rustam_kurbatov

Рустам Курбатов

05 мая 2017

F

Учу русскому ребят из Таджикистана и Узбекистана, работающих на стройках и двориками. Говорят,  в Европе учат беженцев и мигрантов да еще стипендию за это платят. Я не плачу, просто учу бесплатно, в свободное время.  Что ж деньги брать за то, что досталось тебе просто так и без труда  — за родной язык?

Смотрим «Бриллиантовую руку», которую они смотрели раньше:  кто на таджикском, кто на  узбекском. Поем «Али-Бабу и сорок разбойников»:

На Востоке живешь,
Весь базар обойдешь,
Наш обычай хорош,
Но.. очень жарко.

Грамматикой занимаемся: «Я делал — я сделал — я буду делать…»

Всякие ситуации разбираем: как вызвать врача, как познакомиться с девушкой, как добиться выдачи заработной платы в срок.

Весело, одним словом. Весело, если удается дойти или доехать до  школы. Иногда не удается.

Рабочий день мигранта без квалификации – дворника, уборщицы или рабочего супермакета — от 10 до 12 часов, 7 дней в неделю, зарплата — 25 000.  На стройке – несколько лучше, есть выходной, –  30 000. 10 000 — отправляют домой, 5 000  — откладывают на  билет, 3 000 – койкоместо на двухъярусной, 5 000 -  на продукты, 2 000 – на патруль-матруль.

А., 21 год, дворник, готов после рабочего дня выйти на рабочую ночь грузчиком в типографию. 700 рублей за смену в 12 часов.

К врачам не ходят, лекарств не покупают. В случае травмы — домой.

— На родине вообще работы нет?
 — Работа есть, денег нет.
 — А на базаре торговать?
 — Базар? Продавцов больше, чем покупателей.

Живут в вагончиках, дачных домиках, в квартирах на двухъярусных кроватях по 5-6 человек в комнате. 

Э, 45 лет, дворник, просит, чтобы ему разрешили ночевать в подвале дома: там теплее, чем в дачном домике.

На тех, кто без регистрации, охотится патруль-матруль. Это значит, до метро не ходи – больно будет.  Кто с  регистрацией, но без патента, на них охотится УФМС: пальчики и депортация. А  кто с патентом, их все равно не хотят брать на работу. Очень боятся депортации. Заключенные в  тюрьмах для мигрантов режут себе вены -  протест  против условий пребывания там.

Мало кто думает остаться в России и перевести семью сюда. Обычная ситуация: жена и дети там -  он здесь годами с небольшими передышками.

З, 25 лет, уборщица в супермаркете, живет здесь с мужем; дети двух и четырех лет — в Андижане с бабушкой.

Хассан и Хуссейн, два брата-близнеца, 45 лет, из Куляба, Таджикистан. В России с небольшими перерывами 14 лет; в Кулябе – городе, где стоит российский погранотряд, за что он назван Куляб Московский, — 9 детей на  две семьи. Дети, которые почти не знают своих отцов. Обыкновенная история.

А, 19 лет, работал на стройке. Работы почти не было — два дня в  неделю. Жить не на что, на родину возвращаться –  в аэропорту заберут в армию. Таджикская армия –  отдельный разговор. Дядя заплатил 10 000 рублей, чтобы устроить племянника в супермакет – мыть туши, 12 часов в день, без выходных,  З. за первый месяц работ работы получил зрплату – 14 000.

З., 20 лет, только месяц в России, работал на стройке. Сорвал спину –  грыжа межпозвоночного диска; лечиться здесь невозможно –  отправили на  родину. Билет –  10 000 рублей.

Дачки, вагончики, недостроенные дома –  обычное место жительства. Без горячей воды, туалет, разумеется, на улице. Только один из знакомых рабочих смог привести сюда жену и двух детей на  три месяца. Детей стали учить русскому, но жена боится их приводить в школу: по-русски не  говорит. Я бы тоже не выходил никуда из дома, окажись без языка в такой стране.

Ясно дело, что русский язык –  это возможность подняться по социальной лестнице чуть-чуть, но есть ли  лестница? Вот вопрос.

Специализация, профили, выбор предметов -  определяющий тренд российской старшей школы. 

Эта идея сплотила  учителей, родителей и учеников. Каждая сторона видит тут свою светлую грань: Учителя — возможность реализоваться в  работе  с сильными и мотивированными; Ученики  — радостную альтернативу школе, в которой  учат всех всему; Родители — довольны, что их  дети хоть чему-то радуются. Специализация с профилями стала почти национальной идеей нашей старшей школы.

 И, более того: так весь мир живет. И везде в старших классах школы – специализация: ранняя и беспощадная, с  отсевом и  невозможностью перехода. Одно слово – цивилизационный тренд.

Есть сомнения.  Довод на поверхности: а вдруг он еще не определился и  потом переопределится? Еще один: задача школы — «дать базу» и «научить учиться»,  и нечего институтские и  амбиции переносить на детей.

Есть, которые не на поверхности. Мы предлагаем пятнадцатилетним определиться, по сути – с профессией, пока они еще более-менее послушные и покладистые,  и якобы это «твой выбор» — но, конечно же, он наш: родителям, опытным менеджерам и юристам, нетрудно  пока еще убедить их, куда надо идти в жизни. Пятнадцатилетние бунтари бывают очень разумными, когда речь идет о материальных вещах.

И еще.  Это сладкое слово Выбор! Почти — Свобода! Давайте последовательными будем: выбирать — так до конца; дадим им возможность самим набрать себе часов — по интересу и нужности. Результат будет таким, примерно: Математика  — 10 часов, Английский -10 часов, Русский и Обществознание – по 5 часов. После обеда — домой!

Как нельзя референдум под пушками проводить —  так нельзя старшеклассников и их родителей, фрустированных Единым экзаменом и  поступлением, спрашивать: «Сколько часов вам надо?» Никакой ни свободы, ни  выбора —  а превращение школы в  репетиционный центр.

Однако, из  списка доводов «против» не следует, что автор – против.  Нет. Это просто размышление о том, что реализация самой либеральной идеи может привести к самым архаичным формам.

 Выбор,  без долгих и ежедневных разговоров с ними о том, что им надо в жизни — только импульсивное движение. Готовы ли взрослые к  разговору? Не о том, что надо для экзамена и  поступления — а для самого себя, в смысле — личностного становления.

 Далее следует монолог, произнесенный любимыми одиннадцатиклассниками в конце второй четверти на уроке Истории Культуры:

 —  Не мешайте, не мешайте нам готовиться  к экзамену, у нас судьба тут вся решается и  двести сорок баллов набрать надо, чтоб будущее перед нами открылось, нет-нет, не подумайте только, мы не против ни культуры, ни истории и даже против Вас лично ничего не имеем, и в восьмом классе очень даже мы с Вами книжки читали, спасибо большое; но теперь нам уже учиться пора…  Подождите, дайте договорить: учиться пора, чтоб  сдать, английский и обществознание нам нужно, математика и русский – оно само собой; Вы же понимаете: двести сорок баллов нужно!  Конечно, конечно, мы  согласны с Вами: «человеком стать» и «ценности», но человеками  —  это мы   потом, потом время будет, это же вечные, говорите, ценности – успеем значит… А сейчас  нет времени, понимаете  времени нету…

 Когда старшеклассники твердят одно: «Мне это не пригодится, экзамен не сдавать»,  —  есть ли у нас какие слова в ответ? Родители, ясно, они счастливы, что их переростки перед экзаменами взялись за ум, —  можно вздохнуть с облегчением. Но учителя? Неужели у нас никаких других слов, чтобы говорить о смысле, кроме слова «экзамен»? Эх, интеллигенция…

 — А кто говорил, что учиться надо для экзамена? Мы не…
 — Говорим, коллеги, говорим…

 Если не находим слов о сути образования — значит льем воду и плывем по течению общего тренда, который называется словом «прагматизм»: советская школа учила «всему, что накопило» – а современная российская, при поддержке  подавляющих родителей и самих старшеклассников дрейфует в сторону «что в жизни пригодится». С уважением отношусь к  родителям и люблю детей — но вопрос «куда плыть» не решается общим голосованием.

 Две вещи стоит повторять им чуть не ежедневно:
 — Мы понимаем, что для вас ЕГЭ — важное испытание,  и все сделаем, чтобы помочь вам, — и 

— Образование — это не экзамены и не «то, что пригодится», это  раскрытие самого себя, умение отличать добро, чувство красоты, готовность бороться за справедливость.

 В каком-то смысле, настоящее образование –  это как раз то, что «не пригодится в жизни».

 И вот после этого можно дать возможность им выбирать сколько угодно: предметы, учителей, профили, специализации, рисовать индивидуальные планы и траектории.

 

Сегодня День защиты детей.  Все дети нуждаются в защите и поддержке: здоровые, больные, те кто не ходит в школу, те, кто ходит — особенно; есть еще одна группа: дети мигрантов и беженцев. Они приехали, прилетели в наши края: кто на сезон, кто в надежде остаться надолго — Перелетные Дети.

Некоторые наши аборигены думают, что, дескать, пусть все улетают к себе назад — на это у меня есть два ответа: экономический и общечеловеческий.

Экономика страны нуждается в рабочих руках, население сокращается, впереди  демографическая яма на несколько миллионов — это люди, нерожденные в девяностые годы;
одно только повышение пенсионного возраста не спасет, и скоро мы будем рады, если хоть кто и хоть откуда вдруг захочет ехать в Россию: жить и работать.

И лучше нам всем было б, если бы иностранные рабочие работали легально: платили налоги, имели медицинский полис, проходили диспансеризацию — в этом заинтересованы все мы, кроме работодателей на плантациях и коррумпированных чиновников.

Второй ответ — гуманистический — нельзя закрыть мир; хорошо, если наши дети смогут учиться в Европе, мы — путешествовать по  курортам: но мир не может быть полуоткрытым: отрытым для русских туристов и  закрытым для людей из Средней Азии и Кавказа, ищущих работу в России. Современный мир — разноцветный и разноязыкий, а кого это пугает — может вернуться в свое средневековье.

Разделяем мы  европейские ценности или нет, но должны хотя бы знать первую строку Декларации прав и свобод: Все люди рождаются и остаются свободными и равными в правах, — и далее: Право на счастье — одно из неотъемлимых прав человека. Свободными и равными: и  французы, и немцы, и арабы, и негры тропической Африки, и — даже — жители бывших республик СССР: киргизы, узбеки, таджики. Мы все – люди, и  имеем право на достойную жизнь —  именно поэтому европейцы принимают у себя беженцев, дают им жилье и пособия,
а не потому, что «Европа захлебнулась»

Некоторые наши сограждане не видят в миграции и мигрантах ни угрозы, ни проблемы для нашей страны; но часто приходится слышать от этих людей, что нет особой проблемы и с адаптацией детей мигрантов. Собственно, этот пост посвящен не ксенофобам,  а таким людям: приличным и интеллигентным.

Действительно, и этому можно только радоваться,  закон предписывает брать в школы любого ребенка, находящегося на территории России, независимо от статуса его родителей. Сотни тысяч детей из стран СНГ сидят за партами — и низкий поклон учителям обычных муниципальных школ, которые работают с этими ребятами на уроках и  после.

Однако, на  практике, не все директора берут таких детей,  особенно в среднюю школу, пытаясь отказать в приеме под разными предлогами. Как правило, если берут, то сажают такого ребенка на два-три года  младше — директоров можно понять, но проблема остается. Подросток проходит «курс адаптации» в чужой языковой и культурной среде, с детьми на два или три года младше его.

И — самое важное — довольно много детей мигрантов вообще не ходят в школу. По статистике, очень приблизительной: 10-20 процентов, по своему опыту: из 20 детей школьного возраста, с которыми мы работаем,  пятеро не ходят в школу  по причине слабого знания языка.

Эти дети не  часто выходят на улицу, потому что статус их родителей не определен. Они могут с большим трудом говорить по-русски, у них нет никаких перспектив с образованием и, соответственно. в будущем, с работой. Наше общество тихонько дрейфует по  направлению к апартеиду – раздельному  существованию – когда в парках будут стоять скамейки для местного населения, а рядом на корточках будут сидеть приезжие рабочие, с трудом объясняющиеся по-русски.

Думаю, опыт европейских стран, когда для детей мигрантов в школах открываются специальные курсы на один-два года по изучению языка, а учителя учат фарси, урду и польский,  чтобы общаться со своими разноцветными учениками, — очень правильный и полезный для нашей страны.

Важно, чтобы эти дети, прилетевшие к нам из южных республик бывшего Советского Союза, получили б  от нас не только урок  русского языка — но и урок доброты и  человеческих отношений.

Из всех событий последних трех лет один  позитивный вывод можно сделать: понятно, чему в школе надо учить в первую очередь. Демократия так быстро свернулась среди взрослых, потому что взрослых никто ей не учил – а сама она не рождается.  И чтобы следующая Перестройка стала б  необратимой, детей надо учить: не столько теории, сколько – практике демократии. Может быть, даже по несколько часов в неделю – как учим русской грамматике и  математике.

— А как вы понимаете, что такое «демократия»?
 — Демократия? А.. это то, что у нас было в прошлую пятницу, когда вы нас на  Совете спрашивали…
Девятый класс.

Первая волна демократизации прокатилась по  школе десять лет назад: первым решением демократически выбранного Совета Школы тогда была отмена спецкурсов — уроков по выбору и возврат к обычным урокам, без выбора, — и на этом демократический процесс затормозился тогда.

События в стране и мире заставили вновь взяться за это дело:
 — Дети, мы хотели спросить вас…
 — Это где ж видано, чтобы в России кого-то спрашивали?
Восьмой класс.

Почему так быстро все свернулось в нашей стране? Не в президенте ж дело и не в телевизоре — в непривычке нашей к  гражданской жизни: в теории, конечно, понимаем, но практики-то не было.

Каждую неделю класс собирается на Сбор: Сбор  — это место и время, где каждый имеет Право слова; можно спорить, не  соглашаться, голосовать, предлагать; вопросы жизни класса решаются здесь же, школьные  — на Совете Школы:
по одному представителю от каждого класса.


Подводим итоги первого года Совета Школы:
 — Скажите, а было ли:  вы на Совете что-то решили, и это было реализовано?
 — А вот… Проголосовали, чтоб в классах поставили корзины для мусора, и нам сказали, что их уже скоро поставят.

Не легок путь к демократии.

Урок истории, десятый класс:

— Приведите пример, когда люди совместно, на  основе обсуждения, решали значимые для них вопросы…
 — Ну вот, в песочнице, например…
Правильный ответ: греческий полис.

Задачу можно сформулировать так: учить жить детей в гражданском обществе, даже если его нет и в ближайшем будущем не будет.


Три месяца обсуждали систему выставления оценок: вовсе без оценок, Пятибалльная, Стобалльная; по полной демократической процедуре: Сборы классов, Собрания учителей, Совет школы, потом во втором чтении — по второму кругу.

И вот результат: седьмой-восьмой класс голосовали на сборах за 100 баллов — Совет решил, что у них должна быть пятибалльная система; пятый-шестой просил себе пятибалльную —  им проголосовали за стобалльную… За  процедурой следили самым жестким образом.


Проще прошел плебисцит по другой статье Конституции:
как кого за что наказывать; на обсуждение было выставлено два варианта: помягче и списанный с правил английского пансиона; помягче —  когда у взрослого терпенье лопнет, после сотого предупреждения, только тогда – выговор; перевод с английского: три замечания — выговор, три выговора — отчисление. Учителя, понятно дело, голосовали за первый — гуманисты! Народ — за второй; он и прошел.


Остальные статьи Конституции голосовали в ускоренно, конец года поджимал; учителям и старшеклассникам было предложено ознакомиться с десятью страницами текста
и внести предложения, уточнения, изменения: итогом стали три строчки инициатив от педколлектива и четыре страницы мелким шрифтом — от десятого класса.


Измотала меня, директора, вконец эта демократическая процедура: после пяти обсуждений одного вопроса на разных советах разного состава найдется непременно кот-то, кто скажет: а со мной этот вопрос не обсуждали, это Ваше единоличное решение. Кто  — я? Директор или психотерапевт, в конце концов? И как Черчилль терпел эту демократию всю жизнь?


А что делать? Что делать-то? В Советском Союзе была лучшая школа, с лучшей математикой, физикой и литературой — а страна развалилась. Чего-то не хватало. Какого-то школьного предмета…

Ведь демократия — навык гражданского поведения — не рождается сам-по-себе, ему нужно учить. Как учим мы таблицу умножения или спряжения неправильных глаголов. Учить в школе – где ж еще? – с  первого класса, выделив два-три часа в неделю на предмет; чема демократия хуже математики, по которой – пять часов? Не теорию преподавать – практику.

Учить высказываться, слушать, спорить, говорить по очереди, прислушиваться, соглашаться, не соглашаться. Не играть в  школьные парламенты с президентами и предвыборными кампаниями в день самоуправления –  просто собираться раз в  неделю детям и взрослым за круглым столом и говорить: что у нас получилось? Что не получилось? Что будем дальше делать?

Какая основная компетентность, — спросит непременно методист, — вырабатывается на этих «уроках по практике демократии»? Понимание, что общественное устройство – не данность сверху, а результат наших соглашений и действий. Проще – что в жизни что-то можно изменить в лучшую сторону.

 

Каждое родительское собрание в старшей школе посвящено одному: даже не Единому экзамену, нет – процедуре его сдачи: В какой школе? Во сколько? Как пересчитываются баллы? Можно ли с собой приносить водичку? Ничего  другое родителей не интересует.  

А вот результаты опроса этих же родителей в закрытой группе фейсбука: на вопрос,  что для вас  самое главное в школе: «Подготовка к ЕГЭ» или «Что-то другое», — 45 из 47 ответили: «что-то другое». Действительно, наши родители столь радикальны в жизни или только в фейсбуке – в любом случае,  результаты опроса радуют.  Остается только определить – а что «другое»?

Вопрос переходит в конкретную плоскость, когда надо составлять учебный план и распределять часы. Понимаешь, что перед школой стоят задачи, не  совместимые   друг с  другом.  Если бы их было две,  жить было б  не интересно: этих задач — четыре.

Первая — очевидная — подготовка к экзамену; только снобистские школы могут говорить: мы умываем руки, не наше это дело. Если мы действительно сотрудничаем с учениками –  то  должны быть с ними по одну сторону этой баррикады: « Мы здесь и с вами; мы понимаем, что оно для вас  самое важное, и все сделаем, чтоб помочь вам». Сделать это не трудно:  много часов на  математику и русский, и обществознание, крест на всем, —  и по шаблону, под копирку стучать как заяц по  барабану.

Вторая задача интереснее – специализация. Всех учить всему не  получается все равно — поэтому нарисуем  профиль каждому: будущему врачу — много химии и биологии, остальным пациентам — математику, английский, литературу; сколько людей — столько и профилей. Вторая задача противоречит первой: здесь надо не к тестам готовить, а к будущей профессии: есть школы, которые решают только первую задачу — и у них высокие показатели по ЕГЭ, есть — которые идут по второму пути: там учеба становится более осознанной. Сопрячь одно с другим можно, если уж очень богоизбранные  дети, но где ж их взять?

 

Для душевного здоровья старшеклассников — можно ли так сформулировать задачу школы? — было б хорошо половину часов выделить на Физкультуру, рисование, музыку, ремесла, театр.  Росли бы здоровые и радостные люди, и не нужны были б психологи, и опустели бы  психиатрические палаты.  Да кто ж подпишется под такой программой?

— Ребята, вам еще час физкультуры решили поставить!

— Это заче-ем?

— Чтоб здоровыми были! Чтоб до конца года дожили! Чтоб до экзамена доползли!

— Лучше б часок математики на подготовку…

И тени  одиннадцатиклассников качались у порога.

Нет у старшей школы задачи серьезнее, чем сохранение здоровья подростков: ЕГЭ и профили – всё вторично.  Усугубляется дело тем, что они не хотят ни физкультуры, ни – тем более – искусств разных.

Каждая из трех целей другим противоречит И не совместима с ними — но это еще не всё; есть еще задачка  старшей школой — дать им хорошее образование: Не  для экзамена, не для профессии даже — просто хорошее. Без профилей и  специализаций, без натаскивания, Без части Цэ по математике и Эфси по  английскому — просто хороший мировоззренческий курс:  Основы естествознания, Введение в гуманитарные науки, Математика, направленная на решение логических задач, Практика письма в  разных жанрах, Философия,

Учить их, — как писал Платон, — добродетели, справедливости и красоте.

 

27 сентября 2015

Урок наоборот

ФГОС шагает по школе. ФГОС – это Федеральный Государственный Образовательный Стандарт, документ революционный.  Пять лет назад, на дальних подступах еще, чувствуя ветер перемен,  радуясь будущему освобождению, но не в силах будучи разобраться в документе, мы позвали методического специалиста.

Специалист прочитал нам на сорок пять минут лекцию об индивидуализации, деятельностном подходе и  здоровьесберегающих технологиях, завершив ее словами: «Парадигма изменилась, но дети ничего не  должны заметить» Парадигма, блин, все она…

В сентябре Федеральный стандарт вступает в среднюю школу: заметят ли дети изменения? Разговоры о гуманизме – разговорами, а изменится ли жизнь ученика в школе, изменится ли  Урок?  А что есть кроме Урока в школе? Перемены и  классный час?  

Поэтому ни  слова о свободе, простите, друзья-гуманисты, ни слова о любви, о добрых отношениях – тем более, о доброй природе ребенка, только о нем – об уроке, об уроке, который длится сорок пять минут, который был, есть и будет.  Стандарты приходят, стандарты уходят,  а  он останется — Урок, который длится вечность.

Встали, приготовились, сели, открыли, отступили, посмотрели, спинку держим прямо, поднимаем руку, с места не кричим, за мной повторяем и внимательно слушаем.  К доске пойдет… К доске пойдет…

Отменили звонки, сняли расписание, назвали классы клубами или парками, повесили интерактивную доску – а  всё равно: послушали, повторили и…  К доске пойдет…

Урок умер. Да здравствует урок.

Франсуа Рабле, французский гуманист, рассказывает в своем романе о приключениях Гагргантюа, как тот, вместе с братом Жаном, решили переобустроить обитель телемитов, и вот какой порядок они установили:

Если  обычный монастырь окружают со всех сторон стены – то у нас не будет ни стен, ни заборов; обычно монахи все делают по  удару колокола – значит, не будет ни колоколов, ни часов; в  монастыри принимают кривых, косых и убогих – в  Телеме  будут жить  люди здоровые, сильные и красивые…

Вот так возникает новое,  и в жизни и в педагогике: обычно было так, следовательно, мы сделаем наоборот. 

Обычно урок начинается с объяснения нового материала – значит, у нас не будет никакого объяснения, а ученики будут сами работать с материалом: книгами и фильмами.

Обычно учитель, чтоб проверить урок, вызывает ученика к доске – значит, у нас никто к  доске выходить не будет, а ученики будут говорить прямо на месте, и не учителю – а друг другу.

Обычно  задает вопросы тут учитель и  почти всегда сам отвечает на них –  значит, у расспрашивать и ставить проблемы  будут ученики, доведенные учителем до  непонимания.

Обычно на  уроке должно быть тихо и неподвижно –  значит, у нас можно говорить почти весь урок: рассказывая, обсуждая, споря, и иногда даже ходить по классу.

Обычно учитель ведет урок, не выпуская их рук страшного оружия ни на минуту, пятибалльной оценки – значит, мы будем работать совсем без оценки, разве что скажем тому, кто очень старался: Ты – молодец.

Обычно учителю бывает мало и он, урок, продолжается дома –  значит, мы запретим под ужасным страхом  любое домашнее задание,  разве что ученик очень заинтересуется и  попросит.

 

И, последнее: если на обычном уроке должно быть все ясно, понятно и без вопросов – то главным достоинством урока у нас будет некоторая недосказанность, неявность, легкое недопонимание в  воздухе класса.

 

Вот такой Урок наоборот получился.

ФГОС – это Федеральный Государственный Образовательный Стандарт; документ, разъясняющий, чему, как и в каких условиях надо учить детей в школе; документ, которого мы долго ждали – и вот, он пришел; 1 сентября он  пришел в среднюю школу.

 

Два завуча читали ФГОС —  три мнения у них образовалось, и вот я вам хочу задать вопрос…Даже два вопроса получилось; первый: зачем так много дали свободы школе, хотя никто об этом даже не просил; второй: почему такой хороший документ написан таким плохим языком?

 

О свободе. Школа, если верить разработчикам, имеет право: сама утверждать учебный план, программы, выбирать учебники, применять самые  фантастические формы вместо уроков, работать без оценок…  За такую свободу мы не боролись, не требовали и не просили – а нам ее дали, и это как-то надо успеть осознать, что теперь с этим делать.

О языке. Те два завуча, которые пытались прочитать документ, не поняли, для примера, сколько часов в неделю можно сделать уроками по выбору: один говорил – восемь, другой – два, оба ссылались на соответствующее место в  документе. И вообще, этот текст – просто притча. Притча во языцах – как написать что-то, чтоб не понял никто. Смеются все учителя.

Ну почему, почему, когда я печатаю на компьютере слова «деятельностный подход», «здоровьесберегающие технологии» и «компетентностный», Ворд подчеркивает эти ключевые понятия нашего Стандарта как несуществующие?

 

На трезвую голову, никаких изменений жизни от ФГОСа мы и не  ждали: четыре года назад он уже вступил в начальную школу, что обернулось новой бумажной волной и курсами повышения квалификации, где учили учителей говорить на этом новом для нас языке.

Но все же, все же…   Послушав по телевизору разработчиков документа, очень умных людей, хоть и понимал уже, чем это кончится, — сорвался, примчался на собрание какого совета по внедрению:   дескать, наша школа уже двадцать лет так работает и мы хотим теперь полезными стране быть… Там они решали, как электронные микроскопы по миллиону за штуку между экспериментальными площадками поделить: «Не надо, -говорю, — мне микроскопов, просто поучаствовать хотим, полезными быть» «Хорошо», — кивнул товарищ из президиума.

 

Не то удивительно, что очередной и судьбоносный документ прошелестит в школе ворохом бумаг – а то, что  разработчики наверху – умные здравомыслящие мужчины,  управленцы в середине – приятные и понимающие женщины, да и внизу – учителя, тоже хорошие люди в основном. Так почему же, при всей благоприятности обстановки, получается опять как всегда?

 

У меня три ответа на поставленный вопрос.

Первый уже ясен: документ не читается, он написан не  по-русски.

Второй:  думаю, что и  не было большого  желания – политической воли – что-то менять, хотя документ писался еще в те доолимпийские годы, когда Россия еще не  показала миру свое новое лицо, — если б оно было, нашли б  простые и ясные слова, куда надо менять школу.

Третье: бумажный школьный оборот поглотит и исказит любую даже самую смелую реформу и самую светлую идею, все погрязнет в бумагах: сверху будут спрашивать «дорожные карты внедрения», снизу —  слать справки по форме и протоколы педсоветов.

 С этим  стандартом, в народе называемом «стандартом второго поколения», бог с ним, его переживем. Но если вдруг когда-нибудь снова возникнет благоприятная обстановка для школьной реформы, то, стоит, наверное подумать над причинами его неудачи, чтоб не повториться.

 

Думаю,  основная проблема школы (и российского общества) в том, что у нас не получается придумать новые формы, мы  смотрим все время назад и ходим-ходим по кругу.

Поэтому опыт так называемого Свободного полета – работы  без уроков и  классов, пусть спорный и частичный,  может быть интересным.

На свете есть  школы совсем без уроков, где ученики сами решают, куда им идти и идти ли куда-нибудь вообще или просто играть в футбол – я в такие школы не верю.

В смысле: верю – что существуют, но не думаю, что это очень хорошо. Потому что, когда взрослый,  улыбаясь,  говорит: «Выбирай!»,  он все равно знает, что было б полезнее для ребенка и в глубине надеется, что тот сделает правильный выбор. Если подумать о свободе выбора до конца, что будет делать взрослый, если за десять лет ученик ни разу не выберет, например, урок математики? Скажет: он сам  взял на себя ответственность?

И все же, второй год подряд —  на один месяц всего, правда, —  мы отказываемся от уроков и классов, и это называется Свободный полет!

«Выбирайте!» — говорим детям. Выбирайте себе курс: Кулинария, Химическая лаборатория, Английский театр,  Полевая и Лесная практика, Французский театр, Дискуссионный клуб, Киноклуб, Клуб журналистов и  Курс оказания первой медицинской помощи,  и  даже Богословие.

Все идет нормально: без криков и  ажиотажа, ученики ориентируются быстро. Выбирают не только Рисование и Футбол –  но даже интеллектуальные занятия. Отдельные, бывает, бегают по лесу (школа находится в лесу):  дескать,  «не поняли, куда  идти надо»,— но  они и при обычных уроках бегают, случается.

Вообще, поражает, как дети ориентируются в вопросах,  Имеющих жизненное значение для них, как то – идти или не идти, если идти – то на какой урок; пятнадцать  пар в неделю, каждая пара – три четыре выбора. Я бы так не смог! А они соображают.

Родителей готовить начинаем заранее – за два-три месяца, первый год недоверчиво отнеслись они к этому: А программа? А  программу-то успеете? На второй год уже никто не волновался.

Учителя. Не скажу, что все полетели – оторвались от земли – легко и с радостью, все ж уроки вести спокойнее, но  стоило только попробовать разок.  Дух захватывает!

Чтоб не подумали, что все гладко и без оппозиции: оппозиция есть! Разумные старшеклассники, отличники во главе, охваченные экзаменационным беспокойством, кричали:

— Это полная деградация! Мы ж выберем футбол,  а кто экзамен по математике  сдавать будет?

— Так выбирайте же математику!

Подведем итоги. Любой взрослый знает: ребенок, если дать ему свободу, выберет, разумеется, что попроще и повеселее.  Взрослые ведут себя также, —  признались некоторые на педсовете. Поэтому вместо уроков географии дети жарят сосиске на костре. Это называется Курс кулинарии.

Так зачем? Зачем  такая провокация? Живо, азартно, весело по-весеннему –  и для детей, и для взрослых, — без вопросов, но это не аргумент. Аргументов серьезных есть у меня два.

Первый.  Понятно, что дети сделали выбор «в сторону», мягко говоря, — в сторону от цели. Но нашей целью можно считать и сам акт выбора – умение выбирать, брать ответственность, распоряжаться свободой. Этому тоже надо учить,  и это тоже цель образования.

Второй. Я не очень верю в  школы неограниченного выбора –  но, мне кажется, немножко, в течение четырех   недель в году, можно попробовать;  даже если такая форма образования –сомнительная и спорная, но это новая форма, а наша школа (и общество) нуждается в новых формах – а то мы все ходим по кругу, всё  возвращаемся и  возвращаемся…

 

Отменят — не  отменят…  Все разговоры о школе сводятся к этому: отменят или нет Единый экзамен? Как будто все проблемы, всё зло школы  в этом.

Единый экзамен – бесспорно, худшая форма проверки знаний, если не считать все остальные.

Не так уж он страшен и,  более того, в этом году наблюдаются позитивные сдвиги В  нашей образовательной политике:

В девятом классе оставили, по недоразумению очевидно, всего два экзамена: математику и  русский; изъяли из списка тем изложений самые средневековые, типа: о роли деепричастия в русском языке. В одиннадцатом классе: разделили математику на  два уровня, ввели устную часть на английском, увеличили количество вопросов, где надо слова писать, а не просто крестики ставить, и даже вернувшееся сочинение оказалось не вполне советским – конечно, это не  эссе Монтеня, но все же.

Позитивная часть закончилась.

Единый экзамен, какой разговор, — вещь формальная и мало имеющая общего в настоящим образованием, но любая  определенность лучше произвола.

И в этой политической ситуации  мы для себя сформулировало такую стратегию и тактику: выделяем специальные часы на подготовку к экзамену, а в остальное время – делаем свое дело, то есть, занимаемся образованием. Одним словом, не так страшен ЕГЭ, как его изображают.

Ведь что было в те, до-единые времена? Экзамены были почти по всем предметам  в школе и потом еще раз –  в институте, и спросить на них, особенно на  устных, можно было все, что казалось интересным экзаменатору, таким образом, под обстрелом находилась вся территория средней и старшей школы.

ЕГЭ сузил эту зону: три-четыре предмета и ясный более или менее список вопросов. Государство контролирует этот сектор, претензии выставлены: хочешь или нет – надо отрабатывать, за этой чертой – относительно свободная территория: по другим предметам учитель может  делать свою программу, и даже по экзаменационным предметам – достаточно одного-двух лет специальной подготовки, чтобы получить проходные баллы.

Единый экзамен оградил проволокой Особую зону школу, внутри – все строго, но за пределами, снаружи – более-менее. 

17 августа 2015

Безбожные подростки

Уровень религиозной нетерпимости в обществе зашкаливает. И в школе это чувствуется уже.

— Я человек верующий, и все Ваши попытки комментировать текст Писания меня раздражают, — слышу я из одного угла класса.

— Я атеист и все мои родственники по маминой линии – атеисты, а  эти средневековые бредни… —  голос из другого угла класса.

Это мы с восьмиклассниками читаем Ветхий Завет, Книгу Бытия. Я не раввин и не диакон, даже не преподаватель курса Введение в мировые религии, навязанного школе Патриархией, — учитель истории и истории культуры.

Они – любимые восьмиклассники – славные умные ребята, но  вопрос религиозного самоопределения  взрывает их,  почти как вопрос подготовки к ЕГЭ. И  та, и другая сторона готова к бою,

—  Мир, с точки зрения верующего человека, разумен и совершенен, — рассказываю им, — как совершенно здание, построенное по проекту гениального архитектора….

— Ну, всё, я больше не могу этот бред слушать, — она вскакивает с места, это из лагеря атеистов, выбегает из класса, хлопнув дверью.

— Ну что я сказал?  Ну что я сказал обидного?

Обижаться готовы все: и верующие, и безбожники, -  и еще не ясно, чьи чувства оскорбляются быстрее.

Такое наблюдение: отношение к религии у подростка определяется не столько уровнем воцерковления семьи или уровнем его интеллекта – сколько уровнем, я бы сказал, физиологической зрелости и готовности оторваться от взрослых: вот я был когда маленький – то слушался папу и маму и верил во все эти рассказы, я теперь я – большой, и все эти бредни…

Поэтому  разницы нет между этими двумя подростковыми позициями, никакого отношения к мировоззрению они не имеют. Это все инстинкты и рефлексы – а не результат  мышления. Поэтому,  кстати, так легко воспламеняются и  оскорбляются в своих чувствах и те, и другие.

Отсюда и задача для школы

Во-первых, конечно,  говорить,  Говорить  о самом важном, о самом первом; о том, что было в самом начале: о начале  мира, о происхождении человека, сущности его, о природе добра и зла (Книга Бытия, главы 1-3).  Говорить, потому что этот вопрос для подростков столь же актуален, как вопрос, допустим, взаимоотношения полов, что там для них еще актуально? И не ждать, пока дьиконы нашего прихода возьмут чтение этой книги в свои руки.

И во–вторых, вывести подростков (и взрослых) из состояния оскорбленного чувства можно только через не-догмаическое прочтение этого текста.

Три раза читаем его.

Первый – вполне как дореволюционной гимназии, буквально и  без сомнения: На первый день – свет, на второй – твердь, — и это хорошо.

Второй – с позиции современного естествознания, скептически,  почти следуя безбожнику Ярославскому: Небо что ли твердое? Ха-ха… И про динозавров ничего тут не сказано.

И тогда мы третий раз открываем эту Книгу, чтобы прочитать ее как великое произведение литературы, боговдохновенный автор которого ответил на вопросы, от которых замирают сердца и у современных подростков: Что было в  самом начале? Как возникла жизнь? Как на земле появился первый человек? – ответил на единственно возможном языке, на котором можно говорить об этом, — на  языке мифа.

Отношение к этому рассказу для подростков – более, чем мировоззренческий вопрос. Если в книге все неправда написана – значит, взрослые врут и, следовательно… можно делать, что хочешь. Три чтения Священного текста – это попытка примирить старшеклассника  с папой и мамой, и миром культуры.   

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире