ponarseurasia

ПОНАРС Евразия

17 апреля 2016

F

  Дмитрий Горенбург, Центр военно-морского анализа (CNA); Гарвардский университет

Поскольку Россия заявила о сворачивании военной операции в Сирии, наступил подходящий момент сделать выводы о возможностях, продемонстрированных российской армией в ходе конфликта. Хотя масштабы операции были относительно невелики, она показала значительный прогресс российских вооруженных сил по сравнению с состоянием на 2008 год, когда ВВС России в  последний раз принимали участие в боевых действиях в ходе войны с Грузией. В  частности, россиянам удалось серьезно нарастить темпы ведения операций и  обеспечить более плотное взаимодействие между разными видами и родами войск. Операция в Сирии также показала наличие у России новых возможностей по нанесению ударов извне зоны досягаемости средств поражения противника, а также значительное укрепление ее потенциала проведения экспедиционных операций.

В начале кампании российская авиация в Сирии успешно наносила удары по складам вооружений и техники, захваченным силами оппозиции. После того, как эти цели были уничтожены, ВВС России начали координировать свои действия с сухопутными сирийскими и иранскими войсками для нанесения ударов по  оппозиционным силам на северо-западе страны – хотя данная часть кампании возымела эффект далеко не сразу.

Высокая интенсивность операций и улучшение межвидовой координации

Интенсивность российской воздушной кампании в Сирии с  самого начала оказалась довольно высокой. В октябре каждый день выполнялось в  среднем по 45 боевых вылетов с участием 34 самолетов и 16 вертолетов. Темпы ведения боевых действий постепенно нарастали; в самом начале совершалось около 20 вылетов в день, а к 8-9 октября этот показатель вырос до 60. После этого количество боевых вылетов стало постепенно снижаться – скорее всего в связи с  тем, что все наиболее очевидные и уязвимые цели к тому времени уже были уничтожены, а силы сирийской оппозиции успели адаптироваться к российской воздушной кампании, прекратив операции на открытой местности.

Интенсивность российских операций вновь выросла в ноябре 2015 года после теракта, уничтожившего российский авиалайнер над Синайским полуостровом. Еще один пик пришелся на период после того, как Турция сбила российский Су-24, нарушивший турецкое воздушное пространство. В середине ноября российское правительство заявило, что в Сирию было дополнительно переброшено 37 самолетов Су-34 и Су-27, что позволило нарастить количество ежедневных боевых вылетов до 127.

Среднее количество ежедневных вылетов за период с 30 сентября по конец декабря составило около 60. Максимальное количество ударов – 189 – было нанесено 24 декабря. Такая высокая интенсивность операций является тем более неожиданной, если учесть целую череду катастроф с участием российской боевой авиации в начале и середине 2015 года. Эксперты считали, что причиной этих катастроф является несоразмерно высокая нагрузка на быстро стареющий парк российских боевых самолетов. По неподтвержденным сообщениям, российские ВВС в  Сирии столкнулись с проблемами с техобслуживанием многих самолетов и вертолетов в связи с высокой интенсивностью боевых действий и неблагоприятными условиями сирийской пустыни. Тем не менее, высокие показатели ежедневных боевых вылетов удерживались на протяжении более чем трех месяцев. Это говорит о том, что ВВС России находятся в лучшем техническом состоянии, чем полагали многие эксперты.

Операция в Сирии также показала значительный прогресс в  области интеграции между разными видами российских вооруженных сил. Межвидовая интеграция была одной из основных задач военной реформы, предпринятой после серьезных неудач российской армии в ходе войны с Грузией. С целью улучшения межвидового взаимодействия российское военное руководство реорганизовало региональные командно-штабные структуры, переведя все нестратегические военные части в каждом военном округе под прямое управление командующего соответствующего округа. В прошлом взаимодействие между разными видами и родами вооруженных сил в каждом конкретном округе приходилось координировать посредством штабов в Москве. Новая структура позволяет осуществлять такую координацию на уровне округов. Это нововведение значительно ускорило принятие решений на местах в ходе региональных конфликтов.

Кроме того, в ноябре 2014 года российское Министерство обороны создало Национальный центр управления обороной (НЦУО РФ), который функционирует в качестве крупного узла коммуникаций и анализа военных данных. Начало работы НЦУО позволило ускорить обмен информацией между театром военных действий и высшим военным руководством в Москве. Данные, поступающие из всех военных источников по всему миру, теперь собираются и анализируются в едином центре. Создание НЦУО сократило количество промежуточных элементов в цепи принятия военных решений. Это ускорило и повысило качество реагирования на быстро меняющуюся обстановку в зоне операций.

Российские ВВС также продемонстрировали способность успешно взаимодействовать как с другими видами и родами российских вооруженных сил, так и с вооруженными силами других стран. К примеру, российский ВМФ сыграл важную роль в сирийской кампании, доставив в зону конфликта российскую технику и войска. В ходе первой половины кампании флот также обеспечивал российскому контингенту в Сирии прикрытие ПВО с помощью систем С-300, установленных на  флагмане Черноморского флота, крейсере «Москва». Наличие дальнобойных систем ПВО морского базирования позволило России обеспечить прикрытие своему контингенту, избегая при этом напряженности в отношениях с Израилем, который бы  резко отреагировал в случае передачи российских систем ПВО сирийской армии. [1]

Российские сухопутные войска сыграли довольно ограниченную роль в ходе конфликта. Тем не менее, они успешно  обеспечили оборону российской военно-воздушной базы в Хмеймиме. Еще более важным является факт успешного координирования действий российских ВВС с сухопутными силами самой Сирии, а  также Ирана, которые проводили наступательные операции против сирийской оппозиции под российским прикрытием с воздуха. Эти операции оказались менее эффективны в плане восстановления контроля над территорией, чем надеялось российское руководство. Тем не менее, в итоге им все же удалось вытеснить противника из нескольких ключевых районов и обеспечить Ассаду более сильные позиции на мирных переговорах.

Прогресс в области вооружений

В ходе операции в Сирии стал очевиден прогресс в области новых российских вооружений, однако проявился и ограниченный характер этого прогресса. В ходе конфликта российские ВВС впервые использовали высокоточные управляемые боеприпасы – но применялось такое современное оружие лишь в 20 процентах нанесенных авиаударов. В ходе остальных боевых вылетов использовались обычные бомбы. По мнению российских аналитиков, ВВС удалось достичь более высокой точности ударов с использованием обычных бомб благодаря применению современного бортового оборудования для их наведения, а также более высокой интенсивности подготовки пилотов. В результате российским самолетам впервые удавалось поразить несколько целей за один боевой вылет. При этом уязвимость самих самолетов была снижена за  счет сокращения времени их пребывания в зонах поражения средств ПВО противника, а также благодаря широкому применению средств, позволяющих российской ударной авиации действовать в ночное время. Наконец, в ходе сирийской кампании российские ВВС впервые применили беспилотники, которые собирали данные о  месторасположении целей и об эффективности нанесенных авиаударов.

При этом российские военные применяли новые средства поражения лишь в ограниченных объемах. Во-первых, эти средства довольно дороги по сравнению с обычными неуправляемыми бомбами, а во-вторых, запас высокоточных управляемых боеприпасов у российских ВВС довольно ограничен, поэтому военные старались не расходовать такие боеприпасы без явной на то необходимости.

В октябре 2015 российские вооруженные силы нанесли удары по целям в Сирии с помощью крылатых ракет, запущенных с относительно небольших ракетных кораблей в Каспийском море. Основной целью этих ударов была демонстрация новых возможностей российских вооруженных сил. Ракеты были запущены с трех корветов класса Буян-М (Проект 21631) и одного фрегата класса Гепард (Проект 11661). По пути к цели они пролетели над территорией Ирана и  Ирака. Никакой явной необходимости в этих ракетных ударах для выполнения задач российской операции не было – те же самые цели вполне можно было уничтожить с  помощью российской авиации, уже развернутой в Сирии. Однако применение крылатых ракет продемонстрировало наличие у России возможности наносить по удаленным целям удары с кораблей, находящихся глубоко в зоне защиты российской системы ПВО. Истинной целью было показать НАТО (а также соседям России) наличие у  российских вооруженных сил потенциала для нанесения ракетных ударов извне зоны досягаемости средств поражения противника, причем нейтрализация этого потенциала является довольно сложной задачей.

Демонстрация новых российских военных возможностей продолжилась в декабре 2015 года, когда с недавно введенной в строй дизельной подводной лодки, находящейся в акватории Средиземного моря, по наземным целям в  Сирии были запущены крылатые ракеты Калибр. Отслеживать перемещения подводных лодок очень сложно, поэтому запуск Калибров еще раз подчеркнул потенциальную угрозу, которую представляют собой российские военно-морские силы для любого потенциального противника. Ракетные удары были тесно скоординированы с  действиями российских ВВС, которые использовали значительную часть имеющейся в  наличии дальней авиации для нанесения ударов по целям ИГИЛ. В частности, в  операции участвовали пять стратегических бомбардировщиков Ту-160, шесть Ту-95МС и 14 Ту-22М3, которые запустили по целям в Ракке крылатые ракеты Х-555 и Х-101, а также сбросили обычные бомбы. Ракеты Х-555 и Х-101 имеют дальность около 2000 км, и ранее в ходе боевых действий не применялись. Некоторые аналитики считают, что российская тактика применения дальней авиации устарела. Однако истинной целью операции была демонстрация боеготовности самих стратегических бомбардировщиков. Если бы у противника были средства защиты от стратегической авиации, то и российская тактика применения этой авиации была бы совершенно иной.

Неожиданная способность вести операции вдали от российских границ

Вплоть до прошлого сентября большинство аналитиков (в т.ч. автор данной статьи) считали, что Россия не способна вести военные операции на большом удалении от собственной территории, и что ее вооруженные силы не смогут доставить большое количество войск и оборудования в отдаленные театры военных действий. Однако российским вооруженным силам удалось перевезти необходимое оборудование и персонал, задействовав для операции в Сирии большинство своих тяжелых военно-транспортных самолетов и почти все транспортные корабли, дислоцирующиеся в Европейском театре. Кроме того, Россия подняла собственный военно-морской флаг над несколькими турецкими коммерческими грузовыми судами и тоже использовала их для переброски оборудования в Сирию. В  самой России для военных перевозок практически нет никаких альтернатив железным дорогам. Однако сирийская кампания показала, что находящихся в распоряжении России средств морских и воздушных перевозок вполне достаточно для проведения небольшой операции вдали от собственных границ, и что Россия способна применять нетрадиционные методы для наращивания имеющегося в данной сфере потенциала.

Первоначально в Москве планировалось, что операция в  Сирии займет от трех до шести месяцев. Затем масштабы операции пришлось расширить в связи с тем, что в первые ее недели и месяцы сирийская армия не  смогла добиться особых успехов в восстановлении контроля над утраченными территориями, а в самой России более остро стала восприниматься угроза российским интересам со стороны ИГИЛ и Турции. Россия начала использовать как минимум еще две сирийские авиабазы, расположение которых оказалось более удобным для оказания поддержки с воздуха наступательным операциям сирийской армии на юге и востоке страны. Каждая используемая российскими самолетами авиабаза требует надежной защиты, поэтому Россия была вынуждена развернуть в  Сирии дополнительные артиллерийские батареи. Несмотря на наращивание российского контингента в Сирии, вооруженные силы РФ не испытывали проблем со снабжением своей сирийской группировки и были готовы продолжать операцию столько, сколько потребуется. Недавнее заявление президента РФ о начале вывода российских войск из Сирии вовсе не означает, что операция на самом деле завершается. В том же самом заявлении президент поручил министру обороны Сергею Шойгу поддерживать работу всех существующих баз в Сирии на нынешнем уровне. Кроме того, российские системы ПВО и определенное количество самолетов, скорее всего, останутся в Сирии. Это позволит быстро нарастить размер российской группировки в Сирии до прежнего уровня, если того потребует военно-политическая ситуация.

Заключение

Российская кампания в Сирии была направлена на решение несколько задач. Кроме геополитических целей, Россия стремилась испытать на  практике положительные результаты военной реформы, начатой семь лет назад, и  продемонстрировать эти результаты своим потенциальным противникам. После введения войск прошло несколько месяцев, прежде чем российская операция наконец помогла сирийской армии переломить ход войны, а результаты недавних наступательных операций войск Башара Ассада (равно как и последующего прекращения огня) пока остаются неочевидными. Тем не менее, по результатам сирийской кампании не подлежит сомнению, что российская военная реформа привела к значительному укреплению военного потенциала РФ.

Оригинал   

  Киф Дарден, Американский университет, Вашингтон

Недавно российские политические деятели и стратеги озвучили свое видение активно развивающегося незападного мира, в котором американские и европейские лидеры занимают все более маргинальное положение, а  Россия играет ведущую роль. В официальных выступлениях, президентских речах, докладах сотрудников правительственных учреждений представители РФ приводили доводы в пользу того, что этот незападный мир полон жизни и находится на  подъеме.[1] В официальных речах сообщается, что доля США и Европы на мировом рынке сокращается, в то время как растущая мощь Евразии, Индии и Китая несет в себе альтернативный порядок в  сферах экономики, безопасности и морали, отвергающий ценности нынешнего руководства стран Европы и США. Согласно некоторым обоснованиям, у этого незападного мира есть альтернативный набор консервативных ценностей, во многих отношениях соответствующий социальным и политическим нормам XIX века: времени, когда между социальными ролями мужчин и женщин существовали четкие разграничения, когда великие державы вдумчиво вели переговоры друг с другом о поддержании порядка внутри государств и между ними, когда крупные геополитические сделки и сферы влияния составляли основу международной дипломатии, а национализм и национальные интересы рассматривались как законные основания для изменения границ и использования военной силы.

Хотя в столицах стран Запада такое видение воспринималось, чаще всего, либо с иронией, либо с тревогой, в любом случае важно оценить его жизнеспособность. Итак, можно ли говорить о жизнеспособности российского видения альтернативы экономическому либерализму и  военно-политическому порядку, в которых США и Европа играют доминирующую роль? Есть ли основания говорить о возникновении незападного мира, в котором Россия могла бы играть ведущую роль?

Экономический «не-Запад»?

В экономической сфере ответ на  эти вопросы короток – «нет» или, по крайней мере, «пока нет». В том смысле, в  котором коммунизм и плановые экономики представляли собой альтернативу западному либерализму во время холодной войны, незападной экономической альтернативы не просматривается. Доля США и Европы в мировом ВВП сокращается, а  доля БРИКС (в частности, Китая) действительно возрастает; однако для того, чтобы поддерживать экономический рост, незападные страны были вынуждены скопировать и внедрить аналоги западных институтов, обеспечивающие эквивалентные права собственности, общие стандарты качества и производства, более прозрачный бухгалтерский учет для привлечения инвестиций и развития торговли. Рост таких стран в основном происходил и продолжает происходить благодаря торговым и  инвестиционным связям с Соединенными Штатами и Европой. Растущие сектора китайской экономики (например, те, что производят айфоны и другие качественные потребительские товары для внутреннего потребления и на экспорт) интегрированы в эту экономическую систему. Китай и Индия растут за счет того, что за два последних десятилетия они экономически стали частью «Запада».

В тех случаях, когда можно говорить о существовании феномена «экономического не-Запада», речь идет о странах бедных, находящихся под санкциями, опирающихся на использование природных ресурсов или иным способом ограниченных с точки зрения возможностей и потенциала. О росте такого рода клуба говорить не приходится: Бразилия, Индия и Китай все более из него выпадают. А вот Россию как раз со все большими основаниями можно считать членом клуба государств, не ставших успешными. По крайней мере в экономической сфере она не является лидером, изолируя саму себя.

Хотя санкции и российские военные действия в Украине оказали на эту изоляцию свое влияние, основной ущерб экономике был нанесен именно российским государством, создающим такой климат для ведения бизнеса, которого сторонится склонный избегать рисков капитал. В отличие от большей части Азии, Россия в гораздо меньшем масштабе усвоила нормы и требования мировой экономики. Права собственности, особенно для не имеющих возможности воспользоваться преимуществами членства в кругах политической элиты зарубежных инвесторов, слишком слабы для обеспечения безопасности инвестиций. Россия продолжает генерировать человеческий капитал, но его значительная часть мигрирует в те страны, где можно пожинать плоды своих новых идей и труда без хищнических претензий со стороны коррумпированного государства. В итоге экономика находится в сильной зависимости от экспорта сырья, особенно нефти и газа, достижение роста при опоре на которые требует меньших институциональных изменений. Российская экономика, наряду с федеральным бюджетом, растет и  сокращается вместе с ценами на сырье. Ядро российской политико-экономической модели, в которой контроль над активами обусловлен политическими связями и  преданностью, неизбежно ограничивает ее экономическую мощь и степень интегрированности составляющих.

Стратегия культивирования места России в незападном мире похоже основывается на ошибочной теории о том, что экономические связи похожи на военные связи и союзы; что экономические отношения напрямую вытекают из  межправительственных соглашений, а не являются результатом решений миллионов индивидов, которых надо привлечь к экономическому обмену. В тех сферах, где это работает (например, в ядерной энергетике и ВПК), российская стратегия часто оказывается успешной в плане установления связей. Однако межгосударственные контакты или же контракты между контролируемыми государством предприятиями составляют довольно ограниченную долю международных экономических отношений. 

Выражение солидарности с «не-Западом» на ежегодных встречах БРИКС или создание Азиатского банка инфраструктурных инвестиций не трансформируются в торговлю и инвестиции. В странах БРИКС доля торговли в ВВП довольно высока, однако преобладающая часть этой торговли осуществляется с Европой и  Соединенными Штатами. Крупнейшим торговым партнером Китая являются США, товарооборот с которыми составил 521 млрд. долл. в 2013 году; тогда как Россия занимает лишь десятое место среди торговых партнеров КНР с товарооборотом в 89 млрд. долл. США с товарооборотом 61 млрд. долларов являются третьим по  значимости торговым партнером Индии, а товарооборот всех стран ЕС с Индией составляет 82 млрд. долл. Российско-индийский товарооборот оценивался всего лишь в 10 млрд. долл. в 2013 году, когда Россия была 18-м по значимости торговым партнером Индии.

Представления о том, что межправительственные соглашения с  Китаем и инвестиции из незападных стран способны компенсировать отсутствие финансовых и торговых связей с Европой и США, уже показывают свою нереалистичность. Несмотря на множество соглашений и публичную демонстрацию взаимного благорасположения лидеров двух государств, товарооборот между Китаем и Россией в первой половине 2015 года снизился на 31%, а китайские инвестиции в  российскую экономику сократились на 20%.

Сейчас и в будущем китайские инвесторы вряд ли будут вести себя иначе, чем американские или европейские, поскольку им хочется видеть отдачу от своих инвестиций. Китайские потребители не собираются отдавать предпочтение российским товарам, которые неконкурентоспособны с точки зрения цены или качества. Для доступа на рынки Китая, Индии и остальной Азии России придется проводить большую часть тех же  реформ, которые необходимы для доступа на европейский и американский рынки. Ее  текущая политико-экономическая модель помешает успешному повороту в сторону Азии с ее конкурентной средой: регион давно и успешно развернулся в сторону Запада.

Незападный военный блок?

Располагая военной мощью и голосом в Совбезе ООН, Россия находится в несколько лучшем положении для роли лидера в сфере безопасности. Наряду с этим, наблюдается рост относительной силы незападных государств в той степени, до которой богатство может конвертироваться в военную мощь. Финансирование ВПК в Китае, России, Иране и других незападных державах в  последнее десятилетие значительно возросло. Способна ли для Россия возглавить блок находящихся на подъеме государств для создания противовеса США и НАТО в международных делах?

Такой вариант возможен, однако маловероятен. Усиление альтернативного и антизападного блока зависит не только от недовольства американской и европейской политикой, но также и от той степени, в которой Россия, Китай или другие державы рассматриваются в качестве старших партнеров. Общественное мнение не обязательно совпадает с убеждениями элит, но если мы  будем руководствоваться глобальными опросами общественного мнения исследовательского центра Pew, то выяснится, что в мире есть лишь небольшое число стран с преобладанием отрицательного отношения к США и лишь несколько стран с преобладанием положительного отношения к России. Из  всех 39 стран, где проводились опросы, лишь во Вьетнаме (75%), Китае (51%) и  Гане (56%) большинство респондентов относится положительно к России. Из них лишь в Китае к России относятся лучше, чем к США. За исключением Китая, стратегические партнеры России – это государства, находящиеся в положении, при котором они не могут выбрать тесные отношения с Западом (например, Иран). Более того, действия Москвы, похоже, изолируют РФ от других стран и потенциальных союзников вместо того, чтобы мобилизовывать поддержку партнеров.

Тем не менее, в таких важных регионах как Азия и Ближний Восток нарастает разочарование американской политикой и увеличивается потенциал поддержки антиамериканского ревизионизма. Эти настроения могут соединяться таким образом, чтобы создать альтернативу Западу в тех случаях, если местные конфликты не находят удовлетворительного разрешения, либо если действия США воспринимаются как вмешательство во внутренние дела других государств или, особенно, в качестве попытки использовать международные институты и интеграцию для расширения американского влияния на внутреннюю политику других стран. Продолжающийся американский и европейский либеральный интервенционализм, включающий не только военную силу, но также навязывание расширенной платформы прав человека (в том числе прав сексуальных меньшинств), частое использование бойкотов и санкций, использование американских судов для процессов над иностранными гражданами по законам США, общее безразличие в отношении не  оформленных в соответствии с международным законодательством легитимных интересов — все может породить более убедительную альтернативу и привести к  потере потенциальных союзников. Однако с помощью сдерживания США и относительно незначительных усилий по согласованию интересов ключевых региональных держав и  союзников (таких как Израиль, Египет, Сингапур, Филиппины и Индонезия), тот мощный альтернативный незападный мировой порядок, который могли бы возглавить Россия, Китай или другие великие державы, не появится.

Куда идет Россия?

Успех российской стратегии создания почвы для своего лидерства в незападном мире зависит от того, пойдут ли другие государства за  альтернативной группой экономических и политических институтов, не включающей в  себя США и Европу. Это вряд ли случится в том случае, если США не будут использовать международные институты для серьезного вмешательства во внутренние дела других государств. Бытующее в России представление о существовании «не-Запада» почти полностью зиждется на ее недавнем сближении с Китаем, а успех такой российской стратегии определенно целиком связан с выбором Китая и с будущим развитием событий. Нынешняя же траектория развития событий указывает на  то, что Китай вряд ли откажется от сотрудничества с Европой и США. Если Китай продолжит движение в сторону более глубокой интеграции в мировую экономику и  обретения роли глобального лидера вместо того чтобы выделять в своей политике незападный мир, в котором он может играть роль лидера, тогда российские амбиции по отдалению от Запада просто приведут к ее изоляции.

Вероятный провал «незападной» стратегии России не  является основанием для оптимизма. Изолированное и потерявшее связь с  реальностью российское правительство потенциально опасно, поскольку оно играет важную роль в международных делах и является плохо предсказуемым. Продолжающийся стратегический диалог о легитимном месте России в мире и ее легитимных интересах, скорее всего, будет работать на укрепление стабильности. Тем временем, стимулирование потенциальных участников незападной коалиции, в частности Китая, посредством наращивания уровня сотрудничества с ними, обеспечит устойчивость ключевых принципов существующего мирового порядка.


[1] Пример неофициального высказывания по этому поводу можно найти в работе Дмитрия Тренина: «Russia Far from Isolated in Non-West CommunityChina Daily, 8 July, 2015. На русском языке: Д.Тренин В незападном сообществе Россия далека от изоляции, 10 июля 2015

  Эрик Макглинчи, Университет Джорджа Мейсона

Политики в США сталкиваются с парадоксом в евразийской политике: более плюралистические центральноазиатские государства более склонны к этно-националистическому насилию, чем полностью авторитарные государства региона. В частности, поворот к национализму в Кыргызстане и Таджикистане создал проблемы для этнических меньшинств этих стран, но он воздействует также на американо-кыргызские и американо-таджикские отношения. Когда-то ближайший в  Центральной Азии партнер американского правительства, Кыргызстан теперь отстранился от Вашингтона. Дипломатические раздоры с Таджикистаном были менее драматичны, возможно из-за того, что попытки Вашингтона поощрять политический плюрализм в Таджикистане были менее энергичными. Взятые вместе, примеры Кыргызстана и Таджикистана показывают, что США скованны в своих усилиях по  демократизации в Центральной Азии. Правительство США может или выбрать защиту политического плюрализма и рисковать стратегическим партнерством, как это происходит с Кыргызстаном, или терпеть репрессии по отношению к меньшинствам в  автократических режимах и сохранить стратегическое партнерство, как в случае с  Таджикистаном. Вашингтон не может совместить одно с другим. Попытки это сделать в Кыргызстане провалились – во многом как и подобные усилия в Египте, где Вашингтон пытался одновременно содействовать реформам и поддержать военное партнерство с  Каиром.

Националистический конфликт в Центральной Азии

В евразийских прочных автократиях почти нет этнонационалистических конфликтов. Конфликты – в той мере, в какой они существуют в Казахстане и Узбекистане – происходят между группами внутри этнического большинства. Вспышка насилия 2011 года в Жанаозене была конфликтом между двумя казахстанскими экономическими классами – классом управляющих, которые руководили предприятиями по нефтегазодобыче в Жанаозене, и классом рабочих, трудившихся на этих предприятиях. Вспышка насилия в Андижане в 2005 году была конфликтом между центром и регионами, между узбеками Ферганской долины, которые добивались большей автономии, и ташкентским руководством, которое не терпит отклонений от централизованного автократического правления.

В противоположность этому, вспышки насилия в 2010 и 2012 годах в Кыргызстане и  Таджикистане были конфликтами, которые питал национализм. Американские дипломаты превозносили таджикский режим и, особенно, кыргызское руководство за  дозволение некоторого политического плюрализма. Эта политика, однако, была результатом не намерений центральных правительств, а их слабости. Таджикское и  Кыргызское государства слишком слабы, чтобы подавлять оппозицию. Плюрализм – результат немощи государства, а национализм – стратегия, которую таджикский и  кыргызский режимы используют в своих попытках смягчить проблемы, создаваемые оппозицией в условиях государственной немощи.

Это сложная задача, которую должны поставить перед собой американские политики: как подталкивать евразийские государства в сторону политического плюрализма без того, чтобы одновременно подталкивать их к национализму. Если бы этот национализм был инклюзивным – т.е. национализмом единого государства, призванного развить гражданскую гордость или защитить от реальных или вымышленных внешних угроз, – тогда сторонники демократизации Центральной Азии в США могли бы не беспокоиться о том, что он приведет к каким-то непредвиденным результатам. Но таджикский и  кыргызский национализм не является ни инклюзивным, ни направленным преимущественно вовне. Напротив, он нацелен на этнические меньшинства внутри этих стран: на узбеков в Ошской и Джалал-Абадской областях Кыргызстана и  памирцев в Горно-Бадахшанской области Таджикистана.

Поворот Кыргызстана к национализму

Коренные причины нестабильности автократии в Кыргызстане: (1) отсутствие доминирующей президентской партии; (2) ограниченные ресурсы для политики патронажа; (3) склонное к протестам население и (4) глубокая этническая и региональная рознь. Эти четыре причины не позволили кыргызстанским президентам консолидировать автократическую власть и дали развиться политической конкуренции на парламентском и местном уровнях. Кроме того, как это часто случается в разнородных государствах, где институты слабы, и  существует реальная конкуренция, политики обращаются к национализму, пытаясь заигрывать перед населением.

Также критически важен тот факт, что движущие силы кыргызского национализма имеют внутриполитические корни. Если бы движущие силы были международными, например, если бы кыргызский национализм был результатом постколониального дискурса независимости или национальной кампании, противопоставляющей традиционные ценности вторгающимися извне культурам излишества, тогда кыргызские политики имели бы значительно больше возможностей в проведении свой внешней политики. Дома кыргызские политики могли бы протестовать против внешнего другого, против прежней колониальной власти или же против Майли Сайрус, одновременно поддерживая радушные дипломатические отношения с внешними силами.

Однако ни Москва, ни Майли не являются источниками кыргызского национализма. Его приводит в  движение политическая конкуренция. Кыргызские политики, даже те, которые когда-то были склонны к инклюзивности и либеральным ценностям, из кожи вон  лезут чтобы продемонстрировать свою националистическую добросовестность. В мае 2011 года кыргызский парламент единогласно отверг выводы комиссии по  расследованию конфликта в Кыргызстане, независимого расследования, которое возглавлял финский парламентарий Киммо Кильюнен. Отчет комиссии содержал заключение, что этнические узбеки непропорционально сильно пострадали в  кровавых беспорядках 2010 года и, более того, отчет осудил кыргызских военных за то, что они содействовали насилию, в результате которого сотни узбеков погибли и тысячи остались без крова. Роза Отунбаева, в то время бывшая президентом Кыргызстана переходного периода и широко известная в  дипломатических кругах как сторонница реформ и толерантности, не оспорила ни  это постановление парламента, ни его решение объявить Кильюнена персоной нон грата.

Спустя пять лет после этнических беспорядков 2010 года кыргызские политики снова соревнуются в демонстрации своих националистических достоинств. В ответ на то, что Государственный департамент США в 2014 году удостоил наградой «Защитник прав человека» заключенного этнического узбекского активиста Азимжана Аскарова, администрация Алмазбека Атамбаева денонсировала соглашение 1993 года о сотрудничестве с США. Более того, администрация Атамбаева приговорила известного узбекского имама Рашота Камалова к десяти годам тюремного заключения за мнимый религиозный экстремизм, обвинение, вызвавшее вопросы у международных организаций, таких как ОБСЕ. Эти действия кыргызского президента понятны. Атамбаев на октябрьских парламентских выборах столкнулся с реальным вызовом со стороны популистских партий, таких как Республика – Ата-Журт. Наращивая свою риторику в сфабрикованных делах Аскарова и Камалова, администрация Атамбаева добилась того, чтобы пропрезидентская Социально-демократическая партия не была бы обойдена с флага по  националистическому вопросу.

Возможно, американские чиновники не собирались провоцировать администрацию Атамбаева присуждением заключенному Аскарову награды «Защитник прав человека». Как недавно заметил антрополог Шон Робертс (бывший служащий Агентства США по международному развитию, где он занимался вопросами демократизации в Центральной Азии), решение одного отдела Госдепартамента наградить Аскарова не означает единой и целенаправленной политики правительства США объявить выговор Кыргызстану за нарушение прав человека. О чем, однако, свидетельствует продолжающийся дипломатический спор, так это о том, что кыргызско-американским отношениям предстоит развиваться в штормовых условиях.

До недавнего времени основной целью Вашингтона в  Кыргызстане было обеспечение доступа к авиабазе «Манас». Теперь, когда США свернули свою военную кампанию в Афганистане и оставили «Манас», у Вашингтона больше свободы в борьбе за политическую реформу в Кыргызстане. Это достойная цель, и ее поддерживают многие граждане Кыргызстана. Стремясь к этой цели, вашингтонские политики, однако, должны понимать, что реальность такова, что политики Кыргызстана, даже склонные к реформам, не имеют другого выбора, кроме как использовать кыргызский националистический дискурс. Если бы Кыргызстан был похож на Казахстан или Узбекистан, т.е. если бы позиции Атамбаева были прочными, то его правительство не чувствовало бы необходимости кооптировать националистическую риторику своих оппонентов. Но Кыргызстан не является ни  сильной автократией, ни институциональной демократией. Вместо того, он  находится в серой зоне, где четыре коренных причины нестабильности – слабая президентская партия, мало ресурсов для патронажа, склонное к протестам население и глубокая этническая и региональная рознь – вынуждают центральную власть набрасываться на всех внешних критиков кыргызского национализма. Для американских политиков было бы лучше предвидеть вспышки этнонационализма во  время кыргызских выборов и особенно в годы, когда выборов нет; поддерживать усилия многих базирующихся в Кыргызстане гражданских организаций, работающих над продвижением межэтнического взаимопонимания и сотрудничества.

Поворот Таджикистана к национализму

Для Таджикистана свойственны те же черты государственной немощи, которые ослабили кыргызское автократическое правление. Президент Эмомали Рахмон смог создать доминирующую президентскую партию, обманчиво названную Народно-демократической партией. Но  также как его кыргызский коллега, Рахмон располагает ограниченными ресурсами для патронажа, в стране есть глубокая региональная и этническая рознь и время от времени население готово протестовать против власти центрального правительства. Здесь, также как в Кыргызстане, описанные выше коренные причины нестабильности дали подняться национализму. Хотя Рахмон не сталкивается с той же степенью оппозиционности, как кыргызский президент, он все же вынужден демонстрировать свое таджикское националистическое видение.

Временами эти демонстрации комичны, как в случае с  вездесущими рекламными щитами с Рахмоном в каске и с указующим перстом вытянутой руки, прославляющего Рогунскую плотину, которая еще должна быть построена. Если Ленин когда-то указывал на запад, и это было символом грядущей славы коммунизма, то Рахмон теперь указывает на то, что должно стать самой высокой в мире плотиной, и это призвано символизировать постсоветский таджикский национализм.

В других случаях, однако, национализм Рахмона приобретает скорее реальное, чем символическое значение. В июле 2012 года Рахмон отправил тысячи военных в Горно-Бадахшанскую автономную область (ГБАО) после окончившегося смертью столкновения между сторонниками местного командира Толиба Айёмбекова и начальником областного управления Комитета национальной безопасности генералом Абдулло Назаровым. Хотя причина стычки между Назаровым и Айёмбековым остается предметом спора, ясно, как это воспринималось. Айёмбеков, его сторонники и население ГБАО являются по  большей части этническими памирцами. Назаров, погибший в результате конфликта, был таджик. Отправка правительственных войск и подавление сторонников Айёмбекова были посланием Рахмона для памирцев, равно как и для таджиков, о том, что более не будут терпимы вызовы, которые бросает этническое меньшинство власти большинства.

Где наиболее заметна националистическая повестка Рахмона, так это в его антиисламистской кампании. В октябре 2015 года в телеобращении Рахмон подчеркнул усилия его правительства в «распространении и уважении национальных ценностей». Чтобы добиться этой цели, Рахмон побуждал  «каждого патриота страны препятствовать вербовке жителей, особенно подростков и молодых людей, радикальными и экстремистскими группами». В январе 2016 года в репортаже о  работе полиции в Хатлонской области Таджикистана «Радио «Свободная Европа»/Радио «Свобода»» приводит примеры того, как президентский призыв выполняется на местном уровне. В борьбе с «зарубежным влиянием» хатлонская полиция «привела в порядок» 12 818 мужчин, имеющих «слишком длинные или неопрятные бороды»; закрыла 162 магазина, продававших хиджабы и «убедила 1773 женщины и девушки отказаться от  иностранного головного убора».

Изображение Рахмоном внешних проявлений ислама как иностранных, радикальных и отлучение их от таджикских национальных ценностей понятно. До недавнего времени наибольшей проблемой для власти Рахмона была Партия исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ), партия, представители которой, согласно заключенному при посредничестве ООН мирному соглашению 1997 года, положившему конец пятилетней гражданской войне, должны были включаться в  правительство. В сентябре 2015 года, однако, Верховный суд Таджикистана запретил деятельность ПИВТ, призвав ее террористической организацией. После этого судебного постановления лидеры ПИВТ были посажены в тюрьму или были вынуждены отправиться в ссылку.

Американское правительство, в противоположность его реакции на рост кыргызского национализма, медлит с тем, чтобы осудить растущий национализм в Таджикистане. Это молчание вызвало критику, настолько сильную, что Управление генерального инспектора Госдепартамента провело инспекцию посольства США в Душанбе и представило отчет, в котором генеральный инспектор заключил: «Плотный контроль руководства посольства над информацией, посылаемой в Вашингтон, не позволяет верить в то, что посольство предоставляет полную и достоверную картину местных событий, существенную для оценки соблюдения Закона о контроле за экспортом оружия». Проще говоря, генеральный инспектор осудил посольство США в Душанбе за  замалчивание расправы в ГБАО и, более того, генеральный инспектор предположил, что целью этого замалчивания было обеспечение бесперебойного выполнения американо-таджикских военных программ. Отчет генерального инспектора, похоже, имел положительное влияние. После произошедших в сентябре 2015 года репрессий в  отношении ПИВТ американское посольство сразу осудило таджикское правительство за арест членов ПИВТ и за то, что оно не смогло «в полном объеме выполнить обязательства в рамках ОБСЕ и закрепленные в Международном пакте о  гражданских и политических правах обязательства по обеспечению свободы выражения мнения, свободы ассоциаций и собраний».

Международная политика на будущее

Конкуренция и национализм в разнородных обществах идут рука об руку. Ученые в области социальных наук расходятся во мнении о степени, в которой тяготение к национализму может спустить под откос процесс политических реформ [1]. Но что ясно, так это то, что национализм, когда его истоки скорее внутренние, чем международные, вынуждает лидеров слабых автократий занимать позиции, которые они должны защищать за рубежом. Отказ от отставания националистических требований за рубежом привел бы к ниспровержению лидера дома. 

Эта реальность ставит перед внешней политикой США сложные проблемы. Вашингтон может игнорировать, как он это делает иногда в таджикском случае, националистические крайности и таким образом обеспечивать сохранение военного сотрудничества. Или же американские дипломаты могут осудить национализм и репрессии против этнических меньшинств. Этот подход, однако, почти гарантирует напряженные двусторонние отношения со слабым автократом, которого американские политики возможно хотели бы привлечь из геополитических соображений.

Внешняя политика по отношению к укрепившимся автократам проще. Амбиции Вашингтона и страхи этих автократов менее выражены. Каримов и  Назарбаев не испытывают большого беспокойства по поводу внутренней оппозиции, а  приверженцы западной демократии не питают больших надежд на политические реформы. Ожидания и внешнеполитические устремления с обеих сторон умерены и  поэтому во внешней политике реже случаются разочарования.

Несмотря на внешнеполитические проблемы, которые сопровождает привлечение слабых автократических государств, таких как Кыргызстан и Таджикистан, все же в интересах Вашингтона терпеливо относиться к  таким ссорам, как та, которую американские дипломаты имеют сейчас с их кыргызскими коллегами. Не разоблачать злоупотребления и не продвигать политические реформы в евразийских государствах, где реформы наиболее вероятны, означает бросить в Кыргызстане и Таджикистане значительные группы населения, которые поддерживают демократизацию. Либерализация это длительный процесс, и в случае ее осуществления, в Кыргызстане и Таджикистане будут помнить внешнюю политику США более за поддержку Вашингтоном демократии, чем за исходящие иногда от него обвинения в националистических крайностях.


Эрик Макглинчи –ассоциированный профессор политологии Школы политики, управления и международных отношений Университета Джорджа Мейсона.

[1] См., например, дискуссию между Дональдом Горовицем и Арендом Лийпардом: Horowitz, «Democracy in  Divided Societies.» Journal of Democracy 4, no. 4 (1993): 19–38; Lijphart, «Constitutional Design for Divided Societies,» Journal of Democracy 15, no. 2 (2004): 96–109.

  Вячеслав МорозовТартуский университет (Эстония)

Размышляя об особенностях российской дискуссии о  национальных интересах, известный политический аналитик Глеб Павловский не так давно заметил:

…Национальные интересы России сегодня лишены центров разработки и  политически строгой терминологии. То, что пишут по этой теме – беллетристика, часто политически безответственная. Мы слышим сказки о всемогуществе с  указанием другим странам, что те лишь мишень для наших «Искандеров».

Павловскому не откажешь в наблюдательности, и его статья указывает на серьезную проблему. Я полагаю, однако, что его диагноз не вполне точен. Проблема состоит не в отсутствии правильного определения национальных интересов или институтов, которые позволили бы российскому обществу выработать такое определение в ходе открытой, демократической дискуссии. Ее корни нужно искать глубже.

Само понятие «национального» принимает в России довольно своеобразную форму. Интеллектуальные и политические элиты упорно не желают принимать во внимание заботы и ожидания «низов» и вместо этого продолжают увлеченно обсуждать «вечные вопросы»: является ли Россия европейской страной? Готовы ли  россияне к демократии западного типа, и если нет, то будут ли когда-нибудь готовы? Можно ли считать Россию нормальной страной, и если нет, то радоваться этому или стыдиться?

Иными словами, внимание практически всех участники дискуссии о национальных интересах сосредоточено не на внутреннем развитии страны, а на ее глобальном статусе, в особенности по сравнению с Западом. Такова универсальная тенденция, одинаково характерная для правительства и  оппозиции, для националистов и либералов. Причины этого явления следует искать в типичной для России и многих других стран модели догоняющего развития. Чтобы разорвать порочный круг, в котором за прозападной модернизацией неизбежно следует националистическая реакция, необходима новая политическая повестка дня, в  которой на первом плане оказались бы внутренние вопросы и интересы народа.

Стойкость как национальная идея?

Павловский подчеркивает, что в официальных заявлениях о  российских национальных интересах вопросы статуса и внешнего признания преобладают по отношению к содержательным темам. В самом деле, российское руководство, включая президента Владимира Путина и премьер-министра Дмитрия Медведева, упорно настаивает, что диалог по каким бы то ни было конкретным вопросам, касающимся, например, будущего системы европейской безопасности, возможен только после того, как «партнеры» согласятся уважать российские национальные интересы. Так, на заседании Совета национальной безопасности в  июле 2015 года, специально созванном для обсуждения национальных интересов в  условиях санкций, Путин заявил: «Мы … не торгуем своим суверенитетом». Сопротивление давлению со стороны Запада – безусловный приоритет для Кремля, тогда как экономическую политику приходится подгонять под императивы, вытекающие из внешнеполитической конфронтации.

Тот же образ мысли характерен и для более широкой общественной дискуссии вокруг конфликта с Украиной, а в последние месяцы также и вокруг сирийской кампании. В публичном поле доминируют призывы «не сдаваться и идти до конца», однако совершенно не ясно, что именно ждет Россию в конце этого пути. Сторонники бескомпромиссной внешней политики  не считают нужным даже намекнуть, что Россия, по их мнению, могла бы выиграть от следования данным курсом, кроме, опять-таки, уважения со стороны внешнего мира, и Запада прежде всего.

Агрессивное антизападничество было одним из важнейших факторов, способствовавших принятию решения аннексировать Крым в ответ на  события, которые выглядели из Москвы как очередной «оранжевый» переворот, организованный Вашингтоном. Этот шаг сплотил нацию (за исключением либерального меньшинства) и как таковой может быть истолкован как достижение в борьбе за  национальные интересы, в той или иной их интерпретации. Однако нарушение территориальной целостности соседнего государства привело к изоляции России, последствия которой сказались на благосостоянии всего населения.

Зайдя в тупик в конфликте с Украиной, Кремль не нашел ничего лучше, чем отвлечь внимание общественности от одной войны, начав другую. Как и в Украине, российские интересы в Сирии определяются преимущественно через призму противостояния с Западом. Заявленная цель – нанести поражение «Исламскому государству» – до сих пор не переведена на язык конкретных задач; масштаб финансовых ресурсов, необходимых для осуществления операции, бы явно недооценен.

Растущая инфляция и другие негативные экономические и  социальные последствия «возвращения» Крыма и интервенции в Сирии едва ли  заставят россиян сожалеть о любом из этих внешнеполитических шагов, но с большой вероятностью приведут к появлению новых социальных конфликтов. Подобная внешняя политика может расцениваться как успешная только с точки зрения очень узкого определения национальных интересов как игры с нулевой суммой против Запада – игры, в которой статус значит гораздо больше, чем качество жизни.

С одной стороны, существует обширная литература, доказывающая значимость статуса и признания как движущих сил мировой политики. Государства довольно часто ставят на кон собственное существование в погоне за  «онтологической безопасностью», то есть чувством уверенности в собственной идентичности и достойном положении в мировом сообществе. С другой стороны, столь полное пренебрежение внутренними вопросами жизни общества при выработке политического курса заслуживает пристального внимания.

Традиционализм без традиции

Недавний консервативный поворот в российской политике можно на первый взгляд счесть свидетельством того, что Россия наконец-то отыскала собственную содержательную повестку дня. После возвращения Путина в Кремль в 2012 году были переформулированы ключевые социальные приоритеты, включая поддержку традиционных семейных ценностей, уважение к религии и укрепление позиций русского языка и культуры. Предполагается, что эта политика, наряду с  поощрением общенационального культа победы над фашизмом, будет способствовать укреплению «духовных скреп», которые, согласно Путину, помогут национальному сплочению.

Вместе с  тем, достижение этих, казалось бы, позитивных целей требует политических мер, имеющих почти исключительно негативный и репрессивный характер. Поддержка традиционных семейных ценностей превращается в призывы (отчасти уже ставшие законами) запретить «пропаганду гомосексуализма» и усыновление иностранцами или однополыми семьями, ограничить аборты, повысить пошлину за регистрацию развода. Уважение к религии ведет к криминализации «оскорбления религиозных чувств. Память о жертвах, принесенных на алтарь победы над нацизмом, используется как оружие против «фальсификаторов истории». Поддержка русского языка и культуры не  ограничивается ограничениями против голливудских фильмов: она порождает репрессии против любых современных художественных течений, вызывающих раздражение у невзыскательного массового потребителя.

В конечном итоге весь консервативный поворот сводится к  атаке на «пятую колонну». Этот ярлык навешивают на всех «отступников» – на «Pussy Riot», НГО, либеральных интеллектуалов, исследователей, получающих иностранное финансирование. Всех их скопом обвиняют в предательстве подлинных российских ценностей и переходе на сторону Запада, стремящегося эти ценности разрушить. Однако сами ценности как таковые все время отступают на задний план перед лицом грандиозного сражения с силами зла. Для сторонников режима, к какому бы лагерю они ни принадлежали, национальные интересы сводятся к противостоянию западному влиянию.

Высокомерие либерального космополитизма

Отсутствие содержательного интереса к проблематике национальных интересов еще более очевидно на противоположном краю политического спектра. Российские либеральные интеллектуалы гордятся своим космополитическим мировоззрением; некоторые из них с презрением отметают саму идею национального интереса. С точки зрения либералов абсолютные и бесспорные нормы социального устройства заданы Западом; национальная задача России, постольку, поскольку об  этом вообще стоит говорить, определяется лозунгом «Go West» (именно  так, по-английски, озаглавлена статья Михаила Ходорковского о национальных интересах России).

Космополитизм принято считать достойной доктриной, призывающей оставить в прошлом узколобый национализм и задуматься об интересах человечества как единого целого. Однако общечеловеческие интересы отнюдь не  являются чем-то самоочевидным. Любая универсальная идея, будь то рынок или демократия, может существовать только в многообразии локальных форм, отражающих реальные условия жизни конкретных людей. В России – полупериферийной страны, чьи социально-экономические структуры делают ее непохожей на типичные рыночные демократии, – система управления и характер реформ должны иметь определенное своеобразие. Один из печальных уроков постсоветских реформ состоит в том, что механическое введение рыночных правил взамен ресурсно-ориентированной плановой экономики ведет не к свободному рынку и демократии, а к коррумпированному и  авторитарному государственному капитализму.

Следовательно, ценности, которые пытается продвигать либеральная оппозиция, должны прежде всего иметь смысл в местном политическом и  культурном контексте. Защита прав сексуальных меньшинств или свободы слова в  стране, подобной России, – дело благородное и, несомненно, важное. Однако до  тех пор, пока эти задачи обосновываются лишь ссылками на универсальные нормы, без увязки с повседневными заботами людей, большинство россиян будут продолжать думать, что их навязывает Запад. Российская оппозиция должна суметь доказать простым россиянам, что неуважение к индивидуальным правам и ограничение политических свобод являются одной из причин перебоев с отоплением, чрезмерной платы за место в детском саду или закрытия сельского медпункта.

Нельзя сказать, чтобы лидеры оппозиции не пытались делать чего-то подобного, но эти усилия никак нельзя назвать последовательными. «Креативный класс» в целом скорее движется в противоположном направлении. Потрясенная массовой поддержкой авторитарного режима и, в особенности, ура-патриотической волной по поводу аннексии Крыма, интеллигенция ведет себя так же, как вела всегда, начиная с середины XIX века – пытаясь дистанцироваться от простого народа. Эта отчужденность проявляется по-разному: в использовании презрительных ярлыков применительно к сторонникам режима, в непрекращающейся дискуссии об эмиграции, и чаще всего – в отказе от высказывания своей политической позиции за пределами узкого круга друзей.

Еще одна возможность отмежеваться от народа, как ни  парадоксально, состоит в поддержке режима. Подобно Пушкину, многие образованные россияне сегодня, пусть и с неохотой, соглашаются признать правительство «единственным европейцем» в стране, где авторитаризм остается последним средством предотвращения «русского бунта – бессмысленного и беспощадного». Хотя такая позиция понятна с психологической точки зрения, она ведет к отказу от  главной миссии интеллектуалов – критической переоценки важнейших вопросов, от  решения которых зависит как внутреннее благополучие и единство нации, так и будущее страны на международной арене.

Народная интеллигенция: не только клише из прошлого

В России, безусловно, существуют политические силы, ориентированные прежде всего на решение внутренних проблем. Радикальные националисты ставят на первое место интересы русского народа. Некоторые из них могут оказаться способны преодолеть примитивное антизападничество и выступить с  лозунгами, имеющими подлинно национальный характер. Националисты, однако, исключают из понятия народа значительную часть россиян, что неизбежно ведет к  ксенофобии и расколу в обществе.

Среди более умеренных политиков интересен пример Алексея Навального, который неоднократно пытался играть на поле националистов – в  частности, соединяя демократическую риторику с националистической. Остальные оппозиционеры относятся к подобным экспериментам с недоверием или даже с презрением. Заигрывание с расистскими идеологиями, конечно, опасно, но в то же время нельзя не считаться с серьезной озабоченностью, которую рост числа мигрантов вызывает у подавляющего большинства россиян. Похожий пример из другой области представляет собой волна возмущения, вызванная уничтожением «незаконно» ввезенного продовольствия. Противники Путина пытались заработать на этой волне политический капитал, однако не смогли увязать этот вопрос с другими, прежде всего с неуверенностью в завтрашнем дне в условиях углубляющегося экономического спада.

Демократическая оппозиция должна активно участвовать в  конструктивном обсуждении этих и других подобных вопросов. Более того, это обсуждение должно быть частью глобальной дискуссии с участием западных политиков и интеллектуалов. Игнорируя мнение «низов», даже когда это мнение не  вызывает симпатии, оппозиционеры не только лишают России надежды на  демократическую трансформацию, но и компрометируют либеральную идею как таковую. Когда у людей создается впечатление, что с их справедливыми требованиями не считаются по причине их несоответствия абстрактным нормам, люди скорее отвергнут нормы, чем откажутся от своих требований.

Одинокие попытки переформулировать политическую дискуссию в национальных терминах, вызывающие пренебрежение у образованного сословия, не  могут компенсировать отсутствия серьезной дискуссии о будущих реформах. При том, что практически вся мыслящая и пишущая Россия согласна с неизбежностью реформ в более или менее отдаленном будущем, большинство рецептов выхода из  тупика остаются в рамках логики «демократических транзитов», не учитывая структурной специфики российской модели. В условиях, когда десятилетия существования в условиях погони за рентой и тотальной коррупции оставили глубокий отпечаток на всем обществе, излишек космополитизма в мировоззрении элит может дорого обойтись России в будущем, особенно если поле демократической политики останется в распоряжении радикалов.

Даже если столь полное преобладание внешнего над внутренним составляет уникальную особенность России, сама по себе эта проблема не уникальна. Антонио Грамши исследовал похожие закономерности в своих работах по итальянской истории и политике. Грамши считал, что космополитизм итальянских интеллектуалов, обусловленный периферийным положением страны в  капиталистической Европе, стал причиной их невнимания к задачам национального строительства и политического объединения. Наблюдения Грамши применимы не  только к Италии, но и к другим «бедным родственникам» европейской цивилизации, таким как Россия, Турция и Южная Америка.

Как и другие подобные страны, Россия страдает от  фундаментального разрыва в механизме политической репрезентации. Задача превращения плебса в народ – политический субъект, определяющий собственное будущее, – задает суть демократической политики. Как показал Грамши, эта задача не может быть доверена никакой системе институтов, сколь бы прогрессивной та ни была. Чтобы услышать глас народа, необходима упорная творческая работа, в  которой по определению состоит миссия интеллектуального сословия. Российская интеллигенция, если она хочет быть достойной этого звания, должна покинуть башню из слоновой кости и научиться говорить от имени народа.

Сергей Минасян, Институт Кавказа (Ереван)

Российская военная кампания в Сирии явилась крупнейшим военно-политическим событием, с важными региональными и глобальными последствиями. Это первая открыто проводимая постсоветской Россией полномасштабная военная операция за рубежом. Российская операция в Сирии также эффективно использовала элемент внезапности, как и на Украине, застав врасплох своих контр-партнеров в США, Европе и на Ближнем Востоке.

Однако еще предстоит выяснить, не станет ли в реальности вовлечение России в Сирию не чем иным, как опрометчивой авантюрой. Дальнейшие военные и политические развития покажут, явится ли «Сирийский гамбит» региональным цугцвангом[1] для России, или же триумфом, создающим основы для достижения новой реальности в отношениях с Западом[2]. В любом случае, Россия рискует затянуться в долговременный конфликт, включающий возможность того, что российские войска будут вынуждены принять участие в наземных операциях.

Демонстрация российской военной мощи

Сирийская кампания продемонстрировала увеличившиеся возможности России по проецированию военной мощи вдали от своих границ. После дислокации советских войск в Египте (1970-1972 гг.) и Сирии (1983-1984 гг.) существенная российская военная мощь никогда еще столь отдаленно не проявлялась. Российская авиация осуществляет рекордное количество боевых вылетов, на пределе эксплуатационных возможностей своих самолетов. Россия также использует Сирию как испытательный полигон для проверки своих обычных вооружений, разработанных в постсоветский период.

Большая часть этого вооружения или полностью новое или существенно усовершенствованное. Истребители Су-30СМ и Су-35С впервые принимают участие в боях, как и бомбардировщики Су-34, оснащенные новыми «умными» вооружениями, включая бомбы со спутниковым наведением и управляемые ракеты. Даже новейший российский самолет радиотехнической и оптико-технической разведки Ту-214Р был дислоцирован в конце февраля на авиабазе Хмеймим в Латакии.

В тоже время, российские военно-воздушные операции выявили серьезные проблемы с целеуказанием и использованием высокоточного вооружения. Устаревшие самолеты Су-24М и Су-25СМ, и даже новейшие бомбардировщики Су-34 зачастую вылетали на боевые вылеты, оснащенные не управляемым вооружением, а  свободнопадающими бомбами.

Российская авиация также осуществляет операции с баз за пределами Сирии. В ноябре сверхзвуковые бомбардировщики Ту-23М3 в первый раз вылетели с Северного Кавказа для поражения целей в Ракке и Дейр эз-Зоре. Дальние стратегические бомбардировщики Ту-95МС и ракетоносцы Ту-160 также запустили крылатые ракеты по целям в Сирии из иранского воздушного пространства.

После того, как российский бомбардировщик Су-24 был сбит турками, Москва усилила свою авиационную группу более усовершенствованными системами ПВО. Это включило в себя дислокацию дальнобойной системы ПВО С-400, впервые принимающей участие в боевых операциях, а также новейшего комплекса радиоэлектронной борьбы дальнего радиуса действия «Красуха-4». С дислокацией этих систем Россия оказалась в состоянии эффективно создать свою собственную бесполетную зону над западной частью Сирии.

Российский военно-морской флот также вовлечен в операцию. В октябре 2015 г. были запущены корабельные крылатые ракеты с судов Каспийской флотилии, пролетевшие над территориями Ирана и Ирака. В декабре российская неядерная субмарина в первый раз произвела запуск крылатых ракет из Восточного Средиземноморья. В обоих случаях военное значение этих ударов совмещалось с политическим: продемонстрировать Западу и некоторым державам Ближнего Востока совпадение стратегических целей России, Ирана и Ирака, а также имеющийся у России потенциал дальнобойного поражения.

Такие «послания», отправленные с использованием обычных вооружений, были убедительно подкреплены намеками на ядерное принуждение, адресованное региональным соперникам России. После пусков крылатых ракет и залпов с подводной лодки, Путин заявил, «Мы сейчас видели эти новые, современные, и очень эффективные высокоточные вооружения, которые могут быть оснащены как обычными, так и специальными, ядерными боеголовками», в тоже время добавив, «конечно, это не является необходимым в борьбе против терроризма, и я надеюсь, никогда не понадобится». Несмотря на намеки на Исламское Государство, ядерные намеки Путина скорее были адресованы Турции и ее региональным союзникам, во многом в том же виде, в каком Россия эффективно ссылалась на ядерную угрозу в ходе крымского кризиса.

Турецкий фактор: усложняющаяся сложность

Ключевым фактором, приведшим к решению России о военном вовлечении в Сирию, была потеря Ассадом территорий Идлиба, Пальмиры и некоторых других стратегических пунктов. Москве было необходимо реагировать, пока возглавляемая США коалиция и ее региональные союзники, в первую очередь Турция, не создадут над Сирией бесполетную зону. По мнению Москвы, это привело бы к авиационным ударам коалиции и, по всей видимости, к падению режима Ассада. Однако косвенным результатом открытого российского военного вовлечения стало то, что оно полностью разрушило всю сирийскую стратегию турецкого президента Реджепа Эрдогана за последние четыре года, вынудив Турцию к более активным шагам со своей стороны.

Данные шаги усложнили проведение Россией военных действий. Во-первых, Анкара попробовала продемонстрировать решимость не сидеть спокойно в ходе военного вовлечения России в «ближнее зарубежье» Турции. Россия попробовала достичь некоторой координации с Турцией до начала своих военных действий, однако безуспешно. В результате, Турция была вынуждена тихо следить, как российские корабли проплывают через Босфорский пролив, везя оружия Дамаску. Как только начались российские воздушные операции, Турция была вынуждена оставить идею какой либо бесполетной зоны над северной Сирией. Тем не менее, Турция вскоре отреагировала военным способом, сбив российский бомбардировщик Су-24 в ноябре, а в начале декабря турецкие войска вторглись в район Мосула на севере Ирака (российского ситуационного союзника) под предлогом обычных тренировочных учений.

Давление на Турцию по большему вовлечению в Сирию только увеличилось. Первоначальным мотивом Турции по уничтожению российского самолета, вероятно, было заставить Россию остановить удары по сирийским туркменам в северной Латакии, а  также по суннитским повстанцам вокруг Алеппо. Однако действия Турции возымели обратный эффект: Россия кардинально увеличила частоту своих авиационных ударов, а сирийская армия начала новые наступления в данных регионах. В дальнейшем это снизило невоенные возможности Эрдогана влиять на ситуацию вокруг Сирии.

Возможность большего турецкого вовлечения в Сирию опять возросло в феврале 2016 г., когда армия Ассада провела наиболее успешную военную операцию после начала воздушной кампании России. Перерезав сухопутный коридор, соединяющий находящуюся под контролем повстанцев часть Алеппо с турецкой границей, сирийская армия смогла соединиться с анклавом сирийских курдов и создать трудную ситуацию для протурецких повстанцев. Вдобавок, Турции пришлось считаться с возросшими военными возможностями курдов, установивших контроль над новыми территориями вдоль сирийско-турецкой границы. Февральский террористический акт против турецких военнослужащих в Анкаре, приписываемый радикальной организации турецких курдов, еще более ужесточил давление для действий Анкары.

Многие наблюдатели пытались найти параллели между сирийской интервенцией России и советским вторжением в Афганистан. Однако, принимая во внимание турецкий фактор, и с учетом гипотетической эскалации, более подходящей аналогией может быть русско-японская война (1904-1905). Это связано с ограниченным потенциалом и проблемами по снабжению «сирийского экспедиционного корпуса» России, возможностью затруднения доступа через Босфорский пролив, и количественного превосходства Турции (и ее потенциальных региональных союзников) в обычных вооруженных силах. В случае прямого военного столкновения между Турцией и Россией, базы последней в Латакии и Тартусе вполне могут стать новым «Порт Артуром».

Однако аналогия не должна идти столь далеко. Очевидно, что военное присутствие России является важнейшим сдерживающим фактором против большего военного вовлечения Турции в Сирию. Издержки от прямого столкновения высоки, и НАТО максимум сможет предоставить лишь политическую поддержку, т.к. согласно 5-й статье Устава НАТО обязательства по коллективной обороне не могут быть применимы к действиям на территории Сирии. Увеличившаяся угроза турецкой интервенции лишь усилила обязательства России по военному вовлечению, т.к. Москва знает, что режим Ассада падет, если будет оставлен наедине с внешними силами.

Даже при отсутствии прямого военного противостояния между Россией и Турцией, военная логика внутри Сирии будет диктовать продолжение российского вовлечения. Однако уровень будущего вовлечения России во многом зависит от результатов российско-сирийской объединенной воздушно-наземной операции (в том числе против Исламского Государства и «неумеренных» повстанцев), а также перспектив достижения устойчивого режима перемирия под эгидой международной контактной группы по Сирии.

Перспективы войны и мира в Сирии

В конечном счете, судьба гражданской войны в Сирии будет решена на земле, а не в ходе воздушных (или дистанционных) операций. Аксиома, что военно-воздушная мощь не может одна выиграть гражданскую войну или асимметричный конфликт. Так было в случае Афганистана, Ливии и Ирака.

Даже при содействии России до февраля наступление Ассада не шло так, как ожидалось. Сирийская армия продвигалась слишком медленно, неся потери в вооружении и личном составе. Наиболее серьезные потери были от использования повстанцами современных противотанковых ракет, дав повод некоторым предположениям о том, что они могут иметь такое же влияние, как использование зенитных ракет «Стингер» афганскими моджахедами против советских самолетов и вертолетов. Хотя проводимые российскими и иранскими инструкторами тренировки и масштабные поставки вооружений увеличили военную эффективность режима (проявившуюся недавними успехами в районе Алеппо и в северной Латакии), военный успех для Ассада по всей видимости проявится лишь в упрочнении контроля вдоль линии Дамаск-Хомс-Хама-Алеппо.

Если наступление Ассада не достигнет успеха или замедлится, Россия будет вынуждена или свернуть свою операцию в Сирии или увеличить свое вовлечение. В последнем случае усиление российских Военно-Космических Сил будет недостаточно. Россия может быть вынуждена активизировать использование своих ракетно-артиллерийских систем, а также поставки большего количества вооружений сирийской армии, включая реактивные системы залпового огня «Смерч», тактические ракетные системы «Точка-У», танки Т-90 и другое вооружение. Может возрасти количество российских военных советников, и российские элитные части и войска специальных операций могут быть вовлечены в боевые действия. Уже появляются сообщения с полей сражений относительно вовлечения российских военных советников и военнослужащих, содействующих войскам лоялистов.

Есть надежда, что под эгидой Соединенных Штатов и России в начале марта было достигнуто хрупкое перемирие между режимом Ассада и войсками умеренной оппозиции. В настоящее время еще не ясно, является ли данное перемирие реальной прелюдией для долговременного мирного процесса и начала гражданского примирения в Сирии, или же это символическая краткосрочная передышка. Слишком много противоречий имеется между внутренними и внешними акторами, чтобы предполагать легкий компромисс относительно будущего Сирии.

Если нынешние международные усилия по достижению перемирия провалятся и боевые действия возобновятся, эскалация сирийской гражданской войны может резко усилится. Внешние акторы, такие как Турция и некоторые монархии Персидского Залива, могут усилить свое военное вовлечение, что заставит Россию активизировать свое сухопутное присутствие. Результатом может стать то, что стремительный стратегический гамбит России в Сирии превратится в долговременный региональный цугцванг на Ближнем Востоке.


[1] Шахматный термин, означающий ситуацию, когда игрок вынужден делать шаг, еще более ухудшающий его позицию.

[2] Данная аналитическая записка развивает аргументы, ранее выдвинутые автором в статье: «Сирийский гамбит Москвы: риски и перспективы первой «заморской» операции России», Россия в глобальной политике, № 6, Ноябрь-Декабрь, 2015.

  Оксана Шевель, Университет Тафтса (США)

Печально знаменитые украинские законы о декоммунизации, вступившие в силу в мае 2015 года, вероятно вызывают меньше противоречий в обществе, чем это поначалу казалось. Законы запрещают содержащие позитивную оценку советского прошлого публичные высказывания и предписывают переименование тысяч топонимов советской эпохи. Критики заявляли, что эти законы наложат запрет на свободное обсуждение противоречивой истории Украины и могут углубить разногласия в обществе. Вплоть до настоящего времени эта кампания не привела, однако, к сколько-нибудь масштабным протестам; а те партии, которые активно выступали против этих законов, не сумели конвертировать свою позицию в реальную мобилизацию. В то же  время, свидетельства широкой поддержки декоммунизации в обществе также отсутствуют; что объясняется скорее экономическими, нежели идеологическими причинами. В конечном счете, усилия Украины по декоммунизации могут привести к скромным, но значительным результатам: успешному избавлению от символического наследия советской эпохи.

Законодательные нововведения

15 мая 2015 года президент Петр Порошенко подписал четыре новых закона, которые стали называть «пакетом законов о декоммунизации». Среди них:

  • Закон No. 2558: «Об осуждении коммунистического и национал-социалистического (нацистского) тоталитарных режимов и запрете пропаганды их символики».
  • Закон No. 2538-1: «О правовом статусе и памяти борцов за независимость Украины в ХХ веке».
  • Закон No. 2539: «Об увековечении победы над нацизмом во Второй мировой войне».
  • Закон No. 2540: «О доступе к  архивам репрессивных органов коммунистического тоталитарного режима 1917–1991 годов».

Данные законы были внесены на  рассмотрение в парламент всего за несколько дней до того, как они были приняты в своем первом и окончательном чтении (минуя общественное и парламентское обсуждение) в апреле прошлого года. Сразу после этого начались дебаты и  раздалась критика с разных направлений, включая российский МИД, лидеров Коммунистической партии, бывших членов Партии регионов/участников Оппозиционного блока, украинских и международных правозащитных групп, украинских ученых и общественных деятелей, а также западных экспертов

По утверждению критиков, эти законы могут усугубить внутренние противоречия в Украине, способствуя отчуждению населения юго-востока от остальной части украинского народа, что потенциально может иметь взрывоопасные последствия в период территориального конфликта с Россией и экономического кризиса. И в самом деле, большинство требующих переименования объектов расположено в южных и восточных регионах страны. По  данным Украинского института национальной памяти 877 населенных пунктов необходимо было переименовать к 21 ноября 2015 года. В  списке лидируют объекты, находящиеся в трех регионах: Донецкой области (10 городов, 27 поселков городского типа и 62 деревни), Днепропетровской области (3 города, 10 поселков городского типа и 71 деревня), а также Харьковской области (27 поселков городского типа и 70 деревень). За ними по списку следуют восточные и южные регионы: Крым (1 город, 11 поселков городского типа и 54 деревни), Одесская область (2 города, 2 поселка городского типа и 49 деревень) и Луганская область (6 городов, 25 поселков городского типа и 23 деревни).

Другие критики утверждают, что эти законы будут создавать препятствия  историческим исследованиям и дискуссии. Данные законы запретили публичное выражение любых «неправильных» мнений о коммунистическом периоде, коммунистических лидерах, или определенных личностях и организациях, являвшихся «борцами за независимость Украины», таких как Организация украинских националистов (ОУН) и Украинская повстанческая армия (УПА*). Еще одним аргументом являются значительные финансовые расходы от предписанного законами переименования и снесения тысяч объектов и памятников советского периода.

Назревает ли напряженность?

В настоящее время, когда законы реализуются, мы можем оценить, действительно ли они вызывают столь серьезные разногласия, как это предполагалось. К настоящему моменту данные законы не привели к существенной внутренней нестабильности. Хотя декоммунизация активно и зачастую страстно обсуждается в прессе и на общественных слушаниях, сколько-нибудь масштабных протестов против этих мер или уличных акций во время непосредственного снесения монументов не было. Основные украинские группы, выступающие против этих законов (Оппозиционный блок и Коммунистическая партия), не смогли трансформировать свою риторику в действия, и от несогласия с этими законами каких-либо политических дивидендов не приобрели.[1]

В тоже время, свидетельств широкой поддержки декоммунизации в обществе также нет. Доступные данные опросов показывают, что большинство населения по отношению к декоммунизации относится либо равнодушно, либо негативно. Один из опросов выявил, что декоммунизацию поддерживают лишь 10,5%, тогда как не поддерживают  -  89% (при этом, 34,5% настроены резко против, а 54,6% являются ее умеренными противниками). Местные опросы в двух городах Центральной Украины (Кировограде и Полтаве) показывают, что полностью поддерживает декоммунизацию не более чем треть населения.

В чем причина равнодушия?

Существует три причины, по  которым протест против этих законов слаб, несмотря на низкий уровень их  поддержки. Первой причиной были изменения общественного мнения, обусловленные Евромайданом и последующим конфликтом с Россией. С 2013 года украинцы с гораздо меньшей симпатией стали относиться к советскому периоду, при этом став значительно сильнее поддерживать украинскую независимость. Исследователи общественного мнения видят свидетельства активного формирования украинской политической нации, такие как резкий рост (с 10% до 42%) числа тех респондентов, которые называют патриотические чувства объединяющим украинских граждан фактором. Поддержка «независимой Украины» в настоящее время находится на самом высоком уровне с  1991 года. Подобные настроения, впрочем, имеют региональную специфику, будучи более сильными на западе и в центре Украины, и слабее на юге и востоке. Однако существенные изменения в общественном мнении произошли даже на востоке: неприятие членства в НАТО, к примеру, в Донбассе сократилось с 95% в 2010 году до 60% в 2015 году. Такой рост проукраинских патриотических настроений сделал общество в целом более подготовленным к разрыву связей с  советским периодом.

Вторым фактором, делающим декоммунизацию менее спорной, является новая политическая география, порожденная аннексией Крыма Россией и боевыми действиями в Донбассе. Многие из подлежащих переименованию поселений, деревень, улиц и площадей расположены за пределами контролируемой правительством территории — в Крыму и подконтрольных сепаратистам частях Донецкой и Луганской областей. Из 54 населенных пунктов, которые должны быть переименованы в Луганской области, лишь 19 расположены на подконтрольной Украине территории. Другими словами, в тех населенных пунктах, где противостояние декоммунизации было бы наибольшим, соответствующий процесс не будет происходить из-за невозможности центральной власти исполнить закон.

В тех же украинских регионах, где будет проводиться декоммунизация, этот процесс окажется отчасти бессистемным, поскольку спонтанная декоммунизация происходила еще до принятия законов. В декабре 2013 года во время Евромайдана в Киеве знаменитый памятник Ленину в центре города был снесен националистами. В последующие месяцы спонтанные сносы памятников Ленину (названные «Ленинопадом») произошли во  многих частях Центральной, Южной и Восточной Украины (в Западной Украине большая часть памятников Ленину была демонтирована еще в 1990-х годах). По  данным Украинского института национальной памяти с декабря 2013 года в Украине было снесено 504 памятника Ленину; из которых 436 памятников было демонтировано между декабрем 2013 и сентябрем 2014 года, то есть все до принятия законов о декоммунизации. Эти усилия активистов по декоммунизации не являлись выражением широкой общественной поддержки, но при этом слабое сопротивление этому процессу, вероятно, облегчило быструю реализацию официально принятых законов о  декоммунизации.

Еще одна причина, по которой недостаточная поддержка украинских законов о декоммунизации не привела к  общественным протестам (и не усилила позиции политических сил выступивших против этих законов), состоит в том, что недовольство декоммунизацией было, по  своей сути, преимущественно лишено идеологического характера. Опросы, интервью граждан СМИ и записи общественных слушаний показывают, что люди часто выступают против декоммунизации не по идеологическим причинам (таким как положительное восприятие советского периода), а в силу предполагаемых финансовых затрат на переименование и  демонтаж, а также убежденности в том, что декоммунизация не окажет никакого воздействия на их социально-экономическое положение. Такое несогласие без идеологической подоплеки ведет к общественной пассивности, а не к протестным акциям.

Наконец, декоммунизация просто не является для граждан проблемой, имеющей высокую приоритетность. Степень участия в общественных дискуссиях по этому вопросу относительно низка. К примеру, в Киеве, где в соответствии с законом нужно переименовать 120 улиц, городская администрация открыла онлайн-портал, на котором граждане могут предлагать новые названия. Харьков и Днепропетровск создали аналогичные онлайн-платформы. В среднем, лишь несколько сотен людей приняли участие в онлайн-голосовании, и еще меньшее число предложили новые названия.

Вместе с тем, поскольку сотни деревень и поселков вынуждены предлагать новые названия для улиц и площадей, общество вовлекается в процесс гражданского участия, что является полезным. Процесс декоммунизации в Харькове, втором по величине городе Украины,  наглядно демонстрирует эту динамику. Участвуя в предусматриваемых законом общественных слушаниях по декоммунизации, местные активисты помешали властям изменить дух закона: они воспрепятствовали планам по сохранению некоторых названий районов, таких как Дзержинский и Фрунзе, поменяв лишь исторических деятелей, в честь которых они были названы: к  примеру, Феликса Дзержинского на его брата, доктора Владислава Дзержинского. Еще один пример эффективности гражданского общества — случай когда государственные служащие, которых заставили идти на общественные слушания о декоммунизации района Харькова, в итоге проголосовали за предложения, выдвинутые пришедшими на  слушания активистами, а не за предложения местных властей.

Заключение

Украинские законы о  декоммунизации, принятые в мае 2015 года, жестко критиковались за  предполагаемые расходы на их реализацию, ограничение дискуссий об украинской истории, углубление общественного раскола и потенциальное провоцирование насилия. Однако, законы не вызвали ожидавшегося противостояния из-за изменений общественного мнения после Евромайдана и исключения «наиболее просоветских» регионов (Крыма и Донбасса) из национальной кампании по декоммунизации. Хотя эти законы не усилили проукраинских настроений и не сократили поддержку сепаратизма, как того ожидали сторонники их принятия, они предоставили гражданам и активистам права участия в процессе их реализации. В конечном счете, процесс декоммунизации вполне может усилить гражданское общество в Украине, помогая одновременно избавиться от широко распространенных памятников и топонимов советского периода.


[1] Согласно июльскому опросу 2015 года, проведенному Киевским международным институтом социологии, уровень поддержки Оппозиционного блока составлял 7,2%, что оказалось меньше, чем те 9,5%, которые он получил на  октябрьских выборах 2014 года. Рейтинг Коммунистической партии составлял 1,9%, что меньше 3,9%, полученных ей в октябре 2014 года. 


*-деятельность организации запрещена на территории РФ 
  Нона Шахназарян, Институт ахеологии и этнографии Армянской акдемии наук

Прошлым летом, гнев и возмущение, связанные с повышением тарифной ставки на  электроэнергию, выплеснули долго сдерживаемое недовольство армянской общественности, связанное с рядом проблем. Сюда вошли, в том числе, толерантность правительства к чрезмерному присутствию России в важных экономических секторах страны. Уличные протесты, называемые «Электрик Ереван», набирали мощь как борьба рядовых граждан за свои минимальные социальные права, против «закручивания экономических гаек» в отношении населения республики. В основе этих протестов лежало желание граждан выразить свое отношение к тому, КАК политические элиты управляют страной. Для большинства участников движения, наряду с протестом против экономической маргинализации основного населения, во главу угла ставились также проблемы более справедливой организации национальной экономики и вытекающие отсюда вопросы о суверенитете страны.

Невзирая на то, что протестное движение быстро пошло на спад, оно, тем не менее, оказало серьезное влияние на дальнейший ход событий в республике. В начале, правительство ответило на требования народа, согласившись субсидировать повышенную тарифную разницу из государственного бюджета. Однако, выявление того факта, что правительство оказалось бессильным сохранить прежние цены с новой силой обнажило степень плачевности состояния, в котором находится энергетический сектор страны,  а впрочем, равно как и подчиненная российским интересам экономика Армении в целом (в данном случае с 2006 года владельцем ЭСА, то есть электрические сети Армении, была компания Интер РАО ЕЭС.

Интригующий компромисс, в конечном итоге, принял свои окончательные формы, когда РАО ЕЭС инициировал продажу ЭСА новому владельцу – другой российской компании «Группа Ташир» — с той лишь разницей, что принадлежит она уроженцу Армении, миллиардеру Самвелу Карапетяну. Совместно с правительством Армении предприятие «Группа Ташир» пришли к соглашению субсидировать, покрыть разницу между прежней и новой ценой для большинства населения, а также для содержателей малого бизнеса.  Такое развитие событий оказалось на  сегодняшний день оптимальным решением проблемы ввиду того, что Карапетян не  просто успешный предприниматель, но и тесно связанный со страной тысячами нитей и трепетно уважаемый в Армении благотворитель и филантроп. Тем не менее, подлинной эффективности такого шага предстоит обнаружить себя с течением времени.

Движение «Электрик Ереван»

Армения вступила в новый период своей пост-советской независимости под знаменами одного из сильнейших народных движений протеста за всю историю СССР. Однако, число таких движений в 2000-е годы изрядно сократилось. The 2015 «Electric Yerevan» outburst was thus a landmark moment. The widespread activism contained a decade’s worth of  frustrations about civil rights and social justice. В этом смысле, разразившееся в 2015 г. движение «Электрик Ереван» было исторически знаковым моментом. Взрыв всеобъемлющего гражданского активизма выкристаллизовал в себе копившееся десятилетия разочарование относительно состояния своих гражданских прав и социальной справедливости в стране. В то же время, движение вобрало в себя две предтечи, исходившие из предыдущих менее масштабных движений: первое называлось «100 драм» и было направлено против повышения цены на проезд в маршрутках (100 драмов вместо 150), ставших, по сути, функциональной заменой общественному транспорту; и второе движение, соответственно, против крайне антимолодежной обязательной пенсионно-сберегательной системы («Я – возражаю»).

Во время движения Электрик Ереван, как его называли западные СМИ, а в Армении за ним прикрепилось название «Нет грабежу!», протестующие группировались в двух местах – на Площади Свободы (именно на том месте, где зародилось Карабахское движение) и на проспекте Маршала Баграмяна, на одной из основных транспортных артерий города, на котором  расположено правительственное здание. Это были мирные, но не санкционированные митинги.

В ходе этого удивительно многослойного движения сложилось социальное «кружево», отразившее совершенно неожиданные классовые конфигурации – от почти полного спектра молодежных сред до пенсионеров и маститых ученых с активной гражданской позицией. В основном же, костяк движения составляли молодые люди, большинство из которых родились на свет после Карабахского движения 1988 г. Наблюдателям протестов бросался в глаза возраст протестующих – молодые люди в возрасте между 17 и 35 годами, представители нарождающегося среднего класса: айтишники-электронщики, маркетинговые менеждеры, студенты, предприниматели и  НПО-активисты. Эти люди имеют доходы, который легко мог бы покрыть повышенный тариф, но их дествия несли в себе нечто большее, некий заряд гражданской активности per se. Основные требования движения касались ряда животрепещущих вопросов о том, как организовано управление страной, о подотчетности, социальной справедливости, человеческом достоинстве и демократии в этой стране. Многослойность протестного движения отразилась также в намеренной и многократно манифестированной/объявленной аполитичности его участников, которые принципиально выступали сами за себя, избегая партийного представительства. Намеренное сужение лозунгов и требований имело своей целью максимальное вовлечение рядовых граждан и приглушение радикальных голосов. Народное единство породило электризующую энергию масс.

Вначале власти  рассчитывали, что инициатива нескольких десятков активистов быстро потеряет привлекательность, и собравшийся на площади народ разойдется по домам. Для этого, как представлялось вертикально-иерархически мыслящим властям, следовало всего лишь «обработать» активистов, лидеров, «обезглавить» движение. В связи с этим президентский кабинет пригласил на переговоры «лидеров движения». Однако расчеты властей не  оправдались ввиду того, что организация движения проходила в горизонтальном поле социальных отношений, в режиме форумной демократии. Протестантующие не  отказались от переговоров, как это без пояснений отмечалось в официальных новостях, но потребовали, чтобы весь ход переговоров без утайки транслировался бы в прямом эфире, то есть настаивали на прозрачности и своей подотчетности перед остальными участниками движения (президент от этих условий отказался). Вслед за этим правительство попыталось применить другие стратегии для дискредитации движения. Первая из них – антирадикальная, контрреволюционная пропаганда, вербально оформленная как «мы — воюющая страна и не должны быть едины перед лицом врага». Из армянской провинции дошли вести, что там распространяют слухи, будто группа радикалов собрала в Ереване митинг с  требованием вернуть Азербайджану территории, освобожденные в результате карабахской войны. Второй подрывной подход, применяемый переодетыми в  гражданское «правоохранителями», операми, представлял собой  явно провокационные идеи, прямо призывающие протестантующих к насилию, в частности, нападению на президентский дворец. Обе технологии, однако, провалились, причем вторая модель провокации с особенным треском.

Несмотря на это власти приняли решение применить силу, и ранним утром 23 июня особые отряды полиции, ОМОН, двинулись на протестующих и разогнали их водометами. В  результате около 25 человек попали в больницы и 237 протестующих были арестованы (беспрецедентная цифра в истории Еревана). В результате этих действий к концу дня число протестующих достигло своего пика — 15 тысяч человек. На сей раз они воздвигли баррикады – барьер из мусорных баков, чтобы защитить себя от насилия полиции.

Действия властей возымели прямо противоположный эффект, на некоторое время вызвав мощную мобилизацию участников протеста. Движение перекинулось в другие населенные пункты Армении — Гюмри, Ванадзор, Мартуни, Спитак, Аштарак и даже в города соседней Грузии, в которых проживает армянское население.

Требования движения «Электрик Ереван»

Протестующие выдвинули простые требования: аннулировать повышение тарифа на электичество, вдумчиво изучить  структуры ставок за  коммунальные услуги, наказать сотрудников полиции, проявивших излишнюю жестокость вкупе с теми, кто отдал приказ о расправе. 

На  протяжении последних десятилетий ключевые сектора армянский экономики были отданы на откуп иностранным инвесторам, в значительной мере российским компаниям. Предприятие электросети Армении (ЭСА) являлось владельцем 100 % ее  акций, то есть эксклюзивным держателем лицензии на право распределения электричества в Армении. ЭСА были основаны в 2002 году в результате слияния четырех государственных компаний. В 2006 г. предприятие было куплено Интер РАО ЭС, с головным офисом в Москве. ЭСА обслуживала около 935 тысяч потребителей, распределяя энергию по тарифам одобренным комиссией по урегулированию общественой службы единогласно утвердила повышение тарифа на электроэнергию, причем это было уже четвертое по счету повышение тарифа с момента основания компании и третье с 2009 г.

Евгений Бибин, на тот момент российский генеральный директор ЭСА, предпринял попытку объяснить повышение тарифа тем, что компания при непомерных долгах приносить низкие доходы и в целом убыточно. Бибин упрекнул тогда армянскте правительство в том, что оно не отреагтровало на тревожные сигналы, отправляемые ЭСА на  протяжении последних нескольких лет, а также в том, что не было предприято совместных усилий по рыночной реформе сектора. 

Действительно независимый аудит финансовых счетов кампании показал, что размеры ущерба, понесенного кампанией приблизительно равны 94 млн. американских долларов, и что кампания находится на грани разорения. В отчете Всемирного Банка за 2013 г. заявлалось, что энергетический сектор в Армении находится не в лучшем состоянии, и даже повышение тарифной ставки не может покрыть растущие расходы. В отчете был отмечен разрыв между спросом  и предложением на электричество и звучал призыв к производству новых электрических мощностей, снижению «утечки» электричества и усовершенствованию тарифной сетки. В июне Всемирный Банк издал справку об углублении разрыва между спросом и предложением электорэнергии и необходимости создания новых производящих/ вырабатывающих электроэнергию мощностей; о дефектах энергосбережения (то есть уменьшении энергетических потерь) и совершенствовании структуры тарифов.

Дальнейшие исследования обнаружили большой разрыв между покупной и продажной ценой, по  которой ЭСА покупает электричество и продает его потребителям, гражданам.  Заместитель министра энергетического сектора Армении Арег Галстян сказал, что только атомная электростанция покрывает около 40 процентов  производства электроэнергии в стране и продает энергию ЭСА за 5.73 армянских драмов за один киловат часов (квч), а последняя перепродает ее гражданам за 41. 85 армянских драмов за 1 квч. В отчете организации Транспаренси Интернешнал заявляется, что  с 2011 г ЭСА израсходовала бюджетных средств на сумму 450 млн. армянских драмов ($952,078) на «арендную плату роскошных автомобилей». Обнародованные данные международных организаций, журналистских расследований и докладов, изданных самой ЭСА указывают на значительные объемы коррупции и дефект управления в системе ЭСА.

Майдан? Нет – Маршал Баграмян

В июне 2015 г цена на электичестов возросла всего на $015  (1,5 центов) за 1 квч, центральное место в  этом деле, по сути, обрели глубоко укоренившееся чувство недоверия к властям и  негативное отношения к коррупции, бесхозяйственности, социальной несправедливости, а также потеря государственного суверенитета по отношению к  России.

Когда в  середине протестов правительство объявило о независимом аудите тарифной сетки, при этом не уточняя кем или когда этот аудит будет осуществлен, толпа протестующих просто пришла в еще большую ярость. В рядах протестующих мусолили тот факт, что вышеупомянутый владелец Интер РАО ЕС Евгений Бибин построил армянскую апостольскую церковь в районе, где живет премьер-министр Армении, и  такие «совпадения» вряд ли могут быть случайными. В сущности, протест был направлен непосредственно против своих доморощенных чиновников, которые, на  поверку, обнаружили недостаток рвения защищать народные интересы и допустили случившееся. Ходили разговоры о также о других уступках России в отношении трубопровода Иран-Армения и схем распределения  природного газа, а также о том, как российские компании продолжают давить на правительство Армении нео-колониальными способами.

Критика демонстрантами цепочки, когда российская компания давит на Москву, которая «прессует» власть Армении, и последняя жмет на своих граждан — несет в себе, таким образом, определенный антиколониальный заряд. Фактически это может означать, что армянская экономика напрямую управляется из Москвы.

Протестующие были тоже раздражены тем, что на их чисто внутренний протест российские СМИ навесили ярлыки «финансируемой Западом пятой колоны, тиражируя публикации о  создании еще оного «Майдана» за спиной России. В конце концов, многие граждане Армении придерживаются благоприятного мнения о России. Уже в первые дни движения, циркцлировали «разговоры» о «ещё одной цветной революции, оплаченной США» и что Facebook и Twitter вдохновляли своего рода «Ере-Майдан». В ответ на эти обвинения, протестующие стали скандировать — «мы не Майдан, мы Маршалл Баграмяна.»

Речь идет не столько о том, что протестующие видели своё движение как имеющее принципиально разные цели в сравнении с Евромайданом (хотя они и разыгрывали геополитические ракурсы последнего). Скорее всего, чувства протестующих были задеты тем, что их протест снизводился всего лишь до попытки подражать собятиям в Украине (продукт искуственной инженении, как представили это российские СМИ). В противовес этому, протестующие настаивали на самобытности и богатстсве армянского опыта гражданского активизма и протестной культуры, история которого насчитывает уже четверть века, со времен карабахского движения.

Один из  красочных примеров из этого ряда  этого является то, каким образом в российских СМИ (а также некоторые критически настроенные к движению граждане) описывали распределение продуктов питания среди почти круглосуточно стоящих на проспекте протестующих как доказательство того, что ереванские протесты были производное от событий в Украине, во время которых официальный представитель США Виктория Нуланд раздавала «печеньки».

Левон  Абрамян, известный антрополог, специалист по протестным движениям, вспоминал, как еще в 1988 Михаил Горбачев назвал раздающих еду митингующим на площади зловещим знаком причастности к протестам «темных сил теневой экономики». на  совместное пищи в Ереване как зловещее знак причастности «темных сил теневой экономики» в протестах. «Люди просто объединяли демократические идеи, которые они провозгласили на площади, и осознание того, что они делают что-то вместе», сказал Абрамян, «То есть, мы имели эти самые универсальные признаки социальной солидарности еще в 1988 году, и сейчас в ходе Электрик Ереван мы раздавали абрикосы — ну и что?»

Чем все закончилось

В конце июня президент Серж Саргсян объявил, что международная консалтинговая фирма будет проверять ЭСА, и что граждане будут приглашены к участию в обсуждении каких бы то ни было изменений в тарифных ценах. Однако, народ не унимался, требуя отменить повышение цен. Президент Саргсян объявил тогда, что правительство будет субсидировать повышенную разницу, что фактически будет означать, что граждане не будут ее оплачивать. Ввиду того, что основное требование протестующих было выполнено, протестное движение стало идти на  убыль. И всё же, это оказалось замаскированной псевдо-уступкой. However, this was a concession in disguise. Субсидирование будет чепаться из государственного бюджета, собственно, из налогов оплачиваемых теми же гражданами. Тем самым, такое решение правительства в результате только добавило горечи, пессимизма и  цинизма в отношении социальной справедливости в обществе.

В конце концов, однако, возникло более  изящное решение проблемы. In the end, however, a more refined solution emerged. Независимый аудит ЭСА, выполненный компаниями Делойт и Туш (Deloitte and Touche), пришли к заключению, что повышение тарифов на электроэнергию было на самом деле оправданным.

Тем не  менее, правительство одобрило продажу ЭСА, обеспечившая переход стратегически значимого предприятия от РАО ЕЭС к кампании группа Ташир, владельцем которой является весьма известный Самвел Карапетян, живущий в России армянский миллиардера, который, бесспорно, заслуживает гораздо больше доверия, чем Бибин, причем в  общественном сознании он воспринимается  как предприниматель и олигарх, который достиг коммерческого успеха никак не участвуя в » грязных играх " по ограблению рядовых граждан. Вслед за этим правительство Армении и компания группа Ташир объявили, что они будут совместно финансировать разницу между предыдущей и текущей ценами на  электроэнергию для населения и малого бизнеса, но только с оговоркой, что это условие будеть действовать до 31 июля 2016 года. Второй оговоркой стало то, что субсидии будут покрывать строго установленный лимит до определенной суммы (те потребители, которые превышают этот предел будут оплачивать счета по новому тарифу, причем за весь счет, то есть в случае превышения ограничительного порога субсидия, по факту, аннулируется). Как события будут разворачиваться дальше, зависит, не в последнюю очередь, от управленческих навыков Карапетян и  от того, посчитает ли он необходимым сделать инвестиции для реального решения проблем энергетического сектора Армении.

  Александра Яцык, Казанский федеральный университет

Татарстан и Чечня – две республики Российский Федерации, чье встраивание в концепцию «Русского мира», артикулирующую объединение по крови, а не по территории, как выразился в 2015 году Владимир Путин на митинге, посвящённому годовщине «воссоединения Республики Крым и города Севастополя с Россией», связано с  различными стратегиями разыгрывания «мусульманской» карты. Для данных регионов лояльность федеральному центру может быть выражена либо через интенсификацию межрегиональных мусульманских связей, либо  через артикуляцию собственной братской связи с Русским миром. 

«Посредник» и «пехотинец»

Татарстан последовательно придерживается первого сценария, со времен чеченских войн  играя роль посредника между «Востоком» и  «Западом», между «мусульманами» и «православными», а в 2014 году -  при «убеждении» крымских татар мирно войти в  состав Российской Федерации.

Риторика, сопровождавшая многочисленные поездки президента Татарстана Рустама Минниханова в Крым, завершившиеся в итоге подписанием 18 марта 2014 года договора о  сотрудничестве между Всемирным конгрессом татар и меджлисом крымско-татарского народа, опиралась на два ключевых элемента: артикулирование братских уз двух народов и приложение мирного опыта развития Татарстана в составе России к  Крыму.  Искусственность первого  иллюстрирует тот тезис, что казанские татары и крымские татары являются разными этническими группами. При этом, несмотря на  то, что «менталитет» последних, по словам советника муфтия ДУМ Москвы Ильдара Сафаргалеева, «ввиду депортации, схож с чеченским», лидер Чечни не был выбран Кремлем на роль миротворца. Фактически вариант «чеченского брата» как активного защитника «восточных рубежей страны», «личного пехотинца Путина», как неоднократно называл себя Рамзан Кадыров, не был уместен в ситуации желательного для Кремля консенсусного диалога с крымскотатарским населением полуострова.

Кадыров, таким образом, следовал другому сценарию встраивания в гегемонный биополитический российский нарратив: одновременно декларируя необходимость следования строгим канонам шариата в республике и демонстрируя готовность защищать Русский мир за пределами страны. Примерами  могут быть его многочисленные высказывания в  пользу соблюдения мусульманских традиционных законов (в частности – о  многоженстве) и недавние слова о его приобщении к Пророку через переливание крови его потомка. Вторая стратегия – милитаризированный патриотизм, который Кадыров активно проявлял на Востоке Украины, посылая туда военизированные группировки высококлассных чеченских специалистов, о чем подробно упоминается в  докладе Бориса Немцова «Путин.Война». Исламский и этнический компонент идентичности чеченских спецназовцев не мог быть здесь артикулирован – в силу незаконности данной операции, -  однако Кадыров охотно говорил о  них, выкладывая в своем аккаунте в Instagram фотографии победителей — чеченцев мировых соревнований среди специальных подразделений.

Разные республики, разные версии

Взаимоотношения Татарстана и Чечни как в Москвой, так и друг с другом также могут быть по-разному поняты в контексте политизации и секьюритизации, несмотря на то, что в дискурсивном российском пространстве оба лидера мусульманских республик РФ  часто появляются вместе – в рейтинге наиболее эффективных губернаторов 2014 года, в ТОП-500 самых влиятельных мусульман мира 2014 года, в листе самых активных пользователей Instagram.

Стратегию Татарстана здесь можно определить как следование идеям евроислама, который активно продвигает казанский историк Рафаэль Хакимов. Особенность евроислама, по мнению Хакимова, состоит в следовании более светским, нежели религиозным, целям. Центральную роль в нем отводится образованию и либеральной экономике, а  роль татар как ее проводников подчеркивается особенно. В этом смысле татарский ислам отделяется от северокавказского «собрата», который представляется местным интеллектуалам гораздо более традиционным в силу того, что эта версия религии была более закрыта от контактов с немусульманскими народами. Идея Хакимова о  татарах как авангардных агентах формирования исламского мира и конкуренции их с православием вполне может быть понята как альтернатива идее Русского мира.

Экономическая составляющая концепции евроислама, несмотря на ее критику, очевидна и в брендинге Татарстана, представленного таким событиями, как Казанский Международный саммит исламского бизнеса и финансов KAZANSUMMIT,  участие Рустема Минниханова как центрального эксперта в группе стратегического видения «Россия – Исламский мир», или принятие Казанью крупных спортивных мега-событий  –  Универсиады -  2013 и Чемпионата водных видов спорта – 2015.

Постполитический характер действий Казани в  достижении консенсуса в сфере политики ислама также содержит в себе импликации безопасности. В частности, нынешний верховный муфтий Татарстана Камиль Самигуллин, в отличие от его предшественника Ильдуса Файзова, в большей степени исповедует концепцию «мягкой силы» в отношении построения диалога с  полурадикальными исламистами республики, что не нравится руководству Татарстана. «Новая газета» нынешнего года пишет о том, что его нерешительность в борьбе с радикалами противоречит политике «умиротворения», реализуемой властями Татарстана.

В этом смысле Кадыров, демонстрируя свою лояльность Москве, не просто интенсифицирует, но и приватизирует контроль за теми версиями ислама в республике, которые, по  его мнению, не вписываются в текущий курс Кремля. В обмен на гарантии о том, что современная Чечня является «единственным местом в мировом сообществе, где побежден терроризм»  и «самым безопасным и самым прозрачным регионом на территории Российской Федерации», глава Чечни требует полный карт-бланш на действия на «своей» территории. Показателен здесь пример этого года, когда он, будучи главой региона, заявил, что все действия федеральной службы безопасности страны должны быть согласованы с ним. Правозащитный центр «Мемориал» в своем докладе 2013 года о методах работы с  бандитскими формированиями в Чечне также упоминает о чрезвычайной закрытости республики, и о ее полном переходе, в отличие от прошлых лет, на позицию «жесткой силы» в работе с боевиками.

***

Политическая составляющая позиционирования Татарстана внутри российского государства и  Русского мира, таким образом, состоит в концептуальном развитии идеи исламского мира, которая зиждется на интегрированности татарской идентичности в различные культурные контексты. По словам муфтия Татарстана Равиля Гайнутдина, особенности национальной татарской традиции — в культурном посредничестве, в  способности быть «переводчиками» между тюркским и славянским миром. Исламский мир – это мир мусульман, которые не принадлежат только определенному государству. Вопрос о том, как «сочетать принадлежность Российскому государству и к мировой умме, всемирному братству мусульман  без границ каких-то отдельных государств», это вопрос «терпения» и  способности учиться жить с немусульманами.

Основная задача Чечни в этом направлении – не раскрыть, а удержать границы исламского «мира» в республике, что реализуется через принуждение и контроль.

И та и  другая стратегия, тем не менее, содержат в себе скрытые ресурсы политизации и  автономизации и определяют содержание и контуры татарстанской и чеченской идентичностей в ближайшем будущем.

Original in English: Alexandra Yatsyk. «Promoting Islam within the «Russian World»: The Cases of Tatarstan and Chechnya.» PONARS Eurasia

Оригинал на русском: Александра Яцык. «Ислам в «Русском мире»: случаи Татарстана и Чечни.» ПОНАРС Евразия

  Андрей Макарычев, Университет Тарту (Эстония)

Пост-советские страны обычно рассматривают политику Российской Федерации (РФ) по отношению к  ним через геополитическую призму, как пример региональной державы, борющейся за  контроль за соседними территориями. Но это только часть общей картины., поскольку подходы РФ к так называемому «ближнему зарубежью», помимо желания владеть территориями, включают в себя биополитическое измерение в виде управленческих практик, нацеленных на население. Это различие между двумя элементами российской стратегии хорошо иллюстрируется сравнением между евразийством как набором геополитических идей, в фокусе которых находится обладание территориями, и «русским миром»  как биополитической доктриной защиты воображаемого трансграничного сообщества, предположительно обладающего общей идентичностью.

В  отличие от внешнеполитических реалистов, я полагаю, что евразийство и  «русский мир» как стратегии соседства возникли за пределами государства, и многие их протагонисты предпочитают сохранять определенную дистанцию в отношении Кремля как локуса власти. В своем анализе я покажу практические следствия биополитических и геополитических подходов, концептуальные различия между ними и зоны взаимного притяжения. Я также выскажусь по поводу того, как связка между биополитикой и геополитикой может быть применена для объяснения нынешнего кризиса в российско-украинских отношениях.

Геополитика плюс биополитика

Геополитика и биополитика являются двумя ключевыми элементами политики РФ в отношении своих соседей. С одной стороны, пост-советские элиты склонны считать все идеологии дискредитированными и избыточными, что и предопределило их критическое отношение к любым идеологемам. С другой стороны, российская власть осознает необходимость базирования своей политики соседства на неких «естественных», «объективных», «натуральных», «неоспариваемых» принципах. «Цивилизационная геополитика» (которая трактует Россию как страну с естественной сферой влияния) и биополитика (которая делает акцент на  установлении отношений «семейного» типа с живущими  за пределами РФ «соотечественниками») стали двумя важнейшими — на первый взгляд. неидеологическими, но весьма устойчивыми — компонентами реинтеграционной стратегии Москвы.

При всех различиях между этими компонентами, оба концептуально основываются на  представлении о неполноте и несамодостаточности РФ как государства, и о возможности материализации идеи о «настоящей России», которая должна простираться за пределы РФ. При этом геополитика и биополитика могут пересекаться, что хорошо иллюстрируется аннексией Крыма и поддержкой России сепаратистов в восточной Украине под лозунгами «русского мира». Но по большинству своих политических оснований они существенно отличаются друг от  друга. 

Геополитика евразийства

Основные геополитические варианты российской политики соседства характеризуются, по  крайней мере, четырьмя общими чертами. Во-первых, они носят антилиберальный характер, что обеспечивает им популярность среди консервативной и левой части политического спектра. Во-вторых, их общий знаменатель — подвижность и  трансформативность нынешних границ РФ, которые для евразийцев являются скорее гибкими фронтирами, чем строго фиксируемыми линии раздела между внутренним и  внешним. В-третьих, геополитические мыслители согласны с тем, что самоидентификация России с Европой влечет за собой большие политические издержки в виде подчинения РФ доминирующему нормативному дискурсу ЕС. В-четвертых, многие из них считают, что единственной альтернативой сферам влияния в Европе является военная конфронтация.

Несмотря на эти общие моменты, евразийские идеи развиваются в двух различных концептуальных рамках. Первая может быть названа нормативно-идеологической и  представлена анти-универсалистской доктриной Александра Дугина, направленной на  деконструкцию западной гегемонии. Она содержит в себе определенные пост-колониальные нотки (через интерпретацию России как державы, которая исторически была вынуждена подчиняться имперской воле евро-атлантических сил) и во многом близка критике Запада слева как цивилизации, история которой содержит в себе культурное отчуждение Других. Дугинская геополитика, тем не менее, не  обязательно центрирована на государственном суверенитете: его главными референтными точками являются цивилизации, а не национальные государства.

Несколько иного взгляда придерживаются российские сторонники геоэкономической логики. Для них ЕС — это колониальная сила, действия которой выходят за пределы экономической рациональности, в то время как Россия отдает предпочтение именно  прагматическим аргументам перед политическими и идеологическими. Президентский советник Сергей Глазьев высказался в том смысле, что ЕС лишает своих партнеров суверенитета, в то время как РФ, наоборот, поддерживает суверенные качества своих соседей. Для Глазьева евразийская интеграция представляет собой попытку оспорить доминирование евро-атлантических институтов посредством формирования собственного блока лояльных стран и параллельной серии геополитических контр-шагов в виде установления экономически приоритетных отношений с такими проблемными членами ЕС, как Греция. Кипр или Венгрия c тем, чтобы вывести их из орбиты европейской интеграции.

Биополитика и генеалогия русского мира

Биополитический дискурс — даже если он представлен другими, менее академическими терминами — предлагает свой язык пост-советской интеграции. Благодаря его усилиям формируется платформа, реинтегрирующая русскоязычные сообщества с Россией. Наиболее яркой метафорой при этом является «семья», при всех ее  имперских и советских коннотациях. С этой точки зрения распад Советского Союза может быть скорее назван биополитической, чем геополитической катастрофой, поскольку в 1991 году русские превратились в разделенный народ.

Биополитика как концепт намного шире, чем этнополитика. Например, Русская православная церковь (РПЦ), имеющая существенное влияние на сферу биополитики, отрицает, что этничность является ключевым фактором, определяющим принадлежность к  «русскому миру». Вячеслав Никонов, глава установленного в 2007 году фонда «Русский мир», описал этот концепт как транс-этнический, поскольку членами «русского мира» могут быть украинцы, белорусы, или евреи.  Биополитическая сущность этого «мира» ярко проступает в его тезисе о том, что «надо собирать людей, а не территории».  Подчеркивая «объективный» и якобы нейтральный характер «русского мира», Никонов утверждал, что в его основе лежит справедливость и правда, а не национальная принадлежность.

Биополитическая логика содержит в себе сильные негосударственные элементы. За пределами государства — хотя в непосредственной близости к нему — идеи «русского мира» получили распространение в их технократической (Петр Щедровицкий, Сергей Чернышов, Сергей Градировский) и религиозной (РПЦ) трактовках.

Технократическая версия биополитики, популярная в 1990е годы среди либеральной части политического сообщества, была тесно сопряжена с идеями космополитизма и  миро-системной теорией. «Русский мир» был вписан в глобальную тенденцию постепенного появления пост-национальных и территориально дисперсных форм управления. В этой системе рассуждения, «русский мир» — это глобальный по своего масштабу мега-проект воссоздания контактов между русской диаспорой и РФ, что хорошо вписывается в картину глобализирующегося мира транс-граничной мобильности и сетевой коммуникации.

Сторонники этого подхода не верят в беспроблемное подсоединение России к глобальному миру, который для них выглядит чрезвычайно конкурентным и неблагожелательным в  отношении РФ. С их точки зрения, крупнейшие страны никогда не примут Россию в  качестве равного себе партнера. Такая уверенность способствует постоянному воспроизводству бинарной логики: «мы» против «них». Многие авторы добавляют к этому, что Россия была лишена своей «аутентичности» как во времена СССР, так и после его распада. Поскольку, по их мнению, Запад постоянно совершенствует свои инструменты влияния, Россия нуждается в защите своей «естественной среды» обитания.

Это объясняет, почему даже в рамках технократического нарратива концепция «русского мира» приобретает имперские черты. В 1990е годы адвокаты рассматриваемой позиции были меньше озабочены строительством современного национального государства, чем возвращением к некому «настоящему» состоянию коллективной русской идентичности, альтернативной Западу.

Тем не  менее, технократическая версия «русского мира» не предполагала территориальной экспансии. Скорее, она развивалась в рамках идеи «культурного империализма». Соответственно, будущие конфликты ожидались по поводу не территорий, а влияния на большие группы людей через коммуникацию и укрепление человеческого капитала. Такой взгляд придал концепции «русского мира» гуманитарное измерение и превратил ее в элемент «мягкой силы», производящей привлекательную «картину будущего».

Религиозная версия «русского мира» сформировалась на базе РПЦ, которая утверждает, что границы этого «мира» совпадают с каноническими границами самой церкви. Географически они охватывают Россию, Украину и  Беларусь, иногда Молдова и Казахстан упоминаются в этом же ряду. Согласно религиозному взгляду, «настоящая Россия» («святая Русь») по  своему масштабу превосходит РФ и выходит за ее пределы.

В  отличие от секулярных подходов, религиозный дискурс исходит из того, что  контуры и смысл «русского мира» определяются не языком, а православной верой. РПЦ также критично относится к  характеристике этого «мира» как транс-этнического сообщества, полагая, что русские являются «супер-этносом», который вбирает в себя отдельные этнические группы как внутри России, так и за ее пределами.  Наконец, РПЦ не согласна с тезисом о  поли-конфессиональной природе «русского мира», настаивая на том, что ее ядром является православие. Это объясняет, почему мусульманское сообщество России часто является источником критики идеи «русского мира». В  частности, Дамир Мухетдинов, заместитель главы Духовного управления мусульман России, назвал ее прото-идеологией, конституционность которой сомнительна и  которая вызывает чувство дискомфорта у мусульман.

Что касается понимания биополитики государством, то его линия поведения в отношении соседей включает в себя «биополитическую заботу» о различных социальных группах — живущих за пределами РФ пенсионерах и ветеранах Великой Отечественной войны, мигрантах из дружеских стран (например, из Армении), которые получили равные права с точки зрения трудоустройства в РФ, абитуриентах из восточной Украины, которые принимаются в российские вузы на равных основаниях, и т.д. В то же время биополитическая стратегия распространяется на  фактическое включение в состав коллективного «тела» российской нации жителей Абхазии, Южной Осетии и Приднестровья через политику паспортизации.

Во всех этих случаях стратегии биовласти так или иначе переопределяют  существующие границы и, соответственно, играют политическую роль, даже если таковая отрицается на словах. Именно биополитические границы определяют динамику процессов инклюзии и эксклюзии, то  есть (символического) включения и исключения из «коллективного тела» нации тех или иных групп населения. Это имеет прямое отношение к политике соседства, объясняя, почему одни страны (Украина) в системе приоритетов РФ  приобретают экзистенциальный статус , в то время как другие перестают играть существенную роль (Туркменистан, Таджикистан, Узбекистан, Грузия).  К этому следует добавить, что прямая поддержка сепаратизма в Украине, осуществленная под лозунгами «русского мира», может негативно повлиять на реализацию проекта евразийской интеграции, подтверждением чему является усилившийся скептицизм в отношении политики России в Минске и Астане. 

Кризис в  российско-украинских отношениях: геополитика и биовласть

Территориальная политика может трансформироваться в биополитику, и наоборот. Это продемонстрировала война в Украине: биополитика «русского мира» оказалась интегрирована в геополитику захвата территории силовым путем.

Слияние гуманитарных соображений и приобретения земель выявило мощный принудительный элемент биополитики, корни которого следует искать в представлении Кремля о  том, что на определенном этапе идея «русского мира» включает в себя необходимость выбора между вхождением в него и выходом (или дистанцированием) от него. Проекция этой бинарной логики («или — или») на Украину привела к вооруженному конфликту и к последующей трансформации заботы о людях в  легитимацию массовых жертв на территориях, которые сепаратисты считают «своими». Этот насильственный компонент биополитики хорошо иллюстрируется словами вице-премьера Дмитрия Рогозина о том, что «гражданская война порождает людей с гражданской позицией».

Кризис, разворачивающийся в Украине, вызвал резкую политизацию как биополитических, так и геополитических дискурсов. В сфере биополитики этот сдвиг подтверждается движением фонда «Русский мир» от имитации западной модели функционирования подобных организаций (Институты Гете и Сервантеса, Британский Совет и пр.) в сторону занятия политической позиции о возможности признания независимости сепаратистских регионов Украины. Вячеслав Никонов отошел от своей предыдущей характеристики Украины как сформировавшегося независимого государства в пользу провокационных обвинений украинского правительства в  убийстве собственных граждан, а ЕвроМайдана — в объявлении войны России. Эта эволюция наглядно показывает,  насколько велики возможности радикализации и секьюритизации идеи «русского мира».

То же касается и геополитики. События в Украине привели к занятию сторонниками евразийской доктрины более радикальных позиций. Например, Михаил Делягин заявил об «очевидном провале политики РФ в отношении Украины», который выразился в коммуникации Кремля с «нацистским режимом в Киеве» и в его признании. Александр Дугин поддержал аннексию Крыма, но резко раскритиковал Владимира Путина за нерешительность в дальнейшем применении силы в  «Новороссии». Дугин определил вызов, стоящий перед президентом России, как переход от модели развития по принципу «государства — корпорации» к «государству — цивилизации», цель которого будет определяться не в экономических, а в политических категориях силового подавления глобальной гегемонии Запада. Война в этой системе рассуждений является одним из потенциальных инструментов достижения этой супер-цели.

В то же  время религиозный взгляд на «русский мир», который многие аналитики склонны полностью идентифицировать с политикой государства, содержит в себе несколько иную динамику. Анализ официального дискурса РПЦ показывает, что ее  представители расценивают конфликт между Россией и Украиной как трагически «непостижимый» и требующий молитв за скорейшее прекращение братоубийственного кровопролития. Символическое отсутствие патриарха Кирилла на  церемонии включения Крыма в состав России может быть прочитано как знак его косвенного несогласия в тем, как идеи «русского мира» реализуются на  практике. РПЦ публично заявила о том, что не занимает позицию поддержки одной из сторон конфликта; более того, в послании президенту Петру Порошенко Кирилл охарактеризовал Украину как  наследницу и  защитницу традиций князя Владимира, крестителя Руси, и засвидетельствовал, что во время своих поездок в Украину увидел, как бережно там  сохраняются христианские традиции. Этот дискурс существенно отличается от инвектив тех поборников «русского мира», кто обвиняет правительство П.Порошенко в пособничестве неофашистам. Соответственно, для доминирующего в РПЦ нарратива Украина — не отклонение от  религиозных традиций православия, а одно из их воплощений.  В то же время в контексте своих рассуждений об Украине патриарх Кирилл упоминал о необходимости сохранения единства самой России, что опять-таки можно трактовать как скрытое сомнение в необходимости дальнейшего территориального расширения РФ.

Однако РПЦ в итоге не смогла избежать соблазна политизации. Причины конфликта, разворачивающегося в Украине, церковь видит в деятельности греко-католиков на  западе страны, которые разжигают межэтнические распри, результатом чего, якобы, и стал ЕвроМайдан. Обвиняя Греко-Католическую церковь в пособничестве нацистской Германии, РПЦ, по сути, воспроизводит гегемонистский дискурс Кремля. То же самое касается попыток вписать ЕвроМайдан в череду насильственных попыток искусственной дестабилизации режимов в странах бывшего СССР и на Ближнем Востоке , что представляет собой классический пример логики политизации через выстраивание серии эквивалентностей.

Заключение

Политика РФ в отношении соседей представляет собой смесь евразийства и идей «русского мира». Эта комбинация включает в спектр инструментов, которые могут быть использованы Москвой для реинтеграции пост-советского пространства, биополитические механизмы управления и надзора над населением (через его защиту от мнимых или реальных угроз) и геополитические стратегии контроля за территориями. Проблема, ярко высвеченная кризисом в украино-российских отношениях, состоит в том, что оба элемента российской политики легко радикализируются и милитаризируются. Геополитическая логика легко эволюционирует от дискуссии о ресурсах и возможностях России в «ближнем зарубежье» в сторону принятия допустимости и возможности военных действий против соседей. Биополитика, в свою очередь, сдвигается от защиты языковых прав русскоязычных групп в сторону насильственного восстановления и насаждения «семейной» модели имперского союза. После аннексии Крыма стало ясно, что именно комбинация геополитических и биополитических инструментов будет определять пересмотр Россией роли и статуса пост-советских границ, что неизбежно провоцирует опасности и риски для всего евро-атлантического региона.  

Original in English: Andrey Makarychev.“Reassembling Lands or Reconnecting People? Geopolitics and Biopower in Russia’s Neighborhood Policy.” PONARS Eurasia

Оригинал на русском: Андрей Макарычев. «Cобирание земель или воссоединение людей? Геополитка и биовласть в российской политике соседства». ПОНАРС Евразия


Володымыр Кулык, Институт политических и этнонациональных исследований Национальной Академии Наук Украины

Одним из самых заметных последствий недавних событий в Украине является радикальное изменение украинской национальной идентичности. Гражданские активисты и члены различных элит регулярно декларируют свою возросшую украинскую самоидентификацию, гордость от принадлежности к гражданам Украины, привязанность к государственным символам, готовность защищать Украину и работать на ее благо. Большинство людей говорят о своем собственном опыте или опыте людей, которые их окружают, а некоторые обобщают эти индивидуальные изменения, делая вывод о возросшей консолидации украинской нации. Многие люди также упоминают о предполагаемой обратной стороне этой консолидации: отчуждении от России и даже враждебности по отношению к ней. Эти чувства направлены прежде всего на российское государство, но иногда также и на русский народ, который, кажется, в подавляющем большинстве поддерживают агрессивную и недемократическую политику Кремля.

Насколько мнения масс совпадают со взглядами активистов и элит? Сравнивая результаты двух общенациональных исследований, проведенных Киевским международным институтом социологии (КМИС) в феврале 2012 года и сентябре 2014 года, я анализирую изменения в общественном мнении за период, охватывающий Евромайдан и начало войны с Россией [1]. Кроме того, дискуссии в фокус-группах, проведенные КМИС в феврале-марте 2015 года в разных регионах страны, позволяют выявить нюансы преференций и обуславливающие их мотивации.

Я  анализирую изменения в двух основных измерениях украинской национальной идентичности: ее приоритетности относительно других социальных идентификаций и ее содержании, то есть определенном понимании того, что же означает принадлежать к украинской нации. Мой анализ показывает, что национальная идентичность не только стала более приоритетной, но и значительно изменилась по содержанию, что проявилось прежде всего в возрастающем отторжении России и большем принятии украинского национализма. Вместе с тем, настроения масс отнюдь не являются однородными по всей стране, и главная разделительная линия в этих настроениях пролегает между Донбассом и остальной территорией Украины.

Один из аспектов идентичности, заслуживающий особого внимания, связан с ролью украинского и русского языков. Хотя многие русскоязычные граждане гордо отстаивают свою украинскую идентичность, связывая ее не с этническим происхождением или языковой практикой, а с гражданской принадлежностью, публичный дискурс демонстрирует весьма различные мнения о влиянии такого выбора идентичности на языковую практику общества. Поддерживая свободное использование русского языка, большинство украинцев в то же время хотят, чтобы государство содействовало развитию украинского, который они воспринимают не только как язык государственного аппарата, но также как национальный атрибут. Нежелание пост-евромайдановского руководства проводить политику активной поддержки украинского языка неминуемо вызовет неудовлетворенность большой части общества, которая считает титульный язык неотъемлемым элементом национальной идентичности.

Возросшая приоритетность национальной идентичности

Как в 2012, так и в 2014 годах опросы включали, среди прочих, вопрос о первичной территориальной идентификации. Респондентов спрашивали, кем они считают себя в первую очередь, давая на выбор варианты, отвечающие разным уровням от местного до глобального. Результаты обоих опросов показали, что национальная идентификация значительно превосходит местную, региональную, постсоветскую, европейскую и глобальную (Рис. 1). В 2014 году 61 % респондентов в общенациональной выборке предпочли обозначить себя как граждан Украины, в то время как идентификацию со своим городом или деревней выбрали 21 %, а с регионом — 9 %. Другие опции набрали менее 5 %, но следует заметить, что глобальная идентификация оказалась не менее популярной, чем постсоветская. Более того, по сравнению с опросом 2012 года, в 2014 году национальная идентификация возросла на 10%, в то время как локальная снизилась на 7 %, а  региональная практически не поменялась. Другими словами, разрыв между национальной идентификацией и другими вариантами значительно вырос.

Однако преимущество национальной идентичности не распределено равномерно по стране. Эта идентичность явно преобладает на западе и в центре, да и в большинстве восточных и южных регионов она более приоритетна, чем другие территориальные идентификации. В то же время на Донбассе она занимает лишь третье место после региональной и местной идентичностей [2]. На западе и в центре приоритетность национальной идентичности возросла за время между двумя опросами, но на Донбассе она значительно снизилась, зато там усилилась региональная идентификация. Это означает, что жители Донбасса все больше отделяют себя от остальной Украины, воспринимая себя скорее как «донбассцев», а не как украинцев. Впрочем, это и не удивительно в свете широкой поддержки в этом регионе сепаратистской активности, которую Россия провоцировала с весны 2014 года.

Дискуссии в фокус-группах помогают прояснить сложную динамику национальной идентичности. Поскольку она может относиться как к нации, так и к государству, то для людей, недовольных государственной политикой, вероятность формирования или по крайней мере декларирования такой идентификации меньше, чем для тех, кто поддерживает власть. Кроме того, чувство причастности к переменам после победы Евромайдана способствовало более сильной идентификации с украинской нацией, а  противоположное чувство бессилия из-за последующего экономического кризиса обуславливало более низкую приоритетность национальной идентичности. Для некоторых сильная связь с Россией фактически предопределила негативное отношение к антироссийскому, как они считали, Евромайдану и политике сформированного после его победы правительства. Однако такое отношение было среди участников фокус-групп исключением.

Большее принятие украинского национализма

Наиболее очевидное, хоть и отнюдь не однозначное, изменение в украинской национальной идентичности касается отношения к России. Как показал опрос 2014 года, отношение к российскому государству радикально ухудшилось «за последний год», то есть по сравнению с тем, каким оно было перед Евромайданом и войной: 28 % заявили, что их отношение ухудшилось «намного», и еще 25 % — что «немного» (Рис. 2). Изменение в худшую сторону было обнаружено во всех регионах, кроме Донбасса, который и в этом аспекте сильно отличался от других восточных и южных регионов.

Однако, негативное отношение к российскому государству не означало отчуждения от российского народа. Респондентов попросили выразить своё мнение по поводу следующего утверждения: «Как бы ни вели себя представители власти, русский народ всегда будет близок украинскому». 24 % респондентов полностью согласились с этим утверждением, еще 40 % «скорее» согласились, и лишь 11 % респондентов более или менее решительно отвергли его. Даже на довольно националистически настроенном западе страны согласие с этим утверждением оказалось намного сильнее, чем несогласие.

Большинство участников фокус-групп подчеркивали, что их негативное отношение к государству не распространяется на народ. Хотя некоторые участники обвиняли россиян не только в том, что они боятся протестовать, но и в том, что они предпочитают верить официальной пропаганде. Ещё чаще звучало сомнение, что русские все ещё могут считаться «братским народом», как когда-то учила советская пропаганда. Некоторые участники высказывали мнение, что другие народы, например поляки, грузины или литовцы, сейчас стали более «братскими» украинцам, чем русские. Такая амбивалентность, кажется, отражает противоречие между укоренившимися представлениями и новыми тенденциями.

Другой важный аспект касается восприятия украинского национализма в прошлом и настоящем. Хотя сохраняющиеся советские стереотипы все еще сдерживают постсоветские изменения в этих восприятиях, нынешняя российская агрессия способствует большему принятию националистических идей. Например, отношение к Стэпану Бандэре, символу украинского националистического сопротивления советской и нацистской власти во время Второй мировой войны и после ее окончания, заметно улучшилось между опросами 2012 и 2014 годов, хотя до сих пор негативное отношение немного преобладает над позитивным (Рис. 3). В то же время, отношение к Иосифу Сталину, который окончательно уничтожил националистическое сопротивление в Украине (и других частях Советского Союза) и воспринимается как антагонист Бандэры, еще более ухудшилось. Если в 2012 отношение к Бандэре было почти таким же негативным, как и к Сталину («отрицательно» или «скорее отрицательно» оценили первого 53 %, а второго — 56 %), то в 2014 оно было намного менее негативным (42 % против 62 %). Только на Донбассе восприятие Бандэры стало более негативным, чем двумя годами раньше, а восприятие Сталина стало, наоборот, менее негативным.

Хотя многие участники фокус-групп все еще считают, что национализм подразумевает национальную исключительность или даже нацизм, большинство убеждено, что национализм означает не более чем любовь к своему народу и желание, чтобы твоя страна была свободной. Многие указывали, что национализм играет важную положительную роль в других обществах, включая те, которые они считают примером для Украины. Кроме того, принятие украинского национализма было продемонстрировано в ответе на вопрос, кого можно считать украинскими национальными героями. Большинство участников фокус-групп называли личности, представленные в националистическом нарративе украинской истории, а не на те, которые превозносила советская пропаганда.

Признание русского языка вместе с первенством украинского

Отношение к языку, хотя также немного противоречивое, заметно отличалось от других изменений в содержании идентичности: в этом аспекте респонденты допускали сохранение ситуации, являющейся следствием политики советского режима. Возвращаясь к оценкам респондентами в опросе 2014 года перемен в их отношениях «за прошлый год», прежде всего обратим внимание на то, что к украинскому языку стали относиться значительно лучше. 35 % заявили о более или менее радикальном изменении к лучшему, и только 6 % почувствовали изменение к худшему (Рис. 2). Опять же, изменения на Донбассе оказались противоположными к переменам во всех других регионах. Следует заметить, что отношение к украинскому языку улучшилось приблизительно настолько же, как и к национальному гимну и флагу. Это показывает, что граждане Украины воспринимают государственный язык не только в юридическом смысле, как язык государственного аппарата, но и в символическом, как национальный атрибут.

Напротив, хотя русский язык стал восприниматься более негативно, особенно на преимущественно украиноязычном западе и центре страны, большинство респондентов не изменили своего мнения о нем. Подобным образом, в фокус-группах многие участники заявляли о большей приверженности к украинскому языку и более частом его использовании из-за Евромайдана и последующей войны, однако никто не рассматривал это как причину изменить отношение к русскому языку, тем более, отказаться от его привычного использования в повседневной жизни (преимущественно или дополнительно к украинскому). Это означает, что для большинства людей усиление украинской идентичности не ведет к ухудшению отношения к русскому языку. Иначе говоря, использование русского языка и приверженность к нему не стали несовместимыми с осознанием себя украинцем, даже  среди тех, кто сам в основном разговаривает на украинском.

Такое отношение показывает этнокультурную инклюзивность новой украинской идентичности. Важно, однако, что принятие людей, которые говорят на других языках, не означает признания равной легитимности самих языков; другими словами, большинство украинцев не считают свою нацию двуязычной. Русский уважают как язык большой части населения и признают привычным средством общения внутри страны и за ее пределами. В то же время, украинский язык ценят не только  за его коммуникационную функцию, но также и за символическую роль национального языка. Соответственно, люди хотят, чтобы государство в первую очередь поддерживало именно украинский язык: в опросе 2014 года этот вариант поддержали 56 % респондентов. Лишь 5 % респондентов отдали предпочтение преимущественной поддержке русского языка, 17 % — содействию всем языкам в равной мере, и еще 14 % — варианту, когда в каждой части страны государство поддерживает тот язык, на  котором там говорит большинство. Хотя всего 10 % опрошенных хотели исключить русский язык из всех сфер жизни общества, только 24 % высказались за предоставление ему государственного статуса наравне с украинским, в то время как 19 % предпочли, чтобы русский язык был официальным «в тех местностях, где большинство населения этого желает».

Следствия для государственной политики

Самым очевидным политическим эффектом продолжающейся консолидации национальной идентичности в Украине является существенно возросшее давление гражданского общества на власть с целью обеспечить проведение демократических реформ и отражение российской агрессии. Кроме устранения из властных структур соратников бывшего президента Виктора Януковича и уничтожения коррупции, это давление направлено также на укрепление армии, переориентацию внешней политики на Запад и культивирование национальных (и националистических) традиций в образовании, масс-медиа и т. д.

Впрочем, в отношении языковой политики это давление ослабляется пониманием того, что этнокультурные требования имеют конфронтационный потенциал. Единственное однозначное требование приверженной идеям Евромайдана общественности заключается в том, чтобы украинский язык оставался единственным государственным. Это требование руководство страны собирается выполнить, вместе с гарантированием прав русскоязычных граждан. Новая конституция, которая сейчас находится в процессе принятия, скорее всего сохранит эксклюзивный статус для украинского языка по всей стране и в то же время позволит официальное использование русского в тех регионах, где этого желает значительная часть населения. Это навсегда сохранило бы законодательную конфигурацию, созданную спорным законом о языках 2012 года. В феврале 2014 года, сразу после побега Януковича, новая парламентская коалиция пыталась отменить этот закон, но с тех пор он был молчаливо принят как уравновешивающий интересы двух главных языковых групп Украины.

Вместе в тем представленные здесь данные свидетельствуют, что хотя люди в основном поддерживают свободное использование русского языка, большинство граждан также хочет, чтобы государство способствовало развитию украинского. Преимущественно положительное отношение к украинскому языку дает властям возможность обеспечить его использование в государственном секторе и прибегнуть к мерам позитивной дискриминации для усиления его роли в рыночных практиках, где сегодня преобладает русский. Например, государственных служащих можно строго обязать использовать украинский язык в общении с обращающимися на нем гражданами, чего многие не делают до сих пор. Кроме того, государство может использовать налоговые льготы, квоты и другие средства, чтобы стимулировать производство и распространение украиноязычных книг, фильмов, песен и веб-ресурсов.

Хотя пришедшее к власти после Евромайдана руководство страны риторически поддерживает национальный язык, оно избегает принятия каких-либо мер, которые способствовали бы более активному использованию украинского языка, вероятнее всего, из-за страха оттолкнуть русскоязычных граждан. Эта близорукая политика усугубляет неблагоприятное положение украинского языка по сравнению с русским и тем самым провоцирует недовольство большой части общества, считающей такую ситуацию неприемлемой для Украины, в которой победил Евромайдан и которая борется против неоимпериалистической России.

Рис. 1. Приоритетность национальной идентичности относительно других территориальных идентификаций в ответах на вопрос «Кем Вы считаете себя в первую очередь?» (февраль 2012 и сентябрь 2014, в процентах)

Рис. 2. Ответы на вопрос «Как изменилось за последний год Ваше отношение к…?» (сентябрь 2014, в процентах)

Рис. 3. Отношение к Бандэре и Сталину (февраль 2012 и сентябрь 2014, в процентах)

[1] Проведение опроса 2014 года и фокус-групп 2015 года стало возможным благодаря финансовой поддержке Канадского института украинских исследований Альбертского университета (Канада). Опрос 2012 года проведен при финансовой поддержке Научного общества имени Шевченко в США. Поскольку опрос 2014 года не включал аннексированный Россией Крым, крымские респонденты были исключены также из данных 2012 года, чтобы сделать результаты двух опросов сравнимыми.

[2] На  Донбассе опрос проводился как на территориях, подконтрольных украинским властям, так и в районах, контролируемых сепаратистами.

Original in English: Volodymyr Kulyk. «One Nation, Two Languages? National Identity and Language Policy in Post-Euromaidan Ukraine.» PONARS Eurasia

Оригинал на русском: Володымыр Кулык. «Одна нация, два языка? Национальная идентичность и языковая политика в Украине после Евромайдана». ПОНАРС Евразия

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире