ponarseurasia

ПОНАРС Евразия

23 мая 2014

F

  Михаил Алексеев, Государственный университет Сан Диего, Калифорния

В 1990-е и начале 2000-х гг. российские журналисты, официальные лица, и ученые неоднократно предупреждали об угрозе китайской «колонизации» Дальнего Востока России. Среди возможных последствий назывались межэтнические столкновения, вооруженные конфликты вдоль государственной границы, и аннексия этих территорий Китаем. Заместитель губернатора Омской области суммировал эти опасения в 1997г., предупредив, что за китайскими мигрантами последуют китайские культурные центры, китайские компании, китайские рабочие, и китайские солдаты. Губернатор Приморского края — наиболее населенного и промышленно развитого региона Дальнего Востока (ДВ) — предостерегал в 1990-е годы, что китайская миграция могла превратить ДВ во что-то наподобие Азиатских Балкан.

Эти предостережения имели сильный резонанс в региональном общественном мнении. В опросе 1010 жителей Приморского края в 2000 г. (по случайной многоступенчатой выборке) 82% респондентов сказали, что Китай намеревался увеличить свою территорию за счет Приморского края, и 46% считали, что это может произойти в результате на первый взгляд безобидного «мирного проникновения» в регион китайских рабочих и торговцев. (Опрос был составлен и проведен автором в сотрудничестве с Институтом истории, антропологии и этнографии народов Дальнего Востока при Российской Академии Наук).   

К 2013 г. эти опасения значительно спали. Спад начался после прихода к власти в Приморье губернатора Сергея Дарькина—лояльного Путину руководителя, поддерживавшего развитие экономического сотрудничества края с соседями в Азии. В опросе 2005 г. (составленном и проведенном автором в сотрудничестве с тем же институтом), где из 650 респондентов 387 были теми же, кто принимал участие в опросе 2000 г., число респондентов, опасавшихся территориальных притязаний Китая, снизилось на 10%. При этом, число респондентов, опасавшихся отторжения территорий в результате китайского «мирного проникновения» упало на 7%. В 2013 г., опрос, проведенный в столице Приморья Владивостоке (680 респондентов) компетентным агентством РОМИР в рамках проекта о «Новом Российском национализме» (NEORUSS) при Университете Осло и Норвежском Институте международных отношений зафиксировал еще более глубокий спад уровня воспринимаемых. Примерно 61% респондентов— 20% меньше, чем в 2000 г.—считали, что Китай вынашивает претензии в отношении территорий Приморского края. И что еще более существенно, лишь 24% респондентов в 2013 г. опасались потери Россией суверенитета над этими территориями в результате «мирного проникновения» китайский мигрантов. Также, в 2013 г., впервые за все годы опросов, большинство респондентов считали, что увеличение Китаем своей территории за счет Приморского края скорее всего невероятно (см. График 1, суммирующий изменения по этим показателям с 2000 по 2013 г.).

Парадокс: геополитические опасения и ксенофобия не спадают

Хотя опасения, что китайская миграция может подорвать территориальную целостность России на ДВ, уменьшились, многие потенциальные составляющиe и корреляты этих опасений оказались такими же или более значительными в опросе 2013 г., чем в опросах 2000 г. и 2005 г. Так, представляемые респондентами масштабы китайской миграции в Приморье остались значительно завышенными; показатели межэтнических предубежений и ксенофобии сохранились на высоком уровне; ощущение, что Китай получает больше благ, чем Россия, от двусторонней пограничной торговли усилилось; и при этом, жители Приморья констатировали, что меньше вступают в контакт с китайскими мигрантами. Конкретные данные опросов свидетельствуют о следующем:

  • Ксенофобия в Приморье осталась на высоком уровне. Примерно 54% респондентов как в 2005, так и в 2013 гг. согласились с утверждением, что всех мигрантов—легальных и нелегальных—и их детей следует депортировать из Приморского края. Причем, около половины этих респондентов в обоих опросах согласились с данным утверждением полностью. Почти три четверти респондентов и в 2005 и в 2013 гг. высказались против предоставления всем мигрантам безусловного права на постоянное жительство в Приморье. При этом, доля тех, кто полностью не соглашался с таким предложением скакнула с 29% до 46%. А число респондентов, считавших неприемлимыми в принципе браки своих близких родственников с китайцами, выросло с 80% в 2005 г. до 90% в 2013 г. Число респондентов, поддержавших лозунг «Россия – для русских», выросло за этот период времени с 65% до 77%.
  • Баланс военной силы между Россией и Китаем в представлениях приморчан продолжал все эти годы неуклонно смещаться в пользу Китая. В 2013 г., в отличие от предыдущих опросов, большинство респондентов сказали, что через десять лет Китай будет сильнее России в военном отношении (см. График 2). Примечательно, что восприятие растущего военного превосходства Китая над Россией больше всего увеличилось с 2005 по 2013 г.—паралелльно с уменьшением числа респондентов Приморья, которые усматривали в китайской миграции угрозу суверенитету России над их регионом.
  • Вооруженные пограничные конфликты между Россией и Китаем рассматривались как вероятные большим числом респондентов в 2013 г., чем в 2000 и 2005 гг. Почти четверть респондентов в 2013 г. считала, что повторение боевых столкновений между Россией и Китаем – подобных тем, что имели место на острове Даманский (Женбао) в 1969 г. – вероятно в настоящее время (т.е., во время опроса) (см. Карту 1). Лишь 9% респондентов считали так же в 2005 г. и 19% в 2000 г. В опросе 2013 г., 38% респондентов полагали, что такие приграничные вооруженные конфликты возможны через десять лет, по сравнению с 19% респондентов в 2005 г. и 35% в 2000 г. Интересно, что после семи лет отсутствия данных (ввиду малой частотности), счетчик интернет-поисков Google Trends зафиксировал в 2011 г. всплеск числа поисков по системе Google на русском языке с адресов на ДВ России словосочетаний «остров Даманский» и «конфликт на Даманском».
  • Выгоды от приграничной торговли, по мнению жителей Приморья, продолжал в большей степени получать Китай, чем Россия. В опросе 2000 г., 28% респондентов считали, что Россия получала больше выгоды от такой торговли, чем Китай. В опросе 2005 г. таких респондентов осталось 21%, а в опросе 2013 г. – только 15%. В восприятии жителей Приморья баланс выгод продолжал смещение в сторону Китая (см. График 3).
  • Контакты между жителями Приморья и китайскими мигрантам по всей видимости стали менее частыми. В 2005 г., 84% респондентов сказали, что вступали в контакт с мигрантами. К 2013 г. эта цифра снизилась до 61%, в основном в результате уменьшения числа респондентов, сообщивших о контактах с мигрантами при покупке еды и промтоваров. Число респондентов, сказавших, что у них есть друзья или знакомые среди мигрантов осталось примерно на том же уровне—25% в 2005 г. и 27% в 2013 г. При этом, доля респондентов, отметивших, что они никогда не оказывали помощь мигрантам, увеличилась с 68% в 2005 г. до 72% в 2013 г.

Таким образом, значительный спад опасений с 2000 по 2013 г. среди жителей Приморья о возможной утрате Россией суверенитета над их регионом в результате китайской миграции скорее всего связан не с восприятиями китайской военной мощи, уровнем ксенофобии в обществе, оценкой выгод от приграничной торговли, или взаимными контактами с китайскими мигрантами. С чем же?

Вероятные объяснения: ослабление изоляции от центра России и групповые выгоды

При всем сказанном, ослабление воспринимаемой угрозы китайского «проникновения» совпало с тремя значительными изменениями во взглядах и условиях жизни респондентов Приморья в 2000-2013 гг.

Во-первых, снизилась их озабоченность изоляцией Приморского края от центральной России и от влияния российского правительства. Около 48% респондентов выразили такую озабоченность в 2000 г. и более 53% в 2005 г. Однако, в 2013 г. число таких респондентов снизилось почти на 20% и составило примерно 34%. Статистический регрессионный анализ данных опроса в 2000 г. свидетельствовал, что чувство изоляции от центра России было одной из наиболее значимых и стойких составляющих уровня опасений территориальных претензий со стороны Китая.

Во-вторых, значительно улучшилось благосостояние респондентов, что, скорее всего, также усилило уверенность в эффективность центральной власти. Средний медианный доход на члена семьи в месяц среди респондентов (с их слов) вырос с 5750 рублей в 2005 г. до 17500 рублей в 2013 г. (в постоянных рублях 2013 г.).  Ощущение, что российскому правительству не было дела до жителей Приморья,  стало за этот период менее острым. В 2005 г., 92% респондентов согласились с тем, что судьба простых людей, как они сами, в целом не волнует тех, кто у власти. В 2013 г., доля таких респондентов снизилась до 78%.

В-третьих, значителъно больше жителей Приморья за эти годы стали ездить в Китай. В 2000 г., 80% респондентов сказали, что никогда не были в Китае за последние (до времени опроса) десять лет. В 2005 г., доля таких респондентов упала до 72%, а в 2013 г. – до 38%. И напротив, число тех, кто сказал, что они были в Китае 3-5 раз за предшествовавшие опросу 10 лет выросло с 4% в 2000 г. до 7% в 2005 г. и до 20% в 2013 г.

Анализ данных опроса методом регрессии—при котором одновременно контролируется эффект всех независимых переменных (причин) на зависимые переменные (результат)—показал, что все три перечисленных выше фактора систематически (неслучайно) влияли на изменения в восприятиях угроз от китайской миграции в Приморском крае. В 2005 г., те кто опасался, что изолированность их региона от Москвы увеличиться через 10 лет, также, и с большей вероятностью, чем остальные респонденты, подозревали, что Китай вынашивает территориальные претензии к России; боялись отторжения территорий ДВ в пользу Китая; и рассматривали миграцию как угрозу территориальной целостности России. К 2013 г. чувство изоляции от центра ослабло и перестало быть статистическим коррелятом опасений, что Россия может уступить свои территории Китаю или что потеря территорий может произойти в результате «мирного проникновения» китайских мигрантов. Вместе с тем, чувство изоляции продолжало значимо коррелировать с подозрениями, что китайцы считают Приморский край своей исторической территорией.  С другой стороны, опасения территориальных намерений Китая, потери территории и миграции были тем сильнее среди приморцев, чем ниже был их семейный доход в 2005 — но не в 2013 г., т.е. после того, как ситуация в экономике края в целом улучшилась, доход перестал быть столь важным фактором, что и ранее. Что касается поездок в Китай, то они по всей видимости тоже влияли на восприятия угроз миграции, но не таким образом, как могло бы интуитивно показаться. В 2005 г., те, кто сказали, что они чаще ездили в Китай в предшествующие опросу десять лет, были более склонны считать китайскую миграцию в Приморье опасным «мирным проникновением». После того, как к 2013 г. среднее число визитов в Китай жителей Приморья значительно увеличилось, статистическая значимость взаимосвязи между числом визитов и уровнем опасений миграции сошла на нет. В опросе 2013 г., количество визитов не было закономерно связано ни с одним из трех индикаторов угроз миграции в Графике 1. Это означает, что поездки в Китай возможно способствовали уменьшению воспринимаемых угроз миграции – но не потому, что те, кто больше ездил стали более открытыми и готовыми принять китайских мигрантов, а потому, что они перестали рассматривать пересечение границы как проблему безопасности. В заключение, надо отметить, что доходы, трансграничные поездки, и чувство изоляции значимо не коррелировали друг с другом – т.е., базировались на отличной друг от друга фундаментальной логике восприятий.

Внутригрупповая ксенофобия: назревающий вызов

Анализ данных опросов наводит на вывод, что межгрупповые сравнения – будь то сравнения военной мощи между державами или восприятия культурной дистанции и экономических перспектив разных этносов – объясняют меньше различий в оценках угроз миграции, чем внутригрупповые оценки, особенно такие как уровень сплоченности своей страны. Восприятие силы центральной власти играет серьезную роль в этом. Рост таких восприятий на ДВ соотносим с широкомасштабными политическими и экономическими реформами в регионе после прихода к власти Владимира Путина. К числу последних можно отнести замену прямых выборов фактическим назначением губернаторов из центра, централизация государством контроля над энергоресурсами и транспортной инфраструктурой, быстрый рост финансирования вооруженных сил и органов безопасности, рост госзаказов на развитие военно-промышленного комплекса, развитие новых стратегических систем вооружений, и ужесточение правил пересечения границы и контроля за мигрантами. В плане этих изменений, вполне логично видеть значительное ослабление опасений среди жителей Приморья с 2000 по 2013 г., что китайская миграции приведет к отторжению их территорий в пользу Китая.

Другие результаты между тем свидетельствуют, что расслабляться рано. В абсолютных размерах, ослабление чувства изоляции Приморья от центра России выражалось в довольно малом падении уровня воспринимаемых угроз. Пожалуй, еще более интересно то, что хотя китайская миграция постепенно стала рассматривается как менее сильная угроза суверенитету и безопасности России, миграция в регион в целом продолжает вызывать опасения конфликтов на национальной и религиозной почве. В 2005 г., лишь 8% респондентов Приморья считали такие конфликты главной угрозой миграции. В 2013 г., доля таких респондентов возросла до 30%. И хотя в 2013 г., больше респодентов, чем ранее, считали, что Москва имеет реальный политическое и экономическое вес в регионе, легитимность и поддержка президентства Путина выглядели менее внушительными. В 2005 г., 29% респондентов сообщили, что не голосовали на предыдущих (2004 г.) президентских выборов. В 2013 г., таких респондентов было 42%. Число респондентов, сказавших, что они голосовали на тех выборах за Путина (2004 и 2012 гг., соответсвенно) составило 47% в 2005 г., но только 32% в 2013 г. В дополнение ко всему, экстремальные ксенофобные настроения не спали. И в 2005 и в 2013 гг., 54% респондентов Приморья поддержали идею поголовной депортации всех мигрантов и их детей из края – что примерно на 7% выше, чем в среднем по России. В этом плане, следует задуматься об угрозе роста внутрироссийской ксенофобии – т.е., враждебных настроений по отношению к мигрантам из других регионов России или следующих в другие регионы России.

График 1. Ослабление опасений китайской миграции и территориальных притязаний Китая среди жителей Приморского края, 2000-2013 гг. (% респондентов)

Примечание: По данным опросов общественного мнения в Приморском крае в 2000 г. (1010 респондентов), в 2005 г. (650 респондентов) и в 2013 г. (680 респондентов). Для обеспечения адекватности сравнения результатов опросов с выборками разной численности, процент респондентов в графике вычислялся из числа ответивших на данный вопрос респондентов, т.е., без учета отказавшихса отвечатъ и ответивших «не знаю». Таких респондентов по данным трем вопросам было 15-20% в 2005 и 2013 гг., и 23-25% в 2000 г.).

График 2. Восприятие смещения военного баланса в пользу Китая (% респондентов)

Примечание: Без учета отказов и ответов «не знаю».

График 3. Восприятие, кто больше получает выгод от приграничной торговли через Приморский край, россияне или китайцы, 2000-2013 гг. (% респондентов)

Карта 1. Остров Даманский (Женбао), место вооруженных столкновений между Китаем и Россией в 1969 г.

Источник: www.geocurrents.info

Оригинал на русском: Михаил Алексеев. Боится ли Дальний Восток китайской колонизации? Slon

Original in English: Mikhail Alexseev. Parting with Asian Balkans: Perceptions of Chinese Migration in the Russian Far East, 2000-2013. PONARS Eurasia

  Полина Синовец, Одесский национальный университет им. И.И. Мечникова

Недавние события возродили дебаты об официальном статусе русского языка в Украине, что в целом не ново для политической жизни страны. Местные политические партии, подогреваемые внешними акторами, уже много лет используют фактор языка в качестве основного козыря своих предвыборных кампаний. После коллапса режима Януковича Верховная рада Украины приняла решение об отмене принятого в 2012 году скандально известного закона о языках, который предоставлял русскому и некоторым другим языкам национальных меньшинств статус официальных в тех регионах, где они применяются большинством населения. Решение Рады по закону 2012 года было заблокировано и.о. президента Украины Александром Турчиновым и, соответственно, так и не вступило в силу, однако оно стало одним из факторов массового недовольства на юго-востоке страны. К тому же это решение позволило Российской Федерации обвинить Киев в угнетении политических прав русскоговорящего населения Украины, что стало одним из предлогов для российского военного вторжения в Крым и его последующей аннексии.

Две языковые группы

Население Украины представлено двумя большими языковыми группами, которые нередко и преднамеренно пытаются ассоциировать с политическим разделением страны. Первая группа географически размещена на большей части территории страны, ее юге и востоке, которая столетиями находилась под властью Российской Империи, а потом Советского Союза. Таким образом, исторически данная группа тяготеет к русскому языку и культуре. На сегодняшний день ряд украинских политических сил, таких как пророссийские партии «Родина», «Русский блок», «Русский мир», пытаются привязать русское культурно-языковое наследие этих регионов к политическому влиянию России в Украине. Зачастую позиция данных политических партий и движенийотличается агрессивностью и бескомпромиссностью. Они считают русский единственным «цивилизованным» языком больших городов, в то время как украинскому отводится роль провинциального диалекта, испорченного вмешательством польского культурно-исторического наследия. При этом любая экспансия украинского языка и культуры рассматривается как попытка подорвать славянское единство, «отрезать Россию от южных морей, выдавить на Север и запустить процесс окончательного демонтажа Российского государства». По мнению пророссийских политических сил, это приведет к культурной деградации украинского населения и окончательной изоляции русскоязычной его части в гетто. Политики подобного толка идентифицируют слово «украинский» с понятием «вражеский», «предательский», «бандеровский», нередко можно слышать от них и о «пятой колонне», которая служит Западу с единственной целью — ослабить Россию. Они настаивают на том, что русские подвергаются в Украине сегрегации. Закон 2012 года оценивается ими как весьма слабый шаг к защите прав русскоязычного населения, поскольку остальным языкам он предоставляет права, аналогичные правам языка, имеющего «неоспоримое превосходство перед остальными европейскими языками» (эти слова, которые приписывают поэту Александру Пушкину, можно часто видеть на билбордах в Одессе). Подобный экстремистский подход никак не поддерживает идею диалога и компромисса, пытаясь разжечь серьезный конфликт в рамках Украины.

Впрочем, нельзя не признать, что один из аргументов данной группы сложно игнорировать: статистически русскоязычное «меньшинство» в Украине насчитывает от 30 до 40 процентов населения. Этого вполне достаточно для того, чтобы выдвигать требование придать русскому языку статус государственного, подобно тому, как это было сделано когда-то с английским в британских колониях Индии, Ирландии или Мальте. Опросы общественного мнения, проведенные в 2013 году, говорят о том, что нередко русскому языку сопутствует украинская самоидентификация. При этом 35% назвали русский своим родным языком, для почти половины опрошенных украинцев легче общаться на русском, а для 13% русский и украинский одинаково удобны для общения.

Частично именно в силу данных обстоятельств влияние России на политическую жизнь в Украине представляется столь значительным — печально известная политика Москвы по защите русского населения за пределами российских границ обращается не только к этническим русским, но и ко всему русскоязычному населению. Как мы видим на примере Крыма, этот подход может быть использован Москвой как удобный предлог для военной агрессии против другого суверенного государства.

Русская православная церковь Московского патриархата также пытается влиять на языковую и идеологическую ситуацию в Украине. Она делает это через настойчивую пропаганду концепции так называемого Русского мира, согласно которой русские, украинцы и белорусы вместе составляют особую цивилизацию, объединенную русским языком и культурой. Попытка возродить в рамках этой концепции единство трех наций, в известной степени возвращая нас к временам Российской империи и Советского Союза, в перспективе имеет целью противопоставить «Русский мир» западной цивилизации. Пытаясь оправдать российскую интервенцию в Украине, официальный представитель РПЦ так выразился о последних событиях: «Русский народ — разделенная нация на своей исторической территории, которая имеет право на воссоединение в едином государственном теле».

Период выборов, как правило, становится временем расцвета пророссийской риторики. Обещание сделать русский вторым государственным языком было одним из ключевых еще у президента Кучмы в 1994 году. В дальнейшем этот козырь использовал Янукович и его Партия регионов, что, фактически, и вылилось в принятие закона о языках 2012 года.

На противоположной стороне политического спектра Украины находится вторая группа — те, для кого неограниченная циркуляция русского языка означает постепенное вытеснение украинского. Чаще всего эта группа ассоциируется с Западной Украиной, где национальные традиции очень сильны, а также с Киевом, где формируется нынешняя национальная идеология. Представители этой группы не принимают русский язык как второй официальный, поскольку убеждены в том, что он замедляет консолидацию нации на почве единого (украинского) языка: язык — это основа строительства нации. По их мнению, именно украинский язык лишен положенного ему статуса и возможностей в государстве. Повсеместное официальное применение русского, считают они, ведет к маргинализации украинского, выталкивая его на уровень языка бытового общения в отдельных регионах. Украинскому необходимо «расчищать» дорогу для развития за счет некоторого ограничения русского как языка культуры, шоу-бизнеса и информации в крупных городах. В данном случае «мягкая сила» России, через ее информационные и развлекательные телеканалы, играет активную роль в укреплении позиций русского языка.

Попытка отменить закон о языках лишь подтвердила непримиримость позиций обеих групп. Именно в тот момент, когда возникла острая необходимость сплотить нацию, парламент предпринял опасный и ошибочный шаг. Его подкрепляли комментарии лидера радикального движения «Правый сектор», который публично заявил о необходимости дерусификации Украины, в то время как лидеры «Русского блока» публично призвали к защите интересов русскоговорящего населения в борьбе с «бандеровцами».

Необходимо, тем не менее, отметить, что это сражение идеологий выглядит абсолютно несостоятельным перед лицом реальности. Прежде всего отмена закона не вступила в силу, будучи заблокированной и.о. президента Турчиновым. Кроме того, ратификация Украиной Европейской хартии о региональных языках в 1996 году и так предоставляет русскому статус регионального языка на юго-востоке Украины. Единственным результатом закона о языках 2012 года было смещение равновесия между украинским и русским в пользу последнего. Отмена закона лишь выравняла бы этот дисбаланс.

Возможность реального вытеснения русского языка в Украине сегодня весьма трудно представить. Эта идея непродуктивна, равно как и нереалистична. Фактически языковая проблема активно используется политическими силами Украины, а также внешними акторами с единственной целью — блокировать межрегиональный диалог и национальную интеграцию в стране.

Одно из популярных клише — идея о том, что русский язык привязывает его носителя к России в политическом плане. Опросы общественного мнения опровергают это положение. Согласно последнему исследованию, проведенному в 2013 году в самом русскоговорящем городе Украины Донецке, от 60 до 75% опрошенных в возрасте от 18 до 45 лет идентифицировали себя как украинцы, при этом 99% опрошенных предпочли заполнять анкету на русском. Возможно ли официальное двуязычие в Украине? В нынешней острой ситуации трудно ответить на этот вопрос однозначно. Например, в российской социальной сети «ВКонтакте» зафиксирована официальная и весьма активная в политическом смысле группа «Русскоязычные украинские националисты», которая дискутирует на русском и, тем не менее, поддерживает украинский в качестве единственного общегосударственного языка. Впрочем, по мнению членов группы, переход к украинскому должен быть весьма постепенным и сознательным в условиях, когда ни один из языков не будет испытывать притеснений.

Как демонстрирует опыт Украины, основной проблемой государства является не ситуация вокруг языка, которая чрезмерно подогревается различными политическими силами и применяется ими как инструмент достижения собственных амбиций. Основная проблема Украины — строительство единой нации, которое, кстати, существенно ускорилось в результате российской интервенции, создавшей угрозу украинской государственности. Сегодня лишь небольшая часть жителей Украины видят себя живущими в России. Согласно опросам, проведенным Киевским международным институтом социологии на юго-востоке страны, лишь 8,4% населения этих регионов видит Украину и Россию в составе единого государства и 15,4% поддерживает присоединение их области к России. Большинство образованного активного русскоязычного населения Украины демонстрирует абсолютную солидарность со своими украиноязычными соотечественниками, объединяясь против российского вторжения и попыток расколоть украинское общество и территорию.

Оригинал на русском: Полина Синовец. Возвращение языковой политики в Украину. Ежедневный журнал.

Original in English: Polina Sinovets. The Return of Language Politics to Ukraine. PONARS Eurasia

  Михаил Алексеев, Госуниверситет Сан-Диего, США

При разработке опроса общественного мнения об отношении к миграции и мигрантам в России, который был проведен Аналитическим Левада-Центром в 2005 г., я включил в анкету––как индикатор радикальных ксенофобских настроений--дословно скопированный стандартный вопрос из опросов «Евробарометр», которые регулярно проводятся в Евросоюзе. Мы спросили 680 респондентов, отобранных по многоступенчатой случайной выборке на территории России, насколько они были согласны или не согласны со следующим утверждением: «Надо всех мигрантов – легальных и нелегальных – и их детей выселить в места их прежнего проживания.» Примерно 43% респондентов—более, чем вдвое больше, чем в среднем по ЕС--согласились с этим. Летом 2013, другой респектабельный российский центр по изучению общественного мнения, РОМИР, задал идентичный вопрос 1000 респондентам, отобранным по похожей общенациональной выборке в России. Результат оказался практически таким же—примерно 47% респондентов согласились с данным утверждением. [1]

В настоящей статье представлены предварительные результаты систематического анализа устойчивости экстремальной ксенофобии в России за последние десять лет на уровне индивидуальных восприятий. Анализ стал возможен, поскольку опрос РОМИР 2013 г.—проведенный, как часть проекта Университета Осло и Норвежского Инситута Международных Дел (NUPI) «Новый национализм в России»[2]--включал многие из тех же самых вопросов, которые были заданы в моем опросе с Левадой-центром в 2005 г. Эти вопросы отражают статистически значимые корреляты анти-миграционных настроений, установленные в результате серьезных политических и социологических исследований. Главное внимание уделяется роли групповых угроз (безопасности и экономическому благополучию), межгрупповым предубеждениям, межгрупповым контактам, и миграционной дилемме безопасности. Первый этап анализа оценивает изменения в общественном мнении россиян по этим факторам с 2005 по 2013 гг.[3] За этим следует  статистический анализ влияния этих факторов на уровень поддержки поголовной депортации мигрантов в 2005 и в 2013 гг. Результаты анализа позволяют лучше понять движущие силы ксенофобских настроений в России и за ее пределами. Наиболее значительный вывод состоит в том, что социальная изоляция мигрантов и сомнения в силе и устойчивости своего государства вероятно поддерживают ксенофобию, даже при улучшении экономики и при ослаблении межгрупповых предрассудков.

Групповые угрозы: «этнизация» безопасности

В 2005 и 2013 гг. примерно одинаковое количество (85%) респондентов считали, что миграция угрожает безопасности России.[4] Однако, мнения о природе угроз кардинально изменились. Страх, что миграция может поддерживать терроризм, резко спал. Однако, страх, что миграция может привести к незаконным поселениям, а также этническим и религиозным конфликтам резко возрос (График 1).[5] Такие изменения скорее всего отражают изменения в российском социальном и политическом контексте за последнее десятилетие. С одной стороны, по мере отдаления в прошлое сепаратистских войн в Чечне и уменьшения числа жертв продолжающихся вооруженных столкновений на Северном Кавказе после 2011, терроризм и бандитизм могут естественно восприниматься как менее вероятные угрозы. С другой стороны, этот период характеризовался разборками и конфликтами между местным, преимущественно славянским населением и преимущественно неславянскими мигрантами—включая конфликты, которые переросли в массовые насильственные столкновения, такие как в Кондопоге 2006 г. и на Манежной площади в Москве в конце 2011 г. Погромы в подмосковном Бирюлеве осенью 2013 г. свидетельствуют, что лежащая в основе предыдущих массовых столкновений социальная напряженность скорее всего оставалась существенной в период проведения опроса РОМИР. В таком контексте угрозы стабильности и безопасности естественно воспринимаются как угрозы основополагающей гупповой идентичности, особенно этнической и религиозной.

Групповые угрозы: меньше причин для экономических опасений

Доходы домохозяйств респондентов существенно выросли, а уровень безработицы спал с 2005 по 2013 год, что означает ослабление хорошо известных источников угроз экономическому благополучию россиян. Средний размер доходов на члена семьи в опросе Левада-центра 2005 г. составил 3000 рублей, а в опросе РОМИР 2013 – уже 12500 рублей. Более того, можно принять во внимание, что в 2005 г. задавался вопрос о том, при каком доходе на члена семьи, респонденты бы считали, что можно жить нормально. В среднем по РФ, этот показатель составил 8000 рублей. Это означает, что в 2013 г. большинство респондентов достигли уровня доходов выше желаемых в 2005 г., и со значительным запасом для смягчения эффектов инфляции. Доля респондентов, назвавшихся безработными ввиду потери работы снизилась с 5.4% в 2005 г. до 2.3% в 2013 г. И хотя разница находится в пределах суммы случайных погрешностей выборок (т.е., строго говоря, статистически незначима), в относительном выражении она отражает снижение числа безработных респондентов более, чем вдвое, что соотносится с общим улучшением российской экономики.[6] Кроме того, доля респондентов, считавших «подрыв российской экономики» главной угрозой, связанной с миграцией, осталась довольно низкой – 7% в 2005 г. и 8% в 2013 г. Опасения, что мигранты могут отнять у местных жителей рабочие места, немного снизились, хотя и недостаточно, чтобы превыситъ сумму погрешностей выборки в обоих опросах. Примерно 72% респондентов в 2005 г. и 68% в 2013 поддержали ограничения для найма мигрантов на работу.

Межгрупповые предрассудки: этничность и религия

Одно из самых знаменательных изменений в опросе 2013 г. по сравнению с 2005 г.– это увеличение с 13% до 23.5% числа респондентов, сказавших, что национальность (т.е., этническая идентификация) не имеет значения при выборе брачных партнеров. Кроме того, в 2013 г. меньше респондентов считали неприемлимыми браки своих близких родственников с мигрантами из числа чеченцев, армян, азербайджанцев и казахов.[7] С другой стороны, столь же значительным было увеличение числа респондентов с 43% в 2005 г. до 62% в 2013г., которые согласились с утверждением, что Ислам представляет угрозу для российской культуры и стабильности.[8] При этом, значительно возросло число респондентов идентифицировавших себя как православные верующие—с 65% в 2005 г. до 78% в 2013 г.  Это произошло на фоне усиления религиозной самоидентификации среди россиян в целом—доля респондентов, сказавших, что они не исповедуют никакой религии сократилась с 26.5% в 2005 г. до 17% в 2013 г.[9] Отмеченные тенденции этнической и религиозной идентификации противоположны друг другу—первая скорее всего ослабляет ксенофобию, вторая скорее всего ее усиливает.

Межгрупповые контакты: Россия – не «плавильных котел»

Самым значительным изменением в плане межгрупповых контактов был рост доли респондентов с 4% в 2005 г. до 16% в 2013 г., которые сказали, что имели деловые контакты с мигрантами помимо покупки товаров у мигрантов-торговцев, и что во время этих контактов они знакомились с мигрантами. В то же время, из числа тех, кто имел контакты с мигрантами, доля респондентов, сказавших, что у них среди мигрантов есть друзья, знакомые, или сослуживцы уменьшилась с 47% в 2005 г. до 36% в 2013 г. Несмотря на приезд миллионов мигрантов с 1991 г., доля россиян, ответивших, что живут по соседству с мигрантами практически не изменилась (в районе 13% респондентов). Это означает, что возможности для уменьшения анти-миграционной враждебности в России за прошедшее десятилетие посредством личных контактов и взаимной «притирки» оставались ограниченными.

«Дилемма безопасности»: слабость и сила государства

Лишь 15% респонентов в 2005 г. и 13% в 2013 г. согласились с утверждением, что национальное разнообразие—которое возрастает быстрее всего в результате миграции—укрепляет российское государство. Вместе с тем, доля респондентов, считавших, что национальное разнообразие ослабляет Россию уменьшилась с 42% до 25%. Однако, это уменьшение практически полностью вылилось лишь в увеличение неопределенности в отношении эффектов миграции—т.е., в примерно эквивалентное увеличение числа респондентов, сказавших, что национальное разнообразие в чем-то укрепляет, а в чем-то ослабляет Россию. Одним из политически значимых последствий неохотности рассматривать национальное разнообразие как сильную сторону России является неизменность согласия подавляющего большинства респондентов с утверждением, что на ведущие государственные должности следует назначать только русских по национальности. Около 77% респондентов и в 2005г. и в 2013 г. поддержали такую идею—несмотря на то, что это явная форма дискриминации по национальному признаку, противоречащая Конституции РФ.

Роль СМИ

Несмотря на различия в формулировке вопросов, ярко прослеживается переход от телевидения к интернету как основному источнику новостей среди россиян. В 2005 г. около 87% респондентов сказали, что в основном узнают о миграции и мигрантах из теленовостей на трех главных и подконтрольных государству телеканалах (ОРТ, РТР, НТВ). Только 0.5% респондентов ответили тогда, что подобные новости они получают по интернету (включая вебсайты, электронную почту, и чаты). В 2013 г., уже 21% респондентов назвали главным источником новостей интернет. Телевидение осталось главным источником для большинства россиян, но их доля сократилась до 68%. Разница была в том, что в 2013 г. вопрос задавался о новостях в целом, а не только о миграции. Однако, скорее всего, примерно такая же тенденция характеризовала и получение новостей о миграции. Эффекты перехода к интернету не обязательно легко просматриваются. Большинство научных исследований рассматривало интернет как средство распространения этнической и религиозной враждебности, хотя некоторые исследователи сделали заключение, что интернет может способствовать терпимости в обществе.

Статистические тесты: постоянство и перемены

Для оценки степени зависимости анти-миграционных настроений в 2005 и 2013 гг. от каждого из вышеописанных мнений и стандартных социально-демографических факторов (доход, образование, профессия, пол респондентов), контролитуя все остальные предикторы (мнения и факторы), в данном исследование проделан анализ опросных данных с помощью иерархической регрессии наименьших квадтратов. Зависимая переменная (исход) – это уровень согласия или несогласия с поголовной депортацией всех мигрантов и их детей. Результаты упрощенно представлены в Таблице 1, по степени статистической значимости (т.е., вероятности, что каждый из факторов сотносится с поддержкой депортации больше, чем в результате случайного совпадения ответов).

Неуверенность в силе государственной власти (т.е., страх анархии)—фундаментальная и отличительная концепция теории иммиграционной дилеммы безопасности—была наиболее постоянным и наиболее статистически значимым предиктором радикальных анти-миграционных настроений. Опасения, что национальное разнообразие—прямое и явное следствие миграции—ослабляет Россию, соотносились с наибольшей степенью значимости, чем другие независимые переменные (предикторы), с поддержкой поголовной депортации мигрантов как в 2005, так и в 2013 г. В 2005 г., 44.5% респондентов, считавших, что национальное разнообразие ослабляет Россию, поддерживали депортацию, в то время, как только 28.4% респондентов, считавших, что национальное разнообразие укрепляет Россию, также поддерживали депортацию. В 2013 г., депортацию поддерживали 50.3% респондентов, считавших, что национальное разнообразие ослабляет Россию, и только 34.3% респондентов, считавших, что национальное разнообразие Россию укрепляет. Учитывая большие размеры выборок, эти различия имеют высокий уровень статистической значимости (вероятность случайной ассоциации в таких масштабах не более 0.1% в обоих опросах). Ни один другой предиктор не имел столь статистически значимого уровня ассоциации с поддержкой депортации. При этом, значимость восприятия межнациональных и межрелигиозных различий между местными жителями и мигрантами концептуально соотносится и с опасением анархии, через восприятие угрозы межнациональных или межрелигиозных конфликтов. Уровень значимости этих предикторов тем не менее колебался, и был существенно выше в 2013 г., чем в 2005 г. В то же время, опасения экономической конкуренции со стороны мигрантов ослабли и не были статистически значимым предиктором поддержки депортации по данным опроса 2013 г.

Также статистически значимым показателем в обоих опросах было наличие у респондентов друзей среди мигрантов—причем, независимо от восприятия влияния национального разнообразия на силу государства. Однако, в целом, наличие или отсутствие контактов с мигрантами не соотносилось с поддержкой депортации на статистически значимом уровень. Одним из интересных результатов было то, что пользующиеся интернетом респонденты (37% в опросе 2013 г.) систематически реже поддерживали депортацию мигрантов, чем все остальные респонденты при всех прочих равных условиях. Из 692 ответивших на вопрос о депортации, только 39,5% пользователей интернета согласились с поголовной депортацией мигрантов, в то время как 54.4% из тех, кто не пользовался интернетом поддержали депортацию. Это означает, что в опросной выборке было мало пользователей интернета, поддавшихся влиянию пропаганды межгрупповой ненависти. Скорее всего, данный результат свидетельствует, что респонденты с более высоким уровнем образования и эрудиции—т.е., в среднем, более вероятные пользователи интернета—были менее враждебны к мигрантам.

Заключение: сила в доброте

На первый взгляд, главные результаты исследования контринтуитивны. Как бы там ни было, но с 2005 г. правительство России значительно усилило финансирование и обеспечение вооруженных сил, правоохранительных органов, министерства по чрезвычайным ситуациям, и других органов безопасности (т.е., в целом, на «силовые структуры»). Представители или выходцы из силовых структур также получили значительную долю высоких государственных должностей и выделенных под них материальных ресурсов. Размещение значительных контингентов вооруженных сил и полиции на Северном Кавказе способствовало ограничению действий и в целом сокращению радикального исламистского вооруженного подполья. Количество вооруженных нападений со стороны членов этого подполья и число жертв от вооруженных столкновений снизилось к 2013 г. Маленькая, быстрая, и победоносная война против Грузии в 2008 г. усилила военное присутствие России на Кавказе и контроль России над важными участками своих ранее неспокойных южных границ. Реализация крупномасштабных энергетических и инфраструктурных проектов восстановили влияние Кремля в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке России. Прием саммита АТЭС 2012 г. во Владивостоке ознаименовал новый подъем России в Азии. В целом по стране продолжали регулярно выплачиваться зарплаты и пенсии, индивидуальные доходы значительно выросли, и безработица сократилась. Экономическая политика правительства свела к минимуму для России негативные последствия глобального финансового кризиса 2008-2009 гг. Российское правительство также продемонстрировало силу, ужесточив меры по борьбе с нелегальной миграцией. Федеральная миграционная служба была поставлена под контроль МВД. Санкции за трудоустройство незаконных мигрантов и их проверка были ужесточены. Патрулирование и обыски мест предполагаемой дислокации незаконных мигрантов стали более частыми, задействовали больше силовиков, и имели результатом увеличение числа арестов, задержаний, и депортаций мигрантов.

Имея в виду эти тенденции, можно было ожидать, что опасения за силу государственной власти и, соответсвенно, ксенофобские настроения в России будут ослабевать. Но этого не произошло. Данные опросов дают представление о том, что может объяснить этот парадокс. Российское государство стало сильнее, но не стало добрее. Остаются серьезные проблемы с интеграцией мигрантов в российское общество. В 2013, меньше респондентов, чем в 2005 г. сказали, что у них есть друзья или знакомые среди мигрантов. Значительно большая доля респондентов в 2013 г., чем ранее, опасаются межнациональных конфликтов – возрастающее число которых происходит в результате проблем с интеграцией мигрантов и массовых зачисток и проверок органами праворпорядка торговых точек и общежитий. Политические меры, направленные на усиление безопасности россиян, вероятно способствуют росту опасения среди россиян за свою безопасность. От мигрантов требуется и ожидается больше усилий для интеграции в российское общество, чем от российского общества ожидается, что оно должно стать более гостеприимным и разнообразным. Россияне, которые верят, что национальное разнообразие укрепляет их страну, остаются незначительным меньшинством населения.

Как подразумевает данный анализ, чтобы граждане верили в силу государства, этому государтву необходимо не только обеспечивать обороноспособность и благосостояние страны, но и стать гибче и приспособленнее к росту национального и религиозного разнообразия общества—разнообразия, которое в конце концов является результатом развития и либерализации мировой экономики. В свою очередь это означает, что анти-миграционная политика – опасный курс для России. Широко распространенные ксенофобские настроения усиливают соблазн для политиков быстро и легко набрать очки для увеличения своей популярности. Но более мудрой государственной стратегией была бы адаптация к таким мировым рыночным силам, как миграция. Сопротивление этим силам, как показывают опросы, скорее всего будет вести к размыванию социальной базы внутренней безопасности и стабильности России.

График 1. Представления об угрозах от миграции, по опросам 2005 и 2013 гг.

Таблица 1. Регрессионный анализ значимости основных предикторов поддержки россиянами поголовной депортации мигрантов и их детей.

Примечание: Число звездочек обозначает уровень статистической значимости: *** означает, что вероятность данного результата исключительно по случайности составляет менее 0,1%; ** -— менее 1% по случайности; * — менее 5% по случайности. Чем больше звездочек, тем более значима ассоциация данного предиктора поддержкой депортации. Основано на анализе чисел респондентов N=680 (опрос Левада-центра 2005 г.) и N=1000 (опрос РОМИР 2013 г.).

 --------------------------------—

[1] Для обеспечения адкеватности сравнения результатов опросов с выборками разной численности, процент респондентов вычисляется из числа ответивших на данный вопрос респондентов, т.е., без учета отказавшихса отвечатъ и ответивших «не знаю» (таких респондентов было 8%, когда данный вопрос задавался в 2005 г. и 9% в 2013 г.).  Из тех, кто согласился с данным утверждением в обоих опросах, примерно половина респондентов выразили полное согласие. 

[2] http://www.hf.uio.no/ilos/english/research/projects/neoruss/

[3] Для того, чтобы быть статистически значимой, разница между процентом ответов на один и тот же вопрос в 2005 и 2013 гг. должна превышать сумму случайных погрешностей выборок в обоих опросах, т.е., приблизительно 7%.

[4] Поскольку формулировка вопросов в 2005 и 2013 гг. отличалась, данная оценка основана на косвенных показателях—т.е., общее число ответов минус отказы от ответов и «не знаю» в обоих опросах; минус ответы, что миграция наносит ущерб природе в опросе 2013 и минус ответы, что миграция армян, чеченцев, азербайджанцев и китайцев не представляет угрозы безопасности России в опросе 2005 г.

[5] Исключенные из подсчетов отказы от ответов и ответы «не знаю» на этот вопрос составили 2% от общего числа респондентов в 2005 г. и 6,5% в 2013 г.

[6] Как минимум, это означает, что улучшение экономических условий не повлекло за собой увеличение безработицы, что могло бы нивелировать позитивные эфекты роста индивидуальных доходов.

[7] Единственным исключением было отношение к бракам с китайскими мигрантами, которое осталось неизменным. В обоих опросах примерно 90% респондентов были русскими по национальности.

[8] Отказ от ответов и «не знаю» по данному вопросу составили 19.2% в 2005 г. и 8.6% в 2013. Эта разница означает, что не выскасавшие своего мнения респонденты в 2005 г. скорее всего считали Ислам угрозой, и что это мнение было более приемлемым для высказывания в 2013 г. Однако, этот фактор объясняет только половину роста враждебных восприятий Ислама.

[9] Отказ от ответа и «не знаю» по этому вопросу составили 2.7% в 2005 г. и 6.1% в 2013 г. В 2013 г., к числу респондентов, назвавших себя неверующими (14.2%), добавлены респонденты, назвавшиеся атеистами (2.8%).

 -------------------------------------—

Оригинал на русском: Михаил Алексеев. Мифы о мигрантах. Чем больше всего приезжие пугают россиян. 

Original in English:  Mikhail Alexseev. Strength Without Kindness: Russia's Persistent Xenophobia and the State.

  Сергей Голунов, университет Тарту, Эстония

Серая торговля потребительскими товарами и сырьем широко распространена в зоне границы между ЕС и Россией[1] в течение длительного времени – с начала 1990х годов. Эта деятельность процветает, принося потребителям разнообразные виды дешевых товаров, а местным «челнокам» — основной или дополнительный доход. При том, что серая торговля доставляет сопредельным государствам серьезные правовые, налоговые и логистические проблемы, ее можно считать, в некотором роде, одной из наиболее успешных и динамичных форм приграничного сотрудничества. Однако, такого рода активность далеко не всегда признается желательной властями, которые периодически предпринимают в отношении «челноков» жесткие ограничительные меры, порою приводящие к ответным акциям протеста.

В настоящей статье рассматриваются ключевые тенденции развития серой торговли в зоне северо-западного пограничья РФ, а также то социально-политическое влияние, которое она оказала на ситуацию в приграничных регионах. Во-первых, анализируются основные вехи эволюции феномена с начала 1990-х годов, во-вторых – важнейшие стимулы и типичные практики серой торговли. В-третьих, рассматриваются экономическое и другое влияние такой торговли на ситуацию в приграничье и на трансграничное сообщение, а также реакция властей на ее развитие. Наконец, в-четвертых, исследуются недавние тенденции политизации проблем челночной торговли. Данные тенденции проявились, прежде всего, как реакция местного населения на жесткую политику властей, обострившую социальные проблемы в приграничных районах с высоким уровнем безработицы.

Тенденции челночной торговли в России в 1990-е – 2000-е годы

В начале 2000-х годов катастрофический спад производства, обнищание населения и резкий рост безработицы, в сочетании с либерализацией режима пересечения границ и международных поездок, сделали трансграничную челночную торговлю привлекательной возможностью для многих россиян. Все более возрастающее количество российских «челноков» отправлялось за рубеж для того, чтобы закупить там ширпортеб и затем перепродать в своей стране. Далеко не каждый из новоявленных предпринимателей добился успеха: приобретаемые им товары не всегда пользовались спросом дома, а многим «челнокам» пришлось иметь дело с рэкетирами, грабившими их как в пути, так и на стадии сбыта приобретенного товара.

К концу 1990-х годов бизнес челночной торговли стал приходить в упадок, что было вызвано несколькими причинами. Во-первых, экономическая ситуация в стране начала постепенно улучшаться, и многие люди теперь могли найти более стабильную и менее рискованную работу. Во-вторых, российская таможенная политика, которая и до того была протекционистской и недружественной по отношению к мелким трансграничным предпринимателям, стала еще более ужесточаться. В частности, в 2006 г. месячная норма разрешенного ввоза потребительских товаров в РФ была уменьшена до 35 кг.; правда, в 2011 г. эта норма была увеличена до 50 кг. в соответствии с нормами Таможенного союза. Свою роль сыграли и изменения, произошедшие по другую сторону границы: так, в 2003 г. Польша, которая была наиболее важной европейской страной назначения для российских «челноков», ввела визовый режим для россиян после своего вступления в ЕС.

В результате этих процессов челночная торговля осталась прибыльной, главным образом, лишь в приграничных районах, где факторы близости границы и небольшого расстояния между местами закупки товаров и их перепродажи серьезно снижали расходы, связанные с доставкой таких товаров, а также (учитывая, что многие консульства сопредельных государств открывались в приграничных регионах) с оформлением визы.

Стимулы и практики приграничной челночной торговли

Большинство жителей приграничных районов столкнулось с серьезными проблемами в первые годы после распада СССР. В частности, произошел разрыв многих хозяйственных связей между Россией и сопредельными государствами, предприятия потеряли традиционных партнеров и рынки сбыта. Вместе с тем, многие жители таких районов быстро ощутили и наличие широкого круга возможностей, связанных с покупкой или продажей товаров в сопредельных странах; данные возможности открылись благодаря ощутимой разнице в ценах на такие товары, как топливо, продовольственные продукты, алкогольная продукция, лекарства, одежда. При этом новые государственные границы между Россией и странами Балтии в первой половине 1990-х годов охранялись слабо; до июня 1992г., согласно российскому законодательству, они вообще считались внутренними, что давало теневым предпринимателям колоссальные возможности вывозить из страны крупные партии различных товаров (особенно металлолома) практически без всякого риска понести за это сколько-нибудь серьезное наказание.[2]

В ряде граничащих с РФ административных регионов нынешних стран ЕС, таких как уезд Ида-Вирумаа в Эстонии, край Латгале в Латвии и Варминско-Мазурское воеводство в Польше, челночная торговля служит важным источником дохода для местного населения в условиях безработицы. Чаще всего население этих регионов закупает более дешевые российские товары с целью их перепродажи в своих странах.

Вместе с тем, серая челночная торговля между занимающей эксклавное положение Калининградской областью и близлежащими польскими территориями носит более разнонаправленный характер: граждане Польши покупают дешевые сигареты и топливо, в то время как калининградцы приобретают широкий ассортимент продуктов питания, одежды и других товаров. Подобные товары нередко оказываются дешевле ввозимой из основной части России продукции из-за таможенных барьеров, дороговизны доставки и слабой конкуренции между местными производителями в регионе.

С целью избежать уплаты таможенных пошлин и акцизов серые предприниматели используют разнообразные приемы. Перевозчики топлива, например, наполняют горючим бензобаки своих автомобилей на российской территории, а после возвращения в свою страну сливают содержимое и продают его. Некоторые водители кустарным способом увеличивают размеры бензобаков, другие используют легковые автомобили (особенно марки «Volkswagen Passat») с нестандартно большим размером баков, третьи, более крупные, теневые предприниматели даже создают фиктивные трансграничные автобусные маршруты с целью перевозки топлива. Так как между прилегающими друг к другу эстонским городом Нарвой и российским Ивангородом один и тот же человек вполне может путешествовать пешком даже несколько раз в день, это открывает возможности для доставки мелких партий более широкого круга товаров, а также для использования более разнообразных приемов их сокрытия от контроля (например, в детских колясках).

Нередко челночная торговля в той или иной степени приобретает форму так называемой «муравьиной торговли», когда товары перемещаются через границу мелкими партиями, а потом передаются более крупным предпринимателям. Например, некоторые водители пересекающих российско-финскую границу пассажирских автобусов и маршрутных такси перед началом поездки распределяют сигареты между пассажирами, угрожая отказаться от обслуживания тех, кто не согласится помочь в транспортировке табачных изделий формально разрешенными партиями. Некоторые фирмы даже организуют бесплатные или дешевые туры в Финляндию при условии, что пассажиры будут содействовать им в вывозе сигарет и ввозе ширпортеба. В Польше те приграничные серые предприниматели, которые сбывают закупленные в Калининградской области бензин, также называются mrówki («муравьи»). Сходные схемы процветают и в других регионах, прилегающих к границе между ЕС и РФ.

Последствия и реакция властей

Уже в 1990-х гг. рост трансграничной активности «челноков», перевозивших товары на своих личных автомобилях, стала причиной периодического возникновения транспортных заторов на границе. Хотя благодаря программам приграничного сотрудничества между ЕС и Россией некоторые пункты пропуска и прилегающие к ним дороги были модернизированы, интенсивность челночной торговли увеличивалась, и потому проблема заторов осталась нерешенной.

Другим противоречивым эффектом челночной торговли в странах назначения товаров стало ее негативное влияние на легальный бизнес, специализирующийся на продаже топлива, табачных изделий и некоторых продуктов питания. В большинстве случаев (за исключения серой торговли польскими товарами в Калининградской области) Россия придерживается относительно терпимой политики по отношению к деятельности «челноков», поскольку те закупают, в основном, российские товары, принося тем самым приграничным регионам РФ прибыль и дополнительные рабочие места. Влияние челночной торговли на страны ЕС (особенно страны Балтии и Польшу) более противоречиво. С одной стороны, она обеспечивает неформальную занятость многим жителям приграничных регионов, страдающих от высокого уровня безработицы; в частности в эстонском уезде Ида-Вирумаа, в латвийском крае Латгале, литовском Клайпедском уезде и польском Варминско-Мазурском воеводстве такой уровень колеблется от 15 до более чем 20 процентов. С учетом этого власти упомянутых стран-членов ЕС долгое время не решались предпринимать жесткие меры против серой торговли, опасаясь серьезных социально-экономических последствий. Однако, в конце концов наносимый челночным бизнесом ущерб легальной торговле рядом упомянутых товаров и все более усугублявшаяся проблема транспортных заторов на границе все же побудили правительства данных государств резко ужесточить свою политику.

Итак, в 2008-2009 гг. страны и Балтии решили предпринять первые за долгие годы серьезные меры против серой торговли табачными изделиями, уменьшив дневную норму разрешенного ввоза с 200 до 40 сигарет (для сравнения, в Финляндии 200 сигарет разрешается ввозить и по сей день). Это сделало такого рода торговлю невыгодной, и потому многие челноки переключились на бензин, тогда как другие стали доставлять сигареты через границу нелегально. Тем не менее, предпринятые меры отнюдь не подорвали теневой рынок табачных изделий. В начале 2010-х годов доля нелегальных сигарет на латвийском рынке оценивалась в 50%, в Литве и Эстонии – в 25%, в Польше – в 15%. В этой связи можно также отметить, что в Эстонии и в Польше среднее потребление сигарет (более 1500 на одного взрослого в год) превышает уровень потребления в большинстве стран ЕС; тогда как в Финляндии, Латвии и Эстонии уровень такого потребления значительно ниже, чем в Эстонии и Польше, но все же довольно высок (600-800 сигарет)[3].

Следующая волна таможенных ограничений оказалась направлена против серой торговлей бензином, который в ЕС стоит почти вдвое дороже, чем в России. В 2011 г. Литва начала взимать акцизные сборы за топливо в баках автомобилей, пересекающих границу чаще, чем пять раз в месяц. В 2012 г. Латвия ввела сходные меры по отношению к тем, кто пересекал границу более одного раза в неделю, а Эстония начала облагать сборами топливо в «подозрительных» автомобилях, по мнению таможенников имевших в своих бензобаках больше топлива, чем это необходимо для того, чтобы доехать до пункта назначения внутри страны. В 2013г. Польша приступила к обложению акцизными сборами тех автомобилистов, которые выезжали за пределы страны чаще 10 раз в месяц.

Как это часто происходит в подобных случаях, лазейки для серой торговли продолжают существовать: например, некоторые теневые предприниматели покупают бензин у пересекающих границу между ЕС и Россией дальнобойщиков. И все же предпринятые правительствами стран Балтии и Польши меры нанесли ощутимый удар по челночному бизнесу, представителям которого стало труднее обходить ограничения, оставаясь безнаказанными.

Тенденции политизации проблемы

Таким образом, после многих лет осторожной политики, Польша и страны Балтии с конца 2000-х гг. прибегли к жестким мерам по отношению к челночным торговцам. Суровые меры лишили многих жителей депрессивных приграничных районов важного источника дохода, что привело к массовому недовольству.

В некоторых случаях ограничения неформальной приграничной торговли привели к протестным акциям – феномену не слишком типичному для соответствующих регионов. В феврале 2012 г. жители латвийского края Латгале отреагировали на введение в действие бензиновых сборов организацией нескольких демонстраций и пикетов в городах Риге и Резекне, а также сбором подписей под петицией против нововведения. Некоторые из латгальских активистов даже потребовали у центральных властей предоставления их региону статуса автономии. В Северной Польше введение аналогичных акцизных сборов привело даже к более мощным протестам. В мае-июне 2013 г. недовольные организовали массовые акции у границе с Россией, а также направили петицию в Конституционный суд Польши. Им удалось быть услышанными не только СМИ, но и крупными оппозиционными партиями; но, в конечном счете, это привело лишь к тому, что таможенные нормы стали лишь несколько более гибкими и формально соответствующими национальному законодательству.

Хотя в этих и других случаях протестовавшим не удалось добиться от властей существенных уступок, сложившаяся ситуация может служить для последних тревожным сигналом. Если безработные жители приграничных регионов окажутся не в состоянии изыскать другие возможности для занятия челночной торговлей или не найдут альтернативный заработок в своих регионах, либо мигрировав за их пределы (последнее, в частности, значительно ослабляет протестный потенциал в эстонском русскоязычном уезде Ида-Вирумаа), власти рискуют столкнуться с еще более сложными социальными проблемами.

Следует отметить, что протестные акции против ужесточения таможенной политики, в ходе которых иногда выдвигаются требования дать региону больше самостоятельности, имеют место не только в граничащих с РФ регионах ЕС, но также и в российской Калининградской области.  Например, в октябре 2013 г. местные активисты организовали в Калининграде сетевую кампанию с осуждением инициированной Россией «таможенной войны» против Литвы. Активисты призвали к проведению митинга, который, в конечном счете, был отменен, поскольку Россия прекратила придирчивые сплошные проверки въезжающих в регион литовских грузовиков.

Заключение

Серая челночная торговля через границу между Россией и странами ЕС в некоторых отношениях оказалась гораздо успешнее, чем официально санкционированное приграничное сотрудничество. В самом деле, довольно непросто идентифицировать такие формы последнего, которые обеспечивали бы возможность получения дохода от трансграничной деятельности столь большому количеству людей и которые в такой степени стимулировали бы трансграничное движение людей и транспорта. Вместе с тем, челночная торговля наносит серьезный ущерб работающим в ряде сфер легальным предприятиям (которые также обеспечивают немало рабочих мест), а также является одной из главных причин парализующих трансграничное транспортное сообщение заторов.

Ввиду того, что потоки закупаемых «челноками» товаров направлены преимущественно на Запад, из РФ в ЕС, Россия сравнительно либерально относится к такого рода деятельности, которая приносит ее приграничным территориям дополнительные доходы и рабочие места. Вместе с тем, российские власти с меньшим одобрением воспринимают активность калининградских торговцев, закупающих в Польше более дешевые продукты питания и промышленные товары. Что касается граничащих с РФ стран ЕС, то Финляндия пока относительно толерантна к серой торговле бензином и табачными изделиями, в то время как страны Балтии и Польша, после многих лет терпимости, в последние годы перешли к более жестким и репрессивным мерам. Такие меры спровоцировали нетипично сильные, хотя и кратковременные, протестные акции в ряде тех приграничных регионах, которые особенно страдают от безработицы. В перспективе остается неясным, отреагируют ли занятые челночной торговлей жители приграничья на дальнейшее неблагоприятное изменение ситуации новыми, еще более серьезными протестными акциями, либо они смогут адаптироваться к меняющимся обстоятельствам иными способами: нащупав какие-либо другие эффективные практики серых трансграничных торговых операций или найдя возможности трудоустройства за пределами своих депрессивных регионов.

 ----------------------------------—

[1] В настоящее время с Россией граничат пять следующих стран, являющихся членами ЕС (с севера на юг): Финляндия, Эстония, Латвия, Литва и Польша.

[2] Более подробно см.: Serghei Golunov, EU-Russian Border Security: Challenges, (Mis)perceptions, and Responses (London: Routledge, 2012), Part V. 

[3] Cigarette Consumption, http://www.tobaccoatlas.org/products/cigarette_consumption/annual_cigare…

 ---------------------------------—

Оригинал: Serghei Golunov. «The Grey Trade of the EU-Russia Borderlands: Economic Obstacle or Opportunity?» PONARS Eurasia

Адам Сталберг, Технологический институт штата Джорджия

Изменяющаяся конъюнктура рынка природного газа, движимая развитием проектов поставок сжиженного природного газа (СПГ), бум разработки нетрадиционных запасов газа в Северной Америке, затяжной глобальный экономический спад, пересмотр норм в атомной промышленности в период после фукусимской аварии и меняющаяся география спроса и предложения — все это привело к возобновлению дебатов по поводу геополитики энергетической безопасности России. Общим рефреном является то, что увеличивающаяся взаимосвязанность и гибкость глобальных рынков газа внесет долгожданные коррективы в российскую энергетическую политику внутри самой страны и за рубежом, подталкивая Россию к прагматическим коммерческим сделкам и политическим компромиссам во взаимоотношениях с европейскими и азиатскими партнерами. Недавние шаги в направлении диверсификации поставок и пересмотра цен в Европе — особенно со стороны сильно зависимых от импорта Литвы, Болгарии и Украины — рассматриваются в качестве предвестников такого изменения соотношения сил в евразийской энергетической дипломатии.

Другие же, включая российское руководство, не разделяют энтузиазма по поводу добычи сланцевого газа, считая это мыльным пузырем, которому суждено лопнуть. Они храбрятся, утверждая, что Россия продолжит пользоваться возрастающими преимуществами в сфере поставок, позволяющими ей поддерживать свои политические амбиции в отношениях с европейскими производителями-конкурентами, уязвимыми транзитными государствами и европейскими потребителями. Они рассматривают новые благоприятные соглашения о поставках с Сербией и Арменией, неудачу проекта обходного трубопровода «Набукко» и активность «Газпрома» в процессе продажи обанкротившейся греческой национальной газовой компании в качестве признаков сохраняющейся силы Москвы и свидетельства того, что ее пренебрежительное отношение к глобальной революции в газовой сфере является чем-то большим, нежели принятием желаемого за действительное.

Этот спор является следствием дебатов относительно значения ресурсного национализма, которые ведутся между сторониками реалистичной политики и ее критиками. Однако такая формула отражает ложное противопоставление между глобализацией и геополитикой и не учитывает неоднозначность достижений Москвы в сфере газовой дипломатии. Кроме того, разговоры о закате нефтегазового государства преждевременно сбрасывают Россию со счетов, недооценивая долгосрочные преимущества «Газпрома» на устоявшихся рынках по всей Евразии. Подобные рассуждения также рассматривают как данность революционный эффект действия связки СПГ со сланцевыми месторождениями, не пытаясь в полной мере оценить ни степень неопределенности в последних тенденциях, ни то, как нынешние предпочтения Москвы способны повлиять на ее возможности в будущем. Снятие такого рода шор могло бы продемонстрировать преимущество реализации совместных инициатив, ориентированных на получение прибыли, перед атавистическими силовыми играми вокруг российской, европейской и американской энергетической безопасности.

Геополитика российской газовой дипломатии: разнородная картина

При Владимире Путине российская внешняя политика в энергетической сфере включила в себя взаимосвязанные цели: сохранения своей доли на устоявшихся газовых рынках, предотвращения конкуренции со стороны других источников и поставщиков, а также использования этих усилий для обретения коммерческой и политической выгоды. Москва полагается на разнообразные тактические приемы — например, на произвольное снижение или повышение цен, получение обязательств купить товар или выплатить неустойку, гарантированные государством субсидии и централизованный контроль над потреблением внутри страны, освобождение от налога на экспорт, физическое прерывание поставок или завуалированные угрозы организовать новый газовый картель и произвольно перераспределить поставки между постоянными клиентами в зависимых от импорта европейских странах и развивающимися рынками в Азии. С помощью этих приемов Москва часто использовала огромные запасы природного газа и разветвленную сеть трубопроводов против уязвимых потребителей постсоветского пространства и транзитных государств. Это осуществлялось, по-видимому, без особой оглядки на неприятности, причиняемые расположенным далее потребителям в Европе и центрально-азиатским поставщикам. В связи с этим, широко распространено мнение о том, что геополитическое облегчение совпадет с устойчивым снижением спроса на газ в Европе, ростом глобальных рынков СПГ, бумом разработки нетрадиционных запасов газа в США и агрессивной конкуренцией других поставщиков за новые рынки. Ожидается, что все эти факторы вместе взятые изменят конъюнктуру глобального газового рынка в направлении, в основном неблагоприятном для реализации Россией своих амбиций великой державы, заставляя Москву пересмотреть свою основанную на принуждении стратегию.

И все же этот популярный сюжет слишком примитивен для анализа изменений российской политики в энергетической сфере. На сегодняшний день энергетическая политика не является ни хорошо интегрированной в последовательную российскую национальную стратегию, ни первостепенным движущим фактором сотрудничества или конфликта. Внутри страны структурные препятствия и непрозрачность институтов подпитывают в рассматриваемом секторе противоположные интересы по поводу инвестирования, разработки новых месторождений, ценообразования, налогов, распределения, доступа к трубопроводам и корпоративного управления. Это, в свою очередь, подрывает способность Кремля управлять национальными газовыми ресурсами государственных и частных компаний в своих стратегических целях. Оглядываясь назад, можно констатировать, что алармистские оценки природного газа как заменителя ядерной мощи, придающего России статус супердержавы, оказались абсолютно неправильными.

Аналогично, угрозы Москвы оказались более преувеличенными, чем ее способность к реальным действиям. Несмотря на очевидные попытки манипулировать стационарной и определенной региональными рамками инфраструктурой доставки природного газа, успех оказался менее устойчивым и впечатляющим, чем это обычно считается. В тех случаях, когда Москве удавалось реализовать свои выгоды, играя в трубопроводную политику, она добивалась бóльшего успеха в деле отстаивания выгодных коммерческих условий по ценам или объемам поставок, нежели в плане изменения внешней политики напрямую зависимых от нее стран-потребителей. Физическое перекрытие также происходило редко, и как свидетельствуют следовавшие одна за другой «газовые войны» с Украиной, отношения на фоне отключений неконтролируемо обострялись и вели к большим финансовым и репутационным издержкам для российских компаний и для Кремля. Москве приходилось выполнять угрозы и прервать поставки, оказавшись «созависимой» от экспорта газа в Европу с точки зрения наполнения казны и компенсации потерь в газовом секторе. Это показывает ограниченность, если не обоюдоострость силового потенциала газового оружия. Соответственно, в каких-либо разговорах о геополитическом наказании, обусловленном изменением конъюнктуры газового рынка, должны проводиться различия между бесполезными словопрениями и анализом нюансов, дилемм и перемен в результатах российской газовой дипломатии.

Роль России уменьшается ...

С учетом вышесказанного, нет сомнений в том, что Россия, которая как поставщик обычного газа привыкла полагаться на традиционные трубопроводы и долгосрочные контракты, сейчас ощущает жесткую конкуренцию по всем направлениям. Диверсификация поставок с Ближнего Востока и Западной Африки в сочетании с возможностями покупать СПГ сменилась сланцевым бумом в США (опередившими Россию в качестве лидера по добыче газа) и перспективами добычи газа из нетрадиционных источников в Восточной Европе, ослабили контроль России над устоявшимися рынками в ЕС. Споры по поводу привязки цен на газ к ценам на нефть, которые были инициированы Францией, Германией и Италией в ответ на перенасыщение рынка глобального предложения, подготовили почву для пересмотра условий поставки. Своими действиями они также спровоцировали замораживание совместного (с участием Газпрома и Европы) проекта освоения месторождения в Баренцевом море, а также решение Норвегии снизить цены на свои ресурсы с тем, чтобы расширить контролируемую ей долю рынка ЕС в 2012 г. В дополнение к этому, неблагоприятное судебное решение по результатам ведущегося в ЕС антимонопольного расследования способно расстроить стратегию Москвы по ограничению конкуренции и доминированию на европейском газовом рынке посредством обладания ресурсами как поставок, так и распределения. Последовательная игра Китая на разнице в ценах и успешность его усилий держать Москву на безопасном расстоянии в процессе заключения нового соглашения по газопроводу лишь подчеркивают то, что России, по всей видимости, придется продолжать играть роль заложника прежде зависимых от нее газовых рынков.

Положение «Газпрома» на рынках энергоносителей подвергается испытаниям и в постсоветской Евразии. В ответ на решимость России отстаивать сомнительные с коммерческой точки зрения проекты идущих в обход Украины трубопроводов «Северный поток» и «Южный поток», Киев готов избавиться от газпромовской монополии на поставки посредством привлечения инвестиций в разработку своих сланцевых месторождений и диверсификацию поставок природного газа за счет европейских экспортеров. Интригующим поворотом событий стало заключение немецкой компанией RWE контракта на поставку небольшого, но возрастающего объема сырья (частично российского происхождения, на основании права реэкспорта) в Украину с использованием транзитных услуг Польши и Венгрии. Такая идея направить обратно поток европейского газа приобрела популярность в рамках Вышеградской четверки и придала Киеву смелости отказаться от существовавших контрактов с Газпромом (обязывавших покупателя принять товар или выплатить неустойку) применительно ко второму году их действия. Литва также угрожает покончить с российским диктатом и с произвольным ценообразованием посредством строительства терминала сжиженного газа, способного со временем обеспечить до 60% нужд страны. Интересно, что данная платформа, предназначенная для того, чтобы помочь этому «энергетическому острову» ЕС, получила название «Независимость». Более того, неудача трубопровода «Набукко» вероятно станет для «Газпрома» пирровой победой, учитывая ту неопределенность, которая ставит в тупик проект «Южный поток» и то, что приоритетный проект трансадриатического газопровода увеличивает возможности попасть на столь ценные для России европейские и балканские рынки для конкурирующего каспийского газа.

Происходящая на зарубежных рынках диверсификация дополняется ослаблением привилегированного положения «Газпрома» в самой России. Снижение цен в Европе ограничивает доходы компании, как раз когда ей приходится нести значительно более высокие расходы по разработке новых месторождений и прокладке трубопроводов. Более того, давление со стороны независимых газовых компаний побудило российское правительство удвоить налоги на добычу. Конкуренция, подогреваемая такими независимыми производителями газа, как «Новатэк», а также находящимся в государственной собственности нефтяным гигантом «Роснефтью», понизила цены и переманила у «Газпрома» выгодных клиентов из промышленной сферы. Решение либерализировать экспорт СПГ в 2014 г. в совокупности с передачей активов «Новатэку», принимая во внимание неясные связи этой компании с Путиным, также выдает стремление Кремля застраховать «Газпром» от проблем на становящемся все более конкурентным европейском рынке.

.... Но она не выходит из игры

Несмотря на эти удары по монопольной позиции «Газпрома», Россия отнюдь не находится в безнадежном положении, в особенности на европейских газовых рынках. Главная причина этого коренится в структуре газовой промышленности. Для энергетической безопасности имеет значение не просто физическая доставка, но также надежный и дешевый доступ. С учетом острых противоречий между конкурентами в глобальной экономике, коммунальные службы, компании и государства крайне чувствительны к ценовым колебаниям. История волатильности цен в данном секторе и потребность в обеспечении стабильных поставок для производства энергии в базовом режиме затрудняют вытеснение России, и увеличивают инвестиционные риски обеспечения диверсификации будущих поставок энергии во время периодов дешевого газа. В отличие от единого в глобальном масштабе нефтяного сектора, рынки природного газа останутся в обозримом будущем раздробленными по регионам. Это во многом объясняется сложными проблемами наземной инфраструктуры, связанными с хранением и обеспечением транспортировки газа, а также с высокой стоимостью поставок на дальние расстояния и с политическим сопротивлением рыночным реформам во многих странах. Нерегулируемость газового рынка США и сопутствующие стимулы для конкуренции в области ценообразования между частными компаниями средней величины (которые имеют столь важное значение для зарождения сланцевой революции) трудно воспроизвести даже в Европе, где национальные энергетические компании и действующие контракты остаются негибкими. Хотя сланцевый бум в США привел к замещению прежних поставок природного газа, он не изменил само состояние зависимости от импорта крупных потребителей в Европе или Азии. Если цепная реакция в конечном счете вызовет серьезные проблемы с российскими поставками в Европу, она также нанесет ущерб ключевым каспийским поставщикам энергии на дальнее расстояние и Турции как развивающемуся центру газового транзита; это потенциально может сблизить их с Москвой.

Структура отрасли консервирует российские конкурентные преимущества применительно к устоявшимся европейским рынкам. Наследие инвестиций советского периода, наличие производства и трансграничные трубопроводы большого диаметра существенно уменьшают фактические издержки и обеспечивают «Газпрому» достаточную прибыль для того, чтобы поставлять дешевый газ в Европу. Хотя потери в объемах и доходах возможны, тем не менее, Россия готова увеличить свою долю на рынке в наступающей эре конкуренции спотовых цен. Верно также и то, что перед Россией стоят очень серьезные проблемы и перспектива увеличения расходов на освоение новых традиционных месторождений в Восточной Сибири для того, чтобы компенсировать падение добычи в Западной Сибири или чтобы реализовать ее сланцевый потенциал. Однако такие трудности следует сопоставить с сопротивлением разработке сланцевых месторождений в Европе, первоначальными затратами на развитие инфраструктуры СПГ по всему миру и с перспективами освоения гидратов метана и других нетрадиционных источников газа в России и Арктике.

Политика России, кроме того, ведет к трудностям не для всех европейских государств. Как показали следовавшие один за другим газовые конфликты, европейские потребители зависимы от «Газпрома» отнюдь не в одинаковой степени: как цены, так и доли рынков серьезно различаются на западе и востоке . Недавние исследования показывают, что эти разделения не только проходят по границам стран-членов ЕС, но также портят отношения между правительствами и могущественными энергетическими компаниями в Западной Европе, ибо последние стабильно благожелательно относятся к установлению максимизирующих прибыль бизнес-альянсов, которые сближают их с «Газпромом». Несмотря на то, что репутация России как надежного поставщика запятнана, эти близкие корпоративные отношения, основанные на опыте и обоюдных интересах, создают ей материальный и нормативный плацдарм в Европе (который будет трудно уничтожить) и, возможно, даже возможность использования избирательной ценовой дискриминации.

Имея дело с движущимися целями

Было бы преждевременным предсказывать геополитическую судьбу России, принимая во внимание неопределенность масштабов глобальной трансформации в газовой сфере. Хотя она останется значимым с коммерческой точки зрения партнером, политическое содержание и эффективность газовой дипломатии Москвы станут более ограниченными. В конечном счете, это состояние будет зависеть от находящихся вне контроля Москвы факторов, меняющих характер игры, включая будущее газового сектора США, перспективы доставки традиционных ресурсов по трубопроводам из Ирака и Ирана, шельфового газа из арктического и средиземноморского регионов, эксплуатации нетрадиционных источников в Евразии и за ее пределами, судьбы глобальной политики по вопросам изменения климата, перспектив коммерческого использования газа в транспортном секторе, его привлекательности по сравнению с дешевым углем и другими базисными источниками, стремления Китая к безопасности и диверсификации в энергетической сфере, а также от значимости всего вышеназванного для процесса перераспределения баланса влияния между региональными потребителями и поставщиками. Эти обстоятельства будут взаимозависимыми и останутся за пределами возможностей со стороны каких-либо государств их контролировать.

Однако, участники принятия политических решений в Европе, Москве и Вашингтоне стоят перед принятием таких решений по газу, которые могут повлиять на характер их отношений за пределами коммерческой сферы. Для европейских покупателей было бы полезно теснее работать с с альтернативными российскими игроками на газовом рынке, чтобы углубить то взаимное влияние, которое было налажено на основе исторически сложившихся связей с Газпромом. Они могли бы пригласить различные российские компании присоединиться к процессу развития диверсификации посредством создания новых площадок для хранения, отказа от привязки цены на газ к цене на нефть, получения доступа к газопроводам и к добыче сланцевого газа. Это ограничило бы свободу маневра для Газпрома, в то же время расширив число новых российских игроков в развитии схем ценообразования, основанных на соотношении спроса и предложения на континенте.

Аналогично, Москва могла бы усилить свое конкурентное преимущество на уже устоявшихся и возникающих газовых рынках, а также восстановить свою репутацию надежного поставщика, продолжая открывать для российского бизнеса возможности развития неаффилированного с «Газпромом» производства и для зарубежных инвестиций. Даже при сохранении государственной собственности и монополии «Газпрома» на экспортные трубопроводы рост российской газодобычи может оказаться полезным для потребителей внутри страны и за рубежом. Условием этого является систематическая корректировка непрозрачности регулирования, совершенствование конкурентной среды на внутреннем рынке, встраивание модернизированного традиционного производства и новых проектов в сфере СПГ в региональные рынки,.

Со своей стороны, участники процесса принятия политических решений в США должны осознавать, что продвижение связки сланцевого и сжиженного природного газа будет означать появление на глобальном газовом рынке как победителей, так и проигравших. Если американский газовый бум приведет к вытеснению значительной части европейского экспорта России и прикаспийских государств из Европы, вместе с тем способствуя увеличению поставок в Азию, проблема будет заключаться в противодействии чреватому рисками авантюризму. В связи с этим, поддерживая совместные коммерческие предприятия, оказывая техническую помощь в сфере управления негативными последствиями нового производства, передавая технологии эффективного развития объектов добычи газа из нетрадиционных источников газа и комплексов сжиженного природного газа в России, Вашингтон может способствовать появлению российских игроков в новую газовую эру. Это облегчило бы принятие в кулуарах необходимых для Москвы сложных решений по противодействию сложившимся институциональным практикам произвольного регулирования. Это в свою очередь, могло бы сохранить коммерческую конкурентоспособность российского газового экспорта, в то же время повысив для Кремля политическую и экономическую стоимость агрессивной демонстрации остатков своей ослабевающей мощи на рынках Европы и Евразии.

Оригинал на русском: Адам Сталберг. «Почему российское газовое оружие перестало работать?»

Original in English: Adam Stulberg. «Russia and the Geopolitics of Natural Gas: Leveraging or Succumbing to Revolution?»

  Эндрю Барнс, Кентский университет

Всем известно, что российская экономика зависит от энергетического экспорта, но насколько на самом деле она уязвима в этом аспекте? Что произошло бы, если бы глобальные цены на энергоресурсы резко упали? В настоящей статье рассматриваются варианты того, как падение доходов от энергоэкспорта (в свете сланцевой революции) скажется на России в трех сферах: налоговой, финансовой и политической.

В каждой из них эффект падения цен на нефть будет более-менее автоматическим. К примеру, падение поступлений от экспорта нефти и газа будет означать рост бюджетного дефицита (при условии, что все остальные факторы будут оставаться на том же уровне). Предсказать такой эффект легко: чем больше будут потери доходов от экспорта, тем больше дефицит. Однако другие последствия зависят от многих факторов, в том числе и от решений, которые будут приниматься как на индивидуальном, так и на групповом уровне. К примеру, хотя наблюдатели порой предполагают или даже утверждают, что правительство будет «вынуждено» отреагировать на кризис тем или иным способом, у руководства всегда есть свобода маневра для того, чтобы проявить упорство и выдержку в кризисной ситуации. Аналогичным образом, существует множество вариантов реагирования на стресс политическими альянсами. Эти реакции трудно предсказать, но институциональные договоренности и модели поведения в прошлом могут помочь наблюдателям при составлении прогнозов.

Что представляет из себя российская экономика и как она функционирует

Для того, чтобы понять, как может российская экономика отреагировать на шок, важно обратить внимание не только на ее слабые стороны, но и на тот факт, что ей до сих пор удалось избежать немало ухабов на своем пути. Российская экономика находится отнюдь не в плачевном состоянии, она не балансирует на грани катастрофы, у нее весьма неплохие экономические показатели. По оценке Всемирно банка, Россия относится к странам «выше среднего дохода», ее ВВП на душу населения составляет почти 20 тысяч долларов по паритету покупательной способности и более 12 тысяч долларов по номинальному курсу. После кризиса 2009-10 гг. экономика вновь стала расти и в течение прошлого десятилетия, за исключением двух лет кризиса, бюджет оставался сбалансированным. Продолжительность жизни для мужчин и женщин выросла, вот уже несколько лет доля людей, живущих ниже уровня бедности продолжает сокращаться, а уровень безработицы остается низким. Последние показатели инфляции оказались на удивление высокими, но существенная доля этого роста была обусловлена засухой, поразившей Россию, а также параллельным скачком цен на сырье. Внешний долг России составляет значительно меньше 50% ВВП, а краткосрочные долги составляют лишь 12-17% от общего объема внешнего долга. По этой и многим другим показателям Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) определила Россию как государство «вписывающееся в категорию стран ОЭСР, и отнюдь не чуждое для них».

Конечно же, Россия в немалой степени зависит от экспорта нефти и газа, который составляет приблизительно 66% всего товарного экспорта, что на 5% выше по сравнению с 2007 г. Более того, хотя общий бюджет сбалансирован, дефицит не-нефтяного сектора составляет около 10% ВВП, и это положение сохраняется со времен кризиса 2009 г.

Но даже и в этом аспекте ситуация могла бы выглядеть гораздо хуже. По сравнению с другими нефте-государствами, с начала нулевых годов Россия оказалась на редкость успешной в деле смягчения безличностных автоматических эффектов высоких доходов от углеводородов. Она не позволила давлению, порожденному высокими поступлениями от экспорта нефти, привести к повышению курса рубля, и отложила излишки доходов на времена, когда цены на углеводороды снизятся. В 2008 г., когда размеры Стабилизационного фонда достигли 157 млрд., запасы были поделены между Резервным фондом (125 млрд.) и Фондом национального благосостояния. В годы кризиса первый из них был опустошен до 25 млрд., но на сегодняшний день оба фонда находятся на уровне 85 млрд. Более того, даже в годы экономического бума стране удалось удержаться от соблазна начать брать в займы инвестиции в счет будущих поступлений от углеводородов.

И наконец, к счастью для России, в ее экономике есть другие важные сектора, и доход от природной ренты составляет всего лишь около 22% ВВП. С точки зрения своей экономической структуры и политического выбора Россия — это отнюдь не Саудовская Аравия или Кувейт (которые более уязвимы с экономической точки зрения) и не Венесуэла (которая ведет рискованную политическую игру).

Во времена нефтяного бума больше всего вызывали беспокойство события  в России, связанные с политическими и экономическими структурами. Если говорить в более широком и очевидном для всех смысле, то политическая система стала более авторитарной. Если же подходить более нюансировано, то следует отметить, что развилось большое разнообразие сетей политических и экономических действующих лиц, которые соперничают друг с другом, а также с официальной властью. В то же время развивалась и даже расширялась одна из особо пагубных форм коррупции. Дело в том, что, как показал опыт Китая последних 30 с лишним лет, коррупция не всегда вредна процессу роста. Однако российская версия коррупции носит конфискационный характер, когда всякий взяточник или изыматель излишков забирает столько, сколько можно забрать, и взятка уже не играет роли «смазки» — предсказуемой цены ведения дела, средства для решения проблем. Нефте-газовые деньги не порождают этих проблем, однако они способствуют распространению этого вида коррупции. Многие другие страны сталкивались с аналогичными проблемами, когда цены на нефть не были столь высоки, в том числе это касалось и СССР 80-х годов и Россию 90-х годов прошлого столетия. Как скажется эффект снижения доходов на структурах, которые наживались на этих доходах, зависит от многих обстоятельств, и предсказать это труднее всего.

Бюджет и углеводороды

Если доходы от нефти и газа резко упадут, то федеральный бюджет окажется в дефиците. Это — не бином Ньютона и, как мы уже неоднократно убеждались на примерах в прошлом, происходит автоматически. Такое случается с любой страной, цены на основной предмет экспорта которой (а, следовательно, и доходы) падают. Вопрос заключается в том, что произойдет дальше.

В краткосрочной перспективе Россия смогла бы заткнуть образовавшиеся дыры излишками от нефтяных доходов, которые откладывались в течение нескольких последних лет. Однако эти резервы были опустошены кризисом и надолго их не хватит – возможно на год, другой, если цены на нефть не вернутся на прежний уровень.

В среднесрочной перспективе России, возможно, удастся занять под приемлемый процент деньги на международных рынках. Ее низкий внешний долг делает ее привлекательным заемщиком средств. Помимо этого у российской экономики есть потенциал для роста, в том числе и благодаря возвращению прежних цен на углеводороды. Даже ее авторитарная власть может оказаться привлекательной для тех, кто занимается биржевыми операциями с облигациями: они могут рассчитывать на то, что государство применит власть для изъятия средств у общества с целью последующей выплаты долга инвесторам. Дефолт 1997г. подпортил репутацию России в этом аспекте, но такое происходило и с другими странами при иных обстоятельствах. В любом случае, в настоящий момент у кредиторов не такой уж большой выбор. Возможно Россия предпочтет иной путь: резко сократит свои расходы и, отказавшись от иностранных займов, пойдет по пути наименьшего сопротивления — воспользуется рынком ценных бумаг с фиксированной ставкой.

Конечно же, нельзя вечно влезать в долги, чтобы покрывать дефицит. Правительство могло бы пойти на определенные изменения фискальной политики с целью решения проблемы бюджетного дисбаланса, но это будут трудные шаги и их принятие отнюдь не будет автоматическим. Одним из вариантов может стать увеличение налогов на экономическую деятельность, осуществляющуюся за пределами нефте-газового сектора, с целью компенсации утраченных доходов. Но эти налоги резко отрицательно скажутся на темпах экономического роста. Другим подходом могло бы стать дальнейшее сокращение расходов на социальное обеспечение, возможно, за счет повышения пенсионного возраста, но это породило бы большое недовольство в обществе.

Другой сферой, за счет которой можно было бы сэкономить средства, являются оборонные расходы. Но, учитывая как лоббистский потенциал военно-промышленного комплекса, так и националистический курс нынешнего правительства, рассчитанный на укрепление своей поддержки в обществе, это выглядит в высшей степени маловероятным. Поэтому надежды на решение проблемы долгосрочного дефицита бюджета следует возлагать на рост не-углеводородного сектора. Некоторый рост, скорее всего, произойдет просто в силу снижения прибыльности нефте-газового сектора (см. ниже). Однако система спутана по рукам и ногам конфискаторной коррупцией, которая никуда не денется  лишь потому, что цены на полезные ископаемые упадут.

Если в течение нескольких лет в России не произойдут структурные изменения, то рано или поздно она окажется в затруднительной ситуации. Если дефицит останется высоким, а долг будет продолжать расти, то международные рынки долговых инструментов могут прекратить предоставлять займы под приемлемые проценты. Правительство окажется в порочном цикле, предлагая все более высокие проценты для того, чтобы получить займы, и в какой-то момент наступит дефолт. Это, в свою очередь, приведет к массированному оттоку валюты, коллапсу рубля, взлету инфляции и экономическому спаду. Все это возможно. Но, к счастью для России, ни один из этих вариантов не выглядит весьма вероятным в ближайшие десять лет, если только на мировую экономику не обрушится очередное потрясение. Стабилизационный фонд, способность брать среднесрочные займы, возможности проведения фискальной реформы, а также вероятность роста других секторов – все это предотвратит реализацию пессимистического сценария.

Рубль и углеводороды

Если цены на нефть и газ на международных рынках упадут, то вместе с ними рухнет и курс рубля. Давление будет автоматическим: чем ниже будут цены на  нефть и газ, тем меньше долларов и евро потребители будут обменивать на рубли, чтобы покупать российские углеводороды. Однако эффект, произведенный давлением, будет зависеть от скорости снижения цен, а также от реакции правительства и других действующих лиц.

Если курс рубля будет падать стремительно, то последствия для России, как и любой другой страны с рухнувшей валютой, будут весьма серьезными: рост инфляции, бегство капиталов и полное прекращение потока иностранных инвестиций (по иронии судьбы, дурное обращение российских властей с иностранными инвесторами в прошлом может снизить эти потери, поскольку в настоящий момент иностранные инвестиции не столь высоки). Возможно, в долгосрочной перспективе еще более важным станет шаг властей, на который в подобной ситуации обычно идут все правительства: резкое повышение учетной ставки. Это, в свою очередь, вызовет экономический спад, приток займов замедлится, уровень потребления снизится, бизнес начнет сокращаться, а трудящиеся потеряют работу. Эти последствия еще долго будут иметь эффект даже после того, как произойдет восстановление курса рубля.

Если курс рубля будет снижаться медленно, то российская экономика в целом от этого выиграет. Автоматический эффект снижения курса сделает импортные товары дорогими, тогда как российский экспорт станет привлекательным. Более того, будет оказано некоторое давление с целью диверсификации экономики. Поскольку капиталовложения в добычу нефти и газа перестанут приносить большие доходы, то инвестиции будут направлены в другие отрасли.

Положительный момент для России заключается в том, что медленное снижение цен на нефть и газ является более вероятным, чем коллапс. Более того, у власти есть пространство для маневра с тем, чтобы замедлить снижение курса рубля, даже если цены на углеводороды будут стремительно падать. Поскольку такой эффект является прямой противоположностью голландской болезни, власти, в теории, могли бы ослабить меры, введенные для смягчения эффекта голландской болезни. А это означало бы снижение степени стерилизации доходов, ведь в настоящее время этот процесс автоматизирован в том смысле, что налоги повышаются как только цена на нефть пересекает определенный порог. Конечно же, нефтегазовые компании будут лоббировать снижение налогового бремени, если ситуация в международной экономике обернется не в их пользу. Однако даже тогда ширина и глубина восстановления экономики отчасти будет зависеть от системы коррупции, которая сложилась в стране. Если бы она стала менее конфискационной, то инвестиции в не-углеводородный сектор могли бы принести благосостояние. Но падение цен ни в коем случае не гарантирует изменение характера коррупции.

Элита и углеводороды

Важно помнит, что российская экономическая элита и верхушка нефтегазового сектора это отнюдь не одно и то же, поскольку первая включает в себя представителей военно-промышленного комплекса, железнодорожной отрасли, добывающей отрасли и банковского сектора (при том, что все они выгадывают от высоких цен на нефть и газ). В то же время было бы нелепо недооценивать власть углеводородных гигантов. Самым важным является руководство «Газпрома», из рядов которого вышел Дмитрий Медведев, а также руководство «Роснефти», которое возглавляет главный силовик Игорь Сечин. Но, помимо их есть и многие другие. Например, Геннадий Тимченко, предполагаемый партнер Путина, который разбогател, возглавляя компанию, занимающуюся торговлей нефти. Юрий Ковальчук, также входящий во внутренний круг, возглавляет «Банк Россия», стоимость которого измеряется миллиардами долларов, поскольку среди его прочих активов следует упомянуть и пенсионный фонд «Газпрома». Аркадий Ротенберг, старый знакомый как Путина, так и Тимченко, владеет компанией «Северный европейский трубный проект», которая обслуживает большинство трубопроводов «Газпрома».

Политический эффект падения цен на нефть и газ в немалой степени будет зависеть от того, как он скажется на элите, связанной с этими секторами. Непосредственный и автоматический результат будет порожден тем простым фактом, что денег станет меньше. Это будет означать, что уровень обогащения руководства сектора уменьшится и будет меньше средств для того, чтобы расплачиваться с остальными элементами системы

Дополнительные эффекты будут зависеть от реакции элиты. Важно помнить, что их отношения уже достаточно, мягко говоря, натянуты. «Роснефть» (Сечин) проявила полное отсутствие заинтересованности в сотрудничестве и, похоже, стремится к доминированию как в нефтяном, так и в газовом секторах России. В нефтяной отрасли «Роснефть» выросла на пустом месте за счет захвата активов «ЮКОСа», получая санкционированный государством доступ к крупным нефтяным месторождениям, а недавно – еще и благодаря покупке «ТНК-ВР», находившейся в частных руках. В газовом секторе вскоре после истории с «ЮКОСом» Сечин сорвал слияние с «Газпромом», а недавно «Роснефть» купила «Итеру», которая когда-то была частью империи «Газпрома». Доля «Газпрома» в добыче российского газа снизилась, тогда как «Роснефти» — выросла, наряду с ее долей в добыче нефти.

Такое соперничество внутри российской верхушки не смягчится лишь только потому, что поступления от нефти и газа снизятся. Вместо этого, конкуренция между игроками в системе может обостриться и принять более радикальные формы. Более того, Путину, возможно, придется произвести перестановки в руководстве крупнейших углеводородных компаний. Чья именно голова покатится, а чья – наоборот – возвысится, предсказать невозможно, но перетряска будет весьма вероятной. Однако нет никакой гарантии в том, что дестабилизация такого масштаба приведет к улучшению политического аспекта функционирования экономики.

Выводы

Снижение доходов на нефть и газ больно ударит по российской экономике и ее политической системе. Некоторые эффекты скажутся практически немедленно и автоматически: дефицит бюджета будет расти, курс рубля ослабнет, а элита переживет сильные потрясения. Однако более глубокие эффекты будут зависеть от решений и действий политического и экономического руководства. Если они сделают все неправильно, то как фискальная ситуация, так и соперничество внутри элиты выйдут из под контроля. Однако на ряде этапов у Путина и его правительства будет возможность принять меры по смягчению последствий снижения поступлений от углеводородов. Если это произойдет, то система будет действовать наобум. При это экономика слегка диверсифицируется и начнет медленно расти, а системная коррупция сохранится, хотя и денег будет меньше, тогда как внутривидовая борьба на верху будет продолжаться. В долгосрочной перспективе результат будет зависеть не столько от нефте-газовых денег, сколько от деловой хватки и власти Путина и его преемников.

Оригинал на русском: Эндрю Барнс. «Будет ли больно? Насколько уязвима Россия к падению цен на нефть?»

Original in English: Andrew Barnes. «How Much Would It Hurt? Exploring Russia’s Vulnerability to a Drop in Energy Prices.»

  Полина Синовец, Одесский Национальный университет

Избрание в Иране нового президента Хассана Рохани  вновь всколыхнуло  дискуссии о возможности Тегерана  пойти на компромисс относительно ядерной программы государства, а также о возросших перспективах найти, наконец, общий язык с международным сообществом. Официальная Москва считает, что основная проблема в отношениях с Ираном состоит в неумении или же в нежелании Соединенных Штатов понять истинные причины разработки  Тегераном ядерной программы. В то же время, собственно российское понимание того, чего же на самом деле хочет Иран, также не лишено недостатков, поскольку основано скорее на мифах, нежели на объективной оценке ситуации.  Ниже перечислены основные мифы.

Миф 1: Иран разрабатывает ядерную программу, поскольку нуждается в гарантиях безопасности, а не в ядерном оружии

Комментируя иранскую ядерную программу, известный российский эксперт в области нераспространения Владимир Орлов цитирует Президента Владимира Путина: «Я тоже так считаю, что под видом борьбы за недопущение распространения оружия массового уничтожения за счет за счет Ирана предпринимаются попытки другого характера, цели ставятся другие — сменить режим» Таким образом, исходя из логики россиян, Иран стремится получить от США недвусмысленные и убедительные гарантии безопасности, после чего «ядерный вопрос вообще уйдет с первых пунктов повестки дня».

Но какие именно гарантии,  путь даже теоретически, мог бы предоставить Запад, дабы удовлетворить Иран на столько, чтобы тот наверняка согласился отказаться от возможности разработки ядерного оружия? Должны ли такие гарантии иметь безусловный характер либо же содержать определенные «красные линии» относительно будущих действий Ирана?

Российский эксперт Алексей Арбатов когда-то отметил, что наиболее конструктивным видом гарантий безопасности могла бы стать формула «ненападение на Иран в обмен на его ненападение на Израиль либо же союзников США в Персидском Заливе». В то же время данный вид гарантий никак не остановит Иран от превращения в ядерное государство. Более того, такие гарантии никак не удержат Иран от раскачивания регионального равновесия сил в свою пользу, без непосредственного нападения на кого-либо. Даже не начиная войну, Иран сможет успешно провоцировать  агрессию со стороны других государств, в частности, Израиля.  Как представляется, гарантии безопасности такого рода не только не удержат Иран от пересечения ядерной черты, но испособны потенциально дестабилизировать нынешнее равновесие.

Кроме того, говорить о гарантиях целесообразно лишь в том случае, если  Тегеран действительно ищет лишь безопасности. Ведь не секрет, что духовный лидер Ирана Аятолла Хаменеи ассоциирует иранскую ядерную программу с независимостью и научно-техническим прогрессом государства. Зачем, в таком случае, Ирану ограничивать развитие своей ядерной программы, если она является  неким символом его величия и процветания?  Ситуация, на наш взгляд, в чем-то аналогична примеру Индии, которая тоже, в свое время, связывала ядерное оружие с национальной идеей. По словам премьер-министра Атала Бихари Ваджпаи, который в 1998 году санкционировал проведение индийских ядерных испытаний, они «дали Индии власть и могущество, дали уверенность в собственных силах». При этом, следует упомянуть, что в этот период безопасность государства не подвергалась никаким новым вызовам из вне, а отношения с Китаем и Пакистаном, казалось, обрели некоторую видимость стабильности.

Впрочем, даже если собственная безопасность не является единственной заботой Ирана, а выступает лишь предлогом для развития его ядерной программы, данный предлог благородно поддерживается российскими экспертами и политиками.  В 2008 году Исламская Республика публично заявила о том, что не нуждается ни в каких международных гарантиях безопасности, которые бы ограничивали развитие ее ядерной программы. В частности, тогдашний посол Ирана в России Голямреза Ансари, сказал: «Когда нам говорят о гарантиях безопасности  для Ирана, мы в этом ничего не понимаем, потому что мы в этом не нуждаемся». Это заявление Москва предпочла проигнорировать.

Миф 2: Иран – потенциальный союзник России

Данный миф весьма популярен в России, как среди экспертов и журналистов, так и на уровне массового сознания. В российских  интернет блогах Иран нередко предстает как естественный союзник России в силу общности интересов, ценностей  и целей, последнее относится, прежде всего, к стремлению противостоять влиянию США. Эта идея становится все более популярной по мере разрастания  кризиса вокруг Сирии, где россияне и американцы, поддерживая противостоящие лагеря, вновь оказались по разную сторону баррикад. Сегодня в российской социальной сети «В Контакте» даже существует специальная группа, чей девиз « Иран – наш основной союзник в борьбе с США». 

А заявление российского постпреда в НАТО Дмитрия Рогозина «Россия рассматривает любые военные действия против Ирана как угрозу собственным интересам» некоторые масс медиа интерпретировали как демонстрацию намерений Москвы поддержать Иран в случае конфликта на Ближнем Востоке.

В Тегеране сознают российские настроения. Анализируя отношения между Россией и США, иранские эксперты в свое время предсказали, что Москва быстро устанет от политики «перезагрузки», и не позволит Вашингтону проводить одностороннюю политику на Ближнем Востоке, в особенности по иранскому и  сирийскому направлениям.

Хотелось бы отметить, что данный миф существенным образом основывается на просоветском идеологическом мышлении в духе выдавать желаемое за действительное. Иранское руководство активно поддерживает геополитический баланс сил, нередко используя российские симпатии для того, чтобы блокировать любые всеобъемлющие санкции СБ ООН, направленные  на  развитие ядерной программы государства. В то же время, по ряду вопросов Тегеран поддерживает ценности и идеи, в корне противоречащие российским интересам. Например, в официальной  иранской прессе  Чечня предстает  исламским государством, силой интегрированным в Российскую Федерацию и борющимся за свою независимость. И хотя Иран рад видеть Россию в рядах своих защитников, он отказывается полагаться на Москву в наиболее щепетильных для него вопросах, таких, как, например,  обогащение урана.

Миф 3: После президентских выборов 2013 ожидается прорыв в переговорах по ядерной программе Ирана

Репутация  избранного в июле президента  Хассана Роухани  говорит о нем как об умеренном политике, критиковавшем  своего предшественника за излишнюю агрессивность и неумение найти общий язык с Западом.   Некоторые российские эксперты даже высказывали мнение о том, что смена президента Ирана с Махмуда Ахмадинеджада на Роухани не пойдет на пользу российским интересам. Они рассматривают фигуру Роухани, как человека, склонного выстраивать диалог с Западом, что может оказать негативное влияние на отношения Ирана с Россией. В пользу надежд на изменение характера иранской политики на более прозападную говорит и прошлое Роухани: в  начале 2000-х он выступал главным переговорщиком по ядерной программе государства. Именно он согласился на подписание Парижских соглашений, предусматривавших временное замораживание обогащения урана, и позволил инспекторам МАГАТЭ проводить более глубокие инспекции на иранских ядерных объектах. В своей первой пресс-конференции после выборов Роухани сказал: «Наша ядерная программа полностью прозрачна. Но мы готовы продемонстрировать еще большую прозрачность, чтобы доказать всему миру, что Исламская Республика Иран действует исключительно в  международно-правовом поле».

Данное заявление легко интерпретировать в двух направлениях. С одной стороны, оно может означать, что Роухани готов на некоторые уступки по ядерной программе Ирана, с другой, президент может просто сосредоточить  свои усилия на доказательстве легитимности работ, проводимых в рамках ядерной программы.  В любом случае Тегеран наверняка постарается использовать  имидж Роухани как «конструктивного» и «гибкого» политика для того, чтобы облегчить режим международных санкций без допущения существенных сдвигов по ядерной программе государства, будь то обогащение урана или же обеспечение полного доступа инспекторов МАГАТЭ на территорию страны.   Кроме того, даже наиболее оптимистичные оценки иранской  военной ядерной программы говорят о том, что  она была свернута в 2003 году, и соответственно Роухани,  пребывая в тот момент у власти, мог иметь отношение к ее развитию. Даже если это  и не так, необходимо помнить о том, что истинный глава ИРИ Аятолла Али Хаменеи руководит государством уже в течение двадцати пяти лет – когда наиболее консервативные, и наиболее либеральные президенты по очереди сменяли друг друга, и соответственно, ядерная программа прошла основные этапы от зарождения – вплоть до создания полного ядерного топливного цикла.   Иранские президенты, вероятно, несут ответственность за тактические шаги государства, в то время как именно Хаменеи  формирует его стратегию. 

Таким образом, если президентство Роухани и повлияет на переговоры с мировой общественностью по ядерной программе Ирана, то следует ожидать уступок, прежде всего, на тактическом уровне, а именно подготовки партнеров к идее о том, что Иран способен пойти на компромисс. Однако  изменение характера обсуждения целей Ирана отнюдь не означает того, что государство изменит свои цели, как таковые.

Вывод

Согласно мифам, популярным в России, Иран  пытается обеспечить свою безопасность, требуя у Запада некие ее гарантии; Иран является потенциальным союзником России в регионе; мир  ожидает скорый прорыв в переговорах  с ООН по иранской ядерной программе.  Именно такой Иран Москва защищает в Совете Безопасности ООН. Более того, именно под руководством Роухани Иран сможет получить  куда больше политических и экономических уступок от России, поскольку последняя  попытается удержать Тегеран в своей сфере влияния.

В то же время, существует и другая картинка Ирана, где Тегеран предстает решительным актором, настроенным на усиление своего влияния не только на Ближнем Востоке, но и на международной арене в целом. Иранская ядерная программа является важным свидетельством растущего экономического потенциала государства, его процветания, независимости и основой национальной гордости. Ядерное оружие тоже может рассматриваться как высочайшая стадия национального прогресса в Иране -  средством оберегания амбиций Тегерана и залогом возвращения государства к величию прошлой империи. Не важно, кто именно пребывает у власти – воин или дипломат, цель у Ирана останется прежней, однако  она будет доноситься до мира различными путями. Союзники нужны Ирану для достижения его целей, не столь важно, кто они – Россия или Запад.  В иранской культуре заложено стремление к величию государства при минимальном доверии к окружающему миру или зависимости от кого бы то ни было.   Если Иран станет ядерным государством, он займется отстаиванием своих интересов на Ближнем Востоке более агрессивным образом, что может спровоцировать конфликты с Израилем и США. В конце концов, России следует осознать, что появление на ее южных границах непредсказуемого, мощного и целеустремленного ядерного соседа навряд ли укрепит  ее безопасность.

Оригинал на русском: Полина Синовец. Три российскиз мифа об Иране.

Original in English: Polina Sinovets. Three Russian Myths About Iran.

  Аркадий Мошес, Финский институт международных отношений

Напряжение в российско-белорусских отношениях скрыто в тени более очевидных разногласий между Россией и Украиной, спровоцированных усилиями последней  — как теперь известно, неудачными — подписать на ноябрьском саммите Восточного Партнерства в Вильнюсе соглашение об ассоциации с ЕС. Белорусско-российский раздор стал следствием возросшей напористости в поведении белорусского президента Александра Лукашенко. Для тех людей, которые полагают, что Лукашенко давно потерял свободу маневра относительно Москвы, происходящие события должны были бы выглядеть неожиданными. Однако их нетрудно объяснить. Лукашенко счел, что появилась возможность использовать статус наиболее ценного союзника России для получения дополнительных экономических субсидий, что необходимо ему для переизбрания на президентский пост в 2015 г. Принимая во внимание сильный и публично заявленный интерес России к быстрому продвижению в деле создания Евразийского Экономического Союза, гамбит Лукашенко может стать успешным.

Новые противоречия

Символом нынешней фазы российско-белорусских отношений является так называемое «дело Баумгертнера». Владислав Баумгертнер, топ-менеджер российской калийной компании «Уралкалий», был арестован в Минске в августе. «Уралкалий» и белорусская компания «Беларуськалий» ранее состояли в картельном соглашении, однако в нынешнем году сотрудничество прекратилось, нанеся существенный ущерб Белоруссии. Минск воспринял развал картеля как результат заговора российских экономических субъектов. Баумгертнер был приглашен в Белоруссию для переговоров с премьер-министром страны Михаилом Мясниковичем. После того, как встреча окончилась ничем, Баумгертнер был задержан и помещен в камеру предварительного заключения КГБ, а позднее – под домашний арест. Он был обвинен в хищениях. Параллельно с этим, в международный розыск был объявлен один из совладельцев «Уралкалия» Сулейман Керимов, входящий в число богатейших бизнесменов России и представляющий республику Дагестан в российском Совете Федерации. Четверо других граждан России оказались также замешаны в деле: по сообщениям СМИ, белорусские спецслужбы в октябре пытались похитить одного из них в Москве. В качестве условия освобождения и выдачи Баумгертнера России Лукашенко публично потребовал полной компенсации ущерба, якобы нанесенного Белоруссии. Баумгертнер был экстрадирован в Россию в конце ноября, но только после того, как дело против него было возбуждено уже российскими правоохранительными органами (по возвращении Баумгертнер вновь оказался за решеткой), а доля Керимова в «Уралкалии» была продана новым собственникам, к каковым Лукашенко, очевидно, относится с большей симпатией.

Данная записка не ставит перед собой задачи рассмотреть все возможные причины того, почему российская реакция на все это оказалась весьма мягкой и почему Россия решила не прибегать к серьезному давлению для освобождения своего гражданина. Существует много версий, но все они так или иначе связаны с непрозрачной конфигурацией интересов в высших эшелонах российской власти. Также для целей работы непринципиально понимание того, какие конкретные финансовые плюсы Минск получил от своих действий.

Важно признать, что Лукашенко оказался в состоянии открыто бросить вызов Москве и, косвенно, российскому бизнес-сообществу. Лукашенко добыл политические очки на внутреннем пиар-фронте, выступив как борец с олигархами: он взял в заложники российского гражданина, потребовал выкуп и продолжал игру в «кошки-мышки» без каких-либо санкций в свой адрес. Ему также удалось выставить бездействие Москвы как знак российской слабости, а не силы относительно Белоруссии.

Одновременно Лукашенко усилил критику в адрес наиболее важного для России на сегодня внешнеполитического проекта – Евразийского Таможенного Союза (ТС). В октябре первый вице-премьер Белоруссии Владимир Семашко объяснил потери белорусской автомобильной промышленности и сельскохозяйственного машиностроения вступлением в силу новых правил ТС. В частности, он критиковал введение нового утилизационного сбора на все автомобили (ранее он взимался только с транспортных средств, ввозимых из-за пределов ТС). Урон, наносимый белорусским компаниям, был оценен в 350 миллионов долларов в год. Сам Лукашенко высказался против российских вывозных пошлин на сырую нефть, перерабатываемую в Белоруссии для дальнейшего экспорта (только нефть, перерабатываемая для внутреннего пользования, экспортируется в Белоруссию беспошлинно). Цена этого вопроса гораздо выше – 4 миллиарда долларов. С политической точки зрения, заявление Лукашенко звучало вполне однозначно: если Россия хочет, чтобы ТС перерос в полноценный экономический союз, эти деньги должны оставаться в Белоруссии.

Более того, Минск не занял сторону Москвы в конфликте с Украиной. Продолжая внешнеполитическую традицию, которая включала в себя хорошие отношения с Грузией времен Михаила Саакашвили и непризнание независимости Южной Осетии и Абхазии, Минск продемонстрировал полное понимание намерений Украины повернуться к Европе. В июне Лукашенко провел результативный визит в Киев, а в сентябре тепло принял в Минске украинского премьер-министра Николая Азарова. Что важно, Белоруссия не присоединилась к эмбарго, введенному в августе российскими властями на импорт украинского шоколада. В этом случае, впрочем, мотивация Минска лежит вполне в духе Макиавелли – если бы Украина присоединилась к российским интеграционным проектам, Белоруссии пришлось бы соперничать с ней за российское благоволение и потерять в значимости.

Рискованная игра или трезвый расчет?

Лукашенко не впервой использовать такую тактику – создать проблему в отношениях с Россией, которая будет решаться путем предоставления Белоруссии дополнительных экономических благ. Его мотивация действовать именно сейчас также понятна: с января по сентябрь нынешнего года ВВП Белоруссии вырос только на 1,1% — при том, что были «запланированы» 8,5%, а торговый дефицит существенно увеличился. Экономическое положение страны достаточно проблематично. Если не придут массированные российские субсидии, политические позиции Лукашенко наверняка пострадают, что осложнит перспективу переизбрания в 2015 г.

Но главный вопрос состоит не в том, почему Минск хотел бы получить больше от России, а в том, почему Лукашенко полагает, что Москва в настоящий момент будет более склонна положительно отнестись к его запросам. Одна причина для Минска быть уверенным в себе достаточно ясна. После того, как стало очевидно, что Украина не вступит в ТС – в независимости от того, подпишет ли она соглашение об ассоциации с ЕС – Белоруссия оказалась в ключевой позиции в том, что касается будущего евразийского интеграционного проекта. Для Москвы сегодня принципиально важно обеспечить участие в проекте Белоруссии. И Минск, и Астана высказывают многочисленные претензии и требования к Евразийскому проекту Москвы; в этих условиях может оказаться проще оплатить лояльность Минска, чем преодолевать потенциальное объединенное сопротивление.

Схожая динамика просматривается и в вопросе расширения ТС. В настоящий момент перспективы расширения выглядят неопределенно. Вхождение Армении в ТС не так важно для Москвы, как гарантии отказа Еревана от соглашения об ассоциации с ЕС. Также довольно сомнительно, что Таджикистан и Киргизстан, другие кандидаты на членство в ТС, окажутся в состоянии обеспечить выполнение обязательств, которые им пришлось бы принять. Но если кто-либо из них всерьез приблизится к членству, Москве стоит ожидать «счета» из Минска. Это в первую очередь применимо к Киргизстану, принимая во внимание существование открытого дипломатического конфликта, возникшего из-за предоставления Белоруссией политического убежища и гражданства свергнутому киргизскому президенту Курманбеку Бакиеву. Лидеры двух стран дошли до стадии взаимного бойкота мероприятий, проводимых в «чужой» столице: Лукашенко не прибыл на саммит бишкекский ОДКБ в мае 2013 г., а президент Киргизии Алмазбек Атамбаев ответил тем, что не приехал в Минск на встречу глав стран СНГ в октябре.

Во-вторых, возрастает важность Белоруссии как военного союзника России. В ближайшее время в Белоруссии будет создана российская база ВВС. Три комплекса ПВО С-300 уже размещены в стране, и приближается размещение еще четырех. В сентябре прошли широкомасштабные совместные учения «Запад-2013» ; объявлены планы проведения следующих учений «Щит Союза-2015». Белорусский лидер традиционно весьма успешно играет на геополитических фобиях Москвы, получая поддержку российского военного истеблишмента. Вполне вероятно, что Минску и в этот раз удастся обратить усиливающуюся военно-политическую зависимость России от Белоруссии в выгоды для режима.

В-третьих, Минску хорошо известно о внутренних склоках внутри российской правящей элиты, в том числе по вопросу о подходах к Белоруссии, что делает выработку единой белорусской политики Москвы практически невозможной. Споры между «финансовыми прагматиками» и «геополитиками» не прекращались никогда, так же, как всегда существовали конфликты экономических интересов разных групп. Новым фактором в настоящий момент является заинтересованность президента «Роснефти» Игоря Сечина, одного из ближайших соратников Путина и влиятельнейшей фигуры в стране, сконцентрировать в руках одной компании — «Роснефти» — весь экспорт российской сырой нефти в Белоруссию. (Пока этот поток распределен между восемью компаниями). Это дает Лукашенко удобную возможность для лоббирования и заключения сделок – например, предоставление эксклюзивных прав приватизации белорусских нефтеперерабатывающих предприятий в обмен на гарантии увеличения поставок – с одним действующим лицом, которое впоследствии будет отстаивать его интересы в Москве, причем если потребуется, то и в противостоянии с российским руководством в целом. Характерно, когда правительство России заявило, что оно намеревается сократить поставки нефти в Белоруссию в связи с делом Баумгертнера, Сечин выразил несогласие и даже осуществил визит в Минск.

В-четвертых, способность Москвы бросить вызов Лукашенко внутри Белоруссии находится на низком уровне, и, соответственно, угроза «найти замену» выглядит необоснованной. Кампания по подрыву его имижда, прошедшая в России в 2010 г., не повлияла на рейтинги белорусского президента. Решение Москвы не протестовать против политических репрессий, затронувших в том числе и тех деятелей, которые выступали за сохранение тесных связей с Россией, ослабило способности Москвы по созданию сильной пророссийской оппозиционной группировки.

В-пятых, Минск сегодня в меньшей степени нуждается в политической протекции относительно Запада. Белорусская политика ЕС показала себя как неэффективная и нескоординированная. Целевые санкции и требования освободить политических заключенных существовали параллельно с экономическим сотрудничеством, активными дипломатическими контактами и, что наиболее важно, восприятием Минска как партнера в контексте Восточного Партнерства. Этот подход достиг своего пика, когда было приостановлено действие визовых санкций в адрес белорусского министра иностранных дел Владимира Макея, который ранее был главой президентской администрации Лукашенко и несет политическую ответственность за репрессии, и когда ЕС занялся поиском формулы, позволявшей Белоруссии участвовать в вильнюсском саммите Восточного Партнерства на высоком политическом уровне. Безусловно, даже если бы ЕС применял по отношению к Белоруссии реальные экономические санкции, их воздействие на российско-белорусские отношения предугадать было бы непросто. Необходимость добиваться большей поддержки со стороны России могли бы лишить Минск определенной доли уверенности в себе, однако присутствующая легитимность запроса со стороны «друга в беде» могла бы, наоборот, помочь получить увеличенные субсидии. Однако в текущих обстоятельствах Минск может попросту игнорировать риторику ЕС относительно санкций.

Наилучший вариант для России? Повторение пройденного

На сегодня перечень сценариев развития российско-белорусских отношений в кратко— и среднесрочной перспективе совсем невелик. В целом, Москва может быть довольна текущей ситуацией. Минск утратил возможность проведения более сбалансированной внешней политики. Даже гипотетические предпосылки для этого возникают слишком медленно, а скорее не возникают вообще. Хотя некоторые шаги Лукашенко, возможно, и беспокоят Кремль, но передача власти более послушной фигуре исключена и в любом случае была бы слишком рискованной, поскольку «сменщик» необязательно смог бы управлять механизмом, созданным нынешним лидером под себя. Если такое геополитическое состояние дел, лояльность Лукашенко и продвижение интеграции с Россией имеют цену, эту цену стоит заплатить.

Следовательно, более вероятным сценарием является «статус кво плюс», что включает финансовое спасение Лукашенко. Собственно, в денежном выражении цена вопроса не является из ряда вон выходящей. Принимая во внимание, что в 2012 г. только нефтяные и газовые субсидии со стороны России составили почти 16% ВВП Белоруссии, их незначительное увеличение еще на 1-2% вряд ли будет замечено российской экономикой, при условии, что цена на нефть останется высокой. Тем более, что часть денег могла бы вернуться в Россию, если по условиям пакетного соглашения российские компании получат активы в Белоруссии и удастся добиться отмены ряда нетарифных ограничений на российский экспорт. В свете этого не стало сюрпризом заявление Путина на октябрьском саммите СНГ в Минске о готовности России отменить пошлины на экспорт нефти в Белоруссию, начиная с января 2015 г.

Менее вероятный сценарий – «сценарий плато», но он зависит в меньшей степени от Кремля  и в большей – от факторов вне его контроля и, прежде всего, то того, насколько затянется замедление российской экономики. Если оно станет долгосрочным, проект создания Евразийского Экономического Союза, возможно, придется отложить. Это отменит необходимость срочной покупки согласия Минска. Однако уровень российских субсидий в любом случае потребуется сохранить высоким, поскольку иначе Минск может возобновить поиск других внешних спонсоров, на Западе или в Китае, для которого Белоруссия может стать удобной точкой входа на рынки ТС. Поддержка населением интеграции с Россией, и так постепенно уменьшающаяся, могла бы в этом случае рухнуть совсем.

В целом, однако, представляется, что пересмотр нынешней парадигмы отношений маловероятен. Для этого потребовалась бы более общая переоценка приоритетов российских внешнеполитических приоритетов, что сегодня не просматривается. Лукашенко слишком долго позиционировал Белоруссию в качестве последнего геополитического клиента России на западном направлении. Реальная интрига касается только объемов московской щедрости.

Оригинал на русском: Аркадий Мошес. Гамбит Лукашенко: чем он кончится для России?  

Original in English: Arkady Moshes. Russian-Belarusian Relations after Vilnius: Old Wine in New Bottles?  

  Иван Курилла, Волгоградский государственный университет

Место, занимаемое страной в мире, определяется ее ресурсами, военной мощью и политикой, но также и решениями, принимаемыми по поводу этой страны другими участниками международных отношений. В первую очередь речь идет, конечно, о таких решениях, как прием или исключение из международных организаций или наложение санкций. Однако существуют и другие решения, принимаемые еще раньше, чем направлено приглашение «войти в клуб» или поставлен на голосование вопрос о санкциях. Эти решения предопределяют, как относиться к другой стране и какого мнения по ее поводу придерживаться. Общественное мнение по поводу другой страны наполнено стереотипами, которые не может игнорировать ни один политик в демократической стране. Подавляющая часть теоретиков международных отношений не привыкли обсуждать эту тематику, подчиняя вопросы конструирования образа вопросам безопасности. Однако прилагая инструментарий конструктивистской методологии к отношениям между Россией и США, мы можем описать сегодняшнюю ситуацию в не вполне привычных политикам терминах, и возможно даже, найти пути ее улучшения.

Три оси отношения с «Другим»

Французский ученый болгарского происхождения Цветан Тодоров предложил схему понимания отношений между двумя культурами в своей монографии «Завоевание Америки» (The Conquest of America) (1984). В соответствие с этой схемой, можно выделить три «оси координат», по которым откладываются разные аспекты отношения к «Другому»: эпистемологическая, то есть основанная на знании, аксиологическая, или основанная на ценностях, и праксеологическая (желание изменить себя или «Другого»). Тодоров делал акцент на независимости всех трех переменных. Увеличение знания, например, необязательно сделает ценности «Другого» более привлекательными или повлияет на желание изменить его. «Ни знание не предполагает любви, ни наоборот; и ни то, ни другое не влияет и не подвергается влиянию со стороны идентификации с «Другим»» (Todorov, 186).

Давайте теперь взглянем, как можно приложить «оси» Тодорова к изучению американского отношения к России. На эпистемологической оси мы видим, что несколько групп в США предлагают экспертное знание о России. Это, главным образом, профессиональные русисты, в свою очередь делящиеся на подгруппы в университетах, «мозговых центрах», правительстве и, в меньшей степени, бизнесе. Между этими группами циркулируют люди, мнения и идеи. Кроме того, на этом же поле действует российская пропаганда, включая телеканал «Russia Today» (RT), вкладки в ведущие газеты, и деятельность некоторых дипломатов и поддерживаемых государством «неправительственных организаций», таких как Институт демократии и сотрудничества. Пока основные экспертные баталии продолжаются вдоль этой «оси», и состоят во «вбрасывании» в американские СМИ разнообразной информации о России, вряд ли стоит ожидать изменения существующего баланса мнений.

Обернувшись к аксиологической (основанной на ценностях) оси восприятия, мы обнаружим там корпус влиятельных моральных критиков, которые рассматривают России прежде всего как страну, отрицающую такие ценности, как свобода, демократия и права человека. К сожалению, сегодня правящие элиты России не разделяют западные ценности, несмотря на тот факт, что образованное население страны требует свободы и демократии. Однако история не подтверждает мнения, будто необходимым условием сближения двух стран являются общие для них ценности.

Наконец, мы можем рассмотреть два важных подхода к России вдоль праксеологической оси. Первый был назван Дмитрием Саймсом «комплеском продвижения демократии» («democracy-promotion complex»). Второй же подход предлагает «оставить Россию как она есть» и воздерживаться от любого вмешательства. Несмотря на то, что россияне с большим вниманием наблюдают за выбором США между «вмешательством» и «невмешательством», ни тот ни другой подход не способны сделать Соединенные Штаты «дружественной державой» в общественном мнении: «вмешательство» любого рода возмущает правительство и патриотов (разного извода), тогда как российские «западники» видят в невмешательстве предательство. (Что же касается вероятности изменения Соединенными Штатами самих себя в результате наблюдения за российским «Другим», то в последний раз это произошло после запуска спутника Советским Союзом в 1957 году).

Возможные способы улучишить образ России и двусторонние отношения

Очевидно, на Земле можно найти страны, в любом отношении «худшие», чем Россия. Однако именно в образе России сосредоточено для американцев множество негатива. Как это объяснить, и как можно повлиять на образ другой страны?

Для ответа на этот вопрос нам надо добавить к схеме Тодорова представление о повестке дня. Образ другой страны не представляет собой стабильный набор идей, а развивается в процессе постоянной само-идентификации по отношению к этой стране. Политическая и общественная повестка дня определяет выбор, который общество делает из широкого набора имеющихся в наличии образов «Другого» для того, чтобы использовать их в решении собственных проблем. Когда республиканский кандидат в президенты США Митт Ромни назвал Россию главным «геополитическим врагом» Соединенных Штатов, это высказывание было направлено вовсе не против России; это была политическая атака на демократического президента Баракка Обаму в ходе предвыборной борьбы. Но такое использование России в публичной риторике – особенно когда оно не имеет отношения ни к какой конкретой политике – укрепляет недружественный образ.

Существует испытанный способ изменить отношение, — объединение против «общего врага». В прошлом этот фактор сводил Россию и Соединенные Штаты вместе. Великобритания играла роль «общего противника» в середине девятнадцатого столетия. Общий враг помогал сплотить ряды во время Второй мировой войны, а также, на короткое время, после 11 сентября 2001 года (самая недавняя попытка была предпринята совсем недавно, после теракта на Бостонском марафоне в апреле 2013 г.).

Существует и другой способ, — связать образ России с «позитивными» элементами внутриполитической повестки дня Америки. Исторически, бывали времена, когда американцы ассоциировали Россию с позитивом, например, когда отмена крепостного права использовалась как образец для освобождения американских рабов, или когда Санкт-Петербург приглашал американских инженеров для проведения технической модернизации России.

Конечно же, трудно «на пустом месте» связать Россию с внутриполитической повесткой дня США, которая обычно не может контролироваться какой-либо политической силой. Быстрые перемены обычно следуют за национальными катастрофами и трагедиями (такими как Перл-Харбор или 11 сентября) или идут вслед за событиями, потрясшими страну (такими как Гражданская война или, столетием позже, движение за гражданские права). Важно, однако, не пропустить таких крупных перемен, поскольку они могут послужить окнами возможностей для улучшения образа другой страны (как это случилось, например, в конце 2001 года, когда президент В.Путин предложил содействие России в борьбе США с глобальным терроризмом).

Следующей задачей становится изучение спектра доступных образов России. Например, было бы неплохо, если бы американцы обратили большее внимание на то, что сами русские считают важным, — в частности, на роль России во Второй мировой войне, на жертвы и героизм, обеспечившие общую победу. Помимо предоставления общей информации об успехах (или проблемах) России, те, кто считает своей задачей улучшение образа страны, должны сконцентрироваться на популяризации российской «системы координат».

Наконец, для создания основы сближения, необходимо серьезно отнестись к общей повестке дня. Она не может сосредоточиваться на разрешении проблем двусторонних отношений. Взаимные компромиссы в сокращении вооружений и торговых споров могут быть необходимы, но они не создают основы для взаимного доверия. Общие вызовы надо искать в других местах. Наиболее плодотворное сотрудничество России и Соединенных Штатов происходит в таких сферах, как космос и Афганистан. В этих случаях обе страны заинтересованы в успехе, и их главные цели близки, если не идентичны. Для того, чтобы улучшить отношения, Соединенные Штаты и Россия должны найти подобные же области сотрудничества и / или развивать те, что существуют уже сегодня.

Что же сама Россия?

Хотя эта аналитическая записка сосредоточена на американской стороне диалога, многие считают, что именно Россия главным образом ответственна за заметное ухудшение отношений на нынешнем их этапе. Этого факт, однако, лишь доказывает применимость схемы, обрисованной выше. Анти-американизм нынешнего российского режима определен главным образом внутренней политикой и особенно, желанием Кремля представить протестующих против его политики в качестве «иностранных агентов».

С такой внутриполитической повесткой дня, сближение с Соединенными Штатами не является приоритетом. Никакая новая информация о стране не исправит ситуацию. Посол США в России Майкл Макфол предпринял попытку образовать россиян с помощью средств массовой информации и интернета (первая лекция, опубликованная в апреле 2013 г., была посвящения гражданскому обществу в США). Знание лучше невежества, но не потому что оно помогает изменить политику (оно на самом деле не помогает). Его важность состоит в расширении доступного спектра «использования» Соединенных Штатов во внутренней политике. Если что-то, что россияне узнают о США, может быть использовано как пример в российской политической борьбе, — оно будет использовано. Это особенно верно, поскольку российское общество очень любит сравнивать себя с американским.

Однако самая большая битва в России происходит вокруг ценностей. Аксиологическая ось схемы Тодорова становится наиболее важной для россиян. Интересно, что и Кремль (с его машиной пропаганды), и большинство участников оппозиционных протестов настаивают на том, что корневые ценности России и Соединенных Штатов очень близки друг к другу. Прямое отрицание демократии и свободы все еще редко случаются в российской политической риторике (хотя появляются в ней все чаще); вопрос состоит в том, является ли американская приверженность к демократическим и либеральным ценностям аутентичной, или же это всего лишь пропаганда. В этой сфере, можно приложить больше усилий, чтобы убедить россиян, что в Соединенных Штатах демократия существует, даже если она иногда несовершенна.

Что может изменить значение всех трех переменных, так это совмествные действия, которые заставили бы резонировать внутреннюю повестку дня обоих государств. Верно и обратное: отсуствие политического сближения препятствует изменению отношения друг к другу. Так, отказ Соединенных Штатов принять Россию в качестве равного партнера был одной из причин роста антиамериканских настроений в России. Даже Владимир Путин в начале своего президентства предлагал большую интеграцию страны с Западом, но столкнулся с недоверием. (См., например, яркое описание попыток Путина добиться рассмотрения возможности приема России в НАТО.) Соединенные Штаты упустили возможность построить лучший собственный образ в России в качестве реального партнера. Однако, в мире все еще есть проблемы, которые Россия и США могут решить совместно, от изменений климата и научных исследований до антинаркотических операций и ядерного нераспространения. Лучший способ изменить образ США в России и наоборот, — это строить сближение между двумя странами на таком основании.

Original in English: Ivan Kurilla. Knowledge, Values, or Pragmatism: How to Build Trust in U.S.-Russia Relations

  Юлия Никитина, МГИМО-Университет

В преддверии вывода Международных сил содействия безопасности из Афганистана в 2014 году происходят многочисленные научные и политические обсуждения относительно дальнейшего развития событий. Часто рассматривают возможную роль России или центральноазиатских государств, при этом обычно не уделяется внимания возможной роли Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Возможно, Афганистан станет упущенной возможностью для сотрудничества НАТО с ОДКБ. Однако же, это не значит, что у двух организаций нет подходящей повестки дня для развития сотрудничества.

ОДКБ была создана в 2002 году, и почти сразу же она стала последовательно добиваться установления официальных отношений с НАТО. Несмотря на свое желание наладить формальные отношения с НАТО, ОДКБ все же имеет двойственную позицию по отношению к Альянсу. В декларациях ОДКБ возможности для сотрудничества с НАТО упоминаются реже, чем расширение НАТО на Восток или проблема ЕвроПРО.

Со своей стороны НАТО не торопится сотрудничать с ОДКБ. НАТО не хочет признавать ОДКБ официально, и это членами ОДКБ воспринимается как  идеологический пережиток холодной войны. НАТО не считает результаты деятельности ОДКБ значительными, поэтому склонна полагать, что проще обсуждать важные вопросы на двустороннем уровне с Россией, которая доминирует в ОДКБ.  В последние годы представители США уже не считают абсолютно исключенной возможность сотрудничества с ОДКБ по конкретным вопросам, например, Афганистану, однако же, эти заявления так и не перешли в стадию реализации на практике.

В любом случае западные официальные лица ждут, что для начала сотрудничества ОДКБ подготовит детальную повестку дня с конкретными предложениями по взаимодействию. В ответ представители ОДКБ заявляют, что неоднократно уже делали конкретные предложения, которые представлены в таблице 1.

Таблица 1: Подходы ОДКБ к возможным сферам сотрудничества с НАТО

В последние годы взгляды ОДКБ на возможную повестку дня сотрудничества с НАТО претерпели изменения, которые иллюстрируют постепенную эволюцию приоритетов и самоидентификации ОДКБ. В 2007 году ОДКБ предлагала НАТО сотрудничать скорее по вопросам «жесткой» безопасности (ОМУ и контроль за экспортом вооружений), несмотря на то, что данные вопросы не являются приоритетом для ОДКБ, которая по названным направлениям лишь принимает политические декларации. Именно такой набор предложенных направлений сотрудничества отражает представления ОДКБ об Альянсе скорее как о классическом военном блоке. Другое объяснение — в рамках ОДКБ повестку дня формирует в основном Россия как ядерная держава и крупный продавец вооружений. Стратегическая концепция НАТО 2010 года содержит такие направления сотрудничества, как нераспространение ОМУ, контроль за вооружениями, нераспространение, однако же все эти вопросы уже являются предметом сотрудничества НАТО с Россией или же двустороннего американо-российского сотрудничества. То есть нет необходимости создавать еще одну платформу для сотрудничества, особенно учитывая, что Россия – это единственный член ОДКБ, который может поддерживать реальный диалог по вопросам «жесткой» безопасности.

В 2012 году вопросы «жесткой» безопасности исчезли из предлагаемой ОДКБ потенциальной повестки дня сотрудничества с НАТО. Они были заменены акцентом на урегулирование конфликтов и кризисное реагирование, а в 2013 году в список было добавлено миротворчество. Что же ОДКБ может предложить на практике в сфере кризисного регулирования и миротворчества?

В рамках ОДКБ сформированы четыре типа коллективных сил. Они включают две региональные группировки (Россия-Белоруссия и Россия-Армения), которые должны отвечать на военную агрессию извне;  Коллективные силы быстрого развертывания для Центральной Азии в составе около 4 тысяч человек; 20-тысячные Коллективные силы оперативного реагирования (оба типа коллективных сил призваны реагировать на кризисы, но не межгосударственные конфликты), а также коллективные миротворческие силы, которые включают около 3,5 тысяч военных и более 800 полицейских (точная численность всех типов коллективных сил ОДКБ отсутствует в открытом доступе).

Поскольку ОДКБ не допустит, чтобы НАТО участвовала в урегулировании конфликта в зоне ответственности ОДКБ, сотрудничество между двумя организациями может происходить лишь в рамках миротворческих операций вне территорий стран-членов обеих организаций. Из перечисленных коллективных сил ОДКБ лишь один тип сил предназначен для участия в такого типа операциях – это коллективные миротворческие силы.

Кроме того, существуют два важных правовых ограничения относительно миротворческой деятельности ОДКБ. Первое ограничение касается того, что участие в миротворческих операциях со стороны членов ОДКБ носит добровольный характер, что может привести к повторению ситуации 1990-х годов, когда Россия несла основное «бремя миротворчества» (как называлось в официальных документах) на постсоветском пространстве.

Второе ограничение состоит в том, что ОДКБ может оправлять миротворческие силы для участия в операциях вне зоны своей ответственности только при наличии мандата ООН и официального запроса конфликтующих сторон на проведение операции. К сожалению, в настоящее время многие миротворческие операции проводятся без согласия конфликтующих сторон (часто из-за того, что непонятно, кого считать конфликтующими сторонами), в результате такие операции по своему типу являются так называемыми операциями по принуждению к миру. ООНовский принцип ответственности по защите также подразумевает отсутствие просьбы о вмешательстве и нарушение суверенитета, потому что международное сообщество проводит вмешательство с целью защитить население какой-то страны от злоупотреблений его собственного правительства.  Таким образом, из-за второго правового ограничения ОДКБ не будет принимать участия в операциях по принуждению к миру или же в операциях по осуществлению принципа ответственности по защите.

Отметим также, что со стороны ООН не наблюдается значимого интереса по отношению к миротворцам ОДКБ. В сентябре 2012 года между Департаментом миротворческих операций ООН и Секретариатом ОДКБ был подписан Меморандум о взаимопонимании, но он касался лишь обмена информацией между двумя структурами. В июне 2012 года в российских СМИ появился ряд спекуляций на тему возможного участия миротворцев ОДКБ в потенциальной операции в Сирии, но это была лишь абстрактная дискуссия без реальных оснований для обсуждения. С учетом перечисленных правовых ограничений сотрудничество ОДКБ и НАТО в сфере миротворчества будет возможно лишь в операциях, которые производятся по запросу конфликтующих сторон. Однако же НАТО не специализируется на этом типе операций.

Наиболее очевидной сферой сотрудничества между НАТО и ОДКБ мог бы стать Афганистан. Однако же, ни одна из организаций не торопится взаимодействовать по данному вопросу. НАТО предпочитает двусторонние договоренности относительно транзита и размещения баз с отдельными членами ОДКБ. В течение долгого времени такой подход устраивал и ОДКБ. Только в 2011 году члены ОДКБ приняли решение, что размещение военных баз третьих стран на территории членов организации требует коллективного одобрения. Россия со своей стороны также предпочитает сотрудничество с НАТО и США по поводу Афганистана на двусторонней основе. В целом политические декларации ОДКБ упоминают проблемы Афганистана без прямой увязки с возможными сферами сотрудничества с НАТО.

В целом сложившаяся ситуация предсказуема. Интересы двух организаций относительно Афганистана скорее различны. В рамках ОДКБ Афганистан не рассматривается как потенциальный регион проведения операции, Афганистан – это внешняя угроза. ОДКБ больше обеспокоена проблемами экстремизма и наркотрафика через Центральную Азию. Организация готова действовать только в зоне своей ответственности. НАТО же, напротив, действует на афганской территории, заинтересована во внутригосударственной стабильности Афганистана и не рассматривает борьбу в наркотрафиком в качестве приоритета. Большее, что обе организации могут сделать относительно афганского вопроса – это, как представляется, обмениваться информацией, что может стать действительно высокоэффективной сферой сотрудничества.

Рекомендации

В целом можно обозначить три наиболее перспективных сферы сотрудничества между ОДКБ и НАТО.  Во-первых, это обмен информацией относительно текущей деятельности организаций и имеющихся коллективных силах. Tакие обмены могли бы стать первым шагом по направлению к большей транспарентности и взаимному доверию. В настоящее время сложившиеся взаимные стереотипы мешают сотрудничеству. Так, НАТО воспринимает ОДКБ как клуб диктаторов, которые хотят при помощи этой организации сохранять свои режимы. Члены ОДКБ относятся к НАТО как к интервенционистской организации, которая стремится свергать недемократические режимы и хочет получить стратегическое влияние на постсоветском пространстве. Институционализированный обмен информацией и личные контакты позволят снизить недоверие между двумя организациями.

Во-вторых, сотрудничество могло бы развиваться в сфере ликвидаций последствий природных и техногенных катастроф. Этот тип сотрудничества является политически нейтральным, к тому же всегда есть запрос о помощи со стороны пострадавшего государства. Несмотря на многочисленные ежегодные учения у ОДКБ до сих пор еще не было шанса принять участие в реальной операции подобного типа. Кроме того, практическое сотрудничество в данной сфере позволит проверить в деле возможности ОДКБ.

В-третьих, сотрудничество может развиваться в сфере постконфликтного миростроительства и строительства государственных структур. Поскольку возможности ОДКБ по участию к урегулировании конфликтов вне зоны своей ответственности ограничены, постконфликтная деятельность представляет собой хорошую альтернативу для ОДКБ, чтобы опробовать свой потенциал. Международное вмешательство последних лет продемонстрировало, что военная стадия операции нередко оказывается самой легкой из-за военного превосходства Запада. Основные проблемы возникают именно на стадии строительства эффективных государственных структур – это длительный процесс, который не имеет четкой стратегии ухода для тех государств, которые осуществляют вмешательство.

ОДКБ не будет вмешиваться в ходе осуществления международной операции по принуждению к миру из-за правовых ограничений, однако же ОДКБ вполне может присоединиться на более поздних стадиях строительства государственных структур. Россия и другие члены ОДКБ обладают полезным опытом, на который они могут полагаться, действуя в конфликтных государствах. Члены ОДКБ представляют собой относительно недавно сформировавшиеся государства, которые недавно были авторитарными или продолжают (с точки зрения Запада) ими оставаться. Государства ОДКБ многоэтничны по своему составу, в них часто сосуществуют несколько религий,  а также нередко им знакомы проблемы сепаратизма. Другими словами, члены ОДКБ все еще находятся в процессе строительства собственных государственных структур и формирования единых наций. Те проблемы, с которыми они сталкиваются внутри своих государств, часто присутствуют и в тех государствах, в которые осуществляется вмешательство западных стран. Кроме того, менталитет и уровень социального развития некоторых стран ОДКБ может быть ближе к менталитету стран-объектов вмешательства, чем менталитет стран Запада. Например, страны Центральной Азии близки по данным параметрам Афганистану. Благодаря этому ОДКБ может стать кем-то вроде «переводчика» западных практик и подходов для постконфликтных государств. 

Возвращаясь к Афганистану, отметим, что ОДКБ могла бы заняться тренировкой и экипировкой местных сил безопасности (особенно полезными здесь могли бы стать государства Центральной Азии, которые имеют схожую с Афганистаном стратегическую культуру), а также могла бы способствовать  межгрупповому диалогу (на основе опыта урегулирования межтаджикского конфликта в 1990-х годах). Подобный обмен опытом будет работать в обе стороны: взаимодействуя с Афганистаном, члены ОДКБ могут прийти к лучшему пониманию своих собственных проблем и начать поиск более эффективных решений.

Original in English: Yulia Nikitina. How the CSTO Can (and Cannot) Help NATO.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире