revzin

Григорий Ревзин

25 апреля 2017

F

1. За снос пятиэтажек – около 75-80% жителей. Программа предполагает переселение 1,6 млн. человек. Из-за того, что закон о сносе расплывчат, людей, которые думают, что их могут переселить, еще больше (жители сталинок, конструктивистских домов, жители домов, соседних с пятиэтажками) – порядка 2 млн. человек. 20% от 2 млн. – 400 тыс. человек. 400 тыс. человек, ожидающих, что власть отберет у них жилье – это огромная цифра, невероятный потенциал протеста. Нежелание московской мэрии работать с ними выглядит легкомысленным.

2. У московской мэрии есть репутация – она решительная. Снос киосков и благоустройство убедили москвичей, что тут не мечтают, а действуют. Мэрия этого не принимает в расчет, и полагает, что если сказать – программа рассчитана на 20 лет, переселят только тех, кто хочет, и только в своем районе -— то люди успокоятся. Но если в законе про все это или не сказано или сказано туманно, то это радикализует протестующих.

3. Метод выяснения настроений людей – зондаж через управы, кто хочет переезжать, кто нет, встречи низовой власти (управы, депутаты) с жителями – имеет свои издержки. Если в конкретном доме хотят сноса 80%, а 20% -— нет, то последние чувствуют себя не только в меньшинстве, но и в кольце врагов. Это массовая невротизация перед выборами выглядит непродуманной. Есть способы выяснить настроения людей без натравливания соседа на соседа.

4. Мэрия видит только один источник организованного недовольства – оппозицию. Возможно так и есть – на то она и оппозиция. Но, возможно, недооценивается потенциал тех, чьи интересы программа задевает.
Это прежде всего девелоперы – появление на рынке государственного фонда переселения с невероятными правами их разоряет. Кто-то считает, что его позовут осуществлять программу, но пока таких перспектив не обозначено. Марат Хуснуллин сам строит в Москве 2 млн кв. м. в год -— зачем ему девелоперы?

5. Программа реновации придумана как нерыночная система обращения квадратного метра. Возможность денежной компенсации за сносимое пока не предусмотрена, вместо равноценной площади предоставляется равнозначная. Какие бы резоны здесь не возникали, издержки слишком высоки. Создать внерыночный обмен в рыночных условиях трудно, и это всегда временная мера. В тот момент, когда новое жилье-таки выйдет на рынок, возникнет массовый выброс товара, рынок залихорадит, а жилье -— основное состояние граждан.
Кроме того, рынок – это выбор, а его лишают. Кто-то хочет остаться в своем районе, а кто-то не хочет. Желающих переехать из Бескудниково на Сокол пруд пруди, были бы деньги. Возможность компенсации поддерживает стабильный спрос на рынке недвижимости, а если соединять это с ипотечным кредитом, то открывается масса возможностей. И главное – внерыночное решение подрывает институт частной собственности, возвращая к ситуации, когда государство выдает жилье неизвестной цены. Возникает вал юридических и экономических коллизий.

6. План сноса предполагает строительство около 80 млн. кв. м. Из них 25 млн. -— для переселения, остальные -— на продажу. Что происходит на рынке при появлении новых 55 млн, кв. м.? Все зависит от сроков, но поскольку сроки описаны очень в общем (20 лет, но сколько когда?), то реновация воспринимается как единовременная акция.
В таком случае это приводит,
Во-первых, к проседанию рынка квартир в Подмосковье. Среди противников программы должна быть администрация области.
Во-вторых, к падению стоимости вторички за поясом пятиэтажек. В этом не заинтересованы собственники квартир и это резко увеличивает круг потенциально недовольных. С ними пока никто не работает – но если начнут?
В-третьих, к падению стоимости первички на окраинах. Большинство квартир там – ипотечные, то есть их цена обеспечивает стабильность выдавших ипотеку банков. Если программа реализуется форсированными темпами, это вызовет ипотечный кризис как в США в 2008. Тут многие будут против.

7. Избран только один путь реновации – по лужковской системе. Новое строительство для переселения финансируют покупатели квартир, построенных за счет уплотнения среды. Коэффициент уплотнения – в 3,5 раза. Это означает, что кроме 1,6 млн. переселенных в Москве добавляется около 4 млн. новых жителей. То есть в Москву переселяют условно говоря Петербург. Если это происходит за 20 лет, то в принципе это возможно, хотя и жутковато. Но их расселяют в срединной зоне города на старой инфраструктуре. Что происходит с дорогами и прочими сетями (канализация, электричество, социальные сети -— школы, детские сады и т.д.)? На этот вопрос пока нет никакого внятного ответа.

8. Сегодняшняя плотность в районах пятиэтажек – до 10 тыс. кв. м. на га. При уплотнении с коэффициентом в 3,5 мы получаем 35 тыс. Варианты расселения – это или лужковские 22-27 этажные жилые пластины, или башни, окруженные бесконечной парковкой сотен машин. Это ставит крест на попытках создать квартальную застройку с многообразием функций. Пятиэтажки -— не прекрасная архитектура, ее нет смысла сохранять, но в результате такого плана мы можем получить только азиатские спальные районы по образцу китайских мегаполисов. Шанс сделать в Москве качественную среду европейского полицентрического города теряется, Москва сдвигается в Азию.

9. Правительство рассматривает только одну стратегию переселения пятиэтажек. Учитывая объем программы, это странно, а имея ввиду, что стратегия лужковская – удивительно. Другие варианты отсуствуют, рассматривается только план, предложенный московским стройкомплексом.
На вскидку – изменение не закона о статусе столицы, но закона об аварийных домах, драконовского – переселение на любые свободные площади в любой район при неясной процедуре признания дома аварийным. Если там определить аварийность и предусмотреть денежную компенсацию по цене неаварийного жилья в том же районе, то мы получим устойчивый спрос на рынке, возможность не увеличивать плотность в 3,5 раза -— и отсутствие аврального сноса. Там много сложностей, но и в принимаемой программе реновации их немало.

10. При всем том нужно помнить вот что. Есть не только 20% тех кто не хочет, но и 80% тех кто хочет. Пятиэтажки в массе – это изделие с ограниченным сроком годности, и он истек. Масса людей живет в плохих условиях, перспектива -— превращение целых районов в гетто. Есть возможность улучшить жизнь большого числа горожан. Она определяется тем, что Москва сегодня – город с профицитным бюджетом (если не использовать эти деньги, их перераспределят, скажем, в Чечню) и тем, что мэр Собянин хочет направить эти деньги на благо граждан. Агитация против этого с использованием бесконечного вранья (массовое выселение через суд, насильственное переселение в Новую Москву, дикие прибыли неведомых девелоперов) переводит оппозицию в роль людей, которые не дают миллиону с лишним граждан получить новое жилье. Это маргинальная и даже противоестественная позиция. Нельзя быть до такой степени безответственным.

Оригинал

Когда 2 декабря вышло постановление исполкома русского ПЕН-центра, приостанавливающее членство в этой организации восьми человек — формально за то, что они не писатели и были приняты с нарушением Устава — я сразу же хотел выйти из клуба. Меня пригласила вступать Людмила Улицкая, это было лестно, но, разумеется, я ни разу не писатель. Теперь коллеги указывают на то, что по уставу международного ПЕН-центр его членами могут быть журналисты и публицисты, и когда меня принимали, то русский ПЕН-центр придерживался той же точки зрения. Но Людмила Улицкая покинула ПЕН-центр, как и рекомендовавший меня по ее просьбе Лев Тимофеев, взгляды в организации изменились, а что же оставаться, когда коллег просят выйти? Сам спор — уже предложение покинуть это литературное общество.

Но я протянул до сегодняшнего дня по соображениям, которые мне теперь кажутся ошибочными. Те восемь человек, в которых обнаружилось досадное отсутствие принадлежности к литературоцентричному цеху, по случайному совпадению оказались теми, которые подписали письмо в защиту Украинской библиотеки в Москве и общества «Мемориал». На 23 декабря было назначено общее собрание членов ПЕН-клуба, где должна была окончательно выясниться ситуация с изгнанными членами.
Мне как публицисту и историку казалось важным присутствовать на этом собрании. Где русские писатели, члены международной правозащитной организации, будут исключать из своих рядов людей за то, что они подписали письмо в защиту «Мемориала». Тут богатая предыстория, такие вещи нельзя пропускать. Мне казалось, важны детали — как будут выступать, чем мотивировать, какие найдутся обертоны темы – такие события остаются в истории, их важно помнить.

Я недоучел силы интернета и слабости своего чистоплюйства. Собрание не состоялось, Андрей Битов, председатель ПЕН-Центра, заболел за день до назначенной даты , однако саморазоблачение писателей началось и без собрания – не в ЦДЛ, а в сети. Два письма Евгения Попова, статья Андрея Дмитриева, а до того Юнны Мориц, письма самого Андрея Битова – это, конечно, немного по сравнению с тем, что, вероятно, вылилось бы на собрании. Но, на мой вкус, этого совершенно достаточно. Равно как и мельтешения с собиранием голосов «за» и «против» нынешнего Исполкома, борьбы за повестку дня собрания, переговоров о том, кого куда пускать и не пускать, тактических недомоганий. Меня, в отличие от Евгения Попова, не исключали из комсомола, я эти процедуры помню. Я заново приобщился и вполне сыт.

Я не совсем понимаю, как оставаться в организации, члены руководства которой своей рукой написали то, что сказано в этих текстах. Это омерзительно.
Я не понимаю своих коллег, которые решили идти до конца в борьбе со всем этим. Вы боретесь за честь русского ПЕН-центра? Но какая честь остается после изгнания людей, подписавших обращение в защиту «Мемориала»? А если удастся это отыграть назад, сменить Исполком и председателя, заняться тем, ради чего существует международный ПЕН-клуб – правозащитной деятельностью – то что? Ну, объявят иностранным агентом и нежелательной иностранной организацией. Конечно, это проявит сущность нашего режима, но она ведь и так не скрывается.

Я понимаю, хочется справедливости. Извинений. Восстановления порядочности. Но ведь невозможно заставить недостойно ведущих себя пожилых людей взять себя в руки. Вы же видите, им страшно, им очень плохо. Они будут лишь больше оскорблять вас за то, что вы их так проявляете. Вам нужно бесконечное саморазоблачение Евгения Попова? Андрея Битова? Зачем? Они когда-то были героями, теперь нет, так бывает. Вы хотите их запомнить в неприглядности визжащей от страха старческой немощи? Может лучше вспоминать благодарность за то, что когда-то дали вам их тексты?

Мне было, повторю, лестно стать членом ПЕН-центра, благодарю за честь. Простите, я не могу больше оставаться. Это мое официальное заявление о выходе.

Оригинал

Размышления о том, почему все рухнет, провоцирует на периферии сознания вопрос о том, почему оно так крепко стоит. Где скрепа восьмидесяти с лишним процентов?

Я бы хотел обратить внимание на важное на мой взгляд противоречие. С одной стороны, у нас не просто социальное расслоение, а неприкрытое, наглое, демонстративное социальное расслоение.
Государственные люди афишируют свое богатство, вовсе никак не соотносимое с их официальными доходами, и это, как мне кажется, часть государственного ритуала — если они этого не делают, то выглядят белыми воронами, которых не понимают ни «свои» в первую очередь, ни чужие.

Мне кажется, попытки Навального завести часы Пескова глупы именно из убеждения большинства, что тот совершенно оправданно, справедливо носит такие часы, напротив, если бы он носил сообразную его официальным доходам китайскую штамповку, это выглядело бы неуместной аффектацией. Что изумительно, богатство представителей бизнеса рассматривается как нечто не вполне законное, взывающее к уголовному кодексу, а богатство представителей власти как вещь само собой разумеющаяся. Коррупция с точки зрения неписанных общественных правил гораздо легитимнее частного предпринимательства.

С другой стороны, у нас очень социальное государство. У нас бесплатные медицина и образование, у нас очень защищающее работника трудовое законодательство, у нас около половины работающих — бюджетники, и у нас гигантские социальные расходы. В городе Москва каждый второй горожанин получает социальные выплаты — это самый социально ориентированный городской бюджет мегаполиса в мире. С либеральных позиций это караул: каждый второй — иждивенец, а половина работающих — бюджетники.

Принято указывать на противоречия одного и другого, и искать здесь источник конфликта — каждый чиновник, ворующий деньги из бюджета, отбирает их из того источника, откуда берутся пенсии и пособия на детей, льготы на оплату ЖКХ и бесплатный проезд, медицину и образование. Это, верно, это антагонизм, но мне кажется, важно понимать, что это антагонизм двух сторон одной медали.

И те, и другие — и воры и иждивенцы — используют государство как основной инструмент получения средств. Даже можно иначе сказать — наше государство является инструментом перераспределения совокупного общественного продукта в пользу двух групп — воров и иждивенцев. В этом своем качестве оно заменяет два других института, принятых в мире — частную собственность и конкуренцию, и даже не столько заменяет, сколько выводит воров и иждивенцев из под их влияния.

А это важно для нас. Мы ненавидим конкуренцию, мы изводим ее повсюду, это для нас — беда. Вовсе не только в политической жизни, уничтожая оппозиционные партии. Мы ненавидим конкуренцию в производстве, на рынке труда, в классах в школе и в коллективах на работе, в торговле. Я, кстати, думаю, что люди не возражают против уничтожения зарубежных продуктов, поскольку они символизируют конкуренцию с Западом, в которой мы проигрываем. Мы не верим в то, что можем выиграть, только проиграть.

Нам кажется гораздо более справедливым и правильным, чтобы у каждого было свое законное место, доход, положение, достоинство, и их никто не трогал. Легитимность масштабов и границ этого своего у каждого определяется тем, что у соседей примерно столько же. Ровно поэтому мы ненавидим и частную собственность, подрывающую возможность установить справедливость, если у соседа случилось больше.

Так думают иждивенцы, я не знаю, как думают воры, хотя полагаю, примерно так же, поскольку воровать в государстве у нас принято по чину, то есть по справедливости. Но вот что важно — это волшебное изобретение, государство, которое дает нам наше законное место, доход, положение и достоинство — оно должно быть сильным, иначе это «наше все» оказывается под угрозой. Сильным, богатым и процветающим, никак не хуже остальных.

Поэтому хорошо, что представители государства выглядят процветающими, богатыми и сильными — они этим символизируют наше общее достоинство. То, что они для этого вынуждены воровать, тоже хорошо, поскольку обеспечивает законную возможность все у них отобрать в случае, если они перестанут быть представителями государства.

Так что я бы сказал, что единство этих противоположностей куда сильнее, чем их борьба. Нашей скрепой, главной скрепой, несущей конструкцией государства, является нерушимый союз воров и иждивенцев.

Оригинал

24 августа 2015

Зима близко

Люди уверены, что дело идет к катастрофе. Элиты, разумеется. По-разному уверены – бизнес, интеллектуалы, политики, ученые, арт-деятели – но что к катастрофе, сомнений нет. И люди из власти, с которыми встречаешься, тоже ждут катастрофы. Никакого иного варианта развития событий не предусмотрено ни у кого.

Сам при этом никто к катастрофе не ведет. Не то, что у кого-то есть программа, цель, ставка на катастрофу. Нет, отобрать у Пескова часы, у Якунина шубы, а у Володина дачу – это есть. Но помимо этих грандиозных задач скорее общая позиция такова, что мы занимаемся своим делом – творчество там, бизнес или воруем – а она произойдет неминуемо, а мы и дальше будем заниматься тем же самым. Кто-то пытается обезопаситься в смысле запасного аэродрома, большинство даже и этого не делает, считая, что надо продолжать делать то, что умеешь и привык делать. Никакого мало-мальски осмысленного плана менеджмента катастрофой не существует.

Ни у кого нет и идей, как ей противостоять. Нам понятно, что все действия власти – репрессии, война, кульбиты с рублем или уничтожением продуктов, ремонт улиц или разгром выставок – катастрофу усугубляют. Мы повторяем «власть этого не понимает», но не уверен, что кто-то в это верит. По опыту общения с представителями власти известно, что они во-первых обладают высокой способностью понимания, во-вторых, в силу профессиональных занятий, понимают несколько быстрее остальных. Катастрофа – социальная, государственная, цивилизационная – превратилась в нечто схожее с явлением природы. То, что она сметет все элиты – вот всех нас и сметет -— бизнес, интеллектуалов, политиков, ученых, арт-деятелей – все тоже понимают, но как-то вчуже. Зима близко. Человек смертен.

Это страшно интересно. Я всю жизнь до сего времени не мог понять, как Россия свалилась в катастрофу 1917 года. Просто до меня не доходило – как они могли. Я хорошо знаю историю, знаю, кто чего делал, но вот этот первый, детский вопрос, он меня преследует чуть не всю жизнь. Откуда этот синдром коллективной обреченности? Почему ничего не делали интеллектуалы? Ученые? Институты? Где была церковь? Что делал бизнес? Почему никто не сопротивлялся маргинальной группе с безумными идеями, суть которых нечего и обсуждать на фоне того, что они уничтожили, а уничтожили все. Что вообще делали все, кроме тех, кто заразился безумием?

И ведь это тянулось долго, лет 20. 20 лет люди говорили – все говорили -— что все идет к катастрофе, что обрушение мира неминуемо, но ничего не сделали, чтобы его предотвратить. И все исчезли в этой катастрофе. Почему? Как? Где было их чувство самосохранения?Недооценивали одичания? Не понимали силы ненависти друг к другу? Бросьте! Прекрасно понимали. Как понимаем и мы. Вы вот fb вокруг себя читаете, вы правда думаете, что в этот раз все тихо обойдется? Что мы не будем убивать друг друга?
Егор Гайдар в «Гибели империи» задавался тем же вопросом в специальной перспективе – размышляя над событиями 1993 года, когда он призвал граждан выйти на улицы и противостоять путчу. У него там рассуждение про то, что 50 тысяч озверевших психов победили потому, что им никто не противостоял, и нужно было всего-то позвать людей для противостояния. Позови – и придут, потому что они же кровно, самим своим существованием заинтересованы в том, чтобы мир был нормальным. И он позвал. И пришли.

Ок, кто сегодня, в момент катастрофы, пойдет защищать Путина? Это вообще мыслимо для любой из сегодняшних элит -— бизнеса, интеллектуалов, политиков, ученых, арт-деятелей – самому выйти защищать Путина и других призвать? Я – не выйду и не позову, прекрасно понимая, что впереди. Рот не откроется, и мне кажется, ни у кого не откроется. По чьему призыву мы сможем соединиться для того, чтобы не сгинуть? Власти? Парламента? Церкви? Олигархов? Это совершенно исключено. Мир -— не защищаем. Даже если у кого-то есть какая-то репутация, она будет потеряна немедленно в тот момент, когда он призовет противостоять катастрофе.
И я наконец понял, что произошло с Россией Николая Второго. Вот ровно это.

Оригинал

02 марта 2015

Новое время

Оригинал — Inliberty.ru

В классическом искусстве тема, которая называется vanitas, размышление о тщете всего сущего, передается через рассматривание черепа, карнавальных масок или руин — это помогает сжиться с мыслью о смерти. Для времен постклассических ту же функцию выполняет чтение старых газет. Я несколько механически просматривал наши газеты за июль 1914 года — искал, как мы отозвались на убийство Жана Жореса. Это был такой большой французский политик, пацифист, его застрелили в кафе, через неделю началась Первая мировая. Ничего эта аналогия не проясняет — просто убили и все, убийцу оправдали как укрепляющего национальный дух, через 20 лет его расстреляли испанские республиканцы за шпионаж в пользу франкистов. Я читал статьи рядом, наткнулся на репортаж с дебатов по поводу устройства Всемирной выставки в Москве. Там, знаете, так все выступают за, против, умно, много аргументов, сельскохозяйственный отдел, технический — интересно все было придумано. И даже в связи с войной рассуждают, что вот как раз в 1917 году она закончится и будет очень правильно устроить выставку — надо же и на других посмотреть, и себя показать, как оно все будет, после войны-то. Это немного напоминает курицу, которая бегает уже после того, как ей отрубили голову, только тут наоборот — голова думает уже после того, как ее отрубили. Война уже вот она, а еще не о ней думается.

Трудно сильнее убедиться в тщете мысли вообще, чем следя за ее движением в уже отрубленной голове.

Нет, вообще-то у Бориса Немцова смерть красивая. Идешь молодой, сильный, по открыточному пейзажу — мост, река, Кремль, Красная площадь, собор, рядом с тобой невероятная красавица — и это последнее, что было. Не как Сталин — лежать на полу с инсультом в собственной моче и блевотине, полсуток ожидая, пока челядь решится войти и переложить на диван, чтобы уж там доподохнуть. У него же могла быть и такая судьба — мог стать преемником — но другому, видать, уготовано. А ему… Помните, как у Пушкина в самом начале драмы появляется Моцарт и говорит Сальери:

Представь себе… кого бы?
Ну, хоть меня — немного помоложе;
Влюбленного — не слишком, а слегка —
С красоткой, или с другом — хоть с тобой,
Я весел… Вдруг: виденье гробовое,
Внезапный мрак иль что-нибудь такое…
Ну, слушай же.

И Сальери слушает, и произносит: «Ты Моцарт бог, и сам того не знаешь».

Невольно позавидуешь.

Но тот, который его убил… Что очевидно всем — это такой парень с фантазией, со вкусом к аффектации. Ведь Немцова как ни убьешь — все равно будет заметно, чего, кажется, куражиться. Но нет, он — на виду у Кремля, рядом с ментами, на глазах у ФСО, на глазах у наружки, что за Немцовым ходит, под камерами. Так придумал, чтобы шикарно грохнули и на белой тачке уехали. Ровно «Сибирского цирюльника» снимают — и со всеми службами согласовано, все печати-подписи получены, и кому положено, лично наложил резолюцию: в день вежливых зеленых людей, в 23-15, ментам не двигаться, белые иномарки по Ильинке-Варварке не досматривать, ФСО в камеры не смотреть, наружке отстать, любоваться кремлевскими звездами, ответственность по координации возложить на… Так, чтобы самому последнему дураку было понятно — не кустари работают, не частники. Нечто вроде полония для Литвиненко, только в эпоху, когда главным атрибутом государственности оказался не ядерный потенциал, а «Первый канал».

Александр Морозов заметил, что это убийство выгодно всем — и Путину, и Порошенко, и Госдепу, и ДНР, и белоленточникам, и антимайданцам, и ястребам, и голубям — вообще всем — для каждого оно является демонстрацией его силы. Силы убивать, как хотим, или силы собирать всех, кто не хочет так жить, — не важно — важно, что силы. Правильно заметил, и рассуждения «кому выгодно» поэтому не имеют в данном случае смысла. Всем выгодно. Но тогда это игра на резкое обострение, так, чтобы каждый дошел до остервенения. Что-то вроде снайпера на Майдане, который то по ментам пальнет, то по оранжистам, чтобы уже проснулись что ли, а то какие-то вялые.

Это интересно, потому что вроде и так остренько. Боинг, обвал рубля, мусорный рейтинг, санкции, страна-изгой, убитых уже полсотни тысяч — столько, сколько вышло на траурный марш. Вроде не требуется обострять-то. Но тот парень, который все это ставил, — он так не думает. Наоборот, по его мерке что-то все шипит, дымит, а не разгорается. Надо бы керосинчику плеснуть. И плеснул.

Знаете, весь этот год было ощущение, что можно как-то вернуться. Нет, ну а чего — прекратить бессмысленную бойню на Украине, где нам же ничего не надо, договориться как-то с Западом, глядишь, экономика стала бы выправляться, Крым… ну подвесить как-то вопрос, мало ли, вон Северный Кипр там или какое Макао, нет, сложно конечно, но в принципе же можно. Самые умные, гуманисты, экономисты, политологи — они весь год, само собой, разоблачали, негодовали, требовали, но все немного с привкусом совета. Мол, остановись, одумайся, это почти невозможно, но я сейчас расскажу тебе, как. За всем, что произошло в этом проклятом году, еще маячила волшебная даль восстановления нормального состояния.

А убийство — это такая вещь, что все, назад нельзя. Был человек, и он — все, он больше не придет на «Эхо», не поедет в Африку, не позовет на митинг, не встретится в гостях у общих знакомых. Он больше не улыбнется. Он никогда не перейдет этот распроклятый мост.

Что впереди, более или менее понятно.
Знаете, вот вчера на траурном шествии много было людей, и лица хорошие, умные — но там не было ярости.

В Париже на марше по Сharlie Hebdo ярость была, а тут опустошенность. Леонид Парфенов точно вспомнил Вертинского: «…и пошли по домам — под шумок толковать,что пора положить бы уж конец безобразью, что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать». У нас есть тысяч сто, наверное, очень современных, очень знающих людей, которые хорошо понимают, как должно быть правильно, но они вовсе лишены веры, что что-нибудь можно сделать. У нас есть тысяч десять людей с большими состояниями, они каждый день теряют по сотне тысяч долларов, они умеют делать большие вещи — но они ничего не делают. Никто из них не пришел вчера на марш. Они могут говорить друг другу, что вот это же просто маньяк с бритвой у горла и вся страна у него в заложниках, но никто даже не начинает обдумывать, как ее спасать. У них паралич воли от страха за деньги.

А вот этот парень, который убил Немцова, он же не просто так, уныло ликвидировал. Нет, он же креативит, ставит шоу. Его же прет, у него фарт, фантазия, будущее его пьянит и манит.

Это случайность, что в 1917 году победил именно Ленин. Могли победить левые эсеры, могли анархисты — не важно. Важно, что консолидация общества произошла в той точке, на том уровне ценностей, где пьяная матросня смыкается с городским люмпеном. И сейчас не важно, как именно будут называться те силы, которые придут — тот вариант национализма, этот, гэбуха, «хирурги», добровольцы, вежливые люди — все это одно и то же. Так ли, эдак — это консолидация маньяков с бритвами.

И не вокруг Путина, Путина самого эта воронка поглотит. Ему предъявлен ультиматум. Сказать, что государство здесь не причем, после того, как это было сделано, — это все равно, как рассказывать, что Литвиненко сам вырастил полоний в пробирке. Нет, либо ты с нами грохнул Немцова и нас прикроешь, либо будешь бороться со стулом, на котором сидишь, и тогда тебе место на свалке. А если прикроешь, то потом место тоже на свалке, потому как зачем ты нам нужен, если уже прикрыл. Не знаю, почувствовал ли он смертельный укол, или нет, не представляю, как из этого можно выбраться, да и не интересно.

В 2012 году Борис Акунин написал, что исторически Путин обречен. Ну исторически-то да, но история — штука долгая. Исторически и этот парень, который убил Немцова, обречен, у них ничего не выйдет, они оставят разоренную страну, хаос, из которого придется заново выбираться. Но это исторически, а в реальном времени мы погружаемся в него, и не видно ни одной силы, которая могла бы этому противодействовать. Только ребята, которые подливают керосину в огонь. Все, нормальный мир уже кончился. Мы по инерции проживаем отрезок перед началом другого времени.

И это интересно, потому что не понятно как — я, ты, мы — его проживем.
Это как оказаться перед Большим террором, перед блокадой, в Париже накануне оккупации — не знаешь, что из тебя родится.

Может, людоедом станешь, палачом, может шлепнут, может выживешь и будешь думать, зачем? И это сейчас представляешь, зачем, а там, после, будет уже совсем по-другому.

Впрочем, это все мысли в уже отрубленной голове. Их будет странно перечитывать потом, когда все это — стрельба на улицах Москвы, горящие здания, конец Путина, новые отморозки в Кремле — уже случится. Все такого рода тексты пишутся, чтобы заговорить реальность, чтобы этого не было, но как этого избежать, уже не понятно. А когда все случится, заговоры против покажутся смешными. Покажется странным, как много было еще старых мыслей, инерции, да и вообще не поверится, что все началось с расстрела Немцова.

А началось.

Оригинал

10 января 2015

Колонка №8

Три дня мучился некоторым несовпадением мыслей с моими либеральными друзьями. Но теперь, когда Шариф и Саид Куаши благополучно застрелены, я позволю сказать несколько слов. Мне кажется, мы не правильно трактуем трагедию в Париже как атаку исламистов на священный европейский принцип свободы слова.

Я никоим образом не оправдываю убийц, не хочу сказать, что карикатуристы сами нарвались и т.д. Местные верующие так часто оскорбляют мой мозг, что я вовсе не против, если кто-то оскорбляет их чувства. Я о другом хочу сказать. Мне кажется неверным считать журнал «Шарли Эбдо» выражением свободы слова. Если мы делаем это, то оказывается, что свобода слова нужна для того, чтобы производить бессмысленные непристойности.

Если вы видели карикатуры этого издания, то вы понимаете, о чем я – по уровню художественного замысла, глубине мысли и языку они сродни картинкам в публичном сортире, хотя по тематике несколько шире. И все же принцип свободы слова существует не для того, чтобы рассказывать похабные истории о Боге и церкви, государстве и семье, великих и мелких людях.

Я понимаю, какую бурю негодования сейчас вызову, но я даже заострю в полемических целях. Это вообще не имеет отношения к свободе слова. Свобода слова вводится (и ограничивается) просвещенческими трактатами и конституциями начиная с XVIII века. А это более древняя штука. Невозможно понять, как вообще может существовать такой журнал в современной цивилизованной стране, если не знать, что это Франция. Страна Вийона, Рабле, страна готической скульптуры с преотвратительными комическими гадостями ада, и непристойных маргиналий на полях церковных рукописей. Карикатура возникает из средневековой смеховой культуры, и карикатуристы – это вовсе не ораторы и философы. Это шуты, гениальные скабрезники и похабники, произрастающие из карнавальной традиции.

Да, конечно, из-за той роли, которую сыграла французская карикатура в эпоху французской революции, она стала частью дискурса европейской свободы. Но это не значит, что она ею и является. Она явление гораздо более древней свободы – освобождения от оков цивилизованности, раскрепощения животного начала в себе. Возможность показать хрен императору – это вовсе не то же самое, что право разоблачать коррупцию, насилие власти или оспаривать налоги в парламенте. Это возможность сбросить с себя оковы общественных установлений, приличий и авторитетов. Иногда это помогает революциям, поскольку десакрализирует власть, иногда помогает власти, поскольку пройдя через карнавальное осмеяние, она укрепляется – так, по крайней мере полагал Михаил Бахтин. Но существует эта традиция вовсе не для власти, а для освобождения человека от себя самого. В основе этого дела не бичующий смех классической сатиры, а утробный хихик хмельного брюха, пупком заметившего свой хрен.

В силу, если угодно, исторической случайности в европейской католической традиции носителями смеховой культуры оказалась в числе прочих и клирики. Это довольно уникальное явление, из него вышло много чего важного, и, возможно, степень радикализма европейской свободы связана именно с этим обстоятельством. Это -— отдельная тема.

Но. В мусульманской культуре народная смеховая культура не менее развита, чем в Европе – достаточно вспомнить турецкий кукольный театр (кстати, препохабный) или Ходжу Насреддина. Но, насколько мне известно (допускаю, впрочем, что ошибаюсь) традиции низового осмеяния распространяются здесь на султанов, визирей, купцов, мулл – но не на Пророка, праведных халифов и законы шариата. Нет такой традиции, шейхи носителями смеховой культуры не были – не знаю, почему. Кстати, православное христианство тоже не породило традиций смеховой культуры в отношении Бога. Уж до какой степени скабрезен русский лубок, но шутки на тему непорочного зачатия там не приняты.

Ужасный расстрел карикатуристов двумя исламскими фанатиками трактуется как столкновение средневековой дикости с модерновой европейской свободой. Я согласен с тем, что расстрел ужасный, я вчера был у французского посольства и оставил там цветы, я согласен с тем, что расстреляна европейская свобода – но не современная. Вообще-то если глядеть на это дело глазами отстраненного культуролога – это столкновение одного средневековья с другим. Это драма взаимного непонимания двух древних традиций, входящих в сердцевину национально-религиозного, а не модернового сознания. Просто в одной традиции можно и нужно сунуть свой голый зад в глаза Господа, раз уж он обрек тебя смерти, а в другой – нет, совсем нет, нельзя этого делать, ибо нельзя предъявлять свое срамное тело тому, кто дал тебе душу. Смерть – серьезная штука, разные культуры вырабатывают разные стратегии реакции на нее, а уж выработав -— за них держатся.

И с этой точки зрения – уж простите меня -— тут нет злодеев. Тут есть шекспировская драма двух начал, двух героев, каждый из которых идет на смерть за право быть собой. Вы что думаете, два этих безумца не знали, что их ждет после того, чего они наделали? Да они, похоже, специально оставили в машине что-то вроде визитной карточки – так в свое время русские террористы оставались на месте акции после ее совершения, чтобы ответить жизнью за свою кошмарную правду. В их дикие – да, согласен, дикие – понятия входит представление о том, что лучше смерть, чем стерпеть оскорбление Богу. В средневековье это бывает.
И вы хорошо знаете, что несчастные расстрелянные художники прекрасно понимали опасность своего дела. Но на том стояли и не могли иначе.

И в итоге все погибают. Но это не театр, и это не переносимо.
Мне кажется, что возводя эту историю к защите священного принципа свободы слова, мы усугубляем ситуацию. Мы делаем эту войну неотвратимой. Ведь есть различие между левиафаном и шутом. Одно дело, когда ты встаешь на бой с государством, с его основами, с его машиной, конституцией. Когда оказывается, что все это построено, чтобы оскорбить Аллаха. Это серьезное дело, тут можно и жизнью пожертвовать. Другое дело, когда ты пожертвовал жизнью, чтобы убить шута. Это просто глупо. Воин не воюет с шутами, потому что в победе нет чести. Смешно идти с оружием против голой задницы – как бы ни ударил, все равно окажешься в говне.
Ну и про нас. Слушайте, ну нельзя так подставляться. Наш фундаментализм – в виде РПЦ ли, государства, казачества или его чеченского величества – в достаточной степени ненавидит либерализм за то, что составляет его сердцевину – за уважение к личности, за равенство перед законом, за основные свободы, за идею сменяемости власти. Ну и зачем давать ему возможность заявить, что либерализм – это похабень и кощунство? Путин ужасен не тем, что он посадил девчонок Пусси Райт, у него много других заслуг. А тем, что он их посадил, он смешон.

Оригинал

С аннексии Крыма не писал про политику, потому что все ясно. Но тут обнаружился один загадочный поворот – хочу поделиться удивлением.

Значит, во-первых наше государство закрывает школы. Там оптимизация, укрупнение, слияния, то-се, в Москве сливаются хорошие спецшколы с близлежащими похуже, в малых городах малопосещаемые с другими малопосещаемыми для повышения посещаемости – это все по-разному подается. Но как ни подавай, а по факту просто закрываются школы. И сокращается состав бесплатно изучаемого материала. Тоже из сложных соображений, эргономики там, предельной нагрузки на душу подростка, медицинских показателей – но по факту этой заботы делается так, чтобы забесплатно учили поменьше.

Во-вторых, государство закрывает больницы и поликлиники. Опять же оптимизация, укрупнения, слияния, то, се, как-то там должно в перспективе повысится качество и эффективность. Ну, повысится, не повысится – это бабушка надвое сказала, дело будущее. А по факту – закрываются больницы. И врачей увольняют за ненадобностью. Пачками.
Закрывают также высшие учебные заведения, за неэффективность, и в большом количестве. Культуру пощипывают – закрывают ненужные Дома культуры, кинотеатры, проблемы с краеведческими музеями, Минкультуры упорно стремится сократить подведомственные ему научные институты. Резко оптимизировали Академию Наук, не вполне понятно, она вообще-то еще есть, или как. Упорно стремятся закрыть Академию художеств и Академию архитектуры, государство совершенно перестало понимать, зачем они нужны.

Оно рывком увеличило налоги на недвижимость. Прямо в десять раз подняло, налог стал размером с месячную зарплату, довольно заметное дело. И еще сказали, что это только начало, а в ближайшие 10 лет еще поднимать будет. И снизило гарантии по пенсиям. Не отменило пока пенсии, но честно говорит, что суровости неизбежны, и пенсионные деньги – это вам не манна небесная, может и не хватить. И пенсионный возраст увеличим, и гарантировать ничего не можем, извините. Очень долго жить стали пожилые граждане и отсюда выходит нехватка.

Будучи человеком либеральных убеждений и правых взглядов, я не то, чтобы готов сразу осуждать эти действия. Некоторые из них абстрактно считаю осмысленными, и если бы ощущал большую сопричастность делам государственного управления, вероятно, мог бы выступить и в поддержку. Однако находясь (в силу радикальных реформ в области свободы слова, избирательной системы, свободы совести, митингов и собраний, смены внешнеполитического курса и т.д.) в состоянии внутренней эмиграции, гляжу на дело со стороны. И со стороны очень боязно.

Я сказал бы, что жесткая праволиберальная политика, которая осуществляется в течение последнего года, вообще-то дело довольно опасное, потому что наступать на права граждан – это вам не лобио кушать. Упоминанием лобио я хочу вызвать у читателя ненавязчивую ассоциацию с реформами Михаила Саакашвили и тем, чем дело кончилось. В общем и целом, теория политического управления говорит, что наступать, конечно, можно, а праволиберальная теория настаивает, что и нужно, но лучше все же не по всем фронтам сразу и при благоприятном прогнозе экономического развития в близкой перспективе.

Однако ж наше государство решило это все проделать на фоне санкций, падения курса рубля и цены нефти, бегства капитала, отлучения от мировой кредитной системы, и в преддверии глобального сдерживания России, которую Запад провозгласил, но, говорят, всерьез еще пока не начал. В условиях, когда реальные доходы населения упали на 10-15%, и ничто не предрекает, что вырастут.

В принципе, я уже давно перестал понимать, что делает Владимир Владимирович, и зачем. Но все ж таки интересно – ну как исторический казус, что ли. Я допускаю, скажем, что будь жив Егор Тимурович Гайдар, он, понимая масштаб экономической катастрофы, которая нас ждет в ближайшей перспективе, а может быть, в силу общей трагичности сознания, даже его преувеличивая, начал проводить такие реформы (хотя, вероятно, начал бы с другой стороны). Но странно, согласитесь, ожидать от Владимира Владимировича жертвенности Егора Тимуровича. Тот-то видел себя политическим камикадзе, и был готов встретить волну народной ненависти, а этому ближе образ раба на галерах, который прикован к рулю навечно, и правит рукоплещущей толпой. К тому ж он сам нам все эти грядущие беды и устроил, и видимо бедами их не считает, раз к ним и правил. Что ж он делает-то, черт подери?

Вы знаете, мне чего-то кажется, что мы все же преувеличиваем влияние на его политический характер блаженных дней брежневского застоя и опыта разведчика в ГДР. Мне кажется, проблематика 90-х исподволь действует и на него. Я понимаю, что это звучит абсурдно, но все же позволю себе сказать. Дело выглядит так, будто 84% рейтинг доверия, которым он наслаждается после аннексии Крыма, поддержки, которую ему оказали теперь все, вплоть до последних Навального с Ходорковским, воспринят им как карт-бланш. И все, что в государстве, в разных записках, написанных еще черт знает когда, в разное время, значилось недоделанным, недоведенным, недочищенным, решено довести под такой немыслимый фарт. Всем министерствам и ведомствам, комиссиям и комитетам, где годами пылились старые реформаторские мечталки, дана команда – доставайте. Сейчас можно. Рыночный налог на имущество – вперед! Пенсии пересмотреть – вперед! Все эти ВУЗы, академии, все эти дома престарелых, которые жрут бюджетные деньги – давай! Школы, больницы, поликлиники, что там у вас еще – закрываем! 84%! Все могу!

Эта уверенность, что высокий рейтинг дает президенту право на радикальные действия, произрастает вовсе не из византийского древа управления империей, где государь вправе на конкретные зверства, но при этом пребывает с народом в мистической симфонии, а из западной, конституционной логики, где между президентом и электоратом заключен договор, а рейтинг – KPI эффективности его исполнения. И я вот здесь вижу пережиток 90-х. В том, что рейтинг воспринят как карт-бланш не пятую колонну резать, а вообще.

Жуть в том, что 80% поддержка Ельцина, которую он когда-то разменял на реформы, складывалась из устремлений людей, чьим идеалом тогда, временно, ненадолго, но все же был Запад, глобальный мир, новая жизнь. Там рейтинг действительно был карт-бланш на реформы. 84% Путина – это люди, которые хотят в СССР, в старую жизнь, когда нас боялись, а вокруг были бесплатные школы, больницы, поликлиники, пенсии и т.д. А он добивает выжившие реликты всего этого. Такое досадное недоразумение.

Знаете, это выглядит так, будто водитель, увидев впереди на обледенелой дороге крутой поворот, вдруг принял парадоксальное решение. И утопил гашетку в пол. Нет, ну а вдруг -— пронесет? Он же везунчик! Они же на него просто молятся!

Оригинал

23 марта 2014

Колонка N 6

Записки реваншиста

В истории войн проигравшая сторона всегда пытается усвоить преимущество победителя, чтобы потом взять реванш. Если считать, что «холодная война» была именно войной, и СССР ее проиграл, то вопрос о том, каким фундаментальным преимуществом обладал наш противник. Что у него было такого, чего не было у нас?

Считается, что мы тратили от половины до двух третей ВВП на противостояние с США, СССР надорвался в этом противостоянии, у нас банально не хватило средств. Это понятная картинка, но США тоже тратили на холодную войну много денег. В чем было их фундаментальное преимущество? Они запустили механизм, при котором научно-технические открытия из военной сферы перетекали в гражданское производство, там происходил резкий рост эффективности, создавались новые блага, в результате люди и страна богатели, и тратили новые средства на вооружение. То есть чем больше развивалась гонка вооружений, тем больше они богатели. А мы -— нет.

Это был принципиально новый механизм, не существовавший до II-й мировой войны. Во второй Мировой, при всем глубоком отличии различных систем, Гитлер, Сталин, Рузвельт и Черчилль фактически реализовывали разные варианты мобилизационной экономики фордистского (индустриального) типа. Все несли издержки примерно одного типа и все опирались на схожие ресурсы.

Механизм, который позволил США выиграть в холодной войне, предполагает внедрение институтов частной собственности, интеллектуальной собственности, свободной конкуренции, инвестиционного рынка, открытости и легальности. В качестве побочного эффекта в рамках такой системы государство нуждается в развитии науки, образования, социальных стандартов, все это оказывается востребовано для успешного развития системы. Это, собственно, и называлось научно-технической революцией – не только технические изобретения, но и социальные институты, которые способны их воспринять и заставить работать на рост ресурса общества и государства.

Вот именно это мы и пытались внедрить в России в последние 20 лет. И у нас не получилось. То, что в настоящий момент происходит в России – это хорошо известный в истории феномен традиционалистской реакции, когда попытка внедрения нового фундаментального изобретения вызывает слишком сильное сопротивление бенефициаров предшествующего варианта социально-экономической конфигурации, и на время проваливается.

Из этого следует три важных вывода.

Первое. Понятна конфигурация нынешнего государственно-экономического устройства. Если перед нами традиционалистская реакция, то это редукция к предшествующей системе, сложившейся до поражения в войне – не глубже, потому что бенефициаров более глубоких слоя социально-экономического развития прошлого в обществе не остается. То есть мы съедем к брежневскому варианту советской империи. Это – точка констелляции, и для того, чтобы ответить на вопрос, что будет с тем или иным явлением, институтом, человеком, достаточно поместить это явление в брежневскую систему. Будет ли железный занавес? Нет, но контакты с Западом будут затруднены, и будут попытки поставить возможность этих контактов в зависимость от степени лояльности режиму. Сохранится ли государственная архитектура постсоветского пространства? Нет, с точки зрения брежневского государства существование постсоветских государств есть историческое недоразумение, будут разворачиваться дальнейшие попытки империи их поглотить. Сохранится ли свобода слова? Нет, это будет уничтожатся. Каждый может думать, что ему вздумается, но никаких публичных проявлений свободомыслия быть не может. Будут ли репрессии? Да, но показательные, а не массовые, и вне слоя государственной бюрократии. Так – по любому вопросу, посмотри, что делал Леонид Ильич, и узнаешь, что будут делать теперь.

Второе. Аннексия Крыма есть исторический момент по той причине, что начиная с этой точки мы можем уверенно говорить, что наше государство устарело. Само целеполагание – успехом государства является расширение территории – является устаревшим. В сегодняшних реалиях захваченное таким образом не является активом. Такая территория не может развиваться, она исключена из системы экономики, поскольку на ней не действуют общие правила – ни инвестиций, ни защиты собственности, ни прав личности. Судьба Абхазии хорошо демонстрирует нам, что ждет Крым в ближней и среднесрочной перспективе – это будет укрепрайон, который развивается исключительно за счет государственных инвестиций. То есть это территория, которая не может жить сама. Это пассив.

То, что государство пошло именно на такой сценарий, означает, что оно не сумело освоиться в сегодняшних реалиях. Современная логика предполагала бы, что Крым, Восточная Украина, Северный Казахстан, Белоруссия и т.д. должны были быть наводнены русским бизнесом, русскими гуманитарными фондами, пророссийскими движениями, русской разведкой. Именно это и делала Америка, именно это и делает Китай. Но чтобы это делать, нужно иметь этот самый независимый от государства, и при этом работающий на его интересы русский бизнес, русские гуманитарные фонды, пророссийские движения, мало того, они еще и должны конкурировать друг с другом за большую эффективность своего присутствия, а разведка должна только это координировать. Это, увы, как раз и возникает, когда у вас есть работающие институты частной собственности, интеллектуальной собственности, свободной конкуренции, инвестиционного рынка, открытости, легальности, развитие науки, образования и социальных стандартов – когда у вас есть этот самый механизм, который мы попытались перенять и усвоить. Но у нас его нет. Мы пытались все это внедрять в соседние страны, но все это оказалось совсем неэффективным. Все, кто мог, воровали, трусили, хапали, предавали, сдавались и просили денег у государства – и в итоге вместо всего этого мы ввели войска.

Это означает, что мы расписались в собственной неэффективности и архаичности. Больше того, поскольку институты прямого государственного насилия и институты свободного развития находятся в состоянии конкуренции друг с другом, то победа силового сценария означает, что новые институты будут хиреть и внутри государства. Мы сделали выбор. Какая к черту частная собственность, свободная конкуренция, легальность, зачем нам наука и образования – бросьте, это все неэффективно. Аппарат насилия и государственная экономика – вот наши ресурсы.

Третье. Мы не смогли освоить тот механизм, который есть у противника, и который позволил ему победить. Не освоив его, мы не сможем взять реванш.

Цели России в исторической перспективе ясны. Это как минимум восстановление пространства Российской империи (СССР), как максимум – той архитектуры мира, которая была до падения Берлинской страны, когда в орбиту России попадала вся Восточная Европа и половина Азии. Есть люди, которые не понимают, зачем это нужно (и я, увы, принадлежу к их числу), но у этого организма – России -— такая логика развития, и привить ему другую за тысячу лет не получилось. Он может умереть, а если жив, то будет стремиться именно к этому. Но этого нельзя достичь с помощью устаревшего государства. Сравните то пространство, которое нужно освоить, с той крошечной точкой, которую удалось присоединить. Сегодня модно вспоминать философов русского национализма, Ильина, Леонтьева, Победоносцева – ок, некоторым нравится, так сравните масштаб. Там панславянская империя и наш щит на вратах Константинополя, здесь защита этнических русских и наш спецназ в Симферополе – не мелковато взяли?

Весь этот грандиозный шум, ссора со всем миром, невероятная националистическая возгонка – и что в результате? Полуостров и одна военная база флота, который не может выйти из Черного моря? При всем энтузиазме по поводу этого приращения, при всем торжестве жителей Крыма, очевидно, что двигаясь этим путем, Россия не сможет выполнить своей исторической миссии.

Традиционалистская реакция никогда не бывает долгой, поскольку не отвечает на главный вызов, который вызвал трансформацию. Нам все равно придется осваивать то фундаментальное открытие противника, которое привело нас к поражению. У нас нет другого выхода. Русская цивилизация -— это хорошо. Но русская цивилизация, которая проигрывает геополитическое соревнование из-за собственной архаичности -— это какой-то абсурд.

Оригинал
Благородное негодование, которое льется со всех сторон по поводу подписей деятелей культуры в поддержку Путина, как-то нервирует, тем более, если сам это негодование и почувствовал, и даже расплескал. Тут есть вопрос об основаниях негодования, о том, на что мы опираемся в своем безусловном неприятии людей, подписавших этот документ.

Формально, разумеется, это – поддержка вторжения в Крым. Однако в нашем кругу принято, что люди по разному могут отвечать на разные вопросы. Военное вторжение не относится к числу таковых -— это преступление. Но вторжение бескровное, а то, что украинцы никак не сопротивляются, может заставить подозревать, что дело не так однозначно. Я говорю – может заставить, я так не считаю. Но я допускаю, что люди вполне порядочные могут считать, что вторжение оправдано, и если бы туда не вошли русские войска, туда бы приехали автобусы с пассионариями с Запада, и начали вершить революционное правосудие, далекое от того, чему можно было бы порадоваться.

Мне кажется, что дело не совсем в этом. Скорее в том, что мы помним, когда и как наше государство прибегало к идее коллективных писем в поддержку своего насилия – письма в поддержку травли Бориса Пастернака, письма в поддержку репрессий против Андрея Синявского и Юлия Даниэля – у нас тут длинная и глубоко отвратительная история, начинающаяся со сталинских процессов 30-х гг. Подписание коллективного письма, созданного властью в поддержку своего насилия над невинными – это в нашей памяти один из важных грехов, существенно превосходящий по значимости какое-нибудь чревоугодие или прелюбодеяние, хотя, конечно, не дотягивающий до убийства.

Однако стоит сказать, что грех этот носит символический характер, и потому на самом деле производит страшное впечатление в момент грехопадения, но потом забывается. «Мы поименно вспомним тех, кто поднял руку», -— клялся Александр Галич в песне, посвященной травле и смерти Бориса Пастернака. Среди голосовавших «за», и даже выступавших на заседании по исключению Пастернака из Союза писателей 31 октября 1958 года были Александр Безыменский, Лев Ошанин, Борис Слуцкий, Леонид Мартынов, Владимир Солоухин – это все помнят? Там было много всякой откровенной сволочи, но вот эти тоже были – вы полагаете они исключили себя из истории русской культуры и состава русской интеллигенции? Вообще-то, честно сказать, так вышло, что нет. Где были, там и остались.

А вот мне интересно – было бы лучше вообще вычеркнуть их к чертовой матери, проклясть и забыть. Они совершили откровенную подлость. Так это – надо сделать? Вы готовы?

Ладно, я про другое хотел сказать. Вот Борис Акунин написал на «Эхе»:

«Знаете, а мне, пожалуй, нравится вся эта история с «твердой поддержкой деятелей культуры».
/…/ Они сами запустили процесс размежевания на два лагеря. Теперь каждому известному человеку придется выбирать, с кем он и на какой стороне. И вся страна будет смотреть, и все потом будут помнить. Да, Россия становится черно-белой. «Серая зона» сжимается, скоро ее не будет совсем.

Быть знаменитым красиво. Посмотрим, кого это поднимает ввысь, а кого опускает вниз. Интересно».

Хотя это немного наивно, так откровенно проговариваться, но с художниками бывает. Борис Акунин – успешный коммерческий автор, его возражение Пастернаку («быть знаменитым некрасиво, не это поднимает ввысь») очень понятно, в коммерческой логике быть знаменитым (известность определяет тиражи, они определяют доходы) действительно красиво. Например, две тысячи рублей в два раза красивее, чем одна, не правда ли? Пастернак, однако, мыслил в несколько иной логике.

У нас вообще-то понятная повестка дня на будущее. Нам не нравится власть Владимира Путина, а мы не нравимся ей. Как человек он нам тоже не нравится, мы считаем его лживым, циничным и отчасти безумным. Мы ему не нравимся по тем же причинам, дополнительно он считает нас жадными дармоедами, ржой, духовные скрепы точащей. Кроме нас, он так же не нравится лидерам большинства цивилизованных стран, а после вторжения на Украину, и народам этих стран тоже. Причем он настолько сильно нам и им не нравится, что в ближайшее время предстоит борьба за то, чтобы его не было. Вообще не было. И его борьба за то, чтобы, напротив, быть.

Однако же он – законно избранный президент России, которого в настоящий момент поддерживает под 70% населения нашей страны. Ясно, что для того, чтобы его не было, нужно каким-то образом изменить это, что требует радикальных мер. Нужно, чтобы люди обнищали, чтобы перестать его поддерживать, озверели, чтобы начать уничтожать себе подобных, чтобы им было нечего терять, чтобы они могли жертвовать собой. Какой бы конкретный сценарий этой пьесы не вырисовывался, ясно, что время ее действия – годы хаоса, которые нам предстоят в ближайшее время. И вот в этих годах хаоса будет на редкость неважно, кто когда какое письмо подписал. Важно будет, кто еще остался. Годы хаоса тем более зверские, чем меньше остается людей.

Я должен честно сказать, что в силу чисто личных причин мне всегда была омерзительна борьба за власть, мне кажется, это неприемлемое для приличного человека занятие. Приличное занятие – это борьба против насилия власти над невинными, но это в годы хаоса выхолащивается, там любые чувства солидарности и гуманизма, желание справедливости используется оппонентами исключительно как ступенька для собственного возвышения. Это все будет, и будет глубоко отвратительно. Вопрос в том, что сохранится после этих прекрасных лет.

Пастернак, вот, писал:

Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду,

и это как раз и есть «серая зона», эта среда. В ней есть разные люди, порядочные, и так себе, сильные и слабые, знаменитые и не очень, искренне любящие деньги, и нестяжатели – это социум. В социальных науках, в отличие от других гуманитарных, важны не только ценности, но и мощность сообщества, которое их разделяет. Я понимаю, что это сообщество будет истоньшаться по мере развития сценария, но не совсем понимаю радости по этому поводу.

Некоторые, сидя на диване, зовут нас на Киев, некоторые, сидя на другом диване, зовут Русь к топору – мне не очень близки ни те, ни другие, и даже, время от времени, я впадаю в ярость по поводу каждого из них. Что ж вы, Павел Семенович, поддерживаете президента – он и без вас ведет окружающий пейзаж к тому, который вы изобразили в финале своего «Царя». Что ж вы, Григорий Шалвович, зовете Русь к топору – его и без вас наточат. Тем не менее и те, и другие составляют тело сегодняшней русской культуры, зачем же рвать его на части? Они принадлежат к одному сообществу, и больше того, и еще раз -— мощность этого сообщества будет определять границу грядущего зверства.

Письмо деятелей культуры в поддержку действий президента Путина в Крыму сейчас подписало больше сотни человек -— умных, образованных, талантливых, ярких людей. Да, теперь это люди с подмоченной репутацией. Ну бывает. Вы правда думаете, что лучше их теперь как-то вычеркнуть? Что без них мы теплее перезимуем?

Вот Пастернак еще написал, и правильно:

«Напрасно в годы хаоса
Искать конца благого»

Можете хранить в себе ту порядочность, которую вам завещал Александр Галич, -— ну храните, прекрасное наследие. Но впереди у нас не 20 лет брежневского застоя, когда главное было – сохранить память, и ту бесконечно разъедал склероз, а совсем другие времена. Вы хорошо помните, кто и за что голосовал в IV Государственной Думе? Бросьте, у нас нет благого конца, и благого пути тоже нет. У нас начался распад.

Оригинал
08 марта 2014

Ужас обмана

Украины – нет.

Правительство там не легитимное, черт знает кто, мы их знать не знаем и в упор не видим. Есть единственный легитимный президент Янукович, но его тоже нет.
Да что там, президент, и государства такого тоже нет. Было государство, но произошла революция, старое государство отменилось, а новое мы пока не видим. Как там говорят – lost state. Было, да затерялось куда-то.

И народа такого – украинцы – нет. Украинцы – это русские, только маленькие, малороссы. Они как дети, играют чего-то, кушать хотят, Путина очень любят. О них надо заботится. Учить их надо.

Если есть какие-то украинцы, которые чего-то хотят – то это бандеровцы. Бандеровцы – это фашисты.. Они выпрыгнули из великой отечественной войны и захватили маленьких, незлобивых и симпатичных, но неразумных русских детей. С фашистами мы воюем.

Это для широких масс. Люди, по-настоящему искушенные в мировой политике, понимают, конечно, это не настоящие фашисты. Настоящих фашистов товарищ Сталин победил в 1945 году. А это недобитки. Которых, конечно, не было бы, если бы их не прикармливали печеньками. Так что по сути это американцы. Американцы, которые устроили Майдан и отвевали у нас Украину, которой теперь нет. Что-то есть, но это не Украина. Это вообще, если так вдуматься, страна, оккупированная бандеровцами, то есть фашистами, то есть американцами. Мы ее освобождаем. Частями. Вот Крым уже освободили. От американцев. Ну то есть от фашистов. От бандеровцев.

Еще раз – украинцев нет, а есть бандеровцы, которые фашисты, которые на самом деле американцы. С ними мы и воюем.

Очень хорошо причем воюем. Мы у них оккупировали Крым, хитро так, как будто и не мы, переоделись и оккупировали. Они в ответ чего? А ничего. Санкции, фиганции – кишка у них тонка, и опять же это им же боком выйдет, вот. Скушают, куда денутся. Да это, кстати, вообще даже и не война. Какая война, где убитые? Нет никакой войны. Так, мирная оккупация, чтобы показать американцам фигу в процессе победы над фашизмом.

Они сами как? Ирак, опять же вот Косово. Помните Косово? Не помните? Очень хорошо, что не помните, мы вам сейчас расскажем, там, значит, было вот точно то же самое, что у нас, и американцы были как мы. А теперь мы точно как американцы. Им можно, а нам нельзя? Они у нас оккупировали нашу Украину, Малороссию, страну, где живут маленькие россияне, нашу, в сущности, страну, а мы должны в ответ что же, сидеть в углу? Да они же нас же после этого уважать не будут.

Ужас в том, что вся эта хе*ня заполняет постепенно все головы. Не только энтузиастов оккупации, а и тех, кому все это поперек горла. Вот мне, например. Я уже который день, как идиот, думаю, что нет, санкции, они со временем-то ох как больно ударят. Запад, он долго запрягает, да быстро едет, а вот как разом границы закроют, вклады заморозят, так мало же не покажется. Да не сможет цивилизованный мир так просто взять и смириться с этим безобразием.

Цивилизованный мир он подумает, и скажет свое нецивилизованному.
Слушайте, это все фантомы. Дело совершенно в другом.

Дело в том, что мы, Россия, воюем с Украиной. Не с цивилизованным миром, не с Америкой, не с фашистами, а именно с Украиной. Это именно у нее, а не у Америки, мы отхапали кусок территории. Мы с ней воюем за то, что она восстала против жулика и вора, и скинула его к чертовой матери. Мы с ней воюем за то, что Путин ей предложил 15 миллиардов долларов, а она ему в морду плюнула. Мы с ней воюем за то, что она захотела в Европу.

Можно сколько угодно делать вид, что все думающие украинцы – это бандеровцы, фашисты, антисемиты и русофобы, но это же чушь, и мы знаем, что это чушь. Миллион человек, который выходил в Киеве против путинских законов Януковича – это что, бандеровцы? Ну вы кого хотите обмануть? Себя?

Себя. Вы надеетесь, что это чудовищное преступление – война России против Украины – как то вас минует. Как-то так окажется, что в историю это дело войдет не тем, что Путин в 2014 году оккупировал часть Украины за ее попытку стать европейской страной, а что он исправил историческую несправедливость, и вернуть нам Крым, Севастополь, Одессу, а лучше еще Донецк, Харьков, далее везде. Но это никак не получится.

В исторической перспективе это не получится, поскольку украинцы теперь будут консолидироваться исключительно на противостоянии внешнему агрессору, и этот агрессор – Россия. Мы оккупировали Венгрию и Чехословакию, мы принудили Польшу высечь саму себя – и что они сделали потом? Они рванули от нас к чертовой матери, и нет у нас теперь более стойких противников в Европе, чем эти наши братские когда-то народы. Но черт с ней, с исторической перспективой.
Гораздо хуже будет прямо сейчас, когда украинцы начнут сопротивляться. Или вы думаете, они никогда не начнут? Мы будем переть и переть, а они в ответ песни петь? Это о чем?

Вы каждого убитого будете представлять бандеровцем, то есть фашистом, то есть американцем? Надолго хватит?

Главный ужас России вовсе не в санкциях, счетах, и визах, не в международной изоляции, не в милитаристской истерии, не том, что нам как-то там ответят в Сирии или черт знает где еще. Это все фигня, это вообще не о чем. Главный ужас России в том, что УКРАИНА – ЕСТЬ. И Россия оккупировала ее территорию.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире