ponarseurasia

ПОНАРС Евразия

03 сентября 2013

F

  Анар Валиев, Азербайджанская дипломатическая академия

2013 год может оказаться решающим для азербайджано-российских отношений. Третий срок Президента России Владимира Путина, окончание срока аренды Габалинской радиолокационной станции (РЛС) российскими вооружёнными силами, а также нежелание Баку присоединяться к продвигаемому Москвой Евразийскому союзу – вот вопросы, которые определяют отношения двух государств. Кроме того, политическую ситуацию в Азербайджане дестабилизируют и делают открытой для манипуляций президентские выборы в октябре этого года. В политических кругах Баку полагают, что Москва постарается сделать всё возможное, чтобы извлечь выгоду из уязвимости Азербайджана и добиться уступок, и поэтому интерпретируют большинство политических событий в стране сквозь призму намерений России. Несмотря на поверхностную дружественность отношений, российские власти видят в Азербайджане ненадёжного партнёра и будут прилагать усилия по сдерживанию региональных амбиций Баку.

«Сценарий Иванишвили» для Азербайджана?

Приток «нефтяных» денег, а также предусмотрительная политика азербайджанского президента Ильхама Алиева, не раздражающая Россию,  позволили Азербайджану в значительной мере нейтрализовать влияние Москвы. Отсутствие в Азербайджане каких-либо пророссийских сил или партий и его энергетическая независимость от России позволили Баку пренебрегать интересами Москвы на Кавказе. Единственный реальный инструмент, который российский истеблишмент мог бы использовать против Азербайджана, – нагорно-карабакхский конфликт, но Москва воздерживается от того, чтобы открыто воспользоваться этой проблемой, принимая во внимание высокий уровень напряжённости между Азербайджаном и Арменией. Страх того, что конфликт разгорится и обе стороны будут вовлечены в полномасштабную войну, предостерегает Москву от использования конфликта как средства принуждения Азербайджана. Ещё один инструмент Москвы – значительное влияние на российскую азербайджанскую диаспору, численность которой достигает двух миллионов. Азербайджан всегда был озабочен этим механизмом мягкой силы, и азербайджанская диаспора находилась под пристальным наблюдением Баку.

Поэтому неожиданным для него оказалось учреждение в России новой организации диаспоры, оказавшейся неподконтрольной Азербайджану. В сентябре 2012 года экс-вице-премьер Аббас Аббасов (преданный сторонник бывшего президента Гейдара Алиева) и бывший агент КГБ Союн Садигов помогли создать Союз азербайджанских организаций России и стали его неформальными председателями. Почётными членами новой организации стали несколько известных представителей российского бизнес-сообщества, такие как президент «Лукойла» Вагит Алекперов и предприниматели Араз Агалоров, Тельман Исмаилов и Искандер Халилов. Интриги добавило вступление в организацию президента Дагестана Рамазана Абдулатипова, который даже не является этническим азербайджанцем. Пока что новообразованная организация диаспоры не предприняла никаких шагов, которые Азербайджан мог бы рассматривать как враждебные. Тем не менее сам факт того, что организация не получает указаний из Баку, нервирует азербайджанский политический истеблишмент.

В Баку полагают, что Кремль создал эту группу, чтобы влиять на президентские выборы в Азербайджане. События в соседней Грузии усилили это убеждение: избрание миллиардера Иванишвили посеяло в Баку подозрение, что новоизбранный премьер-министр – фигура, «управляемая» из Москвы. Кроме того, озабоченность Баку усилилась после некоторых дипломатически неосмотрительных высказываний Иванишвили относительно интересов Государственной нефтяной компании Азербайджанской Республики (the State Oil Company of Azerbaijan Republic – SOCAR) в Грузии и судьбы железной дороги Баку – Тбилиси – Карс.

Азербайджанские власти рассматривают новую организацию диаспоры в России как элемент «сценария Иванишвили», нацеленного на то, чтобы привести к власти в Баку промосковскую коалицию. Однако Баку не может открыто обвинить Москву в «недружественном» поступке без ущерба их отношениям. Соответственно, роль «транслятора» азербайджанского месседжа Москве сыграл давний союзник Азербайджана президент Грузии Михаил Саакашвили. После двухдневного официального визита в Баку в феврале 2013 года Саакашвили сделал в Тбилиси несколько заслуживающих внимания заявлений, рассказав, что во время визита в Азербайджан он «чётко увидел опасность, с которой столкнулись Азербайджан и Грузия». Для Грузии это дезинтеграция, в то время как Азербайджан столкнулся с попыткой смены режима, спонсируемой Россией. Согласно Саакашвили, опасность исходит от новой организации азербайджанской диаспоры в России. Ещё более определённо грузинский президент доказывал, что основная цель этой организации – противостоять Алиеву.

Конец Габалы

В 2012 Баку пошёл на шаг, который поколебал интересы России в Азербайджане. Последним аванпостом России в стране была Габалинская РЛС. Москва арендовала базу в течение 10 лет с 2002 года и убеждала Азербайджан продлить срок аренды ещё на 25 лет. При этом российское правительство хотело заменить старую станцию новой мобильной модульной станцией, которая находилась бы в российской собственности. Габалинская РЛС принадлежала Азербайджану, и Россия не могла делиться собранной с её помощью информацией с третьими сторонами. Если бы в Азербайджане была развёрнута новая, полностью принадлежащая России станция, Москве не пришлось бы обмениваться собранной информацией даже с Баку. С военной точки зрения, Москва фактически не нуждается в Габалинской РЛС: она уже соорудила в Краснодарском крае новую РЛС, которая способна обеспечивать безопасность южных регионов России. Однако Москва пыталась сохранить плацдарм в Азербайджане любыми доступными средствами.

Для Баку новое российское предложение было неприемлемо по нескольким причинам. Во-первых, согласно военной доктрине 2010 года и конституции страны, Азербайджан не может принимать иностранные военные базы. Во-вторых, российская сторона не гарантировала, что информация с новой базы не будет передаваться в союзную ей Армению, которая в настоящее время оккупирует территорию Азербайджана. Не менее важно и то, что новая база следила бы за потенциальными противниками России – Пакистаном и Турцией, которые относятся к самым верным и надёжным союзникам Азербайджана.

Тактика Азербайджана была, соответственно, такова: повысить стоимость аренды более чем в 40 раз, требуя от России ежегодно 300 млн долларов США вместо текущих 7 млн. Азербайджан рассматривал новые переговоры по аренде как прекрасную возможность положить конец присутствию России. Если в 2002 году позиция Азербайджана была шаткой и Баку требовалась помощь Москвы, то к 2012 году Азербайджан стал достаточно силён, чтобы попросить Россию уйти. Баку прекрасно знал, что Москва едва ли станет платить за станцию такую цену, но постарался оставить властям некоторое пространство для манёвра. Кроме того, Габалинский регион стал своего рода туристической Меккой, и присутствие военного оборудования оказывало бы негативное влияние на бизнес. Наконец, продолжается нагорно-карабахский конфликт, в котором Москва едва ли выступает нейтральным посредником. Изначально Баку надеялся, что сдача в аренду Габалинской РЛС поможет стране сохранить российскую поддержку, но такие надежды давно улетучились. Москва стремилась убедить Баку принять её условия, но даже визиты высокопоставленных российских чиновников не смогли заставить Баку уступить. В конечном итоге Россия отказалась от усилий по продлению срока аренды. Военные были выведены из Габалы в начале мая 2013 года.

Этническая карта

В сентябре 2012 года начались события, заставившие Баку поверить, что Москва вернулась к курсу на использование этнических меньшинств против Азербайджана (основные этнические меньшинства страны – армяне, талыши, авары и лезгины). В течение долгого времени Москва воздерживалась от разыгрывания против Азербайджана этнической карты, будучи озабоченной собственными проблемами этнического сепаратизма на Северном Кавказе. Несмотря на это в Москве и Дагестане прошло несколько конференций, посвящённых нарушению прав лезгин и аваров. Были созданы организации меньшинств, такие как Федеральная лезгинская национально-культурная автономия, Организация талышской диаспоры и Талышская молодёжная организация. Хотя все эти организации слабы и не могут оказывать влияние на политику, они усиливают подозрительность Баку по отношению к Москве. В июне 2013 года, например, лезгинская организация дагестанского Дербента протестовала против присвоения одной из городских улиц имени покойного Гейдара Алиева. Баку не верит, что Москва станет всерьёз использовать такие организации против Азербайджана, но их существование даёт Москве дополнительный рычаг воздействия на Баку. Присоединение этих организаций к Союзу азербайджанских организаций добавило бы Азербайджану головной боли.

Евразийский союз: быть или не быть

С момента обретения независимости Азербайджан скептически относился ко всем интеграционными процессами в постсоветской Евразии. В большинстве случаев Баку интерпретировал эти процессы как продукт российских амбиций по восстановлению господства в всём регионе. Азербайджан не вошёл ни в Таможенный союз, ни в Единое экономическое пространство, ни в Организацию Договора о коллективной безопасности (ОДКБ) (присоединиться к последней Баку отказался после истечения срока Договора о коллективной безопасности в 1999 году).

В Баку убеждены, что любая политика России в отношении Азербайджана за последний год служит одной цели: «загнать» Азербайджан в интеграционный проект Евразийского союза или хотя бы вынудить его копировать его политику. Один из самых больших страхов Баку – потеря независимости в энергетической политике. Последние азербайджанские исследования подчеркнули, что общая евразийская энергетическая политика потребует гармонизации политик государств-членов – унификации внутренней энергетической политики и формирования единой внешней энергетической политики по отношению к третьим странам. Такая политика полностью исключила бы присутствие Азербайджана на европейском рынке и в то же время повысила бы зависимость Баку от российской энергетической стратегии и политики. Несмотря на то в присоединении к Евразийскому союзу могут быть некоторые финансовые преимущества, политическое значение Азербайджана для Европы значительно уменьшилось бы. Ещё один вопрос, вызывающий озабоченность, – это превращение Евразийского союза в политическую организацию, что потребовало бы вступления всех его членов в ОДКБ и тем самым похоронило бы любые перспективы членства Азербайджана в НАТО. Кроме того, присоединение к Таможенному союзу может негативно повлиять на азербайджанскую экономику, особенно на зарождающийся несырьевой сектор. В целом членство в Таможенном союзе, не говоря уже о будущем Евразийском союзе, оказывается маловыгодным для Азербайджана, во то время как оно значительно усилило бы энергетические и геополитические позиции России.

Рычаги давления

Москва не настолько заинтересована в потере Алиевым власти или, иными словами, в дестабилизации ситуации в Азербайджане. Россия прекрасно понимает, что стабильность на территории её южного соседа – это ключ к стабильности в соседнем Дагестане, где по-прежнему может вспыхнуть аварский и лезгинский сепаратизм. Несмотря на это, Россия пытается максимально усилить уязвимость Алиева.

С учётом политической неопределённости в Грузии, Азербайджан остаётся единственным постсоветским государством (за исключением прибалтийских республик), которое проводит политику, прямо противоречащую российским интересам. Будь то намерение государственной нефтяной компании SOCAR построить завод по переработке нефти к Кыргызстане (тем самым способствуя его энергетической безопасности) или стремление спасти белорусское предприятие «Беларуськалий» от приватизации подконтрольным Кремлю олигархом – Баку выступал самостоятельно.

В свете приближающихся в Азербайджане выборов нельзя исключать, что Москва применит стандартные инструменты манипуляции. Во-первых, в качестве рычага против Баку российские власти могут использовать нагорно-карабахский конфликт и страх возобновления войны – к примеру, Москва могла бы с лёгкостью инициировать вооруженные столкновения на линии контакта между Арменией и Азербайджаном. Этим столкновениям не дадут развернуться в полномасштабную войну, так как это подорвало бы усилия Москвы по поддержанию статус-кво, но новые военные действия оказали бы давление на азербайджанский истеблишмент. Во-вторых, Москва может, как в 1990-е, затруднить работу азербайджанских мигрантов и создать бюрократические барьеры для рабочих при пересечении границы и на контрольно-пропускных пунктах. Возвращение сотен тысяч азербайджанских рабочих из России стало бы для Баку настоящим кошмаром. Ещё одним средством воздействия может стать «клуб миллиардеров» азербайджанской диаспоры, влияние которого на «домашнюю» политику может быть использовано против азербайджанских правящих кругов. Также Россия продолжит затягивать переговоры по статусу Каспийского моря до тех пор, пока на повестке дня будет оставаться прокладка Транскаспийского трубопровода из Туркменистана в Азербайджан и далее в Европу. В то же время азербайджанские власти боятся, что Грузия под властью Иванишвили постепенно будет становиться пророссийской, и размышляют над тем, могут ли стратегии, разработанные, по их мнению, для приведения к власти Иванишвили, быть использованы против Баку. В свою очередь, опираясь на события в Тбилиси, Москва может предпринять шаги, угрожающие азербайджанским энергетическим и транспортным проектам. Разнообразие и интенсивное использование таких инструментов могут обеспечить возвращение Баку под российское влияние в то самое время, когда правительство Алиева делает всё возможное, чтобы оставаться независимым.

(Высказанные здесь взгляды принадлежат исключительно автору и не отражают позицию Азербайджанской дипломатической академии.)

Оригинал: Anar Valiyev. «Russia, Davay do Svidaniya»: Entering a New Era in Azerbaijani-Russian Relations // PONARS Eurasia.

  Джульет Джонсон, Университет Макгилла (Монреаль)

Страны БРИКС – Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР – все более активно стремятся развивать и диверсифицировать международную валютно-финансовую систему. Они используют площадку БРИКС для укрепления экономического сотрудничества друг с другом и для создания альтернативных и обходных путей применительно к существующим международным институтам.

Российская официальная «Концепция участия РФ в объединении БРИКС», обнародованная накануне саммита БРИКС в Дурбане, гласит: «Российская Федерация выступает за позиционирование БРИКС в мировой системе как новой модели глобальных отношений, строящейся поверх старых разделительных линий Восток-Запад или Север-Юг». Продвижение реформы международной валютно-финансовой системы посредством БРИКС является центральным столпом этой концепции.

В этой связи страны БРИКС выдвинули две крупные взаимосвязанные инициативы: продвижение международной валютно-финансовой системы, основанной на множестве валют путем более активного использования валют друг друга вместо доллара США, а также создание Банка развития БРИКС в качестве альтернативы МВФ и Всемирному банку.

Однако этим усилиям суждено столкнуться с существенными препятствиями, порожденными, главным образом, соперничеством между Россией и Китаем. У юаня гораздо больше шансов стать международной валютой, чем у рубля. Но Россия в силу своих собственных международных и региональных валютно-финансовых амбиций не склонна признавать этот факт. Поэтому сфера охвата конкретного сотрудничества стран БРИКС в этой области обречена быть ограниченной мелкими и главным образом символическими инициативами, которые сами по себе не смогут бросить реальный вызов международному статус-кво.

Какие валюты будут господствовать в многовалютном мире?

Глобальный финансовый кризис придал немало смелости странам БРИКС, которые заняли твердую коллективную позицию в пользу диверсификации международной валютно-финансовой системы и отхода от опоры на доллар США. В заключительном заявлении участников саммита БРИКС 2012 г. в Нью-Дели видное место занимал призыв к переходу на резервную валютную систему, базирующуюся на широкой основе. В июне 2012 г. специальная рабочая группа БРИКС договорилась о разработке регионального кризисного фонда, который предусматривал бы договоренности об обмене валютами среди стран БРИКС. Участники саммита БРИКС 2013 г. в Дурбане, среди прочих шагов в этом направлении, подписали новые соглашения о расширении применения своих собственных валют при взаимных расчетах.

Валюты не рождаются равными, и по любым меркам лишь китайский юань является единственной из валют БРИКС, у которой есть долгосрочный потенциал оказаться в статусе мировой валюты наряду с долларом США и евро.

Но для российского руководства диверсификация международной валютно-финансовой системы, прежде всего, означает продвижение интернационализации рубля. Разговоры среди элиты о рубле как о потенциальной мировой валюте и о Москве как будущем международном финансовом центре лишний раз свидетельствуют о самовосприятии России в качестве центрального полюса и великой державы. Тема интернационализации рубля стала также частью российского дискурса о модернизации и развитии финансового сектора, и, в частности, она рассматривается как ключевой элемент в деле привлечения долгосрочных инвестиций.

Российское руководство верит в способность рубля стать доминирующей региональной валютой на большей части постсоветского пространства. За этим стремлением стоят как политические, так и экономические интересы, поскольку российское руководство намерено сохранить доминирующую роль в том, что оно считает своим традиционным региональным «огородом» — так называемым «ближним зарубежьем». Усилия, направленные на расширение роли рубля, стали частью общего российского экономического курса в постсоветской Евразии.

Амбиции России по интернационализации рубля налагают явные ограничения на ее заинтересованность и способность продвигать китайский юань в качестве альтернативы доллару США. Российское политическое руководство и ведущие представители предпринимательских кругов приложили немалые совместные усилия в деле расширения своего валютного сотрудничества с Китаем. В конце декабря 2010 г. Московская Межбанковская Валютная Биржа (теперь, после объединения с РТС, она именуется «Московская Биржа») начала торги валютной парой рубль — жэньминьби (юань — основная единица жэньминьби – официальной денежной единицы Китая ) — месяц спустя после того, как Китай начал торговать этой валютной парой. В октябре 2011 г. российский Внешторгбанк, один из ведущих государственных банков, объявил о том, что отныне он принимает вклады в жэньминьби. В декабре 2010 г. в качестве ключевого шага, направленного на диверсификацию валюты, Внешторгбанк стал первой неазиатской компанией на новом развивающемся рынке, которая стала выпускать облигации дим сам. В октябре 2012 г. состоялся следующий успешный выпуск облигаций. В сентябре 2012 г. обе страны договорились использовать валюту друг друга для расчетов за часть экспорта российского природного газа в Китай. Российский президент Владимир Путин выразил свое одобрение по поводу расширения применения рублей и жэньминьби при расчетах в торговле между двумя странами, подписав в конце 2011 г. соглашение на этот счет с председателем Госсовета КНР Вэнь Цзябао.

В то же время российское руководство не желает, чтобы юань оспаривал нынешнюю или потенциальную международную сферу денежного обращения рубля. А эта проблема возникает как на Дальнем Востоке РФ, так и особенно в Центральной Азии. После финансового кризиса 2008 г. ситуация в Центральной Азии стала вызывать у российского руководства особое беспокойство, поскольку объемы китайской торговли с Центральной Азией впервые превзошли аналогичные российские показатели. Россия активно использовала региональные инициативы развития, такие как Евразийское экономическое сообщество, для продвижения рубля в регионе с тем, чтобы бросить вызов как доллару США, так и китайскому юаню. Растущее китайское экономическое влияние в Центральной Азии и на международной арене во все в большей степени порождает проблему для российского руководства: как развивать экономическое партнерство с Китаем таким образом, чтобы Россия не стала младшим членом этого тандема – простым поставщиком сырья, чья роль регионального лидера осталась в прошлом.

И действительно, в российской программе «Стратегия 2020», опубликованной в марте 2012 г., ясно говорится, что рубль и юань являются конкурентами на мировом и региональном финансовых рынках:

«Основные внешние риски для России связаны со следующими факторами: усиление новых центров экономической силы, в частности Китая ... в связи с этим можно выделить следующее… курс на интернационализацию юаня, которая постепенно превратит юань в мировую расчетную, а затем инвестиционную и резервную валюту. По наиболее реалистичному сценарию, к 2020 г. будет закончен первый этап этого процесса – превращение юаня в мировую расчётную валюту. Однако в случае, если будет реализован более радикальный сценарий и Китай превратится в эмитента региональной (а возможно и мировой) резервной валюты, это может привести к снижению стабильности международной валютной системы, к ограничению возможности использования российского рубля в международных расчетах, к «валютным войнам». Укрепление позиций Китая в Центральной Азии способно подорвать перспективы вовлечения данного региона в интеграционные проекты России (конкуренция за энергетические ресурсы региона, ослабление таможенного контроля на южной границе Таможенного союза – между Казахстаном и Китаем, срыв планов дальнейшего расширения Таможенного союза). Новое и более активное переговорное и интервенционистское поведение Китая как «богатого новичка» в «клубе мировых лидеров», укрепление формата G-2 (США и Китай) в управлении глобальными экономическими процессами, усиление Китая в МВФ и ВТО в ущерб третьим странам, в т.ч. России».

Хотя российское политическое руководство не будет ставить под угрозу свои отношения с Китаем столь откровенными высказываниями (Стратегия 2020 не является официальным государственным документом), слова и действия российского руководства в отношении интернационализации юаня отражают эти опасения. Шаги российского правительства в отношении юаня были постепенными и строго основывались на принципе взаимности на что указывают существующие договоренности о торгах рублях и юаня. Российское государство не держит свои валютные резервы в юанях и не намеревается делать это в будущем. Президент Путин пару раз довольно пренебрежительно отозвался о юане. В частности, в августе 2011 г. говоря о перспективах рубля как региональной валюты, он указал, что «рубль – достаточно надежная, стабильная валюта. Она у нас свободно конвертируемая, скажем, в отличие от китайского юаня». Единственным крупным российским государственным чиновником, который регулярно упоминал юань как жизнеспособную, потенциальную международную резервную валюту, не настаивая при этом на параллельном или более высоком статусе рубля, был бывший министр финансов Алексей Кудрин, который ушел из правительства в сентябре 2011 г.

Проблемный Банк развития БРИКС

Эта напряженность стала более очевидной при недавних попытках создать совместный Банк экономического развития БРИКС. На саммите БРИКС 2012 г. в Нью-Дели было выдвинуто официальное предложение о создании такого банка развития. Среди прочих, эту инициативу приветствовал президент Всемирного банка Роберт Зелик. Однако год спустя страны БРИКС так и не смогли договориться ни по одному из параметров этого банка: ни о его размерах, ни о расположении, ни о сотрудниках, ни о сумме взносов, ни о системе голосования. Дурбанская декларация 2013 г. ограничилась лишь следующей констатацией: «Создание нового банка развития – посильная и достижимая задача. Мы договорились учредить новый банк развития. Первоначальный вклад в Банк развития БРИКС должен быть существенным и достаточным для того, чтобы у банка была эффективная финансовая инфраструктура».

Китай решительно продемонстрировал претензию на доминирование в новом институте, назначив столь заметную фигуру как директора Банка развития Китая Чэнь Юаня своим представителем в процессе создания нового банка. Помимо этого Китай добровольно вызвался стать ведущим пайщиком банка и разместить его на своей территории. Россия воспротивилась попыткам Китая установить контроль над банком. Главным образом это связано с российским предположением, что цель Китая – интернационализация юаня, особенно — на российском «огороде».

Капитализация и право голоса являются самыми трудными моментами на переговорах. Богатый Китай предложил создать стартовый капитал банка, по крайней мере, в 50 миллиардов долларов США (по некоторым сообщениям, Китай предлагал даже 100 миллиардов). Понимая, что другие страны не смогут внести столько денег, чтобы вклад каждого был равным, Китай вызвался вложить большинство средств сам. Опасаясь китайского доминирования, Россия предложила ограничить первоначальный капитал банка лишь 10 миллиардами, при этом вклад каждого члена должен быть одинаковым и составил бы два миллиарда долларов США. Аналогичный конфликт возник и по вопросу голосования, когда Китай предложил, чтобы количество голосов соответствовало экономической мощи и размеру взноса (при том, что Китай внес бы самую большую долю), тогда как Россия предпочла бы, чтобы количество голосов у всех было одинаковым, чтобы роль каждого члена БРИКС была равна остальным и не зависела от размеров взноса в стартовый капитал. В будущем столь фундаментальные расхождения во взглядах на стратегию и структуру не предвещают ничего хорошего для нового банка развития.

Российская риторика, китайские реалии

Россия и другие страны БРИКС давно уже требуют изменения устаревшей системы квот МВФ таким образом, чтобы такие лидеры глобальной экономики как Россия и Китай имели бы большее официальное влияние в этой организации, чем такие мелкие европейские страны как Бельгия и Швейцария. На фоне этого требования особенно парадоксальными выглядят попытки России сорвать инициативы БРИКС, направленные на реформирование международной валютно-финансовой системы. Россия делает вид, будто в экономическом аспекте все члены этой организации равны, не замечая при этом слона, роль которого в стане БРИКС играет Китай. Если страны БРИКС желают в едином и мощном порыве оспорить власть западных институтов, они должны признать Китай в качестве своего лидера. Для того, чтобы успешно штурмовать международную валютно-финансовую систему, в основе которой лежит доллар США, страны БРИКС должны продвигать юань в качестве основной альтернативной валюты, а не соперничать между собой или притворно изображать равенство в своих рядах. Следуя этой логике, Китаю следует позволить возглавить новый банк развития БРИКС и вложить в него миллиарды долларов, чтобы он мог реально бросить вызов бреттон-вудским близнецам. В этом контексте российскому руководству придется сделать непростой выбор: либо продолжать оспаривать существующие структуры международной валютно-финансовой системы, либо не допускать роста могущества китайской валюты за счет российских интересов. Пока же все указывает на то, что столкнувшись с этим выбором, Россия предпочтет сохранение статус-кво.

Оригинал:  Juliet Johnson. «The Ruble and the Yuan: Allies or Competitors?» PONARS Eurasia

  Дмитрий ГоренбургГарвардский университет; Центр военно-морского анализа

За пять лет пребывания Анатолия Сердюкова на посту министра обороны российские вооруженные силы подверглись одной из самых значительных реформ с периода Второй мировой войны, когда происходило формирование новой советской армии. В рамках этой реформы военные избавляются от большей части советского наследия в таких сферах как организационная структура и личный состав. Эти трансформации, однако, вызвали отторжение со стороны офицерского корпуса, а также у большинства представителей генералитета, призывавших к отставке Сердюкова на протяжении всего срока его пребывания на посту. Хотя последовавшее в ноябре 2012 года увольнение Сердюкова было больше связано с коррупционными скандалами и интересами работавших в правительстве высокопоставленных чиновников, имевших связи с военно-промышленным комплексом, эта отставка дала многим критикам надежду на то, что новый министр обороны Сергей Шойгу повернет реформы Сердюкова вспять.

В данном аналитическом обзоре я кратко рассматриваю достижения реформы Сердюкова и те вызовы, которые достались в наследство Шойгу. Затем анализируются те решения, которые были приняты Шойгу в первые месяцы его нахождения на посту министра обороны, а также их потенциальное воздействие на развитие российских вооруженных сил в течение нескольких последующих лет.

Достижения периода руководства Сердюкова

Несмотря на критику, с которой пришлось столкнуться Сердюкову, инициированные им военные реформы изменили российские вооруженные силы таким образом, что в долгосрочной перспективе их боеспособность может повыситься. Наиболее важные изменения включали повышение мобильности, отказ от массовой мобилизации в пользу повышения уровня постоянной боеготовности и совершенствование координации между различными видами вооруженных сил.

Работая в тесном сотрудничестве с разработавшим значительную часть реформ начальником Генштаба Николаем Макаровым, Сердюков преуспел в деле демонтажа сохранившейся с советских времен структуры российских вооруженных сил. Вместо нее была предложена такая структура, которая в большей степени отвечала требованиям ведения боевых действий в XXI веке. Он заменил громоздкие дивизии (ориентированные на ведение войн с растянутыми фронтами) гораздо более мобильными и, в значительной мере, самодостаточными бригадами.

Реформа также покончила с зависимостью российских вооруженных сил от массовой мобилизации для ведения войн. В постсоветский период многие армейские подразделения существовали главным образом на бумаге и были укомплектованы лишь несколькими офицерами, руководившими складами, заполненными непригодным к использованию оружием и военной техникой. Чтобы стать боеспособными, большинству таких подразделений потребовалось бы до года. При Сердюкове они были ликвидированы, и вооруженные силы начали постепенный переход к структуре, основой которой являются полностью укомплектованные подразделения, способные мобилизоваться в течение недели. Некоторые из этих подразделений должны быть в состоянии отреагировать на начало внезапного конфликта в течение 24 часов.

Вооруженные силы достигли прогресса и в плане совершенствования координации в ходе операций. При прежней структуре командования взаимодействие в районе боевых действий между видами вооруженных сил требовало координации из Москвы. Это приводило к многочисленным случаям ошибок при взаимодействии, которые влекли за собой потери при нанесении удара по своим силам. Это также порождало проблемы с обеспечением своевременного прикрытия с воздуха наступающих наземных соединений, что является насущной потребностью ведения военных действий. Создание четырех объединенных стратегических командований в округах позволило главнокомандующим на местах организовать все воинские подразделения в соответствующих регионах, что существенно усилило взаимодействие между видами войск.

Все эти организационные изменения были произведены с целью придания российским вооруженным силам способности быстрее реагировать не столько на крупномасштабные войны с линиями фронтов (на которых основывалось военное планирование во время холодной войны), сколько на неожиданные локальные и региональные конфликты. Это единственный тип войн, в которых участвовала российская армия со времен конфликта в Афганистане в 1980-х. Занимающиеся военным планированием эксперты прогнозируют, что локальные и региональные конфликты останутся самой распространенной формой военных действий и в обозримом будущем.

Вызовы, стоящие перед новым министром обороны

Хотя Сердюков и сделал многое для избавления российских вооруженных сил от советского наследия, он был гораздо менее успешным в плане выстраивания межличностных отношений. Нехватка у министра опыта работы в военной сфере и жесткий стиль руководства, из-за которого он получил прозвище «Бульдозер», оттолкнули от него большинство как высших, так и младших офицеров, находившихся под его командованием. До того как Сердюков стал главой министерства обороны, было широко известно, что вооруженные силы являются одной из наиболее коррумпированных структур в России. (Высокопоставленные офицеры накопили большие суммы денег посредством перераспределения финансирования на закупки и строительство, а также использовали солдатский труд для личных нужд.) Сопутствовавшие увольнению Сердюкова обстоятельства дают основания полагать, что цель искоренить коррупцию в вооруженных силах отнюдь не была достигнута в течение его пребывания в должности.

Шойгу сохранил относительно хорошую репутацию за период пребывания на своих предыдущих должностях министра по чрезвычайным ситуациям и губернатора Московской области. Он также, по-видимому, пользуется поддержкой высокопоставленных офицеров, большинство которых презирало его предшественника. Однако перед теми вооруженными силами, которые достались в наследство Шойгу, по-прежнему стоит ряд серьезных проблем.

Самой острой проблемой является недостаток военнослужащих. Снижение рождаемости в начале 1990-х годов привело к соответствующему уменьшению численности 18-летних мужчин, имеющихся в наличии для призыва. В то же время, рост зарплат и улучшение условий жизни мало способствовали тому, чтобы побудить граждан России служить контрактниками. Как следствие, вооруженные силы столкнулись с проблемой серьезной нехватки кадров. Более того, неспособность привлечь достаточное количество контрактников также влияет на боеготовность армии: призывники, которые служат в ней только в течение года до демобилизации, не получают достаточной подготовки для того, чтобы использовать то современное оружие, которое военные надеются приобрести к 2020 году.

Самая свежая доступная информация показывает, что российская армия в настоящее время насчитывает 220 тысяч офицеров, 186 тысяч контрактников и 296 тысяч призывников, что в совокупности составляет немногим более 700 тысяч военнослужащих. Это противоречит официальным заявлениям, согласно которым Россия имеет под ружьем миллион человек и означает, что 25-30% должностей в армии остаются вакантными. Военные пытаются решить эту проблему со временем, увеличив численность контрактников до 425 тысяч к 2017 г. путем набора, обеспечивающего ежегодный прирост в 50 тысяч человек. Последние данные показывают, что в первом квартале 2013 года было набрано лишь немногим более 10 тысяч новых контрактников. Принимая во внимание, что наиболее склонные к поступлению на военную службу люди в основном делают это в начале периода набора, цель в 60 тысяч человек в год вряд ли будет достигнута. Вероятность выполнения такой задачи в последующие годы также выглядит незначительной. Таким образом, нехватка личного состава будет продолжать оставаться трудноразрешимой проблемой российской армии в течение длительного периода, если правительство не пересмотрит плановую численность в сторону понижения.

Вторым серьезным вызовом, с которым приходится иметь дело новому министру обороны, является выполнение весьма амбициозной десятилетней программы перевооружения, которая ставит целью модернизацию 70% российских вооружений к 2020 году. Сердюков и Макаров нажили себе немало врагов в оборонной промышленности, настаивая на том, что Министерство обороны не будет платить завышенные цены за низкокачественные отечественные вооружения. Шойгу, по крайней мере, на первых порах, по-видимому, был готов занять более мягкую позицию в отношении отечественной промышленности. Это может помочь ему приобрести друзей, но также, вероятно, обременит армию устаревшими и приобретенными по завышенным ценам комплексами вооружений.

Перемены при Шойгу

После назначения Шойгу пересмотрел некоторые аспекты реформ Сердюкова, оставив, однако, к настоящему времени незатронутыми ее ключевые нововведения. Многие из упомянутых нововведений носят, в основном, символический характер, находясь в соответствии со стремлением Шойгу восстановить доверие между ним и высшими офицерами путем отмены тех решений, которые вызвали наибольшее раздражение командного состава. Такие шаги, как восстановление Таманской и Кантемировской дивизий (которые при Сердюкове были преобразованы в бригады), и решение Шойгу носить венную форму с погонами, были рассчитаны на то, чтобы понравиться армейской верхушке, не подрывая при этом тех принципиальных изменений, которые были введены при Сердюкове.

В практическом плане деятельность по отмене прежних нововведений была, в основном, сконцентрирована на относительно второстепенных вопросах, таких как военное образование и медицина. В сфере образования Шойгу восстановил прежнюю систему подготовки, при которой офицеры высшего звена на протяжении своей карьеры должны были проходить обучение в общей сложности в течение восьми лет; сердюковская же система западного стиля предусматривала одно пребывание в военной академии с последующими краткосрочными курсами, необходимыми для занятия специфических должностей. Это несомненно является ударом по модернизации и вполне может привести к появлению избытка выпускников военных академий, для которых не будет в наличии соответствующих позиций. Такое развитие событий чревато увеличением количества находящихся на службе офицеров, что, опять-таки, стало бы серьезным ударом по реформам. Поэтому возможно имеет смысл отслеживать то количество студентов, которое принимается в заново реформированные академии в течение последующего года или двух лет. Аналогичным образом, передача контроля над военным образованием от видов войск к недавно воссозданному Главному управлению боевой подготовки оставит штабы видов войск не у дел. Это побудило некоторых аналитиков выразить обеспокоенность по поводу того, что штабы начнут вмешиваться в управление войсками, что ранее входило в их компетенцию, но сейчас является прерогативой объединенных стратегических командований.

Некоторые изменения являются позитивными, особенно восстановление института прапорщиков, который был полностью ликвидирован в ранний период реформ Сердюкова. В свое время упразднение прапорщиков оправдывалось закрытием баз хранения вооружения и техники, где служили многие из них, однако сокращение всей категории означало, что те прапорщики, которые служили на ключевых технических должностях, были также вынуждены уволиться. В начале своего пребывания в должности Шойгу объявил, что институт прапорщиков будет восстановлен, хотя военнослужащим этого ранга будет разрешено занимать лишь ограниченный круг технических и командных должностей. Представители военного ведомства объявили в качестве ориентира цифру в 55 тысяч человек, что составляло лишь половину численности прапорщиков, служивших в армии к началу реформ Сердюкова.

Военная подготовка при Шойгу также подверглась некоторым позитивным изменениям: предпринимаются усилия сделать ее более частой и комплексной. Главное новшество в подготовке пока заключается в спонтанности: в ходе недавней серии военных учений об их начале объявлялось внезапно. Это касается организованных в феврале 2013 г. учений Южного военного округа, в ходе которых 7 тысяч военнослужащих были внезапно подняты и посланы на выполнение заданий, о которых не было предварительного уведомления; а также внезапных учений Черноморского флота, проведенных по распоряжению президента Владимира Путина в конце марта. Подразделения, задействованные в проведении февральских учений сухопутных войск, получили неоднозначные оценки, учитывая, что некоторые подразделения оказались неспособными мобилизоваться в течение отведенного для этого времени. Согласно сообщениям прессы, действия Черноморского флота удостоились более благосклонных оценок. Переход от режима, при котором о начале всех учений объявлялось, как минимум, за шесть месяцев, к условиям, более приближенным к реалистичным сценариям, в долгосрочной перспективе может привести к улучшению военного потенциала армии.

Военные поставки являются тем уязвимым местом, которое уже испытало воздействие ряда негативных тенденций при новой системе. Одним из ранних действий возглавляемого Шойгу Министерства обороны стало фактическое снятие с повестки дня импорта военных технологий из зарубежных источников. Это неудивительно, учитывая, что одной из главных причин отставки Сердюкова стало то, что его политика угрожала доходам ключевых игроков оборонной промышленности. Новые правила. которые должны были побуждать оборонную промышленность улучшать качество продукции, параллельно удерживая цены от выхода из-под контроля, ослабят давление на отечественную оборонную промышленность. Как следствие, поставки военного оборудования в соответствующих потребностям армии объемах вероятно окажутся под угрозой.

Будущее вооруженных сил под руководством Шойгу

Хотя некоторые аналитики уже начали заявлять, что сердюковская военная реформа умерла, я полагаю такого рода вывод преждевременным. Если не считать политики закупок, ключевые структурные элементы данной реформы остались незатронутыми. Это касается перехода к трехуровневой организационной структуре управления армией, в которой ключевым подразделением является бригада; учреждения объединенных стратегических командований, имеющего целью улучшить взаимодействие между видами войск; сокращения численности офицеров; а также цели перехода со временем от призывной системы к комплектованию армии, в основном, на контрактной основе. До тех пор пока данные компоненты сохраняются, российские вооруженные силы останутся на пути трансформации от советской армии, основанной на мобилизации, к армии более современной, мобильной и унифицированной. Все эти элементы были недавно подтверждены высшим политическим руководством и высокопоставленными представителями Министерства обороны.

В то же время, перед военными стоит множество проблем, и у очень осторожной команды Шойгу может и не хватить ресурсов для того, чтобы по-настоящему изменить положение к лучшему. Одной из причин назначения Шойгу была его популярность как у населения в целом, так и среди офицеров. С самого начала пребывания его в должности российская пресса всячески подчеркивала контраст между его теплыми отношениями с командным составом и тем пренебрежением, с которым Сердюков относился к генералитету. Шойгу уже дал понять, что ценит оказываемое ему генералами уважение. Вопрос, однако, заключается в том, не побудит ли это его избегать принятия таких непростых решений, которые могут оттолкнуть от него командный состав.

Кадровая политика является одной из тех сфер, где принятие подобных решений может оказаться необходимым. Споры между руководством и большинством военных аналитиков сконцентрировались на том, является ли лучшим способом комплектования армии в будущем переход к ее формированию на профессиональной основе, либо же в таком комплектовании по-прежнему должны играть свою роль призывники. Однако реальность состоит в том, что имеет место как недостаток способных стать призывниками молодых людей, достигших 18 лет, так и потенциальных новобранцев, желающих служить контрактниками. К концу нынешнего десятилетия недостаток кадров, по-видимому, станет еще более сильным. Единственный реалистичный выход — смириться с неизбежностью серьезного сокращения численности вооруженных сил и приступить к планированию того, как поддержать, насколько это возможно, военный потенциал, имея армию численностью не более 600-700 тысяч военнослужащих.

В то время как организационная структура, введенная в действие при Сердюкове и пока сохраняемая Шойгу, намного предпочтительнее прежней раздутой и неэффективной системы командования, унаследованной от советского периода, она может быть в полной мере эффективной лишь в сетецентричной среде, где автоматизированные системы управления (АСУ) простираются, по крайней мере, до уровня роты. Хотя российская оборонная промышленность демонстрирует ограниченный прогресс в развитии такого рода систем, возможностей для распространения АСУ глубже, чем на уровень бригад к концу этого десятилетия нет. Даже на таком уровне тем командирам, которые не подготовлены действовать в техноцентричной среде, будет трудно приспособиться к этим системам. Как следствие, несмотря на новую и более модернизированную структуру командования, российские вооруженные силы вряд ли достигнут своей цели сравняться с ведущими западными армиями по способности командования взаимодействовать с подразделениями на местах.

Особенно серьезные проблемы имеются в сфере военных закупок. Даже до того, как правительство решило устранить угрозу импортозамещения в отстающих секторах оборонной промышленности, ведущие корпорации, по большому счету, становились все менее способными своевременно модернизировать свои мощности для того, чтобы производить вооружения и оборудование, заказанные десятилетней Государственной программой развития вооружений. Значительная часть дополнительных средств, выделяемых на модернизацию оборонной промышленности и на закупку военной техники нового поколения, растрачивается впустую из-за коррупции и неэффективности.

Государственное финансирование отнюдь не обязательно достается тем компаниям, которые лучше всего приспособлены для производства нужных российской армии вооружений и оборудования. Так же как и в случае с остальной частью российской экономики, финансовые потоки гораздо более зависят от связей такого рода компаний в руководстве страны и от их способности принимать правильную сторону при смене политической конъюнктуры. Покуда в правительственных решениях о военных закупках политические соображения перевешивают такие факторы, как стоимость и качество, способность оборонной промышленности достичь поставленных перед ней целей остается под вопросом. Хотя интеграция большинства секторов российской оборонной промышленности в монополистические холдинги могла быть на первых порах полезна в плане устранения дублирования усилий и стимулирования экономии за счет роста производства, в настоящее время она препятствует инновациям, увеличивает издержки и снижает качество продукции. Если российские военные надеются повысить свои шансы на получение такого вооружения, в котором они, по собственным словам, нуждаются для того, чтобы иметь эффективную армию XXI века, нужно подтолкнуть правительство к реструктурированию монополистических и политически влиятельных холдинговых компаний в меньшие, управляемые частным капиталом и потому более гибкие корпорации. Также потребуется дальнейшее реструктурирование системы военных закупок для того, чтобы политические связи не могли перевешивать качество продукции в процессе принятия решений о размещении государственных оборонных заказов. Ни один из этих результатов, скорее всего, не может быть достигнут в условиях нынешнего российского политического климата.

Оригинал: Dmitry Gorenburg. «The Russian Military under Sergei Shoigu: Will the Reform Continue?» PONARS Eurasia.

  Павел Баев, Институт исследований пробелем мира, Осло

Российская позиция по гражданской войне в Сирии подвергалась такой уничтожающей критике в западной прессе и была разоблачена как сугубо ошибочная  в таком массиве аналитических работ, что попытка вернуться к этой теме может показаться бессмысленной и бестактной. Нельзя однако не признать, что заведомо проигрышная позиция России оказалась вполне устойчивой. Выступив вразрез господствующему на Западе мнению, Россия смогла добиться немалых успехов в сложных дипломатических маневрах вокруг этой гуманитарной катастрофы. Представляется небесполезным в этом контексте оценить заново то сочетание интересов и амбиций, которое определяет российский курс, с тем, чтобы получить представление о его пересмотре после вероятного поражения режима аль-Ассада. Автор не ставит целью превозносить государственную мудрость президента В. Путина в выработке этого курса, но попытается оценить вклад этих разногласий в провал «перезагрузки» и переход российско-американских отношений в нынешнее подвешенное состояние.     

Первая реакция России

Взрыв недовольства в арабском мире в начале 2011 года захватил российское руководство врасплох точно так же, как и политиков в Вашингтоне, Париже или Риме. Источником беспокойства в Москве были не угрозы безопасности в непосредственной близости к границам или устойчивость дружественных режимов, а новое явление «призрака революции». В Кремле надеялись, что поражение Грузии в августовской войне 2008 года и провал «оранжевой» коалиции на выборах в Украине в январе 2010 года покончили с угрозой «цветных революций». С наступлением «арабской весны» эта угроза заявила о себе с новой силой, которая могла вызвать сильный резонанс на пост-советском пространстве. Решимость Москвы взять на себя лидерство в противостоянии новой революционной волне подкреплялась опасениями цепной реакции разрушения государственности, которые коренились в печальном опыте чеченских войн.   

Эта идеологизированная позиция учитывала уроки, вынесенные из военного конфликта в Ливии, в котором США и НАТО с легкостью превысили мандат, зафиксированный в резолюции 1973 Совета Безопасности ООН, и добились свержения режима Муамара Каддафи. Путин возложил вину за этот провал на небогатырские плечи Дмитрия Медведева, который занимал тогда пост президента, но не упустил возможности резко выступить против западной интерпретации доктрины «гуманитарной интервенции».

С самого начала народного восстания в Сирии Москва начала доказывать, что этот конфликт должен рассматриваться не как жестокие репрессии против мирного населения, а как гражданская война, которая может быть прекращена только путем переговоров под международным наблюдением. Эта позиция имела под собой серьезные основания, но по существу являлась игрой на две рискованные ставки. Во-первых, она предполагала, что режим Башара аль-Ассада устоит перед революционной волной и будет способен успешно вести боевые действия против оппозиции при отсутствии внешней интервенции. Во-вторых, она исходила из того, что США и НАТО не решатся осуществить вооруженную интервенцию без мандата ООН (который не будет выдан ни при каких условиях). По положению на конец апреля 2013 года, обе ставки оказались беспроигрышными.

Потери и приобретения на Ближнем Востоке

Тезис о том, что поддерживая заведомо проигрывающую сторону в сирийской войне Россия подорвала свой международный престиж и утратила влияние на Ближнем Востоке, может показаться самоочевидным. У Москвы, тем не менее, есть все основания подводит баланс потерь и приобретений совсем иначе. Заняв твердую контр-революционную и анти-интервенционистскую позицию, Россия действительно осложнила отношения со странами, прошедшими через революции, включая Египет, но правительства в этих странах столь неустойчивы, что попытки выстраивать долговременные связи обречены на неуспех. Усилились трения с монархиями Персидского залива, и министр иностранных дел Сергей Лавров ощутил это в полной мере во время визита в Саудовскую Аравию в ноябре 2012 г., но эти страны никогда и не были дружественными, да и легитимность нефте-шейхов оказалась скомпрометированной с наступлением «арабской весны». Самым неприятным последствием для Москвы стали глубокие разногласия с Турцией, которая выступила главным спонсором анти-Ассадовсой коалиции. Путину пришлось мобилизовать весь потенциал личных отношений с премьер-министром Эрдоганом для того, чтобы добиться согласия на вынесение этих разногласий за скобки обсуждения вопросов экономического сотрудничества.

Важной посылкой, которая придает осмысленность российской политике, во всяком случае в глазах ее авторов, является неотвратимость хаотического развала государства в случае свержения режима аль-Ассада. С каждым месяцем гражданской войны эта посылка выглядит более основательной. По мере эскалации междоусобных столкновений с неизбежностью усиливается радикализация оппозиционных группировок, что, естественно, серьезно беспокоит Израиль. Правительство Беньямина Нетаньяху не выражало никакого энтузиазма по поводу прихода «арабской весны», а сейчас ему приходится рассматривать вариант возникновения на территории Сирии исламского государства. Для Москвы же окончательное поражение аль-Ассада, который в сущности уже списан со счетов как полезный союзник, будет означать не поражение в затеянной игре, а подтверждение правильности официально заявленных оценок риска.

Отдельный сюжет в сложносочиненном сирийском конфликте касается российских энергетических интересов на Ближнем Востоке, охватывающих с различной степенью вовлеченности и малоразведанные газовые месторождения на шельфе Кипра, и совместные нефтяные проекты в Ираке, и строительство атомных станций в Турции. Резкие разногласия с Катаром по поводу Сирии парализовали работу Форума стран-экспортеров газа, но эта рыхлая квази-организация в сущности и не имела шанса превратиться в «газовую ОПЕК». Россия в такой же степени не в состоянии осмыслить революционные перемены на мировых энергетических рынках, как и монархии Персидского залива, и противоречия, связанные с Сирией, препятствуют координации планов ведущих производителей нефти и газа. Оценки рисков, исходящих из Сирии, приводят руководство в Москве к проблематичному выводу о том, что только распространение хаоса, включая нагнетание конфронтации вокруг иранской ядерной программы, может спасти российскую нефте-экономику от сползания в длительную рецессию.  

Реальные и воображаемые связи с внутренней нестабильностью

Революционная динамика на Ближнем Востоке вызвала весьма слабый резонанс в пост-советской Евразии, даже в мусульманской части Средней Азии. Поэтому твердая контр-революционная лития Путина не произвела большого впечатления на диктаторов, давно утвердившихся у власти в странах этого региона. Они в общих чертах согласны с необходимостью противостоять западным попыткам разжигания революций и инициирования интервенций в поддержку мятежников, оказавшихся на грани поражения. При этом они готовы признать за Россией лидерство в блокировании таких попыток.

Путин стремится превратить этот неустойчивый консенсус в инструмент реализации своего замысла строительства «Евразийского союза», но его лидерство подрывается нарастанием политической нестабильности в России. Деградация силовых структур никак не связана с событиями на Ближнем Востоке, а связана преимущественно с расцветом коррупции, но их ненадежность стала важным фактором в установлении внешнеполитических ориентиров. В этой искаженной политической перспективе твердая линия против внешней интервенции в Сирии становится не только направлением борьбы за право диктаторов держать народы в повиновении любыми средствами, но и частью усилий Путина преодолеть кризис своего режима путем подавления оппозиции. Масштабы репрессий против демонстрантов и виртуальных «подрывных элементов» пока остаются ограниченными, но убежденность Путина в том, что Запад финансирует этих «агентов» подкрепляет его готовность не считаться с критикой со стороны США и ЕС по поводу свертывания в России демократических свобод.

При всей исключительной важности Чечни в российской политике (аналитик Фиона Хилл называет этот ракурс проблемы ключевым в своей статье «Реальная причина поддержки Путиным режима Ассада: перепутав Сирию с Чечней»), Москва уделяет крайне мало внимания трансформации вяло-текущей гражданской войне на Северном Кавказе, которая является естественной точкой отсчета при анализе сирийской ситуации. Российские власти все еще рассчитывают «умиротворить» Дагестан и другие республики в ходе контр-террористических операций, но сетевые структуры сопротивления обретают новую идентичность как каналы распространения политического ислама, что придает им значительно более высокую легитимность по сравнению с функцией «ячеек» аль-Каиды.  

Существуют ли возможности для сотрудничества?

Оценка воздействия сирийского кризиса на отношения России с Западом не может сводиться только к исследованию глубины непреодолимых разногласий. Так например, никакого прогресса по сирийскому вопросу не было достигнуто в ходе визита Лаврова и Министра обороны Сергея Шойгу в Лондон в марте 2013 г., но этот шаг в налаживании «стратегического диалога» привел к общему улучшению отношений, которые оставались напряженными с конца 2000-х годов. Точно так же госсекретарь США Джон Керри не добился сближения позиций по Сирии на встрече с Лавровым в конце февраля 2013 г., но оба министра сочли разговор полезным для улаживания недоразумений в российско-американских отношениях. У Москвы таким образом есть все основания полагать, что принципиальная позиция по Сирии обеспечила России центральное место на международной арене и заставила западных партнеров относиться с должным вниманием к российскому мнению, какое бы раздражение они ни демонстрировали.

Главный вопрос в оценке этих разногласий заключается в том, стали ли российские возражения против возглавляемой США «гуманитарной интервенции» (с целью защиты мирного населения и прав человека) рычагом ее предотвращения или поводом для того, чтобы избежать вмешательства в сложнейшую гражданскую войну? Москва все больше склоняется ко второму варианту ответа, который вписывается в общую геополитическую картину, в которой ЕС полностью занят внутренними проблемами, порожденными его финансовым кризисом, ослабленная НАТО разбирается с последствиями поражения в Афганистане, а США остаются в нерешительности, поскольку цена еще одной интервенции, связанной с применением наземных сил, является запретительно высокой.

В таких оценках присутствует немалая доза благих пожеланий, но общий вывод заключается в том, что Вашингтон и Брюссель не в состоянии дать содержательный ответ на вызов сирийского кризиса (кроме проведения «красной черты», воспрещающей применение химического оружия), но демонстрируют осуждение российского «упрямства». Западные державы готовы «фиксировать разногласия» пока война идет своим чередом, обвиняя Россию в бездействии и блокировании международных инициатив, в то время как Москва будет обвинять Запад в недальновидной поддержке революций, которые приносят только хаос и развал государственности. В таком варианте взаимоудобного обмена обвинениями периодически возникающие надежды на то, что Россия смягчит свою позицию и решит стать частью решения сирийской проблемы, сугубо безосновательны.   

Москву мало беспокоит перспектива оказаться в изоляции из-за обвинений в поддержке режима аль-Ассада. Напротив, преобладает уверенность в том, что незаменимость России на мировой арене доказана с такой очевидностью, что Запад вынужден относиться к ней с бОльшим уважением. Ясно выраженное стремлении администрации Обамы к новым продвижениям в области контроля над вооружениями и к углублению политического диалога (что можно назвать новым изданием «перезагрузки») воспринимается в Кремле, как часть этого доказательства. Пока неясно, окажется ли частичное устранение камня преткновения в виде европейской системы ПРО достаточным для продвижения к новым договоренностям, и первая реакция Путина на предложения Обамы выглядит малообещающей.

Сближение позиций по Сирии маловероятно, поскольку Россия стремится доказать, что курс США ведет только к катастрофе. Москва не может надеяться на выигрыш при таком развитии событий, но полагает, что потеря последнего государства-клиента не будет таким уж серьезным минусом для интересов России, и при этом он будет более чем перевешиваться теми минусами для интересов США, которые возникнут в ходе провальной попытки организовать «смену режима».    

Последствия бездействия

Заняв твердую позицию против международной интервенции в сирийскую гражданскую войну, Россия, по мнению большинства ее политиков, повысила свой глобальный престиж и закрепила свою роль «незаменимой державы». При этом ей не пришлось предпринимать активных действий, не считая проведения военно-морских учений в Восточном Средиземноморье (такие «демонстрации флага», впрочем, далеко превосходят боевые возможности ВМС большинства европейских стран). Российское руководство по всей видимости серьезно недооценивает раздражение, накопившееся на Западе. При этом оно может переоценивать свой авторитет в глазах Китая, который тоже выступает против западного интервенционизма, но предпочитает уступить России роль главного оппонента и все проблемы, связанные с ее реализацией (похожее отношение демонстрируют многие «растущие державы», включая Бразилию и Индию). Москва настроена решительно игнорировать анти-ассадовскую линию Лиги арабских стран, но весьма озабочена трениями с Турцией, и будет предпринимать новые усилия по ограничению ущерба для этого ценнейшего стратегического партнерства по мере дальнейшего развития кризиса.

Россия стремится продемонстрировать, что якобы единая позиция Запада по сирийскому кризису является на самом деле смешением бездумной симпатии к «демократическим» революциям, лицемерной заботы о правах человека, при отсутствии готовности принимать на себя ответственность за их защиту, и исчезающего американского лидерства. Такая позиция может быть удовлетворительной до тех пор, пока отложенный, но неизбежный крах режима аль-Ассада не приведет в самом деле к развалу сирийской государственности и возникновению зоны хаоса, откуда исламский радикализм будет распространяться в каждый очаг напряженности, включая Северный Кавказ, остающийся острейшей угрозой безопасности России.   

Эта перспектива выявляет главный изъян в позиции России: то удовлетворение, которое ее руководство находит в подтверждении обоснованности своего неприятия революций, будет с неизбежностью испорчено необходимостью разбираться с последствиями бездействия. Выяснение отношений может быть увлекательным и длительным процессом, но существует реальное совпадение интересов России и США в том, чтобы предотвратить появление злокачественной зоны затяжных конфликтов на геополитическом перекрестке, который сейчас еще занимает Сирия. Это совпадение интересов безопасности сохраняет оптимистическую перспективу возобновления сотрудничества после того, как станет очевидной бесплодность взаимных блокировок.

Оригинал: Pavel Baev. «Not Everything Is Wrong with Russia's Syria Strategy». PONARS Eurasia

  Корнелий Какачиа, Тбилисский государственный университет

Бидзина Иванишвили, став премьер-министром Грузии после победы своей коалиции «Грузинская мечта» на парламентских выборах в октябре 2012 г., пообещал значительно улучшить грузино-российские отношения. Объявление грузинского правительства о «перезагрузке» доставило, должно быть, большое удовольствие Кремлю. Кроме того, новый подход к внешней политике вызвал активные дебаты среди грузинских экспертов относительно того, как новая политическая ситуация в Грузии может повлиять на российско-грузинские отношения, которые из-за войны 2008 года достигли низшей точки.

При этом, хотя новое правительство и готово начать диалог с Россией для обсуждения сохраняющихся в двусторонних отношениях проблем и укрепления связей с Москвой, Тбилиси определил пределы, дальше которых переговоры не пойдут. Одновременно с тем как новое грузинское руководство старается привлечь Россию, вдыхая жизнь в торговые, культурные и гуманитарные связи, в дипломатических отношениях будут оставаться определенные проблемы – до тех пор пока Россия оккупирует международно признанную территорию Грузии. Помимо этого, Тбилиси определил еще одну бескомпромиссную сферу: свободу выбирать себе союзников. Тем временем, Москва определила собственные границы переговорного пространства: российский министр иностранных дел Сергей Лавров несколько раз подтвердил, что Россия не намерена отказываться от признания независимости Абхазии и Южной Осетии. Новый российско-грузинский диалог смягчит напряженную риторику в двусторонних отношениях, но маловероятно, что он приведет к полноценным изменениям в позициях Тбилиси и Москвы.

Первые робкие попытки улучшить отношения

Грузинские парламентские выборы 2012 года создали новую внутриполитическую обстановку, что, возможно, будет иметь последствия в более широком контексте. Тбилиси пытается проверить, изменила ли Россия свой подход к Грузии с учетом новой политической реальности. В то время как некоторые критики в Грузии утверждают, что у Тбилиси нет точной дорожной карты развития отношений с Россией, правительство Иванишвили заявляет о четком видении того, как улучшить отношения с Москвой не жертвуя жизненными интересами Грузии. Именно в этом контексте наблюдатели должны оценивать решение Тбилиси не бойкотировать Зимние Олимпийские игры в Сочи в 2014 г. В рамках этого же тренда была прекращена деятельность грузинского русскоязычного телеканала ПИК, который финансировался из государственного бюджета, и стал менее активно обсуждаться вопрос о геноциде черкесов в XIX веке. Наконец, грузинское правительство назначило специального представителя по отношениям с Россией, тем самым показывая свою готовность к диалогу.

Что касается отколовшихся регионов, Тбилиси готов к некоторой гибкости, однако не к обсуждению их статуса. Правительство озвучило новую стратегию относительно Абхазии и Южной Осетии, предполагающую установление прямого диалога и в целом доброжелательное смягчение его тона. Правительство надеется, что это изменит настроение жителей сепаратистских регионов и будет способствовать их более позитивному отношению к роли грузинского правительства.

Особенно заметный сигнал со стороны Грузии касается работы абхазского участка Грузинской железной дороги. Традиционно Тбилиси выступал противником того, чтобы эта железная дорога открылась вновь. Разблокировка дороги обеспечила бы Абхазию прибылью от транзита и дала бы России недорогой альтернативный наземный путь для связи с ее военным партнером – Арменией, где дислоцируется российская 102-я военная база. Если железнодорожный план когда-либо будет реализован, это также облегчит условия для полублокированной Армении. Грузии открытие дороги обеспечило бы – после установления стабильных экономических отношений – прямой торговый путь в Россию.

Удивительно, что предложению Тбилиси по примирению противостоят не только внутри страны. В то время как находящееся в оппозиции Единое национальное движение критикует предложение как «антигосударственное», опрос общественного мнения, проведенный в ноябре 2012 года Национальным демократическим институтом США, показал, что 68 % респондентов поддержали восстановление железнодорожного сообщения, тогда как 24 % высказались нейтрально и только 6 % – против. В то же время, и Москва, и власти в Сухуми не торопятся рассматривать примирительное предложение Грузии, расценивая его как плохо замаскированную попытку силой вернуть отколовшиеся регионы под власть Тбилиси. Недавно натянутая вдоль административной границы Южной Осетии колючая проволока демонстрирует, что Кремль проверяет, до каких пределов Грузия привержена идее улучшения отношений с Россией.

Москва, сигнализируя, что некоторые значительные улучшения имеют место, недавно объявила о снятии введенного в 2006 году запрета на грузинскую минеральную воду, вина и другие продукты на российском рынке, покончив с «озабоченностью о здоровье», на которую изначально ссылались российские чиновники, оправдывая запрет. Несмотря на то, что Грузия в экономическом смысле может немало получить от возобновления экспорта в Россию, не все винодельческие компании торопятся выйти на российский рынок. Виноделы не верят, что грузинское вино достигнет того уровня продаж, который существовал до эмбарго 2006 года, так как на данном этапе грузинское вино считается скорее предметом роскоши, чем продуктом широкого спроса. За последние годы грузинские экспортеры вина диверсифицировали свои портфели, открыв новые направления на европейских и азиатских рынках. Более того, им удалось довести общий объем экспорта до показателей периода до 2006 года. Некоторые компании, работающие на западных рынках, боятся, что резкое изменение направления экспорта может иметь негативные эффекты, такие как снижение качества или новые потрясения, исходящие от российского рынка, ненадежного и зависимого от политики. Грузинские виноделы рассматривают Роспотребнадзор (российский орган по защите прав потребителей), как один из субъектов российской внешней политики, который регулярно блокирует импорт продуктов питания от американского мяса до украинского сыра. Что же касается бизнес-интересов России в Грузии, российские инвестиции шли в страну даже когда политические отношения между двумя странами находились на самом низком уровне.

Западный курс Грузии подтверждается двухпартийным консенсусом

Несмотря на знаки потепления в отношениях Москвы и Тбилиси в экономических, культурных и гуманитарных вопросах, Москва не выказывает желания улучшать отношения в других ключевых сферах – таких как отмена строгих визовых требований или возвращение грузинских перемещенных лиц в оккупированные отделившиеся регионы – до тех пор пока Грузия не отвернется от Запада и не повернется в сторону российских интеграционных проектов. Согласно новой Стратегии внешней политики России, будущее постсоветского пространства будет определять Евразийский союз. Проект подкреплен «евразийской» идеологией, составляющими которой выступают православие и так называемое «общее историческое наследие» региона. Западный мир выступает против использования такого термина, но это та лексика в отношении Грузии, которой до сих пор придерживается российское руководство. Президент Владимир Путин в интервью государственному англоязычному каналу Russia Today (RT) в июне 2013 года уже намекнул на то, что для восстановления отношений Грузии следует снова установить близкие связи с Кремлем в сфере безопасности.

Пока Москва ожидает изменений во внешней политике Грузии, Тбилиси утверждает, что этого не случится. Смена власти в Грузии не снизила уровень поддержки идеи об интеграции Грузии в Европейский союз и НАТО среди населения. Граждане Грузии по-прежнему стараются усилить свою безопасность через инкорпорацию государства в европейские структуры и альянсы. Несмотря на недавний всплеск повстанческих атак на грузинские силы в Афганистане, Тбилиси по-прежнему участвует в Международных силах содействия безопасности активнее остальных стран – нечленов НАТО. Очевидно, что Грузия рассчитывает, что подобное участие подтвердит в глазах Запада ее давнее желание присоединиться к Североатлантическому альянсу.

В марте грузинский парламент единогласно принял «Резолюцию по основным направлениям внешней политики Грузии» из 14-ти пунктов, проект которой был совместно подготовлен соперничающими фракциями «Грузинской мечты» и Единого национального движения. Резолюция подтверждает желание Грузии вступить в НАТО и Европейский союз. Достигнутый консенсус стал результатом долгой дискуссии, парламентских дебатов, взаимных оскорблений и обвинений, но споры касались именно тактики – окончательное решение подтвердило, что стратегических разногласий между «Грузинской мечтой» и Единым национальным движением не много. Обе стороны согласились не признавать спонсируемую Россией «независимость» Абхазии и Южной Осетии, а также отложить на неопределенный срок восстановление дипломатических отношений с Российской Федерацией (в резолюции заявлено, что «Грузия не может иметь дипломатические отношения со странами, которые признают независимость Абхазии и Цхинвальского региона/Южной Осетии»). Резолюция также исключает участие Грузии в «военно-политических или таможенных союзах» с такими странами, что простыми словами означает: Грузия не присоединится к возглавляемым Москвой объединениям (Содружеству Независимых Государств, Организациу Договора о коллективной безопасности или Таможенному союзу). Принятие этой бескомпромиссной резолюции из 14-ти пунктов ограничивает вероятность существенного разворота в отношениях Москвы и Тбилиси.

Между конфронтацией и капитуляцией

Создав надежду на улучшение отношений с Россией, новое грузинское правительство столкнулось с суровой реальностью: в ближайшее время едва ли можно ожидать ощутимых изменений. Задача поиска «срединного пути» между конфронтацией и капитуляцией будет одной из самых сложных для правительства Иванишвили. Даже несмотря на то что новая оттепель между Грузией и Россией дала надежду на то, что отношения могут пойти по пути основательного восстановления, начатый Тбилиси и Москвой диалог не должен создавать иллюзию будто в скором времени будет достигнуто всеобъемлющее соглашение. Грузинское правительство не изменит свою прозападную ориентацию и не сменит курс на присоединение к НАТО и ЕС – равно так же от России не стоит ожидать изменения сущности политики по отношению к Грузии или полного уважения ее суверенитета. Следовательно, пока слишком рано говорить о том, перейдут ли грузино-российские отношения на новый качественный уровень.

Самое большее, что может сделать правительство Иванишвили, – это следовать модели текущих российско-японских отношений: развитие экономических и культурных связей без полного восстановления дипломатических отношений. Поскольку национальные интересы двух государств едва ли совпадают, это, возможно, последнее правительство Грузии, расположенное к тому, чтобы прийти к временному соглашению с Москвой на завершающем этапе их «цивилизованного развода» – такой путь уже проделали некоторые «левеющие» правительства балтийских республик. Если начнется процесс «развода» с Россией, Грузии придется как никогда сосредоточить свои усилия и обратиться за помощью к Западу, чтобы довести до конца долгосрочное мирное преобразование сохраняющейся в Грузии конфликтности.

Оригинал: Kornely Kakachia. «Georgia and Russia: From Uneasy Rapprochement to Divorce?» PONARS Eurasia

  Аркадий Мошес, Финский институт международных отношений

С момента возвращения Владимира Путина на пост президента России Москва пытается добиться присоединения Украины к Евразийскому Таможенному Союзу. Украинская оппозиция и национально-ориентированные аналитики выражают опасения, что президент Виктор Янукович может уступить давлению, добиваясь либо экономических выгод для страны, либо политической поддержки Москвы, которую он смог бы использовать в ходе кампании по переизбранию в 2015 г. Однако такой исход представляется маловероятным. Выигрыш как для страны, так и для режима выглядит слишком неопределенным и явно недостаточным для того, чтобы заставить руководство Украины отказаться от балансирования во внешней политике, проводимого Киевом в течение всего периода независимости страны.

Евразийская интеграция: облака сгущаются

Таможенный Союз и Единое экономической пространство России, Белоруссии и Казахстана представляют собой наиболее продвинутый и амбициозный план пост-советской региональной интеграции из всех, осуществлявшихся до сих пор. В 2010-2012 гг. три государства объединили таможенную территорию, устранили контроль на внутренних границах и создали Евразийскую экономическую комиссию – регулирующий орган, в чьи задачи входит обеспечение текущей деятельности и развития союза. Официально озвучены планы создания в январе 2015 г. полноценного Евразийского экономического союза. Проводя параллель с европейским интеграционным проектом, некоторые наблюдатели отметили, что Россия и ее партнеры намерены за несколько лет сделать то, на что Европейскому Союзу понадобились десятилетия.

Экономическая значимость Таможенного Союза неочевидна. Экономика самой России составляет почти девять десятых общего экономического потенциала союза, что делает присоединение Казахстана не столь значимым в сугубо экономическом плане (Белоруссия, в свою очередь, была тесно интегрирована с Россией с 1990-х годов). А вот политический эффект присоединения Казахстана вполне ясен: богатое и уверенное в себе пост-советское государство добровольно приняло решение согласовать свои торговые правила с российскими, тем самым подчеркнув привлекательность партнерского проекта, в центре которого стоит Россия. Таким образом, Кремль посредством Таможенного Союза набрал очки в дипломатической игре с Китаем. Что еще более важно, Москва смогла поставить Брюссель перед свершившимся фактом: теперь Кремль предлагает Европейской Комиссии обсуждать торговые вопросы исключительно с ее евразийским аналогом. Двусторонние переговоры о новом рамочном соглашении между Россией и ЕС оказались замороженными, и соответствующие компетенции были переданы Евразийской экономической комиссии.

Однако период успехов в деятельности Таможенного Союза, вполне вероятно, уже завершился. Три страны-члена не имеют общего видения будущего. Многие европейские эксперты (например, Рилка Драгнева, Катарина Волчук и Ханнес Адомейт) полагают, что Россия пытается создать экономический режим для достижения геополитических целей. Интересы Казахстана и Белоруссии не согласуются с таким видением. Казахстан в первую очередь заинтересован в открытии рынков и доступе к российской трубопроводной системе для экспорта собственных углеводородов в Европу. Белоруссия добивается максимального увеличения экономических субсидий, предоставляемых Россией в обмен на провозглашение лояльности (что Путин завуалированно называет «интеграционным компонентом» в двусторонних отношениях). Но и в Минске, и в Астане лидеры не готовы поступиться даже долей внутриполитической власти или свободой внешнеполитического маневра.

В январе 2013 г. президент Казахстана Нурсултан Назарбаев публично исключил перспективу перехода евразийской интеграции в стадию политического союза (не говоря уже о потенциальном новом издании СССР). Он отметил, что существующих органов достаточно для обеспечения успешной экономической интеграции. Через несколько дней уже белорусский лидер Александр Лукашенко заявил, что «радикальные шаги», на которые, возможно, хотела бы пойти Россия, неприемлемы. Он высоко оценил двустороннее Союзное государство России и Белоруссии как более продвинутую форму интеграции по сравнению с Евразийским экономическим союзом, но при этом заключил, что белорусское общество не «готово» к новому «прорыву».

Углубление евразийской интеграции таким образом оказывается под вопросом. Ведется дискуссия о возможности расширения Таможенного Союза на Киргизстан и Таджикистан, но это не приведет к решению проблемы. Оба государства слишком малы с экономической точки зрения и непривлекательны как экспортные рынки. Их способность обеспечить выполнение новых правил и гарантировать защиту границ Таможенного Союза от контрабанды невысока. Но главное, перспектива предоставления этим странам, в особенности Таджикистану, свободы передвижения рабочей силы (на что у них было бы право в случае присоединения к союзу) несла бы с собой политический риск в нынешнем российском внутриполитическом контексте, отмеченном анти-иммигрантскими настроениями. 

Иными словами, стагнация евразийской интеграции – реалистический среднесрочный сценарий. В такой ситуации присоединение Украины к Таможенному Союзу, с точки зрения его архитекторов, может приобрести большую ценность, чем когда-либо ранее. В дополнение к часто упоминаемым геополитическим соображениям и возможности для Москвы провозгласить победу в соревновании с ЕС за так называемых «общих соседей», вхождение Украины придало бы организации большую экономическую логику и позволило бы обосновать претензию на то, что динамика процесса якобы может быть восстановлена после логического замедления, необходимого Украине для того, чтобы догнать остальных.

Поэтому неудивительно, что российская дипломатия проявляет столько настойчивости для того, чтобы привлечь Украину к проекту. Москва обещает Украине огромные энергетические субсидии и иные экономические привилегии в обмен на вступление в союз. И одновременно ведется открытое обсуждение возможных санкций и негативных последствий закрытия российских рынков для Украины в том случае, если она откажется.

Есть ли просвет для Украины?

Однако, соглашаясь рассмотреть возможности сотрудничества с Таможенным Союзом, Украина до сих пор не выражает готовности вступать в него. И тому есть несколько причин.

Противоречивые экономические результаты деятельности Таможенного Союза. В первые два года своего существования Таможенный Союз продемонстрировал довольно впечатляющие показатели роста внутренней торговли. В 2011 г внутрисоюзная торговля выросла на 34 процента, а в первые шесть месяцев 2012 г. увеличилась еще на 15. Однако это было, прежде всего, восстановлением после кризиса 2009 г., когда ВВП России упал на 8 процентов. Во второй половине 2012 г. ситуация изменилась – внутренняя торговля выросла всего на 3 процента. Согласно заключению аналитиков брюссельского Центра Европейских политических исследований, краткосрочный эффект от создания Таможенного Союза исчерпан.

Более того, сравнение показателей украинской и белорусской торговли с Россией показывает, что членство в Таможенном Союзе на двустороннюю торговлю заметным образом не влияет. В 2011 г. белорусская торговля с Россией выросла на 40,7 процента, а украинская – на 36,1; в 2012 и та, и другая упали, на 9,4 и 10,8 процента соответственно,

В то же время Казахстану пришлось пойти на радикальное изменение торговой политики для приведения ее в соответствие с российской, что проявилось в почти двукратном повышении средневзвешенного тарифа в 2009-2011 гг. (Это схоже с тем, на что пришлось бы пойти Украине в случае присоединения). По мере того, как более дорогие российские товары замещали более дешевый импорт из других стран, в особенности из Китая, дефицит Казахстана в торговле с Россией и Белоруссией вырос с примерно 8,5 миллиардов долларов в 2011 г. до почти 11 миллиардов в 2012 г.

Недостаточная надежность российского предложения. Отсутствие доверия представляет собой фундаментальную проблему в отношениях между Москвой и Киевом. Важнейшим источником недоверия в настоящий момент являются так называемые харьковские договоренности 2010 г., когда Украина обменяла предоставление российскому Черноморскому флоту права использовать военно-морскую базу в Севастополе на период до 2042 г. на скидку в 100 долларов в цене одной тысячи кубометров импортируемого российского газа. Однако, несмотря на скидку и более низкие транспортные расходы, Украина, как оказалось, импортирует газ по более высоким ценам, чем Германия или Италия, что Киев по очевидным причинам считает несправедливым.

Сегодня Москва вновь предлагает Украине энергоносители по специальной цене. В декабре 2012 г. советник Владимира Путина по экономическим вопросам Сергей Глазьев привел оценку, согласно которой выигрыш Украины мог бы составить 9 млрд. долларов ежегодно, что, очевидно, предполагает снижение цены на газ до белорусского уровня (165 долларов за тысячу кубометров по сравнению с 425 долларами, которые Украина платила в 2012 г.) и получение Украиной не облагаемой пошлинами нефти, как это принято в Таможенном Союзе. Однако не дo конца понятно, может ли данное обещание быть реализовано. Вступив в ВТО, Россия взяла на себя обязательство перевести собственный газовый сектор на стандартные коммерческие условия, что позволяет предсказывать рост российских внутренних цен на газ. Рост этот может быть достаточно ощутимым в том случае, если возникнет необходимость компенсировать выпадающие экспортные доходы. Следует также иметь в виду, что Белоруссия получила низкие газовые цены не вследствие присоединения к Таможенному Союзу как такового, а потому, что она продала собственную газотранспортную систему России, чего Киев хотел бы избежать.

Негативное отношение со стороны ЕС. В идеале Киев хотел бы одновременно иметь привилегированные экономические отношения с Россией и режим свободной торговли с ЕС. Украина и ЕС завершили переговоры о глубоком и всеобъемлющем соглашении о свободной торговле, которое в принципе может быть подписано в ноябре 2013 г. в ходе саммита инициативы ЕС по Восточному Партнерству в Вильнюсе в случае, если Украина выполнит определенные политические условия. Брюссель, однако, однозначно заявил, что данное соглашение несовместимо с членством в Таможенном Союзе. Как члену Союза, Украине пришлось бы частично передать торговый суверенитет организации, у которой нет преференциальных отношений с ЕС. В ближайшее время шансы Таможенного Союза перейти к таким отношениям с ЕС невелики, принимая во внимание, что два его члена (Белоруссия и Казахстан) не входят в ВТО, а одно (Белоруссия) находится с ЕС в состоянии дипломатического конфликта.

Внутриполитические риски для Януковича. Украинское общественное мнение расколото между «европейской» и «евразийской» позициями. Вступление в Таможенный Союз мобилизовало бы равным образом сторонников и противников такого шага. Проведенный в декабре 2012 г. киевским Центром имени Разумкова опрос показал, что 42 процента респондентов предпочли бы присоединиться к ЕС, а 32 – выбрали бы Таможенный Союз (10,5 не выбрали ни того, ни другого варианта). А результаты опроса Центра «Социальный Мониторинг» в тот же момент времени продемонстрировали, что, наоборот, 46 процентов респондентов склонялись на сторону членства в Таможенном Союзе и лишь 35 процентов предпочитали свободную торговлю с ЕС и последующее членство в нем. Однако в любом случае эти результаты предполагают, что в качестве лозунга избирательной кампании Таможенный Союз является обоюдоострым оружием. По аналогии, не стоило бы рассчитывать и на беспроблемную ратификацию соглашения о вхождении в Таможенный Союз в парламенте страны. Сопротивление может возникнуть не только в среде проевропейских оппозиционных групп, но также среди парламентариев, представляющих те слои украинского бизнеса, которые в 2008 г. пролоббировали вступление страны в ВТО, а сегодня видят свой интерес в свободной торговле с ЕС. Также очевидно, что экономическая выгода от членства в Таможенном Союзе, если таковая будет, проявилась бы слишком поздно для того, чтобы население смогло бы почувствовать ее до выборов 2015 г.

Более простая альтернатива

Впрочем, решающий фактор может находиться в ином месте. Российско-украинские отношения в сфере энергетики в настоящий момент проходят коренную трансформацию. С момента распада СССР две страны находились в состоянии вынужденного партнерства: Украина полностью зависела от российского газа, в то время как Россия почти полностью зависелa от Украины в плане газового транзита. С запуском в 2011-12 годах трубопровода «Северный поток» и началом строительства «Южного потока» (который войдет в строй в 2016 г.) многим показалось, что Москва начала брать верх. Однако руководство Украины отреагировало на вызов и начало проводить собственную политику диверсификации. Начались закупки газа на спотовом рынке в Германии, которые в 2013 г., как ожидается, достигнут 5 миллиардов кубических метров. Украина подписала соглашение с компанией «Шелл» по запуску добычи сланцевого газа на востоке страны. Серьезно обсуждается строительство терминала для импорта сжиженного газа. И хотя было бы преждевременно предсказывать общий успех принятой стратегии, Украина уже драматическим образом сократила импорт российского газа – с 57 миллиардов кубометров в докризисном 2007 г. до 33 миллиардов в 2012 и ожидаемых 26 миллиардов в 2013. В январе 2013 г. украинская государственная энергетическая компания «Нафтогаз» уменьшила импорт российского газа на 44 процента по сравнению с тем же периодом предыдущего года.

Россия таким образом сталкивается с риском потери крупнейшего рынка. Украина, вполне вероятно, нарушает принцип «бери или плати», включенный в действующий контракт, но для России может оказаться совсем непростым делом добиться его выполнения через Стокгольмский арбитражный суд. Процесс может тянуться долгое время и вскрыть такие детали российской «газовой дипломатии», которые Кремль предпочел бы не обнародовать. А прекращение поставок, как в 2006 и 2009 гг., могли бы окончательно подорвать репутацию России среди европейских потребителей. Выходом из тупика могло бы стать понижение цен в обмен на твердые гарантии закупок и возможное соглашение о сотрудничестве в области транзита. Ассоциированный статус или статус наблюдателя Украины в Таможенной Союзе мог бы стать средством дипломатического спасения лица, и поэтому до конца не исключен, но в реальности такой статус мало что значит, и в силу этого не слишком вероятен.

У Украины нет необходимости спешить вступать в Таможенный Союз. Она может получать более дешевый газ из альтернативных источников, сохраняя при этом суверенитет и соблюдая интересы элит. Проблема заключается в том, что если очередная украинско-российская газовая (и транзитная) сделка будет заключена, она, скорее всего, будет напоминать прежние договоренности, то есть будет краткосрочной и непрозрачной. Подобное соглашение не сделало бы Украину подлинно независимой, но лишь дало бы ее нынешнему руководству дополнительные ресурсы для продолжения политики балансирования. Реинтеграция в Евразию стала бы менее вероятной, но менее вероятным стало бы и проведение либеральных реформ, поскольку Украина вновь отложила бы внедрение норм ЕС. Украина бы лишь консолидировала свой статус «серой зоны» Европы, что вряд ли можно считать оптимистическим прогнозом.

Оригинал: Arkady Moshes. «Will Ukraine Join (and Save) the Eurasian Customs Union?» PONARS Eurasia

   Самуэль Грин, Лондонский Королевский колледж

Последние события, когда сонные сезоны выборов превратились в России в периоды самой жаркой политической борьбы, вновь поставили вопрос: в какой степени в России возможны перемены? Этот вопрос беспокоит даже больше, чем способность (или неспособность) оппозиционно настроенных граждан, политиков и активистов осуществить «смену режима» — в данный момент похоже, что избранный президент Владимир Путин находится в полной безопасности на своем вновь обретенном посту. В настоящем аналитическом обзоре мы рассмотрим более широкий вопрос: если мы считаем Россию системой, имеющей взаимосвязанные политические и экономические институты (формальные или неформальные), в какой степени эта система способна к изменениям? Учитывая политические, экономические, демографические и другие проблемы, которые стоят перед Россией, имеются ли в стране группы, способные осуществить перемены, и насколько далеко они способны идти?

В данном обзоре мы сделаем шаг назад от выборных страстей и от сопутствующих им протестов, и покажем, что политико-экономическая консолидация России в течение предшествовавших 20 лет породила поведение, ориентированное на ренту и скупку ценных бумаг, которая успешно существует на различных уровнях и поддерживается прочной сетью взаимосвязанных интересов. Этот сетевой авторитаризм поддерживает существующий порядок вещей и препятствует значимым реформам — по нашему мнению, за счет роста неэффективности и социальных трений, что увеличивает вероятность катастрофических перемен в будущем. Ниже мы исследуем структуру системы, запрос на перемены, базу перемен, а также пределы возможных реформ.

Политическая экономия сетевого авторитаризма

Российская система политического и экономического управления характеризуется, прежде всего, двумя фундаментальными аспектами. Во-первых, в политике доминирует закрытая, но внутренне конкурентная элита, которую возглавляет номинально избранный, но не несущий ответственности перед обществом президент, обладающий большой формальной и неформальной властью. Во-вторых, в экономике главенствует рентоориентированное поведение, которое определяется как «деятельность, направленная на получение прибыли от санкционированных государством монопольных прав». Такое устройство – союз авторитаризма и соискания ренты в качестве основного принципа организации политических и экономических элит – описывается политологом Джоэлем Хеллманом (Joel Hellman) как результат «равновесия частичных реформ», при котором «краткосрочные победители вместо того, чтобы формировать поддержку дальнейших реформ, часто предпочитают заморозить экономику в состоянии равновесия частичных реформ, которое обеспечивает им получение концентрированной ренты, при этом налагая высокие издержки на остальную часть общества».

Многие реформаторы и наблюдатели, возможно, надеялись, что такое положение дел окажется лишь временным, пусть даже затянувшимся, отклонением от пути к более эффективной политической экономике. Однако есть все основания полагать, что эта система внутренне сбалансирована и стабильна. Поскольку лучшим способом конкуренции с успешным соискателем ренты является максимизация своих собственных потоков ренты, само по себе рентоориентированное поведение имеет тенденцию к расширению и укреплению с течением времени. Среди стабилизационных механизмов такие системы часто производят на свет феномен, который Дубровский и др. называют «рентный арбитр»: «рентоориентированное общество может нуждаться в авторитарном правителе («арбитре») в качестве «меньшего зла» — правителе, способном уменьшать чрезмерное потребление или потери ренты. Такой арбитр, в свою очередь, подавляет или вытесняет социальный капитал, демократические институты и другие альтернативные общественные и политические механизмы, которые могли бы заменить его в этой роли.

В попытке исследовать динамику рентоориентированной конкуренции я собрал и проанализировал сетевую базу, состоящую из 838 ключевых игроков российской экономики и 242 организаций (включая корпорации, организации и государственные органы). Данный анализ выявил текучую сеть экономических акторов, которые конкурируют за доступ к трем различным категориям активов, позволяющих получать ренту:

1) Свободно распределяемые ресурсы, в первую очередь в реальном секторе экономики и недобывающих отраслях, доступные любому, у кого имеется достаточный финансовый капитал, чтобы преодолеть значительные барьеры на входе, и достаточный политический капитал, чтобы преодолеть серьезные препятствия и удержаться в бизнесе;

2) Полураспределяемые ресурсы, в первую очередь в нефтяной, металлургической, добывающей промышленности и финансовом секторе, доступ к которым имеется только у тех, кто обладает значительным политическим капиталом, и где значительный контроль принадлежит государству; а также

3) Нераспределяемые ресурсы, в первую очередь в газовой отрасли и стратегически важной инфраструктуре, доступ к которым имеет только государство и его прямые представители.

Экономические (а часто и политические) игроки задействованы в особом разделении труда – они по очереди захватывают, накапливают, делят между собой, защищают, возвращают или перераспределяют источники ренты.

Несмотря на текучий и конъюнктурный характер коалиций, формируемых российскими экономическими и политическими игроками высокого уровня ради извлечения ренты или лоббирования политических интересов, сеть, которую мы имеем в результате (см. График 1), в высшей степени переплетена и характеризуется двумя ключевыми атрибутами. Во-первых, практически все значимые игроки так или иначе связаны с остальными. И во-вторых, хотя подгруппы можно четко идентифицировать и, более того, алгоритмы автоматического группирования легко воспроизводят существующие корпоративные структуры, связи внутри подгрупп не намного прочнее, чем связи между ними. Вырисовывающаяся в результате картина сетевого авторитаризма, по моему мнению, иллюстрирует самоукрепляющуюся живучесть описанной выше российской политической экономии, ориентированной на поиск ренты: все игроки жизненно зависят от того, будет ли существовать система (даже в большей степени, чем от своего собственного положения в системе, которое может меняться), а великое множество связей и каналов означает, что отдельные отклонения не могут угрожать целостности всей сети.

График 1:  Сеть экономической элиты России

Пороги, переломные моменты и каскады: сети в кризисе

Едва ли стоит перечислять здесь вызовы, перед которыми Россия оказалась после того как президент Путин заступил на новый шестилетний срок. В экономике правительству необходимо вплотную взяться за решение проблемы растущей неэффективности, которая привела к дефициту бюджета, несмотря на высокие цены на нефть, и угрожает подорвать выполнение популистских обещаний, данных Путиным во время предвыборной кампании. С точки зрения демографии, перспектива потери 10 млн. работников в течение следующих 15 лет увеличивает цену как неэффективности, так и популизма. И наконец, с точки зрения политики, если правительству удастся добиться какого-либо успеха в «модернизации» страны, ему потребуется поддержка и участие молодых дальновидных и экономически мобильных россиян, подавляющее большинство которых в последнее время пришло к осознанию того, что власть демократически нелегитимна и идейно несостоятельна. В настоящий момент непохоже, чтобы руководство страны готовилось согласованно решать хоть какую-нибудь из этих проблем.

Следует отметить, что причиной трений во всех трех областях взаимоотношений между государством и обществом является фундаментальная неэффективность политической экономии, организованной вокруг соискания ренты: она обирает бюджет (и, соответственно, налогоплательщиков), поднимает предельные цены, подавляет предпринимательство, лишает стимула к капиталовложениям и т.д. Поэтому возникает вопрос: в какой момент совокупность этих проблем приведет к появлению групп, способных осуществить фундаментальные перемены? Или, если взглянуть на этот вопрос под другим углом: насколько широка программа реформ тех групп, которые уже появились?

Возможно ли растворение сети, представленной в Графике 1? В конце концов, картина середины 1990-х гг. выглядела бы совершенно иначе, потому что элиты яростно боролись за контроль над самой системой. С приходом к власти Путина сочетание сильного арбитра и растущих потоков ренты от нефти, газа и других товаров позволило создать внутри системы инклюзивную сеть, которая обслуживает интересы элиты в целом. Поэтому мы вполне можем предположить, что такая организация может рассыпаться на части.

Сетевая теория, уделяя значительное время изучению того, каким образом социальные и элитные сети формируются, растут, крепнут и моделируют поведение своих членов, очень мало говорят о том, как и почему сети распадаются. Согласно немногочисленным практическим исследованиям элитных сетей, распад часто происходит по одному из двух важных и переплетенных между собой сценариев. Во-первых, сеть начинает распадаться на «плотно сращенные клики и фракции», которые вырабатывают свои собственные системы предпочтений и накапливают информацию об этих предпочтениях. Во-вторых, номинальный или реальный лидер сети, столкнувшись с появлением этих клик, начинает рецентрализировать власть. В результате происходит дробление как горизонтальных, так и вертикальных связей внутри сети, а также нарушение коммуникаций, что ведет к появлению порочного круга необдуманных действий и реакций по всей сети вплоть до полного нарушения ее нормального функционирования. Такая динамика была наиболее убедительно показана на примере краха американского энергетического гиганта, корпорации «Энрон» (Enron Corp.). Однако у нас мало доказательств того, что нечто подобное происходит сейчас России (из-за непрозрачности системы нам сложно понять, имели ли место подобные феномены в России раньше). Несомненно, возврат к губернаторским выборам, даже в усеченном виде, предполагает децентрализацию власти.

Второй подход к рассмотрению изменений внутри сетей основан на концепции «порогов» или «переломных моментов», согласно которой инновации могут быстро распространяться по сети только после достижения критического числа сторонников. Действительно, политическую или экономическую реформу можно рассматривать как «инновацию», предпочтение которой могло бы, в теории, распространяться по сетям российских элит вплоть до достижения переломного момента, после чего она имела бы шанс быстро стать доминирующей. Поскольку предпочтения широкомасштабных реформ, скорее всего, будут ложными вплоть до достижения переломного момента, степень вероятности такого варианта развития событий также сложно оценить. Но следует отметить, что многие уважаемые московские политологи еще до последних выборов полагали, что большая часть политической и экономической элиты давно склонилась к необходимости коренных преобразований – и, тем не менее, пока не приступила ни к одному из них.

Размышляя над историей политических революций и уделяя особое внимание тому факту, что большинство таких революций произошли неожиданно, Тимур Куран (Timur Kuran) указывает на тот же самый информационный дисбаланс. Он описывает периоды коренных политических преобразований (если выразиться более прямо, краха режима) как каскады информации, в которых все или, по крайней мере, большинство политических игроков фальсифицируют свои предпочтения вплоть до достижения критического порога, который может быть перейден как в процессе падения авторитета режима, так и в росте числа открытых диссидентов, либо и в том и другом вместе взятом, после чего акторы массово дезертируют, и система рушится. С этой точки зрения невозможно узнать, идет ли Россия к революции, до тех пор, пока, что называется, не будет слишком поздно.

«Раскорячка» и логика самоограничения при сетевом авторитаризме

Когда тогда только избранный президент США Барак Обама сказал накануне своего первого визита в Россию, что Россия одной ногой стоит в (демократическом) будущем, а другой – в (авторитарном) прошлом, Путин отреагировал знаменитым замечанием о том, что россияне не умеют стоять враскорячку — они твердо стоят на ногах (правда, он не уточнил, в каком именно месте). Члены российской элиты, тем не менее, стоят враскорячку постоянно, одновременно удерживая свои приносящие ренту активы и лавируя в коварных водах политики, дабы остаться на плаву.

Несмотря на неэффективность такой позиции, те, кто за последние два десятилетия приспособились к этой системе, сегодня в ней процветают. В результате, несмотря на наличие большой (или даже доминирующей) пассивной группы, поддерживающей радикальные изменения, переход к активной поддержке реформ возможен только в случае выполнения двух условий: во-первых, потенциальные выгоды реформированной системы (и вероятность их получения) должны быть значительно выше тех выгод, которые обеспечивает имеющаяся система; и во-вторых, должна быть известная доля уверенности в том, что процесс изменений будет возможно контролировать и что он не сметет всю элиту целиком. Загвоздка как раз в этом втором требовании. Если мы предположим, как делает это Куран, что российские политические и экономические элиты скрывают свои реформистские предпочтения, и что делают они это потому, что режим все еще заслуживает доверия. Мы также должны предположить, что они осознают возможность каскадного обрушения режима, если слишком большое их число бросит вызов системе.

Взгляд на российскую политико-экономическую элиту как на сеть обнаруживает во многом недифференцированную массу стремящихся к получению ренты игроков. Их свела вместе система, обогащающая и наделяющая властью их всех, и они лишатся этой франшизы в случае краха системы. Но если подобный анализ не выявляет сильные группы, способные на радикальные изменения, может быть, есть какие-то круги, готовые к постепенным или незначительным переменам? В большой степени страх каскадного краха отбивает у элит охоту предпринимать даже скромные реформы, особенно в области политики. Конечно, постоянное лоббирование отраслевых или региональных привилегий, которое мы наблюдаем в последние два десятилетия, продолжится, но ему далеко до запроса на системную реформу.

Есть, однако, еще две группы, способные на постепенные изменения, которые скрыты среди внутренних связей сети. Первая группа – это высокопоставленные чиновники, недавно лишившиеся своих постов в советах корпораций, а поэтому и своего формализованного внутреннего доступа. Вдобавок к потенциальному увеличению независимости бизнеса от государства и снижению коррупции (заявленные цели реформы), этот факт может иметь непредусмотренный положительный эффект. Такой эффект может заключаться в создании внутри государственной власти группы, ратующей за большую прозрачность бизнеса, которой можно добиться как путем реформирования финансового рынка, так и через большую институциализацию прав собственности.

Вторая группа представлена, как ни странно, самим арбитром – Владимиром Путиным. Он имеет четкие стимулы, чтобы удалить из сети наименее эффективных (с его точки зрения) игроков и предпринять осторожные реформы. Эти реформы могут быть направлены на усиление общей эффективности и ликвидности, поскольку рост неэффективности создает все больше трений не только между элитой и обществом, но и внутри самой элиты. Это увеличивает требования к услугам арбитра, подрывает ликвидность системы и приближает возможность возврата к бескомпромиссной борьбе среди элит. А в такой борьбе арбитр не нужен.

Оригинал: Sam Greene. «How Much Can Russia Really Change? The Durability of Networked Authoritarianism», PONARS Eurasia

   Марлен Ларюэль, Университет Джорджа Вашингтона

С недавних времен в России прозападные демократы выходят на шествия вместе с националистами нового и старого толка. Часть последних, включая Эдуарда Лимонова и его приверженцев, привычна к демонстрациям, они участвовали в митингах против Владимира Путина со второй половины 2000-х годов. Другие включились в протестное движение после того, как было объявлено о возвращении Путина на пост президента и вслед за сфальсифицированными парламентскими выборами. Если одни националистические организации, участвовавшие в протестных акциях, сохранили свою традиционную антизападную направленность, то другие решили соединить национализм с прозападной демократической ориентацией.

В путинской России «национализм» не является четко определенной идеологией, привязанной к какой-либо политической платформе или избирательной машине. Национализм, скорее является, инструментом, применяемым всеми акторами: от Кремля и «Единой России» до коммунистов, Либерально-демократической партии России Владимира Жириновского, а также крайне правых непарламентских движений и либералов (в последнем случае ярким примером является Гарри Каспаров). У каждого из этих акторов есть собственные определения того, что они подразумевают под «нацией», «русским вопросом», «национализмом» и «патриотизмом». Эти понятия используются в контексте обсуждения ключевых проблем российского общества, таких как гражданство, федеральный̆ характер российского государства, миграционная политика и проблема Северного Кавказа.

Оказавшаяся в фокусе внимания только в декабре 2011 года национал— демократическая (нацдемовская) волна отражает эволюцию российского общества. Я хочу здесь проанализировать зарождение этой новой волны национал — демократов. Главная роль отводится блогеру Алексею Навальному и его видению будущего России. Кроме того, я анализирую важнейшие парадоксы, связанные с движением нацдемов.

Зарождение национал-демократического движения

Национал-демократическое движение зародилось не в ходе протестных акций декабря 2011 года, хотя оно получило известность в СМИ именно тогда. У национал-демократического движения, как минимум, три источника: анти-путинская стратегия лимоновцев, призывы Александра Белова к созданию популистского движения европейского типа и политизации «Русских маршей», а также новая волна националистов-интеллектуалов.

Лимоновцы — сторонники Эдуарда Лимонова и его «Национал— Большевистской партии» (запрещенной в 2007 году) — представляют собой уникальный случай в истории националистических движений в России. В отличие от других движений, поддерживающих тут или иную форму национализма, лимоновцы позиционируют себя в политическом спектре не как правые, а как крайне левые. Со времени создания движения в 1993 году саморепрезентация и репертуар действий его сторонников не претерпели значительных изменений (включая левацкий революционный нарратив, жесткий уличный активизм, ритуалы принадлежности, культ жертвенности и столкновения со спецслужбами). Однако под личным влиянием Лимонова тактика движения эволюционировала. В то время как движение по-прежнему заявляло о своей борьбе против преступлений европейского либерализма, Лимонов стал одним из основателей движения «Другая Россия» в 2006 году. Эдуард Лимонов и Гарри Каспаров тесно сотрудничали в организации «Маршей несогласных» и акций «Стратегии 31», которые впоследствии дали толчок нынешней волне гражданских протестов. В декабре 2011 года Лимонов проводил свои митинги отдельно, недовольный тем, что Борис Немцов и другие либералы согласились митинговать не на расположенной в самом центре Москвы Площади Революции, а на Болотной площади. Хотя лимоновцы никогда не принимали либерального или демократического национализма (идеологии, которая, согласно их политическим воззрениям, включала в себя две несовместимые друг с другом составляющие), в националистическом лагере они были первыми среди тех, кто поставил тактику над идеологией, и кто решил, что борьба против путинизма делала необходимым союз с так называемыми либералами и демократами.

На другом конце идеологического спектра находится Александр Белов — бывший лидер Движения против нелегальной миграции (ДПНИ), на протяжении целого десятилетия в 2000-х годах вплоть до своего запрета в 2011 году собиравшего под своим знаменем множество скинхедских группировок. Разыгрывавший карты этнонационализма и мигрантофобии Белов в 2008 году объявил о смене стратегии: отходе от крайне правого радикализма и трансформации ДПНИ в «респектабельное националистическое движение европейского плана» на основе модели французского «Национального фронта» или «Альянса за будущее Австрии» Йорга Хайдера. В нескольких интервью Белов продолжил активно и недвусмысленно призывать к проведению такого рода изменений, утверждая, что без европеизации у национализма в России нет будущего. Таким образом, Белов олицетворяет ту увеличивающуюся часть российского крайне правого спектра, которая желает союза с Европой и Соединенными Штатами во имя защиты «белого мира» в его цивилизационной войне с «цветными». Хотя Белов поддерживает тесные и двусмысленные связи с некоторыми представителями официальных кругов в Кремле (в частности, благодаря своим контактам с бывшими лидерами «Родины» Дмитрием Рогозиным и Андреем Савельевым), главным инструментом обеспечения его популярности являются ежегодно проводимые 4 ноября «Русские марши», в последнее время превращающиеся в политизированные мероприятия все более антипутинского толка. Первые политические лозунги, направленные главным образом против спецслужб и в поддержку освобождения узников совести были выдвинуты на этих мероприятиях в 2007 году. Но настоящим поворотным пунктом стал 2010 год, когда появились более четко направленные против созданной Путиным политической системы лозунги и призывы к модернизации снизу вверх. В 2011 году «Русский марш», на котором присутствовал Алексей Навальный, неожиданно стал своего рода предвестником декабрьских протестов.

Наконец, в последние годы сформировалась новая волна интеллектуалов-националистов. Это поколение состоит из молодых публицистов (родившихся в 1970-х гг.), пользующихся блогами и социальными сетями в Интернете как основной средой для самовыражения. Многие из представителей данного поколения приобрели опыт работая в медиасети Глеба Павловского (в частности, в «Русском журнале») и тесно связаны с молодежной андеграундной культурой, а также националистическими арт-кругами (к которым относится, к примеру, художник Алексей Беляев-Гинтовт). Не имея общей идеологической платформы, главные представители этой волны обвиняют предшествующие поколения в том, что они оказались неспособными глубоко обновить идеологию русского национализма и в том, что они живут в закрытом мире, оставаясь изолированными от происходящих на Западе ключевых дискуссий по поводу нации. В то время как некоторые из подобных деятелей, такие как Егор Холмогоров, пропагандируют национализм сталинистского и монархического толка, другие, к примеру Михаил Ремизов, призывают опираться на русский неоконсерватизм, по большей части вдохновленный европейским консерватизмом и американским неоконсерватизмом. Представители еще одной группы (такие как Константин Крылов, Алексей Широпаев и Александр Храмов) предпочитают демократический национализм либерального толка. Это третье направление недавно усилилось и дав национал-демократическому движению основные программные тексты сыграло ключевую роль в его формировании перед декабрем 2011 года.

Алексей Навальный и вопрос о русской/российской идентичности

И все же ключевой вклад в оформление идеи национал-демократии внес именно Алексей Навальный. Навальный привлек к себе внимание множества протестующих, так как он сочетал серьезное влияние в российской блогосфере с юридической деятельностью, особенно активностью в качестве миноритарного акционера и судебными исками. Бывший член партии «Яблоко», исключенный из партии за участие в «Русском марше» в 2007 году, Навальный поддерживал Александра Белова и одного из главных неонацистских идеологов Дмитрия Демушкина, которых обвиняют в разжигании расовой ненависти. В нескольких случаях журналисты и активисты протестного движения (такие как Борис Акунин), считавшие, что национализм не может сочетаться с приверженностью демократии, просили Навального разъяснить свою позицию по вопросам национальной идентичности.

Точка зрения Навального, выраженная в опубликованном в 2007 году Манифесте движения «Народ» (под каждым словом которого Навальный до сих пор готов подписаться) и в нескольких его последующих интервью, основывается на нескольких аргументах. Прежде всего, он оправдывает свое мнение апелляцией к опыту европейской истории, находя в ней неразрывную связь между национализмом и демократией. Для него все европейские национальные государства зародились благодаря связи между выходом масс на политическую сцену и созданием набора национальных атрибутов (языка, памятников и пантеона героев), на основе чего проводится официальная линия разграничения между тем, что относится и что не относится к нации. Поэтому Навальный жестко выступает против того, что он называет химерой российской (относящейся к государству) идентичности в отрыве от русской (этно-культурной) идентичности, и призывает к упразднению федерализма в России. Россия должна стать унитарным государством (русским национальным государством) и иметь только одну идентичность – русскую, чтобы в соответствии с европейской моделью органично связать между собой национальную идентичность и гражданские права.

С этой целью Навальный переформулировал крайне правый лозунг «Россия для русских», предложив вместо него вариант «Россия для граждан России», который можно интерпретировать как призыв в гражданскому активизму и политическому участию. В силу своего демократического характера эта обновленная русская идентичность не противоречила бы этническому разнообразию страны и ее имперскому прошлому, предлагая ассимилироваться тем, кто этого желает и обещая уважение к культурным различиям во имя демократических, а не федералистских принципов. Слияние национальной идентичности и гражданства помогло бы подавить связанные с сепаратизмом риски и выстроить на этой основе общепринятую политику по отношению к ассимиляции мигрантов. По Навальному «те, кто приезжает к нам в дом, но не хочет уважать наш закон и традиции, должны выдворяться».

Северный Кавказ, ставший символом политического и в то же время национального нарратива Навального, оказался в центре внимания национал-демократической мысли. Весной 2011 года Навальный стал одним инициаторов кампании «Хватит кормить Кавказ», подвергшейся резкой критике со стороны Путина, Медведева и лидеров северокавказских республик. В рамках данной кампании, подхваченной некоторыми антипутински настроенными активистами— националистами, подчеркивается, что автократические и коррумпированные режимы в северокавказских республиках (особенно режим Рамзана Кадырова в Чечне) являются архетипом путинской системы. Они не могут функционировать друг без друга: исчезновение путинской системы спровоцирует коллапс режимов на Северном Кавказе, а борьба против этих режимов наносит прямой удар по Путину, так как недемократичность России является результатом неэффективного урегулирования конфликта на Северном Кавказе, начиная с первой чеченской войны в 1994 году. Этот политический дискурс, являясь в своей основе гражданским, вместе с тем определяет Северный Кавказ как культурно чуждую России зону, от которой необходимо отгородиться чем-то вроде железного занавеса.

Прежде завуалированные дебаты о возможном отделении Северного Кавказа, таким образом, вновь актуализировались. Это произошло, отчасти, благодаря активности нацдемов в этой сфере, хотя среди участников движения консенсус по этому поводу отсутствует. Позиция самого Навального по вопросу об отделении остается неопределенной. Также и его призыв дать амнистию совершившим акты насилия во время войны в Чечне участникам боевых действий на стороне федеральных сил выглядят противоречащими его же обвинениям в адрес центральных и северокавказских органов спецслужб. Четко ориентированный на Запад с точки зрения политических ценностей и культурных моделей, нарратив нацдемов сбивается с пути, когда речь заходит о вопросе российского имперского наследия. Стратегия «Сначала Россия» объявляет главными составляющими миссии России ее демократизацию, обеспечение благосостояния граждан, интеграцию в западное сообщество, но вместе с тем и сохранение ее  «русскости», подразумевает смену нарратива по отношению к Средней Азии и Кавказу. Хотя Навальный и его сторонники поддерживают идею о том, что Москве не стоит более действовать в Средней Азии как гегемону и выступают в защиту жесткой миграционной политики, единства по поводу судьбы Северного Кавказа среди них, тем не менее, нет.

Ниша национализма в послепутинской России

Впервые со времен советского диссидентского движения, некоторые «либералы» и «националисты» объединили свои усилия в борьбе с общим врагом – путинским режимом. Как и в советские времена, идеологические различия не остались без внимания, но они были отодвинуты на задний план во имя достижения общих целей в краткосрочной перспективе. Как отметил Александр Верховский из центра СОВА, российская либеральная оппозиция весьма терпима по отношению к своим националистическим попутчикам. Политолог Станислав Белковский охарактеризовал атмосферу в России плсде декабря 2011 года как «Перестройку-2», время, когда властям пришлось признать, что общество плюралистично и неоднородно, а также что линии разделения между противоречащими друг другу идеологиями стираются в условиях того противостояния, которое в данный момент является главным.

У Кремля никогда не было монополии на способность управлять массами с использованием патриотического/националистического нарратива. В России всегда было слышно множество националистических голосов, несмотря на попытки Кремля заставить молчать тех, кто шел против власти, и поддерживать тех, кто служил ее политическим целям. Способность нацдемов распространять свои идеи, особенно посредством социальных сетей и Интернет-активизма, подтверждает, что национализм является не продуктом путинского режима, а гибким идеологическим инструментом, у которого также есть свое место в анти-путинском политическом контексте, и у которого будет своя ниша в послепутинской России. Призыв к реализации стратегии «Сначала Россия», которая одновременно является демократической и модернизационной, но в то же самое время и ксенофобской, может оправдать себя в последующие годы, будучи направленным на молодежь и образованную часть среднего класса.

Часто выдвигаемая некоторыми западными аналитиками идея, согласно которой националисты могут подорвать продемократические и прозападные движения в России, является ошибочной, так как ее авторы забывают о том, что и Запад не избавлен ни от бурных дебатов по поводу отношений между национальной и гражданской идентичностью, ни от неудач с интеграцией приезжих или меньшинств. Навальный прав, утверждая, что национализм — это европейское наследие, и что европеизация политического режима России возможно повлияет и на понимание им нации. Недавние электоральные успехи популистских антимигрантских партий во многих европейских странах (как во франко-фламандском регионе, так и в государствах Северной Европы), также как и развитие ситуации в Венгрии подтверждают, что происходящие в России дебаты вписываются в современную общеевропейскую модель, в которой национальная идентичность вновь оказалась дискутируемым критерием принадлежности.

Оригинал: Marlene Laruelle. «Natsdem»: The New Wave of Anti-Putin Nationalists". PONARS Eurasia

  Эдуард Понарин, Высшая школа экономики

В начале 1990-х многие представители российской элиты были сторонниками либеральных реформ, проводившихся в стране. Более того, идеи установления демократии и рыночной экономики в американском стиле пользовались популярностью в обществе. Однако, как показывает График 1, поколение российской элиты, рожденное в 60-е годы прошлого века (то самое поколение, которое так когда-то отличалось своими проамериканскими взглядами), теперь настроено весьма антиамерикански даже по сравнению с другими поколениями. Знаменательно, что среди более молодых представителей российской элиты вообще трудно найти людей с проамериканскими симпатиями. Опросы общественного мнения свидетельствуют о том, что большинство россиян, в том числе и молодежь, отрицательно относятся к Соединенным Штатам. Более того, высшее образование и высокий социальный статус, похоже, способствуют усилению антиамериканских настроений, поэтому элита настроена более антиамерикански, нежели общество в целом. В настоящем аналитическом обзоре рассматривается природа столь резкой перемены и обсуждаются ее политические последствия.

График 1. Представляют ли США угрозу? (Элита по годам и когортам)

Зачастую исследователи объясняют нынешний антиамериканизм в России двумя способами. Они рассматривают его либо через призму проблемно-ориентированного подхода, либо инструментального. Согласно первой теории, отрицательное отношение к США объясняется реакцией на американскую внешнюю политику, в частности – на конкретные трения в российско-американских отношениях в данный момент. Согласно втрой теории, упор делается на роли правящей элиты в деле поддержания антиамериканских настроений среди народных масс, которая делает это в своих корыстных целях. Антиамериканизм исходит от политиков, которые стремятся заручиться общественной поддержкой и которым нужен громоотвод, чтобы отвлечь внимание людей от их реальных проблем.

Однако в случае с Россией ни одна из этих теорий не дает полноценного объяснения происходящему. Опросы общественного мнения свидетельствуют о том, что всплеск антиамериканских настроений приходится на определенные критические периоды в российско-американских отношениях, как это случилось во времена Косовского кризиса в 1999 г., вторжения в Ирак в 2003 г. и российско-грузинской войны 2008 г. (см. График 2). Это, казалось бы, говорит в пользу проблемно-ориентированной трактовки антиамериканизма. Однако до 1999 г. таких всплесков не наблюдалось,  несмотря на то, что аналогичные события, такие как например операция «Буря в пустыне» в Ираке или поддержка, оказанная Западом боснийцам и хорватам в их войне против сербов, имели место. Эти данные также показывают, что между 1993 и 1995 гг. произошло резкое усиление антиамериканских настроений среди элиты, а ведь это случилось задолго до массового всплеска антиамериканизма, спровоцированного Косовским кризисом.

График 2. Представляют ли США угрозу? (Элита и общество)

Эти факты свидетельствуют об обоснованности инструментального подхода. Элита могла разжечь антиамериканские настроения в массах. Однако, тогда возникает вопрос о том, что же побудило элиту сменить свои взгляды? Зазор в отношениях элиты и общества в период между 1993 и 1995 гг. наводит нас на мысль об альтернативной модели, с помощью которой можно было бы объяснить рост антиамериканских настроений в России.

Во-первых, мы полагаем, что мутация восприятия США российской элитой была результатом ресентимента (бессильной зависти и чувства враждебности) начала 90-х годов. Фридрих Ницше ввел понятие «ресентимент» для описания чувства зависти и ненависти, которое испытывает раб по отношению к своему хозяину. Социолог Лия Гринфелд использовала это понятие для объяснения роста национализма в различных странах. Она применяла термин «ресентимент» для описания разочарованности элиты страной, модель которой им хочется взять за образец для подражания. Отношение элиты к стране-идеалу эволюционирует от идеализации и восхищения к враждебности и озлоблению. Причиной такой эволюции является разочарованность элиты, вызванная крахом попыток модернизировать свою страну по какому-то зарубежному образцу. Мы полагаем, что аналогичное явление имело место и в России, и что оно стало двигателем антиамериканизма 90-х годов. В рамках такой трактовки, уверенность в политическом курсе своей страны и позитивная оценка ее экономического развития могли способствовать снижению уровня антиамериканизма, поскольку именно те, кто были больше всего огорчены крушением надежд, были более склонны к выражению антиамериканских настроений. 

Во-вторых, мы полагаем, что когда российская элита заразила массы своим антиамериканизмом, то в условиях 1999-2000 гг. (а тогда на российском политическом поле конкуренция все еще была возможна) новое явление стало самодостаточным феноменом. С тех пор политики прибегают к антиамериканской риторике как к инструменту завоевания общественной поддержки. Однако у такой риторики есть последствия. В частности, антиамериканские настроения стали популярны среди молодежи, которая вступила в общественную жизнь во времена экономического роста и у которой не было причин сокрушаться по поводу провала затеи воспроизвести американскую модель общества. Они стали жертвами антиамериканской пропаганды властей периода экономического благополучия. Таким образом, приблизительно с 2003 г. уверенность в политике правительства и позитивная оценка экономического развития страны совпали по времени с волной антиамериканских настроений. Иными словами, в нулевые годы более довольные жизнью люди были более склонны к антиамериканизму, что означает поворот вспять тенденции, характерной для 90-х. Приблизительно в 2006 г. новая тенденция завоевала общественное мнение, и с тех пор антиамериканизм стал доминирующей идеей.

И, наконец, дальнейший рост антиамериканизма был обеспечен за счет колебавшихся, которые подлаживались под мнение большинства или переметнулись на его сторону в критический момент, каковым, к примеру, стала российско-грузинская война 2008 г., когда российские СМИ особенно резко высказывались по поводу американской политики. Российская элита по-прежнему настроена антиамерикански в значительно большей степени, нежели общество в целом, что дает основание предполагать, что инструментальная теория антиамериканизма работает лишь в определенных пределах. Российская элита пока воздерживается от разжигания антиамериканских настроений в обществе до уровня своего собственного антиамериканизма.

Однако последствия очевидны. Вот уже много лет отношение к США российской элиты и общества в целом становилось все более негативным. Потребуется, по крайне мере, столько же времени, чтобы обратить эту тенденцию вспять. Более того, нарастание антиамериканизма совпало с процессом национального строительства и ростом национализма, который, по мнению многих специалистов, является единственной силой, способной объединить российское общество. Похоже, что антиамериканизм лежит в основе этой идеологии. В связи с этим следует ожидать, что в скором времени среди российской элиты больше не останется людей, сформировавшихся в советское время, но она продолжит вести себя так, как будто Холодная война не закончилась.

Поэтому любая новая попытка российско-американской перезагрузки, скорее всего, обречена на провал, если только она не будет задумана как долгосрочная стратегия, а не как краткосрочная тактика, рассчитанная на достижение инструментальных задач. Однако в области продвижения демократии и прав человека новая перезагрузка столкнется с особыми трудностями. Если права человека будут использоваться в качестве разменной монеты в геополитическом торге, то это еще больше подорвет позиции последних сторонников США в России. Если же США откажутся от политики отстаивания прав человека, то вообще потеряют этих сторонников.

Учитывая то, что великий поворот многолетней тенденции вспять маловероятен, следует задуматься над вопросом о том, как далеко, по мнению российской элиты, должны простираться национальные интересы России. СССР был мировой державой с глобальными интересами. Считает ли российская элита, что у сегодняшней России должны быть столь же обширные интересы? Будет ли Россия оспаривать интересы США по всему миру? Вернутся ли времена Холодной войны?

Таблица 1. Российские национальные интересы

  2004 2008 2012
В пределах границ России 28% (74) 36% (85) 60% (125)
СНГ 51% (136) 28% (66) 15% (31)
Соседние страны; только Европа или Азия; СНГ 10% (27) 10% (23) 14% (29)
Евразия и дальше, почти глобальная  сфера интересов 10% (28) 26% (62) 11% (24)

Основываясь на данных Таблицы 1, мы можем ответить на этот вопрос однозначно. Несмотря на популярность лозунгов о роли и влиянии России (зачастую распространяющемся далеко за ее пределы), один из самых очевидных выводов можно сформулировать следующим образом: чем моложе поколение российской элиты, тем более оно склонно считать, что сфера российских интересов должна ограничиваться границами России (График 3). Более того, постепенно российская элита в целом начинает все более соглашаться с этим мнением. А это очень важная перемена. И хотя США все еще будут сталкиваться с российской оппозицией то тут, то там, российская элита, скорее всего, будет всячески стараться избежать лобового столкновения с Америкой.

График 3. Великодержавные амбиции по годам и когортам

Оригинал: Eduard Ponarin. «Russia’s Elite: What They Think of the United States and Why?» – PONARS Eurasia

   Айше Заракол, Кембриджский университет

С начала нового века все только и говорят о подъеме новых экономических держав, не попавших в свое время в «Первый мир». Эта тема стала весьма модной после глобального финансового кризиса 2008-2009 гг., особенно болезненно сказавшегося на промышленно-развитых западных странах. Хотя не все готовы признать, что подъем новых держав приведет к тому, что западному господству в системе международных отношений будет брошен серьезный вызов, когда речь заходит о международных отношениях и международной экономике, тема «растущих держав» занимает важное место в западном дискурсе. В настоящей статье рассматривается вопрос о том, как интерес к этим новым державам сказывается на восприятии России в США.

Основные кандидаты на роль чемпионов, которые догонят и обгонят США и Запад в целом, были названы еще в 2001 г. экономистом Джимом О’Нилом. Ими оказались Бразилия, Россия, Индия и Китай, объединенные в незабвенную аббревиатуру БРИК. Это сокращение очаровало политических мыслителей, как на Западе, так и в остальных регионах мира, до такой степени, что, начиная с 2006 г. эти четыре страны стали проводить правительственные встречи на высшем уровне, создав после 2009 г. международную квази-организацию, которая расширилась в 2010 г., приняв в свои ряды ЮАР (в результате к аббревиатуре была добавлена буква «С», сбивающая с толку русскоязычного читателя). Однако обсуждаемый в западных столицах список претендентов на роль «растущей державы» не ограничивается лишь странами БРИКС. После глобального финансового кризиса аналитики как из частных, так государственных (и, конечно же, университетских) центров изучения внешней политики, бросились вычислять следующую комбинацию «растущих держав», которые либо войдут в БРИКС, либо создадут свою собственную альтернативную группировку. Самым трудным оказалось придумать столь же эффектную аббревиатуру для новой группировки. Среди претендентов следует упомянуть ТИМБИ (Турция, Индия, Мексика, Бразилия и Индонезия), МИСТ (Мексика, Индонезия, Южная Корея и Турция) и N-11 или «Следующие одиннадцать» (Бангладеш, Египет, Индонезия, Иран, Мексика, Нигерия, Пакистан, Филиппины, Турция, Южная Корея и Вьетнам). Многие из новых претендентов также являются членами «Большой двадцатки» — G-20, в которую вошли изначальные участники «Большой семерки» - G-7 (США, Великобритания, Франция,  Германия,  Италия, Канада и Япония), Россия («Большая восьмерка» - G-8), а также Аргентина, Австралия, Бразилия, Китай, Индия, Индонезия, Мексика, Саудовская Аравия, ЮАР, Южная Корея, Турция и Европейский союз. «Большая двадцатка» была создана в 1999 г., но ее роль стала заметной после финансового кризиса, обрушившего почти на все страны «Большой семерки». В период, когда Европа переживала самые большие финансовые трудности, США (а также ряд европейских стран) пригласили как страны «Большой двадцатки», так и страны БРИКС принять участие в обсуждении проблем мировой экономики.

Что же следует отметить по поводу того, как обеспокоенность по поводу новых «растущих держав» отразилась на статусе России в глазах представителей политических кругов США? Если учесть, что обитатели Вашингтона известны неспособностью сосредоточить свое внимание на любой мало-мальски серьезной проблеме в течение сколько-нибудь продолжительного отрезка времени, то можно предположить, что увлечение «растущими державами» происходит за счет других традиционных политических проблем. Хорошо или плохо для России то, что вашингтонские мудрецы столь зациклены на идее подъема новых, не-западных держав? В течение прошлого года я, будучи стипендиатом Совета по внешним сношениям и международным делам, работала в Исследовательской службе Конгресса, занимаясь созданием базы данных работ, выпущенных за последние десять лет крупнейшими правительственными учреждениями и ведущими научно-исследовательскими центрами США. На основании этого исследования я сделала следующие выводы относительно роли, отведенной России в американском политическом дискурсе относительно «растущих держав».

Сначала — хорошая новость: России все еще уделяется много внимания

Если судить по количественным показателям, нельзя сказать, что в политических кругах США не обращают  внимания на Россию. По количеству написанных докладов, отчетов и записок, Россия как тема, привлекающая американских аналитиков, уступает лишь Китаю, да и то ненамного. России уделяется значительно больше внимания, чем, скажем, Ирану – серьезной проблемы с точки зрения безопасности США, к тому же, по мнению некоторых специалистов, — «растущей державе». Отчасти этот интерес к России можно объяснить наследием прошлого. Если принять в расчет историю российско-американских отношений, то станет ясно, почему в США гораздо больше специалистов по России, чем по Бразилии или даже — Ирану. Второе место, которое Россия занимает в табеле о рангах американской политологии, неслучайно, если также учесть, что с точки зрения ВВП на душу населения, она оставила остальные страны-члены БРИКС далеко позади (правда, в плане общих показателей ВВП она отстает не только от Китая и Бразилии, но, возможно, — даже от Индии). Что же касается военных расходов, то Россия уступает лишь США и Китаю, а это является дополнительным доводом в пользу того, чтобы продолжать пристально наблюдать за Россией.

А теперь – плохая новость: Россия больше никого не возбуждает

К сожалению, после ознакомления со всем тем, что было написано о России, трудно сохранить сколько-нибудь оптимистический взгляд на перспективы России как в плане «формирующегося рынка», так и «растущей державы». Далеко в прошлом остались времена, когда Томас Фридман призывал американцев «болеть за Путина». Несмотря на то, что Россия была одной из первых стран, обозначенных как «растущая держава» нового тысячелетия, и включенных в список БРИК (а также на то, что инвестиционные фонды «Голдман Сакс», размещенные в российские акциях, принесли гораздо бὀльшие доходы, нежели те, что были вложены в Бразилии и Индии), сегодня в Вашингтоне мало кто говорит о России как о «растущей державе». Вместо этого вашингтонские эксперты предпочитают сосредоточиться на Китае либо на таких потенциально «растущих державах» как Бразилия, Индия и Турция, которые более позитивно настроены в отношении США. Собственно говоря, похоже, что вся эта суета вокруг аббревиатур (ТИМБИ, МИСТ и т.д. вместо БРИКС) была затеяна только для того, чтобы вывести Россию из списка «растущих держав».

Иными словами, несмотря на то, что России посвящены горы работ, мало кто из авторов этих исследований пишет о России как о «растущей державе» или даже о «региональной державе», что резко контрастирует с тем, что говорится о таких странах как Турция, хотя ее экономические и военные показатели значительно ниже российских. Тем не менее, Турция играет значительно бὀльшую роль в воображении американских политологов как «растущая» или «региональная» держава. Если в последних аналитических работах подчеркивается экономический потенциал Турции и ее региональная мощь, то в последних исследованиях, посвященных России, главным образом говорится о том, что она является препятствием для проведения американской политики в отношении Сирии или Ирана. В отличие от прошлого десятилетия, практически никто не видит позитивных элементов в российской внешней политике. Вместо обсуждения роли, которую Россия играет в БРИКС, или же ее очереди председательствовать в «Большой двадцатке», мы видим анализ внутренней политики российских властей или же долгосрочных перспектив Путина. Говоря так, я отнюдь не собираюсь отрицать, что Россия испытывает серьезные внутренние проблемы, или что она ставит палки в колеса американской политике на Ближнем Востоке и в других регионах. Я попросту хочу обратить внимание на то, как и на каких аспектах российской политики делают упор американские аналитики и сравнить это с тем, какие аспекты привлекают их интерес, когда речь идет о Бразилии или Турции, которые тоже не решили свои внутренние проблемы (о чем свидетельствует недавняя волна протестов, прокатившаяся по обеим странам) и еще не определились со своей региональной политикой. Повествование о «политической значимости» каждой из этих стран примечательно не только тем, о чем в нем говорится, но и тем, что оно умалчивает.

В целом в статьях и докладах, в которых Россия противопоставляется «растущим державам», отслеживаются две тенденции: либо в них утверждается, что экономики таких стран как Мексика, Индонезия, Южная Корея и Турция (а также Бразилия и Индия) являются более динамичными, чем российская экономика; китайская, возможно, также относится к этому ряду (вопреки серьезным структурным проблемам, которая она таит в себе); либо же говорится, что сама идея формирующихся рынков раздута вне всяких пропорций, ничего на самом деле не формируется, и что ориентированные на экспорт экономики России и Китая пострадают больше всех, когда выяснится, что надежды на подъем новых держав не оправдались. Несложно заметить, что и в том и в другом случае присутствует элемент идеологически предвзятого отношения. Уверовавшие в подъем новых держав, желают, чтобы они, уподобившись США, стали демократическими и капиталистическими. Поэтому, сознательно или подсознательно, политологи рисуют оптимистические прогнозы для тех страны, которые хоть отдаленно напоминают этот идеал. Вот почему мои коллеги порой с излишним энтузиазмом предсказывают, как капиталистический Китай спасет и сохранит международный порядок. С одной стороны, сегодняшняя Россия еще меньше, чем Китай, подходит для этотого образа. А с другой – гораздо легче игнорировать показатели того, что осталось от российской военной и экономической мощи, нежели аналогичные китайские показатели. Таким образом, несмотря на то, что за последнюю декаду российские политические и экономические показатели оставались приблизительно на одном и том же уровне, теперь в литературе, посвященной «растущим державам», России отведена роль нелюбимого пасынка.

В XIX веке, когда Османскую империю назвали «больным человеком Европы», выяснилось, что представления западных политических мыслителей, сколь ошибочными они бы ни были, повлияли на реальное положение вещей в самой империи. В те времена, несмотря на то, что Россия также страдала от аналогичных внутренних проблем, ей удалось избежать унижения, которое выпало на долю Османской империи из-за восприятия на Западе. По иронии судьбы, Турция, похоже, пока еще не попала под огонь критики, который регулярно обрушивается на Россию за отклонения от норм демократии, за коррупцию и т.д., потому что Турцию считают «растущей державой», тогда как Россия отнесена в разряд «уходящих». Недавно по Турции прокатилась волна антиправительственных протестов, порожденных решением построить торговый центр на территории городского парка. Премьер-министр Реджеп Эрдоган ответил на это яростной критикой в типичном для него авторитарном стиле и санкционировал силовые методы, применение слезоточивого газа и пластиковых пуль против демонстрантов. В результате несколько человек погибло и многие участники протестов были арестованы. Эти события свидетельствуют о том, что у Запада были доказательства того, что Эрдоган мало чем отличается от Путина. Однако, по вышеуказанным причинам, этим фактам не придавалось значения до тех пор, пока проявления авторитарных тенденций турецкого премьера нельзя было больше игнорировать. Тем не менее, американская критика Турции и действий Эрдогана оказалась весьма сдержанной.

Это отнюдь не означает, что проблемы Турции сопоставимы с российскими, или же что критика в адрес России или Путина несправедлива. Я просто хочу сказать, что не все проблемы имеют внутренние корни и что многое зависит от того, насколько благоприятной является международная атмосфера, а она, в свою очередь, во многом определяется восприятием той или иной страны политологами в Вашингтоне и других западных столицах. Более того, как показали в своих научных работах мои коллеги (такие как Андрей Цыганков, Вячеслав Морозов и Ивер Нойманн), России в силу сложившейся веками традиции глубоко небезразлично, как ее воспринимают на Западе. Россия может пережить тот факт, что США видят ее в негативном свете, до тех пор, пока к ней всерьез относятся как к мировой державе. Это также наводит на мысль о том, что шумиха по поводу недавнего шпионского скандала со Сноуденом более предпочтительна для российского руководства, нежели полное игнорирование его значения. Если история может нас чему-то научить, то следует помнить, что Россия не сможет смириться с тем, что Запад с ней не считается, либо с тем, что она оказалась в тени других держав, особенно, если они не являются западными. Пока этого не произошло, но учитывая курс «переориентации на Азию» и другие тенденции в США, вопрос следует сформулировать как «когда», а не «если». Маловероятно, что Западу понравится российская реакция на такой поворот событий.

Оригинал: Ayse Zarakol. «Russia in a Sea of Rising Powers: The View from Washington», PONARS Eurasia

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире