pressa_echo

Пресса о нас

27 декабря 2017

F

Оригинал

2868818
Татьяна Фельгенгауэр и Марианна Максимовская

Два месяца назад на журналистку Татьяну Фельгенгауэр было совершенно жестокое покушение в редакции радиостанции «Эхо Москвы». Она получила серьезные травмы шеи, была сделана сложная операция, до сих пор Татьяна находится под наблюдением врачей. Две недели назад Фельгенгауэр вернулась в эфир. По просьбе SPLETNIK.RU журналист Марианна Максимовская поговорила с Таней о жизни до и после нападения, шрамах в Instagram, отношении к профессии и речи Мэрил Стрип.

Таня, я тоже была поражена нападением на тебя и написала пост в Facebook, где назвала тебя героем. Имея в виду, как ты боролась за жизнь, отбивалась голыми руками и вообще проявила удивительное мужество. И тут ко мне в комментарии, как сейчас водится, пришли диванные критики со словами, что ты жертва, но не герой. То есть эти люди могли тебя пожалеть, но не могли признать твою стойкость в этой смертельно опасной ситуации. А ты сама считаешь себя героем или жертвой?

Я совершенно точно считаю себя героем, и это чувство внутреннего торжества мне очень помогает в целом справиться со всей ситуацией, и я думаю, что не каждый человек, которому режут горло в двух местах, у которого будет порез на лице, у которого будет разрезан палец, сможет спокойно себя вести, не паниковать, не падать в обморок, не истерить, зажимать раны и спокойно ждать скорую помощь. Это непросто, особенно когда все вокруг паникуют. Это страшно. Это больно. Это мучительно неизвестно, дождешься ты скорую или нет. Это тяжело, когда ты понимаешь, как ты теряешь силы. Ты истекаешь кровью и чувствуешь, что у тебя руки слабеют, и ты уже не можешь зажимать свои раны с двух сторон. Но надо оставаться спокойной, нужно сказать, какой у тебя код блокировки на телефоне, где ключи от квартиры, кому позвонить, кто адвокат, где мама. Вот это все надо как-то «пробулькать», сохраняя спокойствие.

Ты еще как-то говорила?

Да, но у меня была пробита гортань, поэтому я захлебывалась. Не знаю, но мне кажется, что это героический поступок. Это не так, что тебя слегка напугали, чуть-чуть поцарапали, и поэтому ты жертва. Нет.

2868820
Татьяна Фельгенгауэр и Марианна Максимовская

Когда выяснилось, что нападавший вроде как псих, власти, как мне показалось, прямо выдохнули. Что не получается совсем прямой схемы: вот есть оппозиционный журналист, и его пытаются убить прямо в редакции «Эха Москвы» за политические убеждения и за его работу. Ты как определяешь причину нападения? Пыталась для себя это сформулировать?

Я хочу сразу поправить, что пока непонятно, псих это или не псих…

Я говорю про реакцию властей, когда появились первые подробности, и СМИ стали передавать его слова…

Власти проще сказать, что это какой-то псих, но мы не знаем, псих он или нет. Надо дождаться окончания расследования и экспертиз. По поводу причин, я первое время вообще не хотела об этом думать, потому как мне надо было как-то выздоравливать и тратить свои силы исключительно на физическое состояние. А сейчас, когда мне уже гораздо лучше, я, конечно, периодически начинаю задумываться… Я думаю, что здесь история такая: это нападение, безусловно, связано с моей работой. Просто если бы я была, не знаю… учительницей, кассиршей или бухгалтером, то этот человек вряд ли пришел меня убивать. Он пришел меня убивать, потому что я это я, потому что я — журналист, потому что я — Таня Фельгенгауэр, потому что он меня слушает, знает… Не знаю почему…

Дай я тебя тут перебью. А ты, кстати, считаешь себя именно оппозиционным журналистом?

Нет, я не считаю себя оппозиционным журналистом, я считаю себя журналистом. Я стремлюсь к объективности, как меня учили всегда. Журналист не может быть оппозиционным или не оппозиционным. Он может быть пропагандистом, тогда он не журналист. Либо он журналист, но тогда давайте без эпитетов. Я как-то росла в строгости, что называется, и очень трепетно отношусь к профессии. Для меня это очень важно, и я не оппозиционный журналист. Возвращаясь к причинам… Любая известность — это своего рода подстрекательство. Это своего рода провокация. Это могло произойти в любой стране, с любым другим известным человеком, и мне это кажется понятным. И я никаких других себе объяснений не ищу. Если вдруг что-то неожиданное мне скажет следователь, я об этом подумаю.

Но, смотри, человек же пришел убивать журналиста радиостанции, которую часто называют как раз оппозиционной. Было бы дело только в публичности, ему могло взбрести в голову убить какую-нибудь звезду шоу-бизнеса. Я за годы работы на телевидении видела много неадекватных людей. Кто-то звонил, кто-то ждал у редакции, кто-то за мной даже следил. Мой вывод: чтобы такой тип неадеквата, каким хочет показаться напавший на тебя человек, взялся за нож, тут нужен не просто щелчок в его голове. А атмосфера вокруг, которая сейчас более чем располагает для возбуждения людей. Ты не видишь связи между уровнем агрессии в обществе и нападением?

Не задумывалась об этом, не знаю, как ответить.

2868822
Татьяна Фельгенгауэр

Ты сейчас ходишь с охраной. Наверное, я не выдам большую тайну, если скажу об этом в интервью. Это зачем? Боязнь возможного нового нападения или попытка себя психологически поддержать после всего пережитого?

Охрана у меня появилась, еще когда я была в больнице, и следователь попросил ее пока оставить. Я не могу рассказывать, почему и надолго ли, но мне первое время это было очень нужно чисто психологически.

Ты ощущала раньше агрессию?

Пугали? Нет. Скорее, удивляли. Нам многое и в эфир приходит: оскорбления, агрессивные сообщения и даже угрозы. Но я никогда не относилась к ним серьезно. Я согласна с тем, что уровень агрессии заметно вырос, и меня это очень расстраивает. Но к комментариям на сайте я никогда не относилась серьезно, да и сейчас не отношусь, потому что и сейчас пишут.

Уже после всего, что произошло, пишут?

Огромное количество людей пишут: «жаль, что тебя не убили», «вот ты сволочь недорезанная», «еще найдется кто-нибудь, кто доделает работу до конца». Это интернет, детка! Я спокойно к этому отношусь. Ну такие люди. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из них сможет сказать мне это в лицо.

Это интернет. Главное, чтобы по телевизору от ведущего больше не звучало «я убивал, дальше что» (цитата телеведущего Артема Шейнина в ток-шоу «Время покажет» на Первом канале. — Прим. ред.)

Ты можешь что-то с этим сделать? Я нет. Мы не можем изменить телевидение, которое у нас сейчас есть. Мы не можем изменить окружающую нас реальность. Варианта два — либо уезжать, либо оставаться и не заламывать в истерике руки: «какой ужас нас окружает». Либо мы здесь живем и принимаем все риски, всю агрессию и сосредотачиваемся на людях, которые рядом, которые не подведут, которых любишь. Либо уезжаем. Я не чувствую в себе силы закончить свои отношения с РФ. Здесь люди, которых я люблю, здесь дело, которым я болею, здесь много обязательств, которые для меня важны. Но я печалюсь от того, какими становятся многие люди.

А общественная реакция на покушение тебя удивила?

Меня удивило, что очень многие беспокоились, очень многие сказали и написали очень хорошие слова, пытались что-то сделать, чем-то помочь. Это очень меня поддержало и помогло. Я верю в искренность людей. Я почти не читала никакие тексты про себя и про это покушение, но прочитала два, и оба меня очень тронули. Один текст написал Олег Кашин, другой — Максим Кононенко. Это про диапазон тех, кто поддержал.

2868824
Ты пыталась выяснять, что это за человек, который на тебя напал? Какая у него биография, круг общения?

Нет-нет. Я не хочу, мне это совершенно неинтересно. Я хочу, чтобы этот человек остался в прошлом, и я не хочу ничего о нем знать.

За ходом следствия следишь?

Нет, за ходом следствия я не слежу, насколько я могу этого не делать, потому что есть ряд документов, которые мне нужно подписывать. Специально я не интересуюсь. Я и на суд пойду только один раз.

Как раз хотела тебя спросить: на суд пойдешь или будешь как Сечин?

Это надо быть Сечиным =) Я уважаю российское правосудие, поэтому на суд я приду и дам показания, хотя мне это не очень приятно.

Ты обещала завести Instagram имени твоей шеи. Не завела, хотя я не исключаю, что многие этого ждали. Но ты активно публикуешь фото порезов и вообще не боишься делиться в паблике своими эмоциями. Почему ты выбрала такую открытость? Это такая психотерапия или твоя общественная позиция?

С одной стороны, это психотерапия, безусловно. С другой стороны, это способ показать, что это было серьезное покушение, а не легкая царапина. Многие так сначала сказали, мол, это фигня, что вы тут устроили из-за легкой царапины. Эти разговоры прекратились после того, как я повесила фотографию в костюме степлера. У меня были скобки в шее. Я часто шучу по поводу моей шеи. У меня это не натужно, что типа мне сегодня нужно три раза пошутить про шею, и мне станет легче. Это так не работает, просто оно как-то само из меня выскакивает. Видимо, это такой способ пережить ситуацию. Мне самой очень нравится, когда мои друзья что-то такое шутят. При этом, самый ненавистный мне подарок — это платок или шарф. Я не собираюсь закрывать свою шею. Ну да, у меня один довольно страшненький шрам, а один очень аккуратненький шрамик. Ничего страшного. Вчера я в первый раз вышла в эфир, в том числе у нас там транслируется видео. Среди толпы восторженных комментаторов, конечно, были и люди, которые меня не любят. И вот один из таких людей написал: «У вас из шеи торчит кусок шеи, это так всегда будет?». Он, очевидно, хотел меня как-то задеть, но мне кажется это ужасно смешным. Я чуть во время эфира не рассмеялась.

2868826

2868828

2868830

Да уж, изысканная формулировка. Кстати, ты будешь шлифовать и убирать потом шрамы?

Не знаю пока, эстетическая сторона дела меня волнует в меньшей степени. Мне нужно, чтобы у меня там вена зажила, чтобы не было проблем с голосом. А так что, люди со шрамами, что ли, не живут?

Оставим в покое твою шею. Что тебя привело в журналистику?

Лихие девяностые. Мой отчим Павел Фельгенгауэр в девяностые годы был настоящей звездой журналистики.

Добавлю, что он — военный эксперт с большой буквы, я тоже мучила его постоянно съемками для своих сюжетов.

Вот вы все дружно и привели меня в журналистику, потому что я в этом выросла, я видела эти журналистские тусовки, газета «Сегодня», «Независимая газета». Когда у тебя дома работает канал НТВ, ты знаешь всех ведущих, все передачи…

Сейчас ты скажешь, что выросла на наших программах =)

Да-да.

2868832

Когда мне говорят такое на улицах, я начинаю покрываться сединой мгновенно.

Скажу честно, Марьяна, мне уже тоже так говорят.

Вот и почувствуй, каково это!

Я просто всегда знала, что хочу быть журналистом. Поэтому я в школе уже на «Эхо Москвы» попала. Хотя изначально хотела на «МУЗ-ТВ».

Довольно широкий диапазон — от «МУЗ-ТВ» до «Эха Москвы».

Меня завораживало зосимовское MTV с Василием Стрельниковым, это было классно и искренне. Playboy под руководством Артемия Троицкого с потрясающими текстами и политическая тусовка — вот это все меня сформировало.

Давай сейчас прервем разговор о профессии. Хочу спросить про удививший меня факт твоей биографии. Я прочитала, что ты была замужем за лидером фанатского объединения «Фратрия». Это очень активное и довольно агрессивное объединение болельщиков. Твой образ девочки из интеллигентной семьи ну никак не вязался у меня со стереотипным образом жены лидера футбольных фанатов.

«Фратрия» не самое агрессивное объединение, это очень организованная группа болельщиков московского «Спартака». Они, скорее, хорошие парни.

Как все случилось: я болею за московский «Спартак», и у меня в институте, в МПГУ им. Ленина, была компания, где были ребята-болельщики. Как-то меня заинтересовала вся эта движуха, и вот познакомилась с Женей. Он чудесный, замечательный, заботливый, веселый человек. В итоге у нас все не очень получилось, мы в течение года развелись, но это отдельная история.

У меня личных споров по поводу политики и гражданской позиции никогда не было, мне повезло. Даже сейчас с нынешним бойфрендом я иногда в чем-то не схожусь, я могу ему аргументировать, в чем он не прав, но уважаю его право со мной не согласиться.

2868834

Бойфренд не журналист?

Слава Богу — нет, я завязала.

Почему ты сама все еще в журналистике? Я сейчас максимально мягко попытаюсь сформулировать: журналистика сейчас находится в кризисе, столько людей ушли из профессии. Как бы ты описала сейчас свою миссию?

Я очень хочу, чтобы люди задумывались. Чтобы не было простых решений, чтобы они задавали вопросы, сомневались, спорили аргументированно, а не так, как сейчас это происходит. Мне кажется, это самое важное. А еще научить людей работать с информацией. Понимать, что такое фейк, что такое источник, как проверять.

И как ты чувствуешь, слышит тебя твоя аудитория?

Скорее, да.

В 14-м году я называла в эфире воюющих на Донбассе людей «вооруженными сепаратистами», поскольку они с оружием в руках добивались отделения территории. Тогда комментаторы, с одной стороны, возмущались как я смею называть этих прекрасных «повстанцев» сепаратистами, а с другой — почему я называю «террористов» всего лишь сепаратистами. Аудитория поляризовалась и хотела слышать только то, что согласовывалось с их картиной мира. Заниматься так называемой объективистской журналистикой в такие времена очень тяжело.

Эта полярность и сейчас есть. Вот говоришь про Навального. С одной стороны, к тебе прибегают: «Зачем вы рушите основы государства и рассказываете про этого госдеповского прихвостня?» А с другой стороны, прибегают сторонники Навального: «Да как вы смеете критиковать Навального, вы работаете на Кремль». Мы обычно смотрим на все эти комментарии так: значит нормально работаем, значит — взвешенная позиция.

А как ты ладишь с главредом «Эха» Венедиктовым? Ведь он, я сейчас тоже деликатно выражусь, достаточно авторитарен.

Хм, надеюсь, он не прочитает это интервью, и никто не кинет ему ссылку. С ним очень просто. Во-первых, его можно поймать в хорошем настроении, тут важно чувствовать. Второе: ему можно объяснить (но здесь опять же — смотри пункт первый), если он в хорошем настроении. В плохом объяснить ничего нельзя. Для этого есть пункт третий: соглашайся. Вот просто сразу говори «да». Сделай потом так, как ты считаешь нужным. А потом смотри пункт первый и дождись хорошего настроения. И или кайся, или говори: «Боже, вы все гениально придумали!». Вот такая схема. Как-то 16 лет уживаемся.

2868836
Татьяна Фельгенгауэр и «картонный» Алексей Венедиктов

Скажи, что ты почувствовала, когда о тебе на журналисткой премии сказала Мэрил Стрип?

Это, конечно, вау! Она меня, конечно, покорила. Мне Зыгарь (журналист и писатель. — Прим. ред.) написал. Он сидел там, в зале, и прислал мне сообщение об этом. Я не поверила. И не верила до тех пор, пока не увидела это все своими глазами.

А как она по-актерски правильно произнесла твою фамилию!

Не хуже Дмитрия Пескова.

Не хочу никого обидеть, но, кажется, даже лучше.

Наверное =)

Есть такой известный феномен: чем человек известнее, тем к нему больше прислушиваются. Например, в конце девяностых мы, еще очень молодые журналисты НТВ, чувствовали себя крутыми профессионалами, ездили по горячим точкам, делали классные программы. Но только после того, как начальство буквально заставило нас в 98 году поехать на «Форт Боярд» и игры нашей команды показали по телевизору, мы, что называется, проснулись знаменитыми. На улице брали автографы. И эта повысившаяся известность очень помогла нам в итоге в профессии — стало проще договариваться об интервью, проще добиваться эксклюзивов, выходить из каких-то сложных ситуаций в командировках. Твоя история — другая, драматическая. Ты выжила в нападении с возможным смертельным исходом и стала знаменитой в самом широком смысле слова. Ты чувствуешь, что вес твоего слова в профессии поменялся? Ты же только что как раз вернулась в эфир.

Тут во мне просыпается маленькая обиженная Танечка и говорит: «Я и до этого была известным журналистом!» Но, конечно, не сравнить с тем, что сейчас. Очевидно, что про меня узнало гораздо больше людей, в том числе и тех, кто принимает решение. Мое имя им теперь о чем-то говорит. Сюда же добавляем пресс-конференцию Путина, на которой мне тоже дали слово. Дали потому, что я пережила это покушение и пришла. По поводу веса своего слова я не могу пока сказать ничего. Но я думаю, что это скорее так. Могу сказать точно, что люди, которые раньше лишь издалека кивали, теперь хотят подойти, поздороваться и сказать: «Здорово, что ты жива». А про силу слова — не знаю. Я в себе сомневаюсь как любой нормальный человек. Самонадеянно выступать с табуретки, говорить, как людям жить, — не стану.

Говорят: все, что нас не убивает, делает нас сильнее. Можешь сейчас так про себя сказать?

Я надеюсь, что именно так и будет. Пока в каких-то моментах я страшно уязвима. И это нормально, потому что постравматика — страшная штука. Мне кажется, что я справляюсь, и я бесконечно благодарна людям, которые рядом или на расстоянии каждый раз мне напоминают, что это героический поступок. Что надо идти вперед, что жизнь есть, она впереди и все будет хорошо.

2868838

Оригинал

Главный редактор радио «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов руководил московским общественным штабом по наблюдению за днем голосования на выборах мэра Москвы в 2013 году и на выборах в Госдуму в 2016. О том, как изменились московские выборы с тех пор, и что ждать от нового штаба, который может начать работу во время президентских выборов, он рассказал корреспонденту «Закона» Василию Вайсенбергу.

Вы говорили, что Общественным палатам (ОП) не нужно направлять своих наблюдателей на выборы, так как это дело партий и кандидатов. Означает ли это, что этим должны заниматься только они? А как же общественные организации?

Я был не точно понят. Первое, выборы — это дело партий и кандидатов, поэтому за чистотой процесса в первую очередь должны наблюдать именно они. Поэтому когда нет наблюдателей от партий, а есть от общественных организаций, то выглядит странно: кандидаты не заинтересованы. Поэтому первый мой призыв: участникам процесса нужно самим организовывать наблюдение.

Во-вторых, есть члены комиссий с правом совещательного голоса, которые тоже осуществляют наблюдение. Третье, существуют профессиональные ассоциации наблюдателей, которые имеют опыт, потому что наблюдение — это не любопытство, а профессиональная деятельность: надо знать законы, разбираться в этом и понимать, где есть нарушения, а где нет. И в-четвертых, есть члены ОП. В Москве их всего 70 на 3600 участков. Моя речь была о том, что члены ОП не должны быть наблюдателями. Они могут иметь мандат, но надо понимать их ресурс.

То есть вы не против, чтобы ОП через себя назначали наблюдателей?

Нет, я не против, чтобы ОП назначала наблюдателей. Но мы в Москве все равно будем подписывать соглашение с ассоциациями наблюдателей, искать волонтеров, которых надо будет обучать. Это требует сил и времени, я не уверен, что Москва к этому готова. Я не уверен, что другие ОП, которые никогда раньше не занимались организацией наблюдения на выборах, смогут подготовить наблюдателей, вот в чем был посыл.

Я не уверен, что другие ОП, которые никогда раньше не занимались организацией наблюдения на выборах, готовы готовить наблюдателей, вот в чем был посыл.

Поэтому мне кажется, что тяжесть решения должна быть на организации наблюдения, а не участия в нем. Приведу пример. Что мы будем делать, если будет принято решение о создании общественного штаба по наблюдению за президентскими выборами в Москве и мне поручат его возглавить. Какие проблемные места могут быть: голосование в больницах, военных, приезжих, людей без постоянного места жительства. По каждой из этих тем надо будет проводить круглый стол.

Казалось, что проблема военных решена, но на муниципальных выборах она снова возникла (но я тогда не занимался общественным штабом), например, в районе Арбат. Значит надо освежить все протоколы, надо вместе с МГИКом встречаться с военкомом, с Минобороны, МЧС и решать, что и как мы будем делать.

Или голосование «на дому». В 2013 году на мэрских выборах 90% жалоб приходилось на «надомное» голосование. После этого мы провели три круглых стола, в которых участвовали представители соцработников, ветеранских организаций. И когда через 3 года прошли выборы в Госдум, что мы имеем — ноль жалоб по «надомникам». Почему? Мы выработали протокол.

А вам не кажется, что в одном месте вы с ними договорились, а проблемы вылезли в другом?

Нет, просто каждый раз надо заново обновлять договоренности: приходят новые люди, новые избирательные комиссии.

Но Валентин Горбунов уже 20 лет возглавляет МГИК.

Это не решает МГИК, услышьте меня. Смотрите, в Главном разведывательном управлении возмутились, ведь их нельзя снимать. А что делать, ведь у нас всюду на участках будут видеокамеры? Значит нужно сделать так: затемнить их лица, но чтобы там не было фальсификаций.

Или посмотрите новый закон: человек имеет право голосовать по месту нахождения. То есть в Москве таких людей может оказаться порядка 2 млн человек. Как мы будем их учитывать? А как подтвердить, что они голосуют только здесь? Откуда мы это точно знаем, что человек открепился в условном Усть-Улимске?

Мы должны быть готовы к двум вещам: не лишать права гражданина проголосовать и быть уверенными,что он проголосовал один раз. В Москве вахтовым методом работает 300-400 тыс. Предположим, каждый день на работу в Москву из Подмосковья приезжает порядка 1,5 млн. Как они выбирают участок здесь, в Москве? Каким образом человек из Владивостока, который никогда не был в Москве выберет УИК?

Они смогут позвонить в контактный центр ЦИК и им помогут.

На практике это не будет работать. Я считаю, что проблема есть, и мы должны ей озаботиться до того, как она встанет остро. Вместе с ЦИКом, МГИКом, губернатором Подмосковья, ведь москвичи поедут на дачи и будут голосовать в Подмосковье.

Вот вы наблюдатель на участке, приходит человек из условного Усть-Улимске и говорит: «Я здесь записан, дайте мне проголосовать», но по какой-то причине в списке его нет, что делать? Никакого квитка у него нет, прописка у него в Усть-Улимске.

Вот именно поэтому наблюдатель должен знать весь порядок и понимать, что делать в таких случаях. Часть наблюдателей скажет, что ему нельзя голосовать, часть станет кричать, что это фальсификации, а его просто по какой-то причине забыли внести в список.

Должен быть разработан протокол, но мы его пока не видим. Если человек прописан и у него потерян паспорт, то он приносит другое удостоверение и это разбирается на месте. А если он прописан в другом городе и приехал сегодня, то что у него есть? Мы вносим его в дополнительный список. А если он 10 раз уже прошел?

То есть вы имеете в виду ситуацию, что по какой-то причине избиратель добросовестно прошел всю процедуру открепления, но по какой-то причине его не оказалось в списке?

Да, я даже не говорю про недобросовестных. Если таких будет 50 тыс, то это еще ничего, а если их будет 2 млн? Это может застопорить вообще все голосование. Поэтому мы будем работать с ЦИКом, МГИКом, представителями кандидатов — мы хотим, чтобы на участках был консенсус по конфликтным случаям. И только в случае отсутствия консенсуса оперативные группы будут выезжать, как это работало тогда.

А в вашей схеме есть место для общественных организаций?

Конечно, если они захотят подписать соглашение с ОП — wellcome, мы их позовем в штаб, как мы их звали всегда. Если не захотят — их дело, но жалобы от них мы тоже будем принимать.

Вы согласны с тем, что реальной политической конкуренции в Москве нет?

Нет, я так не считаю. Что, в 2013 году были низкоконкурентные выборы Собянин-Навальный? А тогда какие конкурентные?

Но мы же понимаем, что Навального просто допустили на те выборы, он же не сам собрал все подписи.

Мы говорим о конкуренции выбора. Меня не интересует эта процедура (допуска — ред.), избиратели получили список кандидатов и мы наблюдаем за их голосованием.

То есть каким именно образом кандидат попал в бюллетень — это не важно?

Нет, конечно важно, но штаб по наблюдению — это наблюдение за выборами, а не подготовкой к ним.

То есть вы рассматриваете только день голосования?

Да, только день голосования. Все остальное наш штаб не может потянуть, у нас там семь человек. Лично я считаю, что все кандидаты должны быть допущены к выборам. Также я считаю, что муниципальный фильтр — это большая ошибка. И я был первым человеком, который говорил, что мунфильтр — это вопрос отсечения неугодных кандидатов.

Муниципальный фильтр не должен отсеивать, например, таких людей как Ройзман, который является мэром столицы области, но не смог пройти этот фильтр и не стал кандидатом. Можно ставить отсечку по предыдущим выборам, но предыдущие выборы и есть фильтр для меня.

А как отсеивать по предыдущему результату, ведь этот результат должен тогда быть?

Первое, что надо сделать — отменить фильтр и второе — вернуть избирательный залог. И пусть избиратели сами решают, кто достоин.

Это вопрос не муниципальных депутатов, а вопрос избирателей. Какие-то фильтры могут быть, но если партия уже участвовала и набрала n голосов, то она должна освобождаться от всего и просто выдвигать кандидатов. Нужно максимально снять планку отбора кандидатов в кандидаты. Для меня очевидно, что нынешняя система отбора кандидатов в кандидаты является недемократичной и нечестной.

Но ведь понятно, зачем она была сделана.

Да, она была сделана для отсечения неугодных кандидатов, это правда.

Давайте вернемся к Москве, к Валентину Горбунову. Как мы говорили, он возглавляет МГИК уже более 20 лет. Вы видите разницу в том, как при нем проходили выборы до и после 2011 года?

До 2011 года был недопуск кандидатов, вообще выборов мэра и не было. Были вбросы, карусели, манипуляция с открепительными. Вполне себе напоминало город Саратов. После 2011 года, после Болотной, видимо, властями было принято решение, что центр наблюдения становится независимым от мэрии или политических партий — это общественная палата. Я про создание штаба и про 2013 год — это первые выборы, которыми я занимался как глава такого штаба.

Была сделана важная вещь для гражданского общества — нам удалось вовлечь в предварительное обсуждение все силы, в штабе были представители всех семи кандидатов в мэра. Все решения принимались консенсусно. Также в штабе были и общественные организации, но они не были в центре штаба, а консультировали нас. У нас было 14 человек — представители кандидатов и моя комиссия. Они принимали решения, а наблюдательские организации сидели у нас в штабе. Все конфликтные случаи разбирались в их присутствии, они нас консультировали, ведь мы не специалисты. В результате в 2013 году ни один голос не был украден.

По требованию коммунистов были вскрыты КОИБы, 96 тыс бюллетеней пересчитали — не совпало на один, это в пользу Собянина. У нас больше нет проблем с КОИБами, больше никто не требует их вскрывать пересчитывать, хотя имеет такое право.

А не кажется ли вам, что с помощью общественного штаба прикрываются манипуляции до дня голосования, таким образом в сам день выборов уже ничего интересного, по сути, не происходит?

Это вопрос к кандидатам, как они борются за свои права. Штаб занимается наблюдением за днем выборов. Одним из первых требований Болотной была борьба с фальсификациями в день голосования, и наш штаб — это ответ на эти требования. Мы положили конец фальсификациям в Москве.

И мы должны сохранять такой расклад, чтобы люди не подумали, что их голоса снова украдут. Моя задача была доказать, что можно поставить стоп фальсификациям, и мы это сделали.

Вы считаете, что в результате доверие к выборам в Москве выросло? Но ведь явка не увеличилась.

Конечно. Явка никакого отношения к доверию не имеет. Выросло доверие к результатам. Ведь больше не было массовых митингов, не было обвинений. А ходить на выборы или нет — это дело каждого гражданина, я тоже не хожу на выборы. Главный редактор политической радиостанции не должен ходить на выборы, хотя всех призываю на них ходить.

Но все же, вы согласны, что в Москве до дня голосования происходят безобразия на выборах?

Нет, не согласен.

Давайте посмотрим на 2017 год: всех кандидатов зарегистрировали, но Мосгордума убрала из обязательных требований к информационным плакатам фотографии кандидатов. Как избиратель, если он все-таки дойдет до участка, разберется в этом списке кандидатов? Особенно если выборы многомандатные.

Так работа кандидатов как раз и заключается в том, чтобы в этот период рассказывать о себе. Если они этого не делали, если избиратель первый раз увидел кандидата на участке, то это вопрос не Мосгордумы, а самого кандидата, который должен работать с избирателями.

По моему мнению, вы хотите переложить работу кандидатов и партий на избирательные комиссии — это неправильно. Кандидат должен быть заинтересован, чтобы его избрали, а избиркомы должны обеспечивать такую возможность.

Но возможность должна быть равной.

Так у всех же не было фотографий, значит все честно?

Но у провластных кандидатов была возможность использовать свое должностное положение и проводить встречи с избирателями у себя в школе, больнице, поликлинике.

Значит другие кандидаты должны были это выявлять и подавать жалобы, это политическая борьба. Кандидаты сидят дома, а наблюдатели должны бегать? Моя концепция заключается в следующем: интерес кандидата, чтобы доводить до избирателя информацию о себе и нарушениях – работайте, ребята! А если не получается, то не надо быть кандидатом. Это работа, а не приключение.

А не задача, в том числе, общества и общественных организаций, помочь создать равные стартовые условия для кандидатов?

Если один директор школы, а другой – бомж, у них равные условия? Если есть нарушения со стороны твоего противника, то можно – сделать их публичными, жаловаться в избирательные комиссии.

Вы считаете, что это все работает?

Я не знаю, я за этим не слежу. Я знаю, что кандидаты не работают. Я вижу как кандидаты направляли наблюдателей по Москве: «Яблоко», например, закрыло только 141 УИК из 3500! А ведь нужно 7000, по два на каждый УИК, то есть мы будем за них работу делать? Это отражает патриархальность нашего государства: пусть оно за нас понаблюдает, так пусть оно за вас и выберет.

А если нет реальной конкуренции на выборах?

Тогда не нужно в них участвовать. Выборы — это инфраструктура, это штабы и этим надо заниматься, а не перекладывать все на общественные палаты.

Элла Памфилова считает, что направление наблюдателей от ОП – это первый шаг на пути возвращения общественного наблюдения.

У нас с Эллой Александровной в этом смысле разные точки зрения. Она считает, что главный интересант на выборах — это общество в целом, но я так не считаю.

Получается, что заниматься днем голосования в отрыве от всей избирательной кампании – бессмысленно. Как вы правильно сказали: прямые фальсификации ушли.

Я не считаю, что это бессмысленно. Да, прямые фальсификации ушли, но они могут вернуться. Как на Арбате, где пришли военные. Протокол не был соблюден, и понизился уровень доверия. Люди должны понимать, что их голос не будет украден. Все пошагово: мы идем от фальсификаций и полного недоверия, шаг за шагом расчищаем площадку, то есть мы движемся от фальсификаций к честным выборам.

А вы называете выборами день голосования или весь процесс?

Я называю выборами весь процесс, а отвечаю за наблюдение только в день голосования.

Хорошо, тогда давайте перейдем к видеонаблюдению. Во время дня голосования в вашем штабе операторы отслеживают в режиме онлайн происходящее на УИКах. Участков очень много, а операторов не так много, как они успевают?

И не только в штабе, любой желающий у себя дома сможет посмотреть любой участок. Операторы просто сканируют и пытаются выявить изначальные ошибки: например камера не показывает урну — звонок, выезд группы или звонок туда, поверните камеру. Или оператор видит драку, дает нам сигнал, а мы даем сигнал полиции. Но если идет жалоба, то мы имеем возможность в штабе отмотать назад, проверить и направить группу разбора.

Вопрос отмотки и немедленного реагирования – вот задачи штаба. Вот пример, когда на выборах в Госдуму МГИК по нашей просьбе отменил голосование 300 бюллетеней в Щукино, так как курсантам стали выдавать муниципальные бюллетени. Мы увидели толпу и среагировали, потом уже нам стали звонить наблюдатели, но мы уже отправили группу.

Вторая проблема — это доступ к видеозаписям.

Доступа даже у нас нет. Когда это все заканчивается, записи отправляются в МГИК или Ростелеком, там уже МГИК принимает решение. Мы наблюдатели, а не силовая структура. Все свои решения мы должны согласовывать с МГИКом.

То есть штаб уже не может помочь кандидату/партии получить видеозаписи, выступить диалоговой площадкой?

Нет, штаб не может выступить такой площадкой, у него нет такой функции. Мы реагируем на нарушения, мы не являемся представителями кандидатов.

А если вашим операторам не удалось увидеть или они просмотрели?

Тогда идет звонок от одного из наблюдателей и он нам сообщает о нарушении.

А если звонок не в день голосования, наблюдатель, например, попал в полицию и не успел?

Ни одного наблюдателя не было удалено, это было наше решение. Но если ты только через день вспомнил, что было нарушение, то я тебе просто не поверю. Иди тогда в суд, раз ты вспомнил только через день.

Хорошо, в чем тогда функция и задача общественного штаба?

Не допустить фальсификаций в день голосования. Моя комиссия занимается именно этим, но никто не мешает другим организациям заниматься остальным. Конечно, комиссия ОП по информации может следить за допуском кандидатов к медиа, правда, это абсолютно бессмысленно, но пожалуйста. А как считать твиттер: медиа или нет? У меня, например, 850 тыс подписчиков, больше, чем у иных медиа. Какой смысл учитывать официальные медиа, если есть дополнительное информационное поле, которое не считается?

Но ведь есть масса муниципальных газет, которые под предлогом информирования занимаются агитацией

Ну вот пусть комиссии, которым это подведомственно, этим и занимаются. Я считаю, что это не эффективно, а я не занимаюсь неэффективными вещами. Когда после 2011 года ко мне стали приходить потенциальные кандидаты в мэры и спрашивать что делать, я ответил, что такую задачу я смогу решить — при получении таких возможностей и если вы все направите своих представителей и юристов. Я получил площадку, а также деньги на видеонаблюдение (речь про выборы мэра в 2013 году в Москве — ред.). То, что я смог я сделал, а заниматься тем, чем я не смогу заниматься – бессмысленно.

Получается, что вы взяли часть работы?

Да, я взял часть, заранее объявил ее границы, и я не собираюсь ее расширять, но зато, после выборов 2016 года я смотрю, зашевелились другие регионы: ЦИК говорит, чтобы ОП создавали свои штабы, у многих нет ресурса, но у многих есть. Мы создали пример, матрицу, как бороться с фальсификациями. Если бы в Саратове был такой же штаб, то никакого 62,2% там бы не было. У них это проблема, а мы должны двигаться дальше.

Хорошо, а вы не считаете, что теперь у Москвы в плане выборов появилась другая проблема?

Нет, не считаю, нам надо удержать и закрепить результат. Если бы не изменили федеральный закон (в части введения голосования по месту нахождения ред.), то я бы сказал да, надо расширяться. Но сейчас у меня задача другая – чтобы все понимали, что эти «открепившиеся» люди голосуют один раз. И я задам вопросу штабу, ребята, мы сможем это гарантировать? Если нет, то я не буду в этом участвовать, моя репутация – это день выборов. Моя репутация, это не недопуск кандидатов, хотя я первый возражал против муниципального фильтра в лицо президенту.

Я говорил, что так будет, так и стало – история с Ройзманом тому подтверждение. Сейчас ни один кандидат не сможет собрать муниципальные подписи в Москве, кроме провластного. Надо менять закон. Для Москвы главная проблема на выборах мэра – муниципальный фильтр. Это как раз то, что кандидат сам решить не может.

А борьбу с админресурсом кандидат сможет сам решить, если пройдет мунфильтр?

Я не знаю, что такое борьба с админресурсом. В чем он заключается?

У кандидатов неравные возможности.

Они всегда неравные, женщина и мужчина – это неравные возможности.

Я приведу пример: одни могут давать интервью большому спектру СМИ, а другие не могут.

Значит заводите твиттер. Извольте развивать. Почему у Навального миллион (подписчиков – ред.), а у Митрохина 90 тыс, условно? Развивай, получай доступ к избирателю напрямую, как его получил Трамп. Да, 10 лет назад я бы с вами согласился, а теперь не соглашусь.

То есть вы считаете, что проблема админресурса для Москвы не существует?

Конечно, существует. Он всегда будет существовать. Развитие соцсетей дало возможность обходить его информационно.

Другая проблема – дворники срывают агитацию «плохих» кандидатов, что делать?

Тащить их в суд, снимать на камеры, телефоны, публиковать в соцсетях, позорить их, чтобы семьи их видели. Вы думаете, что руководители избирательных комиссий в Москве в 2011 и 2013 году – это разные люди? Они стали бояться публичности, почему кандидаты этим не пользуются? Эти люди нормальные, им стыдно, а под камеры им тем более стыдно.

На встрече СПЧ с президентом Игорь Борисов высказал опасения, что будут видеотрансляции с УИКов и изображения граждан могут куда-то передаваться.

Я могу ему посоветовать хорошую аптеку, там продается хорошее успокоительное. В Москве будет установлены видеокамеры на всех участках и будет трансляция в интернет.

Каким будет новый штаб, вы пригласите представителей кандидатов в президенты?

Да, мы пригласим представителей всех кандидатов на равной основе, все общественные организации, которые давно и профессионально, репутационно этим занимаются. Правом голоса обладают только члены комиссии и представители кандидатов, все остальные консультируют и наблюдают. На самом деле я готов со всеми работать. Как вы правильно заметили, выборы касаются всех. Будем наблюдать.

Оригинал

Автор: Александр Дыбин

Главный редактор радиостанции «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов во время визита в Челябинск рассказал о своем взгляде на президентскую кампанию, которая стартовала со звонков Владимира Путина челябинскому экоактивисту и члену инициативной группы обманутых дольщиков.

«Кампания будет зависеть от того, кто будет зарегистрирован. Мы этого еще не знаем. Если у разных кандидатов будут разные ответы на вопросы людей, то она будет яркая. Если это будет кампания, сделанная, как игра в поддавки, люди привыкли к такому. Посмотрим после регистрации, — сообщил Алексей Венедиктов. — Что касается звонков… Вам надо решить некий вопрос, неважно какой. И неважно, делается это в рамках кампании или после выборов. Эффект может быть и такой: если люди будут разочарованы последствиями реакции президента, значит власть балаболит. Если люди увидят эффективность того или иного политика, то каждый отдельный человек примет свое решение по этому поводу».

В Челябинске Алексей Венедиктов провел встречу со студентами ЧелГУ, которые удивили мэтра журналистики вопросами.

«Ребята очень интересные, обычно, когда я еду по стране, я обязательно встречаюсь со студентами. Не обязательно с губернаторами, но обязательно со студентами. Было интересно узнать, что их волнует, это их внутренние заботы: этика, патриотизм. Это для меня было удивительно, меньше было вопросов про политику, больше именно таких, философских. Не знаю, с чем это связано, может, с рутением? — сказал Венедиктов. — Я обещал студентам, что приеду в Челябинск. Молодежь общается со мной в соцсетях и давно просила приехать. Когда началась история с рутением, меня стали троллить, дескать, я испугался. Это вызов, на вызовы я привык отвечать».

После встречи Алексей Венедиктов заехал в областной музей истории и посмотрел на челябинский метеорит.

«Я проехал до отеля, потом до ЧелГУ, потом до музея, какие могут быть впечатления у туриста, который передвигается на машине? Я в Челябинске впервые, представление о городе было в основном из Википедии, поэтому я и решил немного изучить город, как только у меня образовалось окно между встречей со студентами и вечерним эфиром. Хотел посмотреть что-то уникальное. Такая история у вас есть — это метеорит. В России про нее уже забыли, но мы напомним. Это впечатляет, и фильм хороший, редко в музее можно встретить такого уровня кино», — сказал он.

Последним пунктом программы визита Венедиктова в Челябинск стал вечерний эфир на местном «Эхе Москвы».

Оригинал

Оригинал

Вопросы: Ольга Проскурнина

NT: Прежде всего: как расследуются нападения на ведущих «Эха Москвы» — Татьяну Фельгенгауэр и Юлию Латынину, что нового?

Алексей Венедиктов: Боюсь, не могу вам ничего сказать, потому что мы приняли решение, что у нас не говорят на эту тему, исходя из безопасности журналистов и места их нахождения. Не секрет, что Таня находится под госохраной, а Юля вынуждена была временно покинуть страну. Во-вторых, о следствии могут говорить только адвокаты. Это мое решение, потому что каждое слово может быть воспринято в публичном поле как давление на следствие. На сегодняшний день взаимодействия со следствием в отношении Татьяны более чем удовлетворительны, через адвоката в первую очередь. И все мои коллеги на «Эхе Москвы» сотрудничают со следствием. Что касается следствия по делу нападения на Юлю Латынину, там на себя взял координацию бывший главный редактор «Новой газеты» Дмитрий Муратов. Поэтому никаких конкретных фактов я вам просто приводить не могу. 

NT: А в целом что-то изменилось в организации безопасности на «Эхе»?

Вот опять вы хотите, чтобы я вам все рассказал и облегчил всяким уродам и подонкам вход сюда. Конечно, изменилось — и в техническом плане, и в организационном, но вдаваться в подробности я не буду.

NT: Давайте тогда про контекст произошедшего. После покушения на Фельгенгауэр в соцсетях много писали о том, что подобным преступлениям содействует ненависть, которую создают госканалы и ведущие типа Киселева и Соловьева…

Из зоны задорно-публицистической мы все переводим в зону уныло-юридическую. Я поделился со следователем своими соображениями по поводу подстрекательства, а это статья 33 Уголовного кодекса, то есть это уголовное преступление. И дальше следователь будет это расследовать — или не будет, в зависимости от того, насколько я был убедителен. Мы предоставили все необходимые материалы, которые, с нашей точки зрения, могут свидетельствовать о том, что подстрекательство существовало. 

Есть несколько очень серьезных вопросов. Каким образом этот подонок (Борис Гриц, напавший на Фельгенгауэр) узнал точное время, когда Татьяна вышла из этого кабинета, который, как вы видите, находится за постом охраны, и оказалась там (в кабинете, где произошло нападение)? Это время и это место не характерны для присутствия там Татьяны. Несмотря на это, ровно через три минуты после того, как у меня закончилось совещание, этот человек поднялся сюда. Это вопрос, и следствие его изучает.

То есть дело не простое — не просто какой-то псих пришел куда-то и ткнул ножом в горло, нет. Мы рассчитываем на то, что следователь по особо важным делам отнесется к этому, как к особо важному делу, раз ему это поручил (председатель СКР Александр) Бастрыкин. Поэтому нам остается наблюдать и ждать. Повторяю, мы всячески сотрудничаем со следствием и будем это делать. Посмотрим, что будет вынесено на суд.

NT: В редакции Charlie Hebdo тоже не было охраны как таковой, как и на «Эхе». 

Сейчас (туда) войти невозможно. Мы сейчас пытались организовать встречу нашего коллеги Александра Невзорова в Париже с коллегами из Charlie Hebdo. Побывать на месте преступления невозможно — там государственная охрана, там усиленные наряды полиции, несмотря на то, что Charlie Hebdo мочит президента Макрона, как до этого мочил президента Олланда или президента Саркози. Тем не менее государство тогда позаботилось и продолжает заботиться, чтобы этот сатирический еженедельник мог продолжать работу, несмотря на очень жесткую критику правительства. Они охраняют журналистов, понимают ценность журналистов.

NT: А у нас, соответственно, как?

Должен сказать, что помощь в безопасности от Сергея Собянина и Владимира Колокольцева мы получили и продолжаем получать. Причем, я бы заметил, не по нашей просьбе, а по инициативе мэра Москвы и министра внутренних дел.

NT: Может, надо еще что-то сделать на уровне журналистского сообщества?

Мы ничего не можем сделать, потому что наша профессия в стране подвержена серьезному профессиональному риску. За последние 15 лет профессия журналиста вышла на второе место среди мирных профессий — после шахтеров — по количеству погибших, изувеченных и так далее. Вторая история заключается в том, что покушения на журналистов остаются плохо расследуемыми. Мы это знаем и на примере громких дел, и на примере негромких дел. Высшая власть, на мой взгляд, не дает сигналов, что журналист — это общественно важная профессия. Бытовые убийства расследуются более тщательно, чем убийства журналистов. Во всем мире эта профессия, прежде всего, опасна в зонах военных конфликтов. В России нет зоны военного конфликта, где погибают журналисты. Или искалечены, или угрозы. Мы видим, сколько ребят ушло из профессии, просто покинули профессию. Они не говорят, что они сделали это из опасения, но, безусловно, опасение есть. И то, что нападения на них плохо расследуются, безусловно, на это влияет.

NT: В 1990-е все было совсем не так — или не совсем так. 

Ну, отношение к профессии было более уважительным, безусловно.

NT: Что же сейчас происходит? Это какой-то системный кризис в медиа, который затрагивает и Россию, — или чисто российская ситуация?

Конечно, это не чисто российская ситуация, но все-таки в нашей стране, как мы видим, профессиональный риск является более значимым, чем в других странах. Хотя история с Charlie Hebdo показывает, что в любой стране наша профессия не защищена, потому что журналист, публикуя информацию или расследование, безусловно, задевает интересы могущественных структур. И неважно, где эти структуры — в политике, в экономике, в балете или в спорте. Он задевает интересы, он затрагивает репутации, и если это правдивая информация и правдивое расследование — тем опаснее. Потому что неправдивое расследование, неправдивую информацию можно опровергнуть, а здесь ответ один: заткнуть рот. «Заткнуть поганые рты», как говаривают некоторые люди на федеральной радиостанции. Ну, вот, нашелся (один) — нож в горло. Простая история.

NT: Может быть, журналистам надо как-то самим защищаться?

Это невозможно. Как можно было защитить Charlie Hebdo? 

NT: В России сейчас нет нормального журналистского профсоюза, к примеру — возможно, дело в том, что профессиональное сообщество довольно-таки атомизировано. 

Подождите. Профсоюз не может защитить от нападения. Профсоюз защищает от работодателя, это совсем другая история. Просто профессия такова, что очень многие из нас работают в открытом поле. Слушайте, мы все ходим по улицам и, если правильно организовать нападение… Как мы видим, они и организовываются. 

«Здесь страх не должен подавать совета»

NT: Что сильнее сейчас — цензура или экономическое давление на СМИ? 

Знаете, я на самом деле думаю, что самоцензура сильнее. Потому что угроза жизни, здоровью, семье, потеря работы заставляет журналистов самих себя цензурировать. Послушайте, у нас, особенно после начала войны с Украиной, после крымской истории, — воздух просто отравлен этими криками ненависти. Атмосфера даже не войны, потому что как бы войны нет, а такой истерики, которая отравляет всех — не только тех, кто кричит, но и тех, кто смотрит эти крики. Мне кажется, что профессиональные журналисты должны выступать ингибиторами, то есть замедлителями этого отравления, разбирая ситуации, ставя нормальные вопросы, раскладывая ситуацию с разных точек зрения. Это мало, где происходит. 

Вот если у журналистлов «Эхо Москвы» раньше не было никакой миссии, кроме банальных — информировать, просвещать и развлекать, как у любых медиа, — то сейчас у нас возникла миссия замедлять эту токсичность, замедлять это отравление, точнее, потому что мы сами подвержены этой токсичности. Мы же не существуем в безвоздушном пространстве, не дышим через маски. И, конечно, мое дело как главного редактора напоминать журналистам об их профессиональном долге. История с Татьяной Фельгенгауэр, я уверен, напугала многих журналистов и в редакции, и вне редакции. Это та самая цена, которую не все готовы платить за то, чтобы говорить то, на что ты имеешь право, на что тебе дает право профессия, да и свобода слова. 

Поэтому самоцензура, на мой взгляд, — во всяком случае, для нашей радиостанции — является проблемой номер один. У нас нет цензуры, у нас нет в этом смысле экономического ограничения по отношению к нашим акционерам. У меня 17 лет назад был разговор с нашим акционером, я имею в виду тогда с «Газпромом». Мы выработали определенную модель (взаимоотношений), что мы даем в том числе весь негатив о «Газпроме» при условии, что пытаемся быстро получить комментарий. Это единственное ограничение, оно по времени не очень значительное. Поэтому самое главное для меня, это самоцензура, с которой я борюсь здесь. Она есть, я с ней борюсь.

NT: Интересно, как это происходит.

Ну, я вижу, когда пропускаются какие-то новости или не приглашаются какие-то люди, вызываю сотрудников и говорю вполне демонстративно: объясните мне, почему вы считаете эту новость не важной, когда мне кажется, что она важная. И что это за аргумент «может, не стоит»? Такое редко, но бывает. И поэтому, собственно, те люди, которые с этим не смогут справиться, вынуждены будут покинуть «Эхо», я об этом тоже им говорю. Но пока как-то все справляются. Сами с собой. Самое главное —  уметь справляться самому с собой, преодолеть собственные страхи, собственные ужастики. Здесь страх не должен подавать совета.

NT: Тем временем, наша токсичная среда продолжает фонтанировать кислотой.

Конечно.

NT: Как вам поправки в закон о СМИ — иностранных агентах? В России вообще останутся какие-то свободные СМИ к концу президентских выборов?

Если говорить строго, то поправка к закону об иноагентах совсем не касается российских медиа, совсем.

NT: Там так сформулировано, что можно любого привлечь.

Нет, на самом деле. К тому же закон еще не одобрен Советом Федерации и не подписан президентом — с юридической точки зрения, этого закона еще нет (сегодня, 22 ноября, СФ одобрил закон и передал на подпись президенту; подробнее см. NT). Там проблема в другом. Думаю, закон об иноагентах — это такая дымовая завеса для того, чтобы скрыть совсем другую поправку, которая прошла в этом же голосовании. Это поправка, позволяющая Роскомнадзору во внесудебном порядке теперь прикрывать любые, как там написано, организации, распространяющие информацию. Еще раз подчеркну — во внесудебном порядке. Грубо говоря, это может быть сайт Красного Креста, это может быть сайт болгарского посольства, это может быть любой мессенджер… То есть вот что было протащено сейчас на самом деле под криками вокруг закона об иноагентах.

NT: Как думаете, подпишут, примут эти поправки?

Я не знаю. Я знаю, что СПЧ направил письмо в Совет Федерации с просьбой вернуть в Госдуму плохо написанный закон. А я как раз-то думаю, что он написан хорошо, он ради этого и сделан. Забыли про правовое государство. Что здесь правового-то тогда?

NT: Все это делается сейчас, потому что скоро президентские выборы? 

Выборы пройдут, и мы же представляем себе, каким образом это, скорее всего, будет происходить — вне зависимости от того, кого допустят, кого нет. Смотрите, третий — формально третий — срок президента Путина был откровенно реакционным. Первый срок я бы назвал инерционным, имея в виду ельцинские реформы, которые продолжались до 2004 года. С 2004 по 2008-й, до грузинской войны, он был консервативным — история с гимном, история с мюнхенской речью. Третий срок, пропуская медведевское интермеццо, — это, очевидно, срок реакционный. «Ребята, а какая миссия у нашего президента на четвертый срок?» — спрашиваю я людей, которые в его команде. И не получаю ответа. 

Есть какие-то символы, сигналы. Ну, например, если во втором сроке президент говорил мне, что если не идеалом, то самым близким к нему российским правителем была Екатерина Вторая со словами «кровищи меньше, а дела больше», это цитата, то сегодня мы видим Александра Третьего. Вот уж человек, который реально подвел Россию к грани революции, на мой взгляд. Вот уж император, который сделал все, чтобы и образованные слои населения, и национальные окраины выступили против монархии. Вот все, вот теперь он для него, это символ, и его третий срок заканчивается возведением памятника именно Александру Третьему. Что будет на четвертом сроке, куда дальше, в какую сторону двигаться будет он? Но явно не в сторону либеральную, явно даже не в сторону консервативную. От реакционности путь — либо назад к консерватизму, либо вперед к мракобесию. Вот, собственно, история.

«Навальный преуспел в освобождении от страхов»

NT: Как вы смотрите на вероятность военных переворотов в России?

Про переворот мы всегда узнаем, когда люди выходят на Сенатскую, собственно, или там, когда табакерка в висок, или там, когда 93-летний Мугабе вдруг узнает, что все его соратники — против него. Но у него нет термометра, по которому можно замерить эту вероятность. А что до меня, то я думаю, что Владимир Путин на сегодняшний день все-таки, несмотря на все истории с Европой и санкции, — является гарантом сохранения власти и богатства его команды, и даже шире — ельцинской команды. Поэтому на сегодняшний день перспективы каких-то переворотов я не вижу. Хотя, может быть, я слеп.

NT: А что думаете про историю с выдвижением Ксении Собчак?

Поскольку я ее не отговаривал, а выражал скепсис в течение нескольких месяцев, когда мы с ней про это несколько раз говорили, я просто считаю, что это полезная история. Это тоже такой ингибитор, потому что — вне зависимости от того, почему она приняла такое решение, кто ее поддерживает, кто ее финансирует, — я вижу, что она в общественную дискуссию на федеральных каналах ввела темы, которые до сих пор были табу, которые не обсуждались. Это тема пересмотра приватизации, которую мало кто заметил, — она говорит: никакого пересмотра. Это, безусловно, тема Крыма. Это очень полезная дискуссия. И сам факт такой дискуссии мне как журналисту и торговцу смыслами мне представляется полезным — люди начинают задумываться. В этой связи мне абсолютно все равно, кто ее поддерживает и кто ее выдвигает, это вторично.

NT: А про Навального что скажете?

Алексей — это такой бульдозер, который, несмотря на нарушения и Конституции, и законов, и давление по отношению к нему, поднимает молодых людей. И тут важно опять не то, что и почему делает Алексей Навальный, а то, что люди борются со своими страхами. Потому что, если ты идешь волонтером в штаб… На митинг, это понятно, но если еще и волонтером идешь в штаб Навального, то, понятно, тебя предупредили, что будут репрессии в институте, на работе. Люди, которые предоставляют ему площадки, садятся в тюрьму на пять суток, и это заносится в их личные дела. То есть на самом деле это освобождение от страхов, и Навальный в этом преуспел. И это тоже позитивная история.

NT: Возможна какая-то либеральная коалиция вокруг Навального?

На президентских выборах коалиции не бывает. На президентских выборах каждый идет со своей программой, а если кто-то проходит во второй тур, тогда возникает поддержка, а не коалиция вокруг того или иного человека.

Я не считаю это возможным, я не считаю это эффективным, и я не считаю это продуктивным. Я считаю, что надо регистрировать всех, и пусть избиратели решают в первом туре. Знаете, есть такая поговорка во Франции: в первом туре люди отбирают, а во втором выбирают. Вот на уровне отбора надо оставить, мне кажется, гражданам право отбирать тех, кто войдет во второй тур.

NT: Вы думаете, у нас второй тур будет на этих выборах?

Это неважно, мы говорим о возможностях. И люди должны понимать, что их голос что-то весит. Мы это видели на выборах мэра в 2013-м, где чуть не состоялся второй тур, где оказалось, что Навальный — это не 2%, а 27% в Москве, и это серьезная история. Понятно, что единственный градусник, который можно заметить, это — честный выбор, честный подсчет. Как минимум честный подсчет, я уж не говорю про равенство доступа, а как минимум честный подсчет. В 2013 году Кремль в лице Путина и мэрия в лице Собянина решили провести выбор с честным подсчетом. Ну вот он и оказался такой, какой есть — 51% на 27%. Думаю, реальное соотношение. В Москве, естественно.

NT: Как ваши знакомые из команды президента, на которых вы ссылались, объясняют то, что Путин до сих пор не объявил о выдвижении своей кандидатуры?

Это очень просто. А ему зачем? Он действующий президент, ему не надо проводить большую кампанию, ему не надо знакомить население со своей программой, ему ничего не надо вообще. Это любимая фраза президента: «Зачем?» — по другим поводам. Я очень хорошо вижу, как он это говорит: а зачем сейчас объявлять? Все противники будут говорить: он нарушает законодательство, его показывают медиа (как действующего президента во время предвыборной кампании). Вот он и не торопится. Не вижу никаких оснований для того, чтобы вообще этому придавать какое-то значение. Объявит в нужный срок

«Экономическое давление на «Эхо» существует»

NT: Вы упомянули, что у «Эха Москвы» экономических проблем нет.

Я не так сказал. Я сказал, что экономические проблемы не влияют на редакционную политику.

NT: То есть они есть?

Конечно, они есть. Как вы знаете, у нас генеральный директор назначен был администрацией президента. И, собственно говоря, Михаил Юрьевич Лесин этого генерального директора, Екатерину Юрьевну Павлову, назначил силовым образом. И я как акционер, который контролирует треть акций, считаю, что наш генеральный директор ведет финансовую деятельность хаотично, направленную на разорение «Эхо Москвы», там системно, не системно. Первое, что сделала генеральный директор, — разогнала нашу рекламную службу. Результат: у нас третий год при ней дефицит бюджета. Этот дефицит бюджета покрывается кредитом коммерческого банка. 

У нас нет ни бюджетных денег государственных, ни денег государственных монополий, ни газпромовских денег, у нас их нет. У нас есть коммерческий кредит банка, который покрывает тот дефицит, который с помощью нашего генерального директора из-за некомпетентности, я бы сказал, образуется. И здесь я как представитель акционеров голосую всегда против того бюджета, который представлен, и голосую против ее назначения. Вот и вся история. Она была поставлена с помощью администрации президента. Естественно, мы ничего не можем с этим сделать.

NT: Так Лесина уж нет.

Лесина нет, а дело его живет. Потому что когда Михаила Юрьевича Лесина сняли и мы с ним как бы опять сдружились, поскольку нас не связывало никаких больше отношений, он сказал: я не мог тебя завалить политически, я тебя завалю экономически — вот было сказано дословно. И через две недели после таких слов он уехал из России. В данном случае мне дали понять, что генеральный директор — это дело акционеров, а не редакции. За редакционную политику отвечаю я, за финансово-экономическую отвечает генеральный директор. Я не согласен с ее действиями. И вот опять сейчас будет бюджет, и я думаю, мы будем голосовать против бюджета, мы не считаем это правильным. 

Более того, уже в этом году произошло полное нарушение закона. У нас 19,92% сохранялось у американской компании, которая контролировалась Владимиром Гусинским, — и от нас потребовали (в нарушение закона, как считают наши юристы), чтобы мы увели это в ноль. И у нас теперь ноль (процентов участия компании Гусинского в капитале «Эха Москвы»). Собственно, мы экспроприировали собственность американской компании, чтобы вы понимали. С их согласия, с долгими переговорами, с долгими недовольствами и даже личными надорванными отношениями. 

Но для того, чтобы спасти «Эхо», в конце концов, мы убедили Владимира Гусинского, чтобы он в результате обмена пакетами акций передал этот пакет в российскую компанию, отказался от него. И эти пертурбации тоже не повышают доверия к «Эху».

NT: Большой у вас дефицит бюджета?

Нет, не большой. В 2016-м этот дефицит составлял 0,8%. Но это — дефицит. Мы гордились тем, что при предыдущем генеральном директоре на протяжении 16 лет, пока я главный редактор, у нас был профицит бюджета, мы платили дивиденды, в том числе и «Газпром медиа» или пускали деньги на развитие. Сейчас их нет. О какой охране мы можем говорить? Это требует денег. Строительство новых дверей требует денег. Наем новых профессиональных охранников требует денег, которых сейчас на «Эхе» нет. И я повторяю: да, есть общее падение рынка, но мы при общем падении рынка и в 2008 году имели ноль (дефицита бюджета).

NT: Что за банк вас кредитует?

Конечно, «Газпромбанк», потому что можно брать длинный кредит, а не короткий.

NT: Когда кончается кредит?

Это к генеральному директору. Я не знаю условия, я знаю только ключевые цифры, как акционер.

NT: А бюджет какой сейчас у «Эхо Москвы»?

Это все к генеральному директору. Мне совет директоров при этом генеральном директоре запретил публично давать какие-то цифры. Если раньше я имел доступ подробный к каждым цифрам, имел право их оглашать, говоря от имени «Эхо», то теперь все документы идут конфиденциально, и я, к сожалению, не могу их называть. Это все к генеральному директору.

NT: Но вы хотя бы доступ к ним продолжаете иметь?

Благодаря опять же «Лайфу», который их опубликовал, а мне оставалось только проверять. Не всегда я имею доступ, часто не имею доступа, и мне приходится напрягать совет директоров, чтобы мне как акционеру, члену совета директоров, я уж не говорю, главному редактору, был доступ к контрольным цифрам. Часто их не бывает. Часто я только на совещаниях их вижу, и то в усеченном виде.

NT: Вот вся эта ситуация — это и есть экономическое давление на «Эхо»?

Это экономическое давление на «Эхо», которое началось с приходом команды Михаила Лесина. Мы так это и расцениваем. Но это давление не повлечет даже коррекции редакционной политики, просто никак.

Оригинал

Вопросы: Вероника Куцылло

Заместитель главреда «Эха Москвы» Татьяна Фельгенгауэр — о своем самочувствии и о нападавшем

— Таня, первый вопрос, конечно, — как вы себя чувствуете?

— Спасибо, гораздо лучше. Почти ничего не болит, начали смягчать диету, раньше только жидкое и прохладное можно было, а сейчас разрешили котлеты!

— Как первый поход на радиостанцию? Все нормально?

— Отлично! Мне хотелось сделать сюрприз, и, кажется, это удалось. Была безумно рада всех видеть, обнять. Мне было важно показать, что только я сама могу решить — когда мне появляться в эфире (ну и Алексей Алексеевич Венедиктов, конечно, привет ему!), что меня никто не запугал и не запугает.

— Не было страшно приходить в место, где на вас напали?

— Я очень внимательно к себе прислушивалась: страшно или нет. Нет. Это моя радиостанция, это мой дом. Я была в гостевой, там переставили мебель. Я очень благодарна человеку, который это придумал.

Нет, не может быть страха дома. Другое дело, что меня пока хватает минут на 30-40. Очень быстро устаю… Врач говорит, это примерно через месяц пройдет.

— Что вы сами думаете о нападении — что это было?

— Я не очень хочу об этом думать. Мне нужно сначала восстановиться, я хочу вернуться к своему нормальному состоянию. Но я уверена в том, что этот человек не сумасшедший. Мне кажется, он прекрасно все спланировал. Если вы видели выписку из моего эпикриза — вы понимаете, он шел не пугать, он шел убивать. Он знал, куда нужно бить, удар был очень уверенный, не один удар — два, и еще лицо… Меня спас наш охранник.

Этот человек не был похож на нервного психа. А вот зачем он шел меня убивать — я не знаю и не хочу об этом думать. От этого пользы никакой, а вреда очень много. Есть следователь, есть мой адвокат Сергей Бадамшин, которому я безмерно доверяю. Следователь будет расследовать дело, а Сергей — следить, чтобы все было сделано, что должно.

— Вы ведь знаете, что президент Владимир Путин уже решил, что это был сумасшедший? И сказал об этом публично. Вы думаете, после этого следователь будет рассматривать разные версии?

— Конечно, мне когда сказали про слова Путина, я сначала ужасно расстроилась и даже рассердилась — как же так, не специалист, может так уверенно говорить… Зачем? Но я поговорила со своим адвокатом, и он мне сказал: «Таня, ты можешь сделать что-то со словами Владимира Путина? Нет? Ну и успокойся». И это правда — я ничего не могу сделать со словами Владимира Путина, и я не буду думать и про него. Ну сказал что-то Путин, ну и ладно. Мне важно, что у моего адвоката претензий к работе следователя нет. Мне важно, что считает мой адвокат. А мой адвокат считает, что следователь работает хорошо. Это главное.

— Таня, спасибо, выздоравливайте!

— Да, я очень постараюсь. Для меня это сейчас главное. И — еще раз спасибо всем врачам, их имена надо золотыми буквами писать.

Адвокат Сергей Бадамшин с согласия Татьяны Фельгенгауэр показал нам фрагмент из выписного эпикриза:

«1) во 2-й зоне шеи, кнутри от грудино-ключично-сосцевидной мышцы, имеется колото-резаная рана размерами 7,0×5,0×2,0 см, с неровными краями, треугольной формы, с умеренным кровотечением. 2) В 1-й зоне шеи по средней линии поперечная колото-резаная рана размерами 3,0×1,5 см с ровными краями, с умеренным кровотечением. 3) На нижней губе у правого угла — продольная колото-резаная рана 1,0×0,2 см с незначительным кровотечением. 4) на ладонной поверхности средней фаланги среднего пальца правой кисти — резаная рана размерами 2,0×0,5см без кровотечения».

«Еще у Татьяны была перерезана внутренняя яремная вена, подчелюстная слюная железа, пробита гортань в двух местах, — рассказал Бадамшин Открытой России. — Другими словами, ей нанесены два удара в горло, с попыткой отрезать ей голову. А когда охранники навалились на убийцу буквально в первые секунды нападения, он полоснул ее еще и по лицу. Силовики на Татьяну смотрят с нескрываемым удивлением, узнав о способе покушения и локализации ран. Маньяк шел ее убивать. Хладнокровно и на виду у всех. Почему я это решил рассказать с разрешения Татьяны? Потому что никто не представляет тот ужас, который она пережила».

Нападение на Татьяну Фельгенгауэер произошло 23 октября, когда в редакцию «Эха Москвы» ворвался гражданин Израиля Борис Гриц. Он брызнул из газового баллончика в лицо охраннику на входе, пролез под турникетом и поднялся на лифте на 14-й этаж, где ударил Фельгенгауэр ножом в шею.

Журналистку госпитализировали в НИИ имени Склифосовского в тяжелом состоянии, после операции она некоторое время находилась в состоянии искусственной комы. Нападавшего задержали в здании радиостанции, на допросе Гриц вел себя неадекватно и заявил, что журналистка «телепатически» преследовала его. Следственный комитет возбудил дело о покушении на убийство.

Фельгенгауэр выписали из больницы 3 ноября.

Оригинал

06 ноября 2017

В центре мишени

2847702

Оригинал

В ближайшие месяцы журналист «Эха Москвы» Ксения Ларина будет вести свои программы из-за границы – ей пришлось покинуть Россию. В начале октября была вынуждена уехать ее коллега Юлия Латынина, которой облили дом ядовитой жидкостью и сожгли машину. Когда в редакцию радиостанции проник человек и ранил ножом Татьяну Фельгенгауэр, Ксения Ларина написала, что такие нападения стали возможными благодаря развязанной телевидением кампании против журналистов и оппозиционеров. В ответ телеведущий Владимир Соловьев оскорбил Ларину, и его слова стали одной из причин для решения об «эвакуации», как назвал отъезд Ксении Лариной главный редактор «Эха» Алексей Венедиктов.

Ксения Ларина рассказала Радио Свобода о своих планах:

– Вы уехали и возвращаться в ближайшее время не собираетесь? Или это больше похоже на недолгий отпуск?

– Мы с главным редактором договорились, что полгода, до выборов меня не будет в Москве. Но это не эмиграция – это временное отсутствие. Я человек эмоциональный, легко поддающийся на вызовы времени, особенно политические, поэтому лучше не рисковать. Мне периодически приходят различные неприятные телеграммы и записки в социальные сети. А когда рядом твоих коллег режут ножами, то как-то становится совсем не по себе.

– Нападение на Татьяну Фельгенгауэр произошло на ваших глазах?

– Нет, меня не было на работе в этот день. Но все равно это покушение на убийство произошло в нашем доме.

– Главная причина вашего решения уехать – оскорбления со стороны Соловьева?

– Нет, я бы так не сказала – это же не мне лично он угрожает. Вообще все эти люди в телевизоре лично никому не угрожают, ни Дмитрий Киселев, ни Владимир Соловьев, ни Артем Шейнин. Они подогревают обстановку, а те люди, которые приходят с ножами на «Эхо Москвы», находятся внутри этого варева. Атмосфера создается в головах людей, которые это смотрят. Вы откройте сайт «Эхо Москвы», посмотрите на комментарии. Наш главный редактор специально их не закрывает, чтобы люди видели, во что превратилось наше общество. Понятно, что там половина троллей, а то и больше, но тем не менее, состояние безумия и вседозволенности очевидно. Развязаны руки, люди понимают, что если я этому человеку дам арматурой по голове, мне ничего не будет. Во-первых, меня не найдут, потому что не захотят найти, а во-вторых, я делаю полезное дело, я санитар леса, я освобождаю наше общество от мерзких тварей, которые разрушают нашу страну. Я думаю, что такая примитивная формула существует в головах, другой нет.

– И такого же рода плакаты не раз вывешивали возле вашей редакции…

– Конечно. Все сюжеты, которые они показывали в течение двух недель на канале «Россия-24» о том, что «Эхо Москвы» застукали с некоммерческими зарубежными НКО, с «иностранными агентами», что они какие-то деньги получали, показывалась фотография Тани Фельгенгауэр несколько раз, обвинения совершенно жуткие, которые даже обсуждать стыдно. Насколько я знаю, Алексей Венедиктов пытается подать иск на них за этот сюжет, за подстрекательство, и за оскорбление, и за клевету. Вот подстрекательство – это, пожалуй, главное слово.

– И несколько нападений на Юлию Латынину…

– Зеленка, моча… Я была свидетелем, как член жюри исторического конкурса «Мемориала». В позапрошлом году у нас была церемония вручения призов, и около Дома кино нас ждали НОДовцы с черно-оранжевыми флагами. И там зеленкой облили Люсю Улицкую, причем сильно так, еще одного нашего товарища просто из шприца мочой в глаза облили, орали на учительниц, которые приводили своих детей: «Не училка, а подстилка». Это все при детях происходило, которые просто в шоке были от всего. Пожалуйста: вызывают полицию, она приходит, что-то там с ними обсуждает. Никто никого не забирает, никаких нет санкций, все разрешено. Я не знаю, сколько это продлится и что должно произойти, чтобы это кончилось. У меня такое ощущение, что весь этот период до дня выборов президента будет жуткий с точки зрения атмосферы в стране, мерзкий.

– Человека, которого подозревают в том, что он на Алексея Навального зеленку вылил, повредив ему глаз, сейчас видели на пикете против «Матильды» во время премьеры. Не скрывается, никто его не трогает.

– Это Петрунько. Он приходил на выставку Джока Стерджеса, его привел представитель движения SERB, бывший муниципальный депутат Брумель. Он привел этого Петрунько туда с мочой, он там фотографии поливал. Они же ходят постоянно, как обслуживающий персонал. Вроде бы как смешно, а потом кончается смертью на мосту или ножом в горле.

– Тем временем Соловьев говорит, что его травят «Эхо Москвы» и Венедиктов лично.

– Это тоже примета путинского времени, когда все обвинения как бы отзеркаливаются. Такой приемчик спецслужб, когда человек зеркалит собеседника, точно так же он зеркалит обвинения. Ведь это не только Соловьев говорит про нас: вся их пропаганда строится на тех же обвинениях, которые выдвигаются против них со стороны либерального лагеря. И обвинение в пропаганде, и в распространении лживых новостей, в передергиваниях. Они то же самое формулируют, такие же обвинения против нормальных людей. Это, конечно, прием, в котором ты выглядишь идиотом, ты ведь не можешь сказать: нет, это ты первый начал. Началась моя личная история с Владимиром Соловьевым, когда я опубликовала фотографии места покушения на Таню с пятнами крови и написала, что у нас на работе теперь так: Соловьев мечтал заткнуть наши поганые рты, и нашлись добровольцы. Я же не придумала ничего, эту фразу он действительно произносил в эфире, я ее нашла, она у нас есть.

– И сейчас одна из главных тем телевизионных ток-шоу – «атмосфера ненависти».

– В которой их и обвиняют.

– Вы часто смотрите телевизор?

– У нас передача с Ирой Петровской «Человек из телевизора», поэтому, хочешь, не хочешь, мы обязаны каждую неделю иметь набор впечатлений для того, чтобы поговорить и проанализировать. В какой-то момент я решила, что больше не могу смотреть политические ток-шоу, пусть Ира смотрит. Но я телеман по своей природе, в свое время для меня включенный телевизор был признаком покоя и стабильности в доме, как у любого советского человека. Я всегда следила за телевизионными программами, ужасно любила то телевидение, которое формировалось в эпоху перестройки, во вторую половину 80-х годов, в начале 90-х. Сейчас, конечно, ни в какое сравнение не идет, смотреть невыносимо. Я смотрю какие-то знаковые сюжеты, которые попадают в сеть. Иногда смотрю сериалы, которые бывают вполне себе пристойные: артисты у нас не самые плохие, бывают интересные работы.

– Вы сказали о своем предчувствии, что предвыборные месяцы будут очень тяжелыми. Очевидно, что телевидение будет принимать самое деятельное участие в этом, и уже принимает. И по тому, как начался телевизионный сезон, уже можно судить, как это будет выглядеть…

– В течение последних трех лет, начиная с 2014 года, у них главная тема – Украина, Украина, Украина и Украина. Понять, почему никак не могут успокоиться, я уже не могу. Мне кажется, что люди уже не должны это есть. Но если эта тема продолжается, значит, она востребована. Но мне бы хотелось на другое обратить ваше внимание, по поводу последних сюжетов. Впервые практически одними и теми же словами один и тот же текст в отношении каких-то знаковых событий повторен вслед за телевидением самим Кремлем. Это для меня знаковая история. В последней программе Дмитрия Киселева 20 минут было посвящено радиостанции «Эхо Москвы», этой истории кровавой, которая произошла у нас. Там, естественно, полный набор обвинений, что мы промываем всем мозги, «наслушался «Эха» и пришел, годы вранья не проходят даром». И дальше он говорит: нигде нет такой радиостанции, ни в одной стране мира, которая на государственные деньги поливала бы власти. Спустя два дня на встрече президента с его Советом по правам человека, когда Станислав Кучер обратился к Путину с вопросом про атмосферу ненависти, опять же про случай с Татьяной Фельгенгауэр, ему Путин отвечает, практически цитируя то, что прозвучало в эфире про радиостанцию «Эхо Москвы». Говорит он: ни в одной стране мира нет такой радиостанции, которая бы за государственные деньги поливала бы власть. То есть практически весь блок он повторил слово в слово за Киселевым. Мне всегда казалось, что все сначала Путин говорит в Кремле, а потом они распространяют. В данном случае это было ровно наоборот, и меня это поразило. Я подумала, что есть какой-то специальный центр, который мало того что формулирует все эти смыслы и отношение к тем или иным событиям и людям, но они пишут одинаковые методички и для президента, и для ведущего телевидения. Даже не заморачиваются уже: да ладно, пусть будет и для этого, и для того.

– Очевидно, началась новая кампания против «Эха Москвы». Я не прошу редакционные тайны открывать, но наверняка вы думаете о своем будущем.

Мы живем давно в таком режиме. Алексей Венедиктов говорит публично, что мы живем в режиме трех месяцев: то есть больше чем на три месяца мы планировать ничего не можем. Стратегию 2020 принять на радиостанции «Эхо Москвы» невозможно. Да, тяжело, эти наезды случаются регулярно. Всегда, когда политические события государственного масштаба, мы оказываемся в центре мишени. Алексей Венедиктов об этом знает, он всегда внутренне к этому готов. Будь то российско-грузинский конфликт в 2008 году, будь то Украина, Крым, будь то выборы президента или выборы в Госдуму. И сейчас он прекрасно понимал, что такая ситуация перед выборами обязательно возникнет, что-нибудь случится. Видите, что случилось. Никто, правда, не думал, что случится такое. Мы все-таки все это расцениваем не как хулиганский выпад это покушение на убийство, это не просто так, это очень серьезно. Если бы не наш охранник Саша, который набросился на этого человека, выбил у него нож, Тани бы не было в живых.

– Ваши оппоненты, тот же Соловьев, говорят: ну, душевнобольной человек, который не был противником «Эха Москвы», у него мания, нужно ли это переносить в политическую плоскость?

Я считаю, что это в политической плоскости лежит. Это не значит, что специальный агент нанял этого сумасшедшего, вложил в его руки нож и сказал: иди и убей эту женщину. Мне кажется, что сегодня никто никаких приказов не отдает, нет такого человека, который отдал приказ убить Немцова, нет такого человека, который отдал приказ убить Анну Политковскую. Я думаю, что какой-то человек сидит за столом и говорит: блин, кто же заткнет эти поганые рты? Вот и все. А когда такая атмосфера в стране, этого достаточно.

– А человек, который отдал приказ арестовать Кирилла Серебренникова и завести «театральное дело», существует?

Говорящая была история опять же на этом заседании Совета по правам человека с Путиным. Когда про Кирилла Серебренникова зашел разговор, он дал понять всем тем, кто его защищает, что пощады не будет, никто его никуда не выпустит. Смысл был такой. Я не знаю, кто конкретно заказчик, у нас масса версий. Это можно расценивать и как политическую историю, хотя, конечно же, тут Путин прав, Кирилл Серебренников не является политическим деятелем, но он такой своеобразный символ либеральной части общества, интеллектуалов, деятелей культуры. И это, конечно, не случайный арест, а послание для всех остальных, чтобы сидели и не вякали. Либо уезжайте отсюда и творите, что хотите, за бугром, или здесь делайте так, как положено, и не лезьте никуда. С одной стороны, смысл понятен. С другой стороны, такая демонстративная жестокость похожа на личную месть именно в отношении конкретного человека. Потому что все остальные, кто в этой воронке оказался, Алексей Малобродский, Софья Апфельбаум это, конечно, заложники, потому что все это затевалось ради одного человека Кирилла Серебренникова. Не знаю, тут уж я не могу ничего предположить.

Меня волнует больше теперь, почему его никто не защищает. Да, мы видим эти поручительства, которые подписывают люди – Кобзон, Говорухин, Церетели. Но консолидированного выступления, протеста, возмущения культурной элиты нет.

– А в какой форме может быть протест? Забастовка?

Вы знаете, как в театральной Европе пытаются люди в открытую протестовать и выразить поддержку Кириллу Серебренникову. Сколько уже было обращений и писем, и акций, в Штутгарте выпускают спектакль без режиссера, гордятся этим. У нас вообще ничего этого нет. Были какие-то попытки, Гоголь-Центр в одиночку воюет, кто-то где-то на открытии сезона что-то заявляет. Я не знаю как. А если завтра Калягина заберут? «Калягин вор» скажут где-нибудь. И Путин так же скажет: что я могу, Александр Александрович уважаемый человек, но он же не политический деятель, что же, мне освободить его, что ли? И что? Так же все будут молчать? По сути ведь молчат. Я не знаю как, понятия не имею. Анатолий Васильев снял свой спектакль с номинации на «Золотую маску». По разным причинам, но в том числе в знак поддержки Кирилла Серебренникова и в знак, скажем так, протеста против сегодняшнего времени. Он говорит, что Кириллу Серебренникову нужна не «Золотая маска», а свобода. Он поднял этот вопрос. С другой стороны, когда эксперты «Золотой маски» выдвигают спектакль Кирилла Серебренникова и его имя есть в лонг-листе на «Золотую маску», ты думаешь: да, это поступок, наверное, это поддержка человека, который сейчас находится в изоляции, по сути у него волчий билет, у него запрет на профессию. Пока он еще сидит не в тюрьме, а дома, но работать не может. И «Золотая маска» так ему выражает поддержку. А с другой стороны, не является ли это имитацией поддержки?

– А странная премьера «Нуреева» – это имитация поддержки?

А ее еще нет. Мы с вами до нее еще не дожили. Давайте посмотрим. Не знаю, что со спектаклем будет сделано, какие там дал разрешения Кирилл, о чем они договорились. Я не сомневаюсь, что были какие-то договоренности, какие-то компромиссные шаги, связанные с концепцией спектакля. Посмотрим, я тут боюсь загадывать.

– Говоря о заказчиках: мне кажется, что самая обоснованная версия – это месть клерикального лобби за «Мученика».

Боюсь, что все-таки рука, которая подняла весь Следственный комитет, ОМОН в масках, спецназ, Росгвардию это не рука архимандрита Тихона. Ей-богу, я не верю в это. Он может посодействовать закрыть спектакль «Нуреев», как, кстати, и Владимир Ростиславович Мединский, это их уровень, но устроить такую спецоперацию, чтобы отправить бригаду следователей в Петербург, там его арестовать, посадить в машину, 9 часов везти в наручниках до Москвы, посадить в тюрьму, а потом в клетку это что, архимандрит сделал? Я в это не верю, это другой уровень. Человек, который это делает, имеет возможность командовать спецслужбами. Поскольку я слежу за этим делом, хожу на все суды, не пропускала ни одного судебного заседания, я знаю всех этих следователей. Они не из Москвы это бригада, которую вызвали из регионов. Никого они не знают, ни Гоголь-Центр, ни «Седьмую студию», ни Серебренникова. Кроме глубокого презрения к этим людям, потому что они типа все мажоры тут, бабки гребут лопатой ни за что и понятно, какой ориентации (по этому поводу шуточки отпускаются там постоянно), ничего тут нет: они получили заказ, они его исполняют. Люди приехали в Москву, у них есть шанс получить погоны, обещали за это наверняка карьерный рост, они землю роют. И вот они мучают Лешу Малобродского, которого взяли, не сомневаясь в том, что он будет давать показания на Кирилла. А он не дает. Как Савченко: типа взяли бабу, сейчас устроим показательный процесс, она нам все сдаст. А баба оказалась Жанной Д`Арк, и не знали, что с ней делать.

– И в деле ЮКОСа были такие же обломы.

И вот с Алексеем Малобродским у них облом. Они его мучают, переводят из камеры в камеру, не дают свидания с женой. Он никого не оговорил, каждый раз об этом говорит на суде. Сидит в СИЗО человек, в тюрьме сидит настоящей с 19 июня, уже скоро будет 5 месяцев. Сидит и никого не оговаривает, каждый раз на суде говорит: вы не заставите меня оговаривать моих товарищей. Собственно говоря, кроме показаний Нины Масляевой, у них нет ничего, никаких доказательств преступления.

– Тут надо сказать, что и публика, которая смотрит телевизор, думает примерно то же, что и следователи, которых вы описали. Сочувствия Серебренникову очень мало: сужу по комментариям наших читателей.

По поводу Кирилла и всей этой истории особо не надо было затрачиваться на пропаганду. Ее, кстати, не так уж и много в телевизионном эфире. Достаточно редко они к этой теме обращаются, чтобы убедить общество, что вор Серебренников должен сидеть в тюрьме. Потому что общество и так к этому готово. Эта вся антилиберальная пропаганда, которая длится в течение стольких лет, вся эта пропаганда против европейской культуры, что кругом там Содом и Гоморра, а у нас сплошная духовка, вот это противопоставление сделало свое дело. Хотя у нас такой народ ни за кого не впишется. Стаса Михайлова посадят в тюрьму, они, что, будут кричать освободите, с вилами пойдут на Следственный комитет? Да никогда в жизни. Скажут: о, точно. Вчера еще любили, кричали, что лучше нет никого, а завтра скажут: о, точно, он ворюга, наворовал народные деньги.

– У меня не было сомнения еще год назад, что Кириллу Серебренникову просто нужно уезжать поскорее. Но он не захотел бросать театр. А вы рассматриваете для себя ситуацию, что пройдут полгода, и вы не вернетесь в Москву, и временный отъезд превратится в эмиграцию?

Для меня вариант отъезда на постоянное место жительства это вариант пенсии. Это значит надо принять, что моя профессиональная история заканчивается. Пока я еще в состоянии работать, у меня есть желание и, главное, возможности для этого. Я все-таки предпочитаю оставаться гражданином России во всем смыслах, не только юридически.



Автор: Дмитрий Волчек

Оригинал

Оригинал

2835208
фото: Глеб Щелкунов/Коммерсантъ

«Наша Версия» традиционно поздравляет самую продвинутую российскую радиостанцию с ещё одним прожитым ярким, насыщенным и напряжённым годом. И традиционно интересуется: что нового сегодня у «Эха Москвы»? кто пришёл? кто ушёл? для кого рассказывает «Сказки» Юрий Кобаладзе? откуда взялся «Дилетант»? что такое премия «тётушки Агаты»? Обо всём этом нам рассказал главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов.

– Давайте начнём с последнего вопроса. Что за премия и что за Агата?

– Премия имени «Тётушки Агаты» была учреждена в 2017 году. Нетрудно догадаться, что она названа в честь знаменитой Агаты Кристи, опубликовавшей более 60 детективных романов. К участию в конкурсе принимались исторические детективы, написанные в 2016 году. Обязательное требование – события в них должны происходить до 1917 года. Редакционная коллегия выбрала трёх номинантов на премию – Валерия Введенского («Сломанная тень»), Николая Свечина («Дознание в Риге») и Антона Чижа («Лабиринт Просперо»). Лучшим историческим детективом стал роман «Дознание в Риге», автор которого получит памятную статуэтку и приз в размере 1 млн рублей на приёме в «Галерее художника» на Пречистенке 12 октября.

«Дилетант» – это исторический журнал. Я стал его издателем с осени 2015 года. Я ведь сам историк – 20 лет преподавал историю в школе. Однажды я заметил, что во Франции есть единственный журнал, который не переставал выходить даже во время немецкой оккупации – это Historia. А в России подобного журнала нет. И он появился.

– В вашей сетке вещания стало много интересных детских передач. Почему? Готовите новую аудиторию?

– Сперва у нас появилась «Детская площадка с папашей Бунтманом». Когда Сергея Бунтмана нет, его замещают четверо разных ведущих. Ещё есть передача «Отцы». Другая не менее интересная передача – «Открывашка». Темы там поднимаются одна занимательнее другой. Например, где в России жили динозавры? Как правильно собирать гербарий? Что такое «планетарий»? Обо всём этом рассказывают учёные. Неудивительно, что у программы очень высокий рейтинг.

– А «Сказки Кобаладзе»?

– Ветеран разведки (Юрий Кобаладзе – генерал-майор в отставке, длительное время работал в СВР. – Ред.) читает грузинские сказки с характерной интонацией, которую даже ластиком не сотрёшь. Слушателю очень нравится.

– Появились ли за минувший год новые программы?

– Начала выходить программа «Статус», которую ведёт известный политолог, специалист по проблемам законотворчества Екатерина Шульман. Сейчас веду переговоры с известным адвокатом Ильёй Новиковым (играл в передаче знатоков «Что? Где? Когда?» и как адвокат защищал украинскую лётчицу Надежду Савченко, за что из программы знатоков его попросили. – Ред.) о его приходе на «Эхо Москвы». В середине октября в эфире появится новая программа – «Наука на пальцах» вместо закрытой «Науки в фокусе». Она будет выходить совместно с «N+1» Андрея Коняева («N+1» – научно-популярное развлекательное издание о том, что происходит в науке, технике и технологиях. – Ред.).

– Иногда «Эхо Москвы» начинает говорить и по-украински. Есть много отзывов на сайте, что передача «Шо там у них?» (ведущий – Матвей Ганапольский) очень боевая!

– Да, первоначально она называлась «Шо там у хохлов?», но потом решили поменять название. На передачу звонят со всех уголков России, из Канады звонят, из Австралии. Призываем звонить наших слушателей и говорить с нами на украинском языке. Призываем звонить и самих украинцев. Звонят.

– Число слушателей растёт? В Москве их уже более 750 тысяч. А как в регионах?

– Сейчас возникла своего рода третья среда. Идёт отток посетителей с нашего сайта в соцсети. В «ВКонтакте» у нас уже более 112 тыс. читателей, в «Фейсбуке» – более 266 тыс. подписчиков, 1 млн 300 тыс. подписчиков в «Твиттере».

– А как поживает пресловутая «соляная кислота», о которой мы говорили с вами в прошлую встречу? Материал тогда так и пошёл в печать под заголовком «Мы плаваем в соляной кислоте…» За год её концентрация изменилась?

– Только усилилась! Мы видим, как одно за другим закрываются СМИ, идут сокращения, поэтому продолжаем плавать в соляной кислоте. Но мы научились в ней выживать. Для этого у нас есть скафандры и разные другие приспособления.

Оригинал

Оригинал

2833878

Оригианал — МК

Главный редактор «Эха Москвы» рассказал, когда Путин ответит на вопросы журналистов, а не обслуживающего персонала

Какова цена свободного слова в прямом эфире, по которому не пройдешься ножницами? Об этом лучше всех знают журналисты и спикеры радиостанции «Эхо Москвы», которой в этом году исполняется 27 лет. В октябре они и друзья редакции из других СМИ соберутся, чтобы отметить годовщину, вспомнить о профессиональных удачах и трудностях, заглянуть в загадочное будущее. А в качестве увертюры мы встретились с главным редактором «Эха» Алексеем Венедиктовым и задали ему несколько удобных и ряд неудобных вопросов.

— Какими ключевыми словами вы могли бы охарактеризовать свою радиостанцию?

— Профессиональная, провокативная, современная, агрессивная.

— А слово «независимая» присутствует?

— Независимость трактуется всеми по-разному. Невозможно быть независимыми от акционеров, тем более — от слушателя. И, наконец, никто не может быть независимым от капризов главного редактора. Редакционная политика определяется мной, и больше никем. А у моих журналистов есть право соглашаться или не соглашаться со мной. Вот в этом смысле мы — независимая радиостанция.

— Вы периодически выступаете с резкой критикой власти, оппонируете… Насколько это трудно и страшно? Или в нашей стране это нормально?

— По-моему, разговор должен идти не о нашей стране, а о нашей профессии. Это все равно что спрашивать у хирурга: нормально ли, что он оперирует в России, а не в Европе или Америке? Есть профессия — и, на мой взгляд, профессиональная пресса обязана всегда оппонировать власти, потому что власть принимает решения, которые затрагивают интересы наших слушателей, читателей и пользователей. И «пробовать на зуб» все решения и заявления представителей власти — наш профессиональный долг.

— А вы уверены, что власть прислушивается к оппонированию со стороны прессы и способна переменить некоторые свои решения?

— Смотря о какой прессе идет речь. Если речь идет об изданиях, которые находятся в прямой зависимости от государственных органов, то чего к ним прислушиваться, когда они по заказу работают? Если бы я кому-то давал заказы, то точно бы не прислушивался к нему, а распоряжался. Но я просто точно знаю, что люди, находящиеся с головой во власти, внимательно смотрят и слушают те каналы информации, которые им неподконтрольны. Для того чтобы понять, где есть «дырки», которые придется потом затыкать. Потому что мы специализируемся на обнаружении пробоин в государственном корабле, а власть должна их латать. В этом смысле чем больше власть использует независимые медиа — тем она более эффективна, взвешенна и разумна.

— Но наша власть может послушать-послушать, а потом взять да и вынести предупреждение, пригрозить закрытием издания…

— Может. Мы через это тоже проходим. Во власти — разные люди, с разными обидами, капризами, вменяемостью и тонкокожестью. Но тем не менее это не означает, что мы должны перестать делать свою работу. Наша задача в любом случае — сказать и показать. А потом, возможно, придется и отбиваться от нападок.

— И часто приходится отбиваться? Были случаи, когда ваша радиостанция висела на волоске: закроют — не закроют?..

— Я считаю, что мы вообще подвешены постоянно. Были и особенно острые моменты. Я напомню, что «Эхо Москвы» — единственное медиа в России, которое дважды публично критиковал президент Путин. Под телекамеры разбирал наши материалы. Это — не самая приятная история. Я себя утешаю тем, что если уж мы критикуем президента, то и президент как слушатель может нас критиковать. Вопрос, какими могут быть последствия его критики? Фатальных последствий до сих пор не наступало, но были случаи, когда наиболее ретивые чиновники пытались изменить нашу редакционную политику. Вспомним, как от меня требовали увольнения некоторых журналистов, а когда я отказался — стали угрожать, что уволят меня. Не состоялись: в итоге уволили не меня, а того, кто пытался на меня давить. Но тем не менее это была серьезная угроза.

Мы висели на волоске во время грузинской войны, когда премьеру Путину не понравилось наше освещение. Мне удалось тогда объяснить, что ему в папочках приносят лишь часть наших материалов, а не объемную картину, которую мы даем. Мы часто получаем претензии Роскомнадзора. Иногда соглашаемся, иногда спорим, иногда идем в суд. Это — часть нашей работы. И Россия в этом смысле не уникальна.

Посмотрите, как Трамп обходится с американской прессой. Закрыть ее он не может, но такого хамства по отношению к ней, какое он допускает, власть имущие в России никогда себе не позволяли. Фантастическое хамство — моих нервов не хватило бы, и я бы ответил или добивался ответа от политика за его слова.

— Вы аллюзией к Трампу напомнили о тех отечественных журналистах, которые любят утверждать, что у нас в России гораздо больше свободы прессы, чем в несвободной Америке…

— Это неправда. Западные политики устраивают вербальные атаки, а наша власть действует невербально: она меняет редакционную политику некоторых изданий настолько радикально, что пропадает смысл их читать. Зачем они, если все это можно найти в одном первоисточнике? В американской прессе разнообразия больше — там существует первая поправка к Конституции, которая не позволяет власти ограничивать свободу медиа и закрывать издания. Я помню, как делал интервью с американским послом в Киеве, и он начал говорить, что русская пресса ведет себя безобразно по отношению к Украине. Я его попросил вспомнить первую поправку, после чего он сразу снял свою претензию. Так что свободы слова там больше, а вот в России она приживается с трудом.

— Насколько эффективен или дефективен российский Закон «О СМИ» и как вы относитесь к Путину со своей позиции главного редактора: как к гаранту свободы СМИ или как к ограничителю этой свободы?

— Закон «О СМИ» у нас хороший, но, к сожалению, за последние 17 лет, в эпоху Путина, было принято порядка сорока поправок в разные законы, касающиеся медиа. И все эти поправки являются репрессивными по отношению к распространению информации и мнений. Они все сужали возможности медиа, а не расширяли их. Это — факт.

Второй факт заключается в том, что за эти годы погибло и искалечено очень много журналистов. По этому показателю Россия печально лидирует — вместе со странами, где идет физическая война, типа Судана. И власть не занимается всерьез расследованием этих трагедий и выявлением заказчиков. Тем самым она тихо поощряет других. Это сделало нашу профессию в России более опасной, и мы видим огромное число журналистов, которые за эти годы ушли из профессии. Просто испугались, не захотели рисковать.

И третья история заключается в том, что Владимир Владимирович относится к прессе не как к институту, а как к инструменту для достижения цели. И если этот инструмент в «плохих руках» — значит, его нужно либо вырвать из этих рук, либо поломать. В этом его искренне заблуждение, потому что пресса — это институт, необходимый обществу, и это очки от близорукости для власти. Если политики и министры не будут опираться на полноту информации, которую дают разнообразные медиа, не контролируемые из одного центра, а исходить только из докладов, которые им готовят приближенные, то их решения будут неполноценными. Можно не соглашаться с рецептами, которые мы предлагаем, но о болезнях нужно знать. А «придворные лизуны» о них не всегда докладывают.

— В нишу журналистов, которые бегут из профессии, приходят блогеры. Это хорошо заметно на примере политического контента. Может блогосфера со временем вытеснить и заменить профессиональные СМИ?

— Блогосфера собирает огромную аудиторию, но это только добавление к профессиональной прессе. Если черпать информацию исключительно из блогосферы, то возникают риски принятия неверных решений на основании недостоверной и непроверенной информации. Ведь нам информация нужна прежде всего для того, чтобы принимать решения. СМИ тем и отличаются, что отфильтровывают ложь, проверяют свой контент и гарантируют его достоверность.

Кстати, хочу сказать вашим читателям: не верьте тем, кто утверждает, что бумажная пресса скоро умрет. Я уже два года выпускаю исторический журнал «Дилетант» и вижу, как растут интерес и тиражи. И это происходит во всем мире. Недавно американский журнал Newsweek, который несколько лет жил только в Сети, вернулся к бумажной версии. Газета «Вашингтон пост» начала наращивать подписную кампанию именно бумажной версии. «Бумага», пережив определенный кризис, сейчас становится своего рода «элитным блюдом — для тех, кто понимает». Поэтому соцсети будут естественным образом конкурировать с традиционными СМИ, но их не вытеснят.

— Есть ли такие люди, которые хотят выступить в эфире вашей радиостанции, а вы их не пускаете?

— У меня существует черный список, и он публичный. В отличие от руководителей многих других медиа я объясняю, почему те или иные люди не приходят на «Эхо».

Во-первых, мы не зовем фашистов, то есть персонажей, чье поведение подпадает под определения Нюрнбергского трибунала, кто распространяет призывы уничтожать или изгонять людей в зависимости от их расы. Есть и персоны, к которым у нас индивидуальные претензии. К примеру, господин Дугин. Он, конечно, блистательный оратор, но я напомню, что в 2008 году он провел митинг на Триумфальной площади с требованием закрыть «Эхо Москвы». Мы его закрыли — для Дугина. Когда он проведет митинг за открытие «Эха Москвы» — я его пущу к нам. Или — господин Делягин, который оскорбил моих девочек-референтов. Журналист может ответить за себя в эфире, а референты в этом отношении беззащитны, поэтому я потребовал от Делягина принести извинения, но он продолжил их оскорблять в своем блоге. Я закрыл для него эфир. Господин Веллер оскорбил ведущую у меня в эфире — он не будет приглашен на «Эхо Москвы» до тех пор, пока не извинится.

То есть каждый запрет обоснован мной публично для слушателей.

— И обратный вопрос: о людях, которых вы хотите видеть в своем эфире, но они не приходят…

— Я уже девять лет бьюсь за интервью с господином Обамой и двадцать — за интервью с господином Путиным. Ну что же, подождем, мы живем долго. Помнится, президента Клинтона мы приглашали раз семь, а на восьмой он пришел. Мне думается, что нашим слушателям будет очень интересно услышать, как президент Путин отвечает на вопросы наших журналистов. Не лакеев, не обслуживающего персонала, а наших журналистов.

— А бывает, что гость спрашивает, с кем он будет в эфире? И начинает капризничать: «С этим я рядом не сяду»...

— Бывает. Я интересуюсь, почему… Бывает несовместимость. Я, например, оказался совершенно несовместим с великими артистками — Плисецкой, Вишневской, Образцовой… Я интервью с ними провалил. Поэтому бывают гости, которые по похожим причинам, по отсутствию «химии», говорят, что не могут с этим ведущим беседовать. Я отвечаю, что сегодня у меня дежурит именно этот журналист, я его менять на другого не буду. Значит, гость может прийти в другой день, в другой раз.

— Роль радиостанции резко возрастает в «минуты роковые»… Как вы сами оцениваете работу «Эха Москвы» в августе 1991 года, осенью 1993-го и в не столь уж давнее «болотное» полугодие?

— Когда случился путч 1991 года — нас отключили. Мы сочли это оскорблением, потому что радиостанция не нарушала никаких законов, и главный редактор Сергей Корзун решил, что мы должны продолжать выходить в эфир. Искали разные колодцы и разные способы, включая телефонную линию. Работали абсолютно профессионально, хотя я тогда получил свой первый и единственный выговор за то, что у нас не было членов ГКЧП в эфире. То есть освещение получилось однобоким. Я помню, как вывел в эфир из осажденного Белого дома председателя Верховного Совета Хасбулатова, чем очень гордился. А после интервью его охранник мне сказал: «А только что в программе «Время» объявили, что вас закрыли». Действительно, последний, третий указ ГКЧП посвящался нам — о закрытии «Эха Москвы», — и тут же они пали.

В 1993 году мы выполнили все правила журналистики: представлены были обе стороны конфликта, все возможные взгляды на него. Я выводил в прямой эфир самопровозглашенного президента Руцкого, где он говорил: «Товарищи, поднимайте самолеты, летите бомбить Кремль…» Потом люди из окружения Ельцина мне объясняли, как глубоко я был неправ, предоставив ему микрофон. А в момент того интервью одного из наших товарищей соратники Руцкого арестовали и держали под автоматами. Я этого не знал. Но в то же время в эфир выходили и сторонники Ельцина, и представители патриархии, и Конституционный суд…

Отличие эпопеи с «рассерженными горожанами» в 2011–2012 годах для нас заключалось в том, что их освещали многие. Если в 1991-м и 1993-м мы были единственными, то во время «болотных» протестов у нас не осталось никакой исключительности, кроме профессионализма. И мы выделялись из общей массы медиа только тем, что давали слово представителям «белых ленточек».

Давать слово тем, кого другие по конъюнктурным причинам не хотят слышать, — наше правило. Когда началась война в Ираке, американского посла не приглашали никуда, кроме «Эха Москвы». Когда свергли Саддама Хусейна, его посол оказался отключен от всех, и только мы его приглашали.

То есть мы считаем, что наши слушатели — грамотные люди, и они сами разберутся, кто прав, кто виноват. Мы с уважением относимся к аудитории и поэтому приглашаем всех, кроме фашистов и хамов.

Оригинал

Оригинал — «Собеседник»

Креативный редактор газеты «Собеседник» Дмитрий Быков поговорил с главным редактором «Эха Москвы» Алексеем Венедиктовым.

Так повелось, что «Собеседник» каждую осень публикует интервью с Венедиктовым, по консенсусному мнению, самым информированным инсайдером. «Эхо» можно любить или ненавидеть (а можно совмещать, как делает большинство), но потребность в нем не ослабевает.

Никакого назначенного преемника не будет

— Чем завершилось дело о сорока пяти миллионах недостачи, якобы вскрывшейся при проверке радиостанции?

— Пока ничем, и я очень благодарен депутату от ЛДПР, который по материалам «Лайфа» сделал соответствующий запрос. Я-то заинтересован в информации о финансовых делах «Эха» не как главред, а как миноритарный акционер. При Федутинове, прежнем генеральном директоре, я был в курсе нашего положения, и «Эхо» приносило прибыль. С тех пор как господа Громов и Лесин поставили нового гендиректора, Екатерину Павлову (жену заместителя Дмитрия Пескова), эта информация от всех сотрудников «Эха» совершенно закрыта. Хорошо, что она просочилась хоть таким путем.

— Вы не пробовали обратиться к Павловой напрямую?

— Пробовал. Безрезультатно. Видимо, у акционеров нет претензий — зарплата нам, во всяком случае, поступает исправно. А Лесин еще тогда, когда его снимали — хотя снимал его не я, а Эрнст с Добродеевым, — дал мне понять, что «Эхо» не обязательно закрывать — проще задушить экономически. И на этот счет у меня никаких иллюзий нет.

— Вы на посту уже дольше Путина — не думаете о преемнике?

— О преемнике пусть думают акционеры и журналисты «Эха». То есть никакого назначенного преемника не будет — будут нормальные выборы, как это пре­дусмотрено уставом. Человек, как мы знаем, «смертен, и иногда внезапно смертен»: на этот случай есть несколько человек, в любой момент готовых занять пост главного редактора. Если надо будет меня переизбрать, у акционеров вообще нет проблем — они могут меня сместить росчерком пера; у журналистов есть более длинная процедура…

— А у слушателей?

— А у слушателей вообще никаких проблем: они могут меня переизбрать одним нажатием кнопки. То есть переключиться, например, на радио «Шансон».

Передача власти уже идет

— У вас нет ощущения, что избрание Путина на очередной срок закончится катастрофой для страны?

— Нет, потому что Путин — мастер политического пируэта, разворота. Никто не знает, что срок грядущий нам готовит. Я бы никогда не поверил, что последнее его шестилетие окажется таким откровенно мракобесным.

— Ну, главный поворот случился все-таки в 2014-м…

— Значительно раньше. Как только было запрещено иностранное усыновление. За год до этого он говорил: считаю позором, что мы не можем сами усыновить своих сирот. Ольга Будина, актриса, фонд которой занимался проблемой усыновления, стала ему возражать: вы знаете, каких инвалидов усыновляют французы или американцы? Кто их здесь возьмет? Он успокоил: я не собираюсь запрещать, просто знайте, что лично я против. А через год это «лично против» превратилось в закон.

Следующий срок Путина может стать транзитным, то есть нацеленным на передачу власти, и этот транзит уже идет: Путин назначает сегодня на ключевые должности не братьев, а, так сказать, племянников. Не тех, кто называл его Вовой или Путей, а тех, кто при нем вырос. Посмотрите на Орешкина, министра экономического развития, или на большинство губернаторов последнего призыва: дети, тридцать пять лет! И с моей точки зрения — это хорошо: у них, по крайней мере, нет ностальгии по советской власти.

— Это старый спор. У меня, например, есть ностальгия по советской власти, а потому ценности свободы и просвещения имеют для меня кое-какую привлекательность…

— Но это не ценности советской власти. Это то, что она в свои последние годы уже не успевала уничтожить. Нет, для меня это новое поколение — как раз надежда на эволюцию.

Иное дело, что этот новый срок тоже может оказаться мракобесным — все вероятно, и грозные признаки есть. Например, Путин рекомендует рассмотреть вопрос о преподавании национальных языков в национальных республиках России. Это подрыв имперской сущности России — на ровном месте. Ведь если он «предлагает рассмотреть вопрос», на местном уровне это трактуется как запрет национального языка. И начинают протестовать учителя Чувашии, а в Татарстане это предложение попросту игнорируют: как преподавали, так и будем. Если он и дальше будет прибегать к централизации — да, катастрофа возможна. Та самая геополитическая, в его терминах, катастрофа, которую мы пережили в семнадцатом и девяносто первом.

— А большая война — возможна?

— Я никогда не соглашался с теми, кто сбрасывает со счетов эту вероятность. Более чем возможна. Не потому, что Путин ее начнет, а потому, что слишком многие хотят этим воспользоваться.

Путину недостаточно избраться — даже с заветным показателем чуть выше 70% (допустим, 71,2 — какая приятная, достоверная цифра!) Ему нужна любовь. Любовь иссякает — ее прилив после Крыма был достаточно долговечным, но нужны новые стимулы. Танковый рейд на Киев — чем плохо? Сейчас стрелять никто не хочет, но случись что — и Порошенко тоже не прочь объединить вокруг себя людей. Тем более что в сознании Путина вой­на идет. Он человек своей прослойки, офицер КГБ эпохи позднего Брежнева, он уверен, что все хотят нас схарчить, и для него холодная война не заканчивалась никогда.

Путин — возвращение в эпоху Брежнева

— Как по-вашему — любимый вопрос, который я задаю всем: Путин — это Юлиан Отступник или возвращение к подлинной России?

— Вопрос действительно хороший; он, несомненно, возвращение, но не к подлинной России, нет, а к России, очень глубоко укорененной: к эпохе Брежнева, которую многие считали идеальной для страны. Самой спокойной и самой плодотворной. Застой — когда власть сама живет и другим дает, когда идет холодная война, не переходя к горячей, когда нет абсолютной бедности и слишком крикливого богатства, когда есть коррупция — но она повсеместна, и никому не обидно… Эта эпоха разлагает, нет слов, но она комфортна. До поры до времени.

Настроения начали меняться, это факт, но пока Путин остается представителем большинства и отражает не столько его чаяния, сколько его страхи. Он классический представитель партии страха. Как и Трамп в Штатах со своими духовными скрепами, по-своему ничуть не менее одиозными. Он отражает глубинные страхи средней Америки: а вдруг наши места займут мигранты?! А вдруг мы попусту тратим средства, устанавливая в мире демократию? А вдруг опять кризис, и все из-за интеллектуалов и айтишников? Ле Пен — тоже партия страха, и ее тридцать процентов для Франции — это много. Посмотрите, сколько набрала в Германии «Альтернатива» — больше 10%. В разных местах эта партия страха добивается разных результатов, но есть она везде.

— Сегодня страх уступает место злобе, и в Штатах тоже…

— И в России его меньше, согласен. Ведь люди, которые пришли на митинги к Навальному в Омске, Новосибирске и Екатеринбурге — их было действительно очень много, небывало много для этих регионов, — они прекрасно осведомлены, что на каждого из них будет заведен файлик. Все они засняты, переписаны, подконтрольны — например есть директива закрывать военную карьеру для всех участников протестных митингов.

— Вы страшно меня огорчили. Я, как и большинство россиян, сплю и вижу, как бы сделать военную карьеру…

— А вы не шутите — в закрытых системах вроде поздней советской власти для представителей бедных семей было три социальных лифта: армия, ГБ и комсомол. Путин воспользовался ГБ…

— Путин из бедной семьи?

— Даже по советским меркам — бедной. Это надо учитывать в первую очередь. Так вот, армия и силовые структуры — до сих пор идеальная карьера для огромного большинства российского населения. И если столько людей готовы отсечь эту возможность — значит, настроения в самом деле поменялись. Не говоря уж о том, что победа гудковского списка на муниципальных выборах в Москве — это очень серьезный знак. В Кремле — а главное, на Старой площади, в администрации — над этим задумались очень серьезно. Оказалось, что демократы способны выигрывать без санкции Навального, то есть Навальный — уже не единственный и не г­лавный.

— Что такое Москва?!

— Москва — лицо страны. И Петербург, где настроения еще радикальней. Вот тогда и появилась, насколько я знаю, идея несколько разнообразить скучные выборы. Возникло предложение выдвинуть женщину, причем молодую, причем нестандартную. Вброс о Ксении Собчак прошел через серьезные имиджевые СМИ — не только «Ведомости», но и Русскую службу Би-би-си.

— Собчак уже несколько раз открестилась.

— Я ее тоже спрашивал, причем непублично. Она утверждает, что с ней ничего не согласовывали. Я думаю, они действовали так: вбросили слух, поставили ее на прослушку и сделали свои выводы — о том, например, что она в принципе не прочь. В любом случае некоторое оживление выборов планируется — думаю, Навального не допустят, но возможен Явлинский. Выборы по старому сценарию — клоунада Жириновского и два спойлера в виде Зюганова с Мироновым — скорей всего не предусмотрены.

Володин покончил с наследием Суркова

— А допускаете вы то, о чем заговорили многие — внезапный уход от власти после победы на выборах?

— Здесь я плохой эксперт, потому что в мае 1999 года тогдашний руководитель АП Александр Волошин позвал меня попить чайку и поинтересовался: как я отношусь к перспективе добровольного ухода Ельцина от власти? Я сказал: обсуждать нечего, этого не может быть никогда. В декабре я оказался, мягко говоря, не прав. Так что гадать бессмысленно, вопрос в ином: если уходить, то куда? Какой это будет орган власти — вроде Госсовета, например? Путин идет на выборы в образе отца нации. Как законодательно оформить должность отца нации — в 2024 году или ранее, неважно? Ясно одно: если это и способ передачи власти, нужно сразу обеспечить себе более авторитетную власть. В бытность мою школьным учителем директор школы ушел с должности, но остался преподавать. Начался развал, все бегали жаловаться к нему — такого двое­властия больше не будет.

— Не планируется ли к выборам — коль скоро их решили оживить — некое послабление по идеологической части?

— Нет, конечно. Зачем?

— Но у вас постоянно говорят про «утрату монополии на насилие» — с этим ведь нельзя мириться?

— С этим и не будут мириться. Довольно скоро последует окрик и даже рявк. Они уже зашевелились. Собственно, это наследие Суркова — это ведь от него исходила идея, что власть не должна бить демонстрантов, пусть их разгоняют добровольцы из народа. То есть когда народ бьет народ — это можно. Но тут оказалось, что сдержать этот процесс, когда он выпущен из бутылки, довольно трудно. В результате клерикалы-радикалы несколько отыгрывают назад. Думаю, что Володин с этой практикой покончил и реанимировать ее не даст.

— А драки мигрантов — не из этой же серии «монополия утрачена»?

— Это решается еще проще. Сергею Семеновичу скажут: что это у вас там расшумелись, а?! И Сергей Семенович решительным движением ногтя…

Украину мы потеряли навсегда

— Есть ли шансы на оправдание Улюкаева и Белых?

— Нет. Не для того, так сказать, проливали тушь-7. Это все проделывалось демонстративно и не ради экономических либо юридических целей. Адресат — либералы: смотрите, что будет. Улюкаев, Белых, Серебренников — смотрите на эти демонстративные, шумные задержания с доставкой из Петербурга в Москву, со спецоперацией в ресторане… Людей из противоположного лагеря тоже сажают — но тихо. Как Квачкова. А этих — громко, и президент неоднократно говорил, что ему доставили оперативную информацию, она его убедила, и доверие утрачено. Так что — их, конечно, не выведут во двор и не расстреляют, но оправдывать не будут, система так устроена.

— А мне показалось, что массам могут кинуть Сечина… перед выборами-то…

— Кто такой Сечин?

— Многие считают, что второй человек в государстве.

— Для большинства его имя ничего не значит, и никакого смысла кидать его массам нет. Обратите внимание, кого обычно кидают — либералов вроде Ливанова. Да и то эффекта ноль. Сейчас власти совершенно не о чем беспокоиться.

— Тем не менее она беспокоится.

— Беспокоится она, как всегда, не столько о внутренних делах, сколько о внешних. О санкциях, например.

Ангела Меркель, насколько мне известно, еще в мае дала понять: уйдите из Донбасса, и мы сделаем все, чтобы снять санкции. Путин ответил: как только мы уйдем из Донбасса, там начнется резня. И есть основания полагать, что он прав: никакого партизанского движения в поддержку Украины в Донбассе нет, больше миллиона человек оттуда уехали, остальные за сепаратистов. Нет, Донбасс не удастся впихнуть в Украину, это Карабах — ровно такая же многолетняя и неразрешимая проблема. Одинаково нужная и России — чтобы пугать, — и Украине, чтобы все на нее списывать.

Путин искренне полагает, что русские и украинцы — один народ, который искусственно поссорили американцы. Он еще не понял, что никакого одного народа не было и, главное, не будет впредь.

В общем, ситуация такова: Крым мы взяли — и похоже, навсегда. Украину потеряли — и тоже, похоже, навсегда.

Даты:

1955 — родился в Москве 18 декабря

1978 — начал работать у­чителем истории в школе

1990 — стал корреспондентом радиостанции «Эхо Москвы»

2006 — попробовал себя в качестве ведущего на телеканале «Домашний»

2016 — вошел в Общественную палату Москвы

Оригинал — «Собеседник»

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире