризисе Западной цивилизации как таковой.

Поскольку единственная внятная идеология в сегодняшней России – антизападничество, а единственная стратегия – максимально долгое сохранение правящей команды у власти, главной задачей пропагандистов станет использование Brexit как аргумента в пользу курса на реставрацию в России «обновленной» модели СССР.

То есть страны, в которой единственная партия и ее лидер всегда лучше знают, что для граждан хорошо, а что плохо. Государства с всесильными спецслужбами (только они смогут спасти народ от террористов и диверсантов), железной вертикалью власти (только она способна удержать от развала большую страну) и надежным контролем за жизнью каждого (только так можно уберечь граждан от тлетворного влияния извне, а заодно и от самих себя – «незрелых, безответственных и, увы, не готовых к реальному участию в управлении»).

Одна выдающаяся теленачальница прославилась прогнозом о том, что на первых же демократических выборах в России победят фашисты. Если еще вчера сей тезис звучал одиозно даже для условных патриотов, то завтра о вреде классической демократии для государства, не сомневаюсь, во всероссийском эфире будут рассуждать все, кому не лень – ведь именно демократическое волеизъявление в странах ЕС и в той же Британии привело Европу и всю западную цивилизацию туда, куда привело (см. первый абзац). Если раньше «патриоты» позволяли себе рассуждать о вреде демократии именно для России с ее «особым генетическим кодом», то теперь яйцеголовые политологи открыто заговорят об опасности западной модели демократии для любого общества вообще.

Здесь, конечно, в головах многих случится разрыв шаблона – как же так, ведь, опять-таки, именно демократия позволила Британии теперь сделать выбор в пользу сохранения независимости? И, если дальше похожие референдумы запустят евроскептики во Франции, Голландии, Германии, это же тоже станет доказательством торжества демократии – основы той самой Западной цивилизации, крах которой мы сейчас с чувством глубогого удовлетворения наблюдаем?
Это – первый, мягко говоря, некомфортный для российской внутриполитической повестки аспект, который наши пропагандисты предпочтут или вообще не заметить, или заболтать, как вариант, с помощью кастрированных цитат Черчилля о демократии.

Вторая тема, которую наши федеральные СМИ не поднимут вообще (в том числе из банальной перестраховки, легко под статью попасть) – это пареллели между Единой Европой и Единой Россией. То есть о центробежных тенденциях в Европе, о крахе имперских амбиций США, о праве наций на собственные представления о справедливости и «особый путь» говорить будут с пеной у рта. Но любая, даже случайная попытка использовать столь блестящий информповод для дискуссии о будущем федерализма в России, о соблазне и примере, который показала Британия сторонникам «особого пути» на российском Кавказе и в других далеких от Москвы регионах будет пресекаться как диверсия, подрывающая основы конституционного строя РФ.

Третья тема, которую, конечно, совсем обойти не получится, но которую позволят поднять в эфире разве что десятке «безопасных» либералов, традиционно играющих роль мальчиков для битья. Эта тема – подлинное значение Brexit для Великобритании, Европы и всей Западной цивилизации. Это совершенно очевидный любому знакомому с историей ХХ века человеку вывод: решение Британии о выходе из ЕС – не шаг назад, а шаг вперед на пути развития той самой Западной цивилизации, крах которой с упорством и регулярностью предрекали антизападники на протяжении последних ста лет.

Великая депрессия, которая сначала обескровила американскую экономику и обернулась грандиозными социальными потрясениями, не привела к краху американской модели, как утверждали советские и немецкие пропагандисты той поры, а вывела Америку на качественно новый, невиданный ранее уровень развития. Уотергейтский скандал и импичмент Никсона стали не позорным концом, а мощнейшим проявлением демократии, только усилившим веру американцев в силу демократических институтов. Закат Британской империи, падение экономики и уровня жизни, шахтерские бунты – британская история знает не меньше примеров, когда казавшиеся в моменте непреодолимыми кризис и разочарование приводили затем к взлетам в развитии.

Только напрочь лишенный чувства реальности утопист мог ожидать, что Европа, пережившая в ХХ веке две мировые войны и искуственное разделение на два лагеря, сумеет меньше чем за два десятка лет достичь гармонии и построить идеальную модель открытого союза. Но только невежественный «государственник», заливший глаза коктейлем из «паленого» патриотизма, способен не видеть главное: вектор движения либеральной цивилизации не изменился и не изменится. Как не изменятся и ключевые ценности, которые делают возможным это движение, как сделали возможным, к слову, и победу над советским экспериментом с его «особым путем» и «особыми» ценностями. Европейцы разберутся со своими комплексами и бюрократами. Переосмыслят иммиграционную политику, финансовую, культурную – да многое из того, что помешало им с первой попытки создать Единую Европу, которую они нарисовали на бумаге и в своих мечтах в начале 90-х. Для них это не первый и не последний кризис, который станет мощным импульсом для выхода на новую орбиту развития.

Я абсолютно уверен в этом и потому мне в принципе наплевать, о чем будут говорить, а о чем молчать наши пропагандисты. Как гражданина России меня интересует другое. Любая страна использует кризис соседей по планете в своих интересах – это нормально. Вопрос, для чего использует новые потрясения в Европе Россия. Если для того, чтобы окончательно превратиться в полицейское государство, злорадно наблюдая за проблемами соседей и время от времени «подсирая» в их «тапки» — что ж, это только окончательно поставит крест на развитии самой России. У России, разумеется, есть другие варианты поведения, в Кремле, не сомневаюсь, их уже обсуждают. И это еще одна тема, о которой, подозреваю, официальная пропаганда предпочтет молчать.

Оригинал

Центр Москвы, до отказа забитая парковка у модной кофейни. Прямо напротив входа, оккупировав сразу два парковочных места, стоит представительский мерседес-членовоз — так, напомню, советский народ окрестил автомобили, на которых раскатывали члены партии и правительства. Слева от мерседеса есть пространство для крупного мотоцикла, справа – для крошечной малолитражки.

Я верю в человечество, а потому поставил свою машину на «аварийку» рядом и вежливо постучал в пассажирское окошко членовоза. Стекло нехотя опустилось, и я увидел классическое лицо советского партийного функционера – в меру упитанное и холеное, в меру самоуверенное и нахальное и при этом в меру озабоченное и даже утомившееся. Такие лица сейчас сотнями висят по всей стране, точнее, смотрят на нас с предвыборных плакатов, призывающих осенью за них голосовать.

 — День добрый! – поприветствовал я одновременно и пассажира, и водителя. – Не могли бы вы встать чуть левее?
 — А зачем? – с действительно усталой и почти философской интонацией вопросил обладатель партийного лица. – Вот объясните мне: зачем?
Я понял, что пациент на самом деле интереснее, чем в среднем по больнице.
 — Хм… Ну, например, затем, чтобы я мог припарковаться с вами рядом, а не бросать машину сзади, блокируя вам выезд.
 — А вы сможете так поступить? – с легкой печалью в голосе уточнил мой собеседник.
 — Если вы не оставите мне других вариантов, именно так и поступлю, — ответил я в тон ему.
 — Вы тут все равно не поместитесь! – вступил в беседу водитель мерседеса.
 — Вы же профессионал, — улыбнулся я. – В два движения так перепаркуетесь, что здесь танк поместится.
 — Вот, Григорий! – повернулся к водителю пассажир. – Это то, о чем я тебе говорил. Если бы все в России так вежливо и уверенно свою позицию отстаивали, мы бы совсем в другой стране жили! Давай, сдвинься левее.
 — Но, Владимир Сергеевич, тогда вам совсем не останется простора для выхода…
 — Не простора, а пространства. Простора в России всегда достаточно будет, на всех хватит, а вот пространство для выхода – да, сужается на глазах…
 — Владимир Сергеевич, я не понял, мне переставлять машину?
 — Переставляй, сказал же.
 — Можно вопрос? – все-таки не удержался я. – Вот, если вы в другой стране, в другой России жить хотите – почему сразу по-человечески не припарковались?
 — А я разве сказал, что хочу жить в другой России? – глядя мне прямо в глаза спокойно переспросило лицо партийной национальности. – Меня наша Россия вполне устраивает такая, какая есть.
 — То есть?
 — То есть такая, в которой паркуйся, как хочешь – все за глаза материться будут, а вот так подойдет и в окно постучится один из сотни.
И тут он рассмеялся легким смехом человека, довольного тем, как он знает и чувствует свой народ.

Оригинал

Сразу несколько событий первой декады декабря приводят к выводу: в стране начинается очень серьезная «движуха». По сравнению с которой белоленточные протесты и реакция на них Кремля 2011-12 годов рискуют показаться безобидной дискуссией интеллектуалов-вегетарианцев. Выражаясь сухим языком политологов, если 2015-й год прошел под знаком внешнеполитической повестки, то в 2016-м и власть, и народ будут озабочены прежде всего политикой внутренней.

Первый в новейшей российской истории приговор по официально политическому обвинению — три года Ильдару Дадину за одиночный пикет (еще раз вспомним статью 31 Конституции РФ, гарантирующую гражданам право на мирные митинги и пикеты).

Набирающие обороты протесты дальнобойщиков.
Забастовка учителей в Забайкалье.
Выступления предпринимателей Дмитрия Потапенко и Павла Грудинина на Московском экономическом форуме — первый за последние годы публичный демарш, а то и открытый вызов власти со стороны аполитичного еще вчера бизнеса.
Прогноз-предупреждение министра финансов Силуанова.
Падение цены на нефть и вслед за ней рубля.
Блокбастер Навального и проявленная властью откровенная к такой форме разоблачений неготовность — и отреагировать нельзя, и не заметить уже невозможно.
Новые старые обвинения Ходорковскому и первое демонстративно политическое выступление самого МБХ.
Очередная многообещающая инициатива думы — предложение признать дискредитацию РФ уголовным преступлением.

Каждое из этих событий в отдельности профессиональный пропагандист еще мог бы свести к «случайным», «незначительным» и «не заслуживающим внимания кругам на воде».
Все вместе они являют собой симптомы перехода вируса (болезни, опухоли, или, наоборот, процесса выздоровления — нужное подчеркнуть) в качественно новую стадию. Как конкретно эта стадия будет проходить, что будет делать власть, а что народ — отдельная тема. Мне очевидно одно: даже самые убежденные «внутренние эмигранты» как никогда остро ощутят на себе справедливость тезиса «Вы можете не заниматься политикой, политика все равно займется вами».

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире