В постсоветское время мы вышли в ситуации сравнительного единения между церковью и интеллигенцией. Родилось оно в атмосфере сравнительно разнонаправленных духовных исканий, прекрасно показанных чудеснейшим Александром Архангельским в фильме «Жара». Оставлю всю долгую предысторию вопроса – нынешние отношения церкви и интеллигенции родились именно в 70-80-е гг., когда 20-30-летние интеллигенты во втором-третьем поколении массово пошли креститься. Хотя это единение в последние 20 лет неоднократно подвергалось испытаниям, но до сего момента оно все же не вызывало сомнений – церковь была одной из немногих институций, которые вызывали всеобщее уважение. Похоже, это больше не так.

Есть несколько позиций РПЦ, с которыми трудно смириться.

1. Это церковь, полагающая высшей мирской ценностью государство. В истории Pussi Riot это проявилось с плакатной ясностью – просьбу к Богоматери об уходе Владимира Путина с поста президента РФ патриарх Кирилл публично расценил как святотатство, что даже несколько экзотично. Ценности справедливости, милосердия, сострадания РПЦ полагает менее существенными, ценности свободы практически не признает. Это разрушает уважение к РПЦ, тем более что все эти ценности являются христианскими и не признание их кажется продиктованным не духовной позицией, а политической конъюнктурой.

2. Это церковь, борющаяся с интеллигенцией. Уничтожение провинциальных музеев или изъятие из коллекций тех музеев, которые не удается уничтожить, произведений древнерусского искусства, еще можно было понять как попытку преодолеть травмы революции, хотя объектами борьбы являлись вовсе не пламенные революционеры, грабившие храмы в 20-е и 60-е, а искусствоведы и реставраторы, жизнь положившие на сохранение православных святынь. Это обстоятельство в борьбе за имущество РПЦ учесть не смогла, но люди редко ценят душевные качества тех, с кем надо бороться за наследство. Ладно, тут было хотя бы наследство. Но заявления типа призывов запретить книги Борхеса или Набокова, введение дресс-кодов и т.п. трудно воспринять иначе, чем наглое воинственное мракобесие, не спровоцированное никакими обидами, когда-то нанесенными РПЦ. Причем стоит заметить в скобках, что отец Чаплин, который озвучивает эти инициативы, вполне сознательно провоцирует оппонентов – либо вы промолчите из нежелания оскорблять чувства верующих, либо открыто выскажитесь против церкви.

3. Это церковь националистическая. По слову апостола Павла, «нет ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины, ибо все вы — одно во Христе Иисусе». Слова эти являются предметом довольно жарких толкований со стороны представителей РПЦ, так или иначе пытающихся доказать, что понимать их надо как-то в том смысле, что эллины и в особенности иудеи, конечно же есть, и апостол имел ввиду не то, что сказал. Глядя на дело несколько со стороны, классифицировать эти толкования иначе, как доказательства, что РПЦ страдает ересью национализма, достаточно трудно. Дело, однако, не в отношении к нацменьшинствам. Дело в том, что РПЦ с одной стороны искренне полагает, что является носителем откровения, а с другой – что все ее за это преследуют, обижают и борются с ней. Она борется в ответ. Сочетание чувства собственного превосходства с ощущением собственной униженности – классическая формула национализма. Национализм РПЦ при этом приобретает политические черты – она антизападна и антилиберальна. Вопрос о том, нужно ли церкви занимать политическую позицию, довольно спорный – с христианской точки зрения спасаться можно и в лагере, а возлюбить ближнего своего должно независимо от политического режима. Но уж если она ее занимает, то как-то трудно, что она основывается на ненависти к другим.

Эти три позиции – обожение государства, националистическая ересь и борьба с культурой – в принципе сравнительно ничтожны по сравнению с тем, что дает церковь верующему христианину. Тем не менее, они создают достаточно серьезную драму во внутренней жизни, когда люди, не готовые их принять, должны идти в храм вопреки этому. То есть их принуждают к нравственному компромиссу, что в случае с христианской церковью особенно мучительно. Очевидно, что долго это продолжаться не может. Разумеется, речь идет только о либеральной интеллектуальной элите, для других, насколько я понимаю, коллизии не возникает. Вопрос не в том, что будет с РПЦ. Если ее пути и пути интеллектуальной элиты разойдутся, она рано или поздно пожнет плоды дай Бог не столь горькие, как в 20— е, когда вчерашние прихожане невесть с чего громили храмы, но так или иначе не добрые. Возможно, она считает эти издержки приемлемыми по сравнению с теми благами, которые дает ей союз с государством – сегодня это выгодно, завтра будет завтра; вопрос, повторю, не в ней. Вопрос в том, что будет с интеллектуальной элитой.

Тут есть два обстоятельства.

Во-первых, либерализм сам по себе не имеет развитой этической позиции. Границы моей свободы пролегают там, где начинается свобода другого – это все, но это означает, что мы вынуждены признавать свободу творить зло – право на самоубийство, право на саморазрушение, право на человеконенавистнические взгляды и т.д. В истории Европы либерализм сочетался с христианской этикой, которая, однако, не являлась его частью, она гораздо старше, укоренена совсем в иных институтах, чем парламент, свободные выборы, независимые суды и свободная пресса. Иногда он сочетался с европейскими производными христианства типа гуманизма или веры в прогресс. Но если все это отсечь, мы получаем интеллектуальную элиту без нравственной позиции. Это противоестественно и отвратительно.

Во-вторых, это только кажется, что элиты без нравственной позиции не может быть. На самом деле расхождение российской интеллектуальной элиты с церковью имеет долгую трехвековую историю и заканчивается отвратительно. У Максимилиана Волошина есть строки:

Ныне ль, даве ль? — все одно и то же:

Волчьи морды, машкеры и рожи,

Спертый дух и одичалый мозг,

Сыск и кухня Тайных Канцелярий,

Пьяный гик осатанелых тварей,

Жгучий свист шпицрутенов и розг,

Дикий сон военных поселений,

Фаланстер, парадов и равнений,

Павлов, Аракчеевых, Петров,

Жутких Гатчин, страшных Петербургов,

Замыслы неистовых хирургов

И размах заплечных мастеров –

это как раз про людей, веривших, что ведут страну куда-то, и при этом не имевших

нравственной позиции, то есть про нас.

Вопрос о том, может ли быть христианская этика вне церкви, более или менее ясен, множество людей уже несколько столетий являются носителями этой этики, но при это не воцерковлены. Однако в России вопрос звучит несколько иначе – не вне, а рядом с церковью, которая обожествляет государство, не справедлива, не милосердна и позволяет себе ненавидеть. История России показывает, что в результате такого сосуществования этика подвергается чудовищной коррозии и не выдерживает соблазна «замыслов неистовых хирургов».


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире