ponarseurasia

ПОНАРС Евразия

09 июля 2018

F

  Эдвард Шатц, Университет Торонто

Множество изменений произошло в Узбекистане с декабря 2016 года, когда после смерти давнего диктатора Ислама Каримова, Шавкат Мирзиёев был избран президентом. Заключенные были выпущены в массовом порядке из тюрем; укоренившиеся национальные элиты перенесли встряску  самоуспокоенности; коррумпированные чиновники были освобождены от своих обязанностей, некоторым из них грозят судебные преследования; роль служб безопасности в повседневной жизни уменьшилась; видные деятели оппозиции и журналисты вернулись из ссылки; независимые журналисты приступили к работе с новыми силами; были начаты важные экономические реформы. Изменения находятся на ранней стадии, но эта узбекская «весна» ощущается как глоток свежего воздуха.

Чем объясняется это внезапное принятие программы реформ? Я утверждаю, что пример Узбекистана таит в себе глубокую иронию. Хотя западные аналитики обычно предполагают, что реформа материализуется в результате успешного внешнего давления, в этом случае именно западное дистанцирование открыло дорогу переменам. Признание этого факта поможет нам переосмыслить, как может выглядеть новое продуктивное взаимодействие с Узбекистаном.

Несбывшиеся ожидания

Многие из наших основных аналитических подходов давали основания ожидать чего-то другого. Подходы, базирующиеся на давлении снизу-вверх, означали, что гражданское общество, разрушенное в годы репрессий, особенно после Андижанской резни в 2005 году, не могло оказать влияния на перемены. Действительно, было очень мало уличных протестов или других видов видимой оппозиции режиму. Аналитические исследования, рассматривающие внутриэлитные расколы между сторонниками жесткой линии и реформаторами, указывали, что, несмотря на личностные различия  в элите, в декабре 2016 года не было четкой прореформенной фракции перед выборами Мирзиёева. Как и в случае соседнего Туркменистана, где смерть первого президента в 2006 году изначально принесла надежду, которая быстро угасла под тяжестью возрождающегося авторитаризма, ожидалось, что в Узбекистане вокруг нового авторитарного президента сплотятся элиты, не желающие реформ.

Другие макроструктурные подходы также не давали основания ожидать многого. Соседи Узбекистана были в достаточной степени авторитарными и в целом поддерживали статус-кво, опасаясь, что реформа перерастет в нестабильность.[1] В более глобальном масштабе Соединенные Штаты и Европа дистанцировались от попыток повлиять на внутреннюю политику в регионе, в результате чего Узбекистан был оставлен под геополитическим влиянием Китая и России — двух гигантов с их различными, но в равной степени авторитарными программами. Наконец, казалось невозможным развязать гордиев узел воды, энергии и сельского хозяйства. Он ставил Узбекистан в чрезмерную зависимость от выращивания хлопка при огромном ущербе его экономическому развитию и отношению с соседними государствами.

Даже чисто волюнтаристский подход, сосредоточенный на личности Мирзиеева, дал бы небольшие основания ожидать перемен. Хотя особенности его отношений с Каримовым неизвестны, тот факт, что Мирзиёев был премьер-министром при Каримове с 2003 года до его смерти, поддерживал предположение, что Мирзиёев разделяет основные авторитарные ценности и политические настроения Каримова. Действительно, Мирзиёев возглавлял правительство во время Андижанской резни в 2005 году, единственного события, которое в наибольшей степени закрепило авторитарное правление Узбекистаном до 2016 года. В целом, было справедливо предположить, что Мирзиёев рассматривал реформы скорее как источник опасности, а не возможностей.

Что явилось толчком к проведению Ташкентской реформы

Как объяснить этот быстрый поворот событий? Давайте сначала спросим, ​​что именно мы пытаемся объяснить. Реформы на сегодняшний день действительно значительны. Узбекский сом теперь конвертируем, и его стоимость соответствует стоимости прежнего черного рынка. Это открывает возможности для множества глобальных взаимодействий — от финансов до туризма и образования, что в противном случае было бы сложным и рискованным. Реорганизация узбекской хлопковой промышленности включает высоко оцененную радикальную попытку искоренения принудительного труда, сокращая ее доминирующую социально-экономическую роль. Узбекистан вовлечен в активную дипломатическую деятельность со своими соседями, демонстрируя добрую волю и перспективу радикально перестроенных межгосударственных взаимоотношений.

Тем не менее, очень важно, чтобы мы надлежащим образом давали себе отчет в том, что происходит. Учитывая, где был Узбекистан в 2016 году, наиболее примечательным аспектом реформ является то, что, в первую очередь, они вообще начались. Реальность такова, что реформы являются частичными и неопределенными. Если мы сравним их не с основным политическим застоем при Каримове, а скорее с возможными предстоящими реформами, мы видим, что многие из изменений — это «низко висящие плоды», которые не требуют ни технического ноу-хау, ни особого понимания сложностей разработки политики. Да, введение конвертируемого сома было значительным событием в ознаменование политической воли, необходимой для его принятия, но это был всего лишь первый шаг на пути к интеграции экономики Узбекистана в глобальную сеть. Точно так же объявление искоренения детского и другого принудительного труда требовало значительной решимости, в той мере, в какой это означало признание того, что существующая практика (которую Мирзиёев возглавлял как премьер-министр) была морально и социально ретроградной. Но в то же время это было только первым шагом к построению более гуманной, справедливой и свободной экономики.

Что сделало возможным это решение выбора перемен? Что позволило властям и элитам, пользующимися привилегиями (т. е. тем, которые могут многое потерять, получая при этом минимальную выгоду от перемен), принять нисходящую (спускаемую сверху) реформу? Хотя полная картина ответа на этот вопрос должна будет ждать оценки будущих историков, мы можем задать себе вопрос: что позволило Мирзиееву рассматривать реформу как возможность, а не угрозу? Одним из центральных факторов, сделавших такой сдвиг возможным, является западное дистанцирование и отстранение от региона. Запад, как правило, рассматривает свое вовлечение в процесс, как содействие в разработке реформ и поэтому ожидает, что его уход будет способствовать авторитарному развитию. Фактически же в этом случае западное дистанцирование помогло сделать реформу «безопасной» возможностью для узбекского режима.

В каком-то смысле узбекским элитам уже было мало чего бояться. Система под Каримовым уже уничтожила политическую оппозицию, множество людей оказалось либо за решеткой, либо в изгнании, а остальная часть населения глубоко не склонна к участию в политической жизни страны. Научная литература об авторитарных ответах цветным революциям предполагает, что режимы могут сопротивляться реформам, опасаясь, что любые политические изменения, созданные в ходе такого процесса, могут стать неконтролируемыми. Напротив, в Узбекистане к моменту написания этого документа быстрообучающийся и способный Мирзиёев смог далеко уйти от прежнего немотивированного государства и общества. Он мог идти вперед, не беспокоясь о том, какие социальные силы могут быть развязаны.

Но едва ли этого было достаточно. Стоит вспомнить, насколько геополитический контекст сдвинулся за последние 7-10 лет. Реагируя на цветные революции в начале 2000-х годов и на арабские восстания и последующие беспорядки в 2010-11 годах, авторитарные лидеры постсоветского пространства стали враждебны по отношению даже к духу реформ. С тех пор многое изменилось во всем мире. Вашингтон уменьшил количество своих войск в Афганистане с пика в количестве 100 000 в 2010 году до менее 9 000 человек в 2018 году. Россия стала гораздо более агрессивной во внешней политике, вторгшись и оккупировав часть Украины в 2014 году, а с 2015 года активно включилась в сирийскую гражданскую войну. Со своей стороны, тихое расширение Китая ускорилось и Пекин объявил о своей инициативе «Один пояс, один путь» в 2013 году, которая способствовала масштабному кредитованию, строительству и торговле со странами Средней Азии.[2]

Эти геополитические изменения сделали возможными «мысли» о реформах. Вероятно, в прошлом Россия и Китай предпочли бы сохранение статуса-кво в Узбекистане, чтобы избежать даже возможности нестабильности, однако сегодня обе великие державы в состоянии выиграть от его открытости в торговле, особенно если они пользуются привилегированным доступом к узбекским рынкам и сырьевым материалам. Точно так же, как в прошлом маркетизация предполагала переход к классическому либеральному капитализму в его более чистых формах, сегодня Ташкенту не нужно опасаться, что государство потеряет свою руководящую роль при высоко управляемом капитализме. Наконец, в то время как в прошлом переход на новые экономические условия предполагал значительный и одновременный политический переход к либеральной демократии, сегодня Ташкент может использовать риторику «демократии», но нет никаких оснований полагать, что он стремится создать ​​институциональную политическую открытость, существующую в западном обществе.

В конце концов, есть глубокая ирония в том, что дистанцирование Запада открыло окно для изменений, спускаемых сверху. В конце концов, западные государства и МНПО используют метод кнута и пряника именно потому, что предполагают, что они необходимы для реформ. Случай Узбекистана представляет альтернативную возможность: закрытый политический режим может чувствовать себя в «безопасности» при отсутствии участия Запада и поэтому может стремиться самостоятельно инициировать изменения.

Как далеко это может зайти?

На сегодняшний день реформы, проводимые Ташкентом, пользуются широкой поддержкой среди населения, но реформы неизбежно меняют политический ландшафт, рождая новых «победителей» и «проигравших». Если долгосрочное политическое выживание являются целью Мирзиёева, а головокружительная реформа сверху-вниз  является индикатором его проницательности, он должен умело и неторопливо продолжать ее проводить. Тем не менее, навыки, которые делают одних эффективны за кулисами в авторитарном контексте, могут отличаться от тех, которые позволяют добиться успеха в относительно более либеральной политической среде. Мы не знаем, насколько хорошо Мирзиёев будет решать задачи и бороться с промышленными группами, финансовыми группами, иностранными интересами, промышленными лоббистами, региональными элитами, кланами и другими политическими и экономическими формациями, которые неизбежно мобилизуют их ресурсы и свои разрозненные видения влияния на политику.

Мы также не знаем, насколько успешно Мирзиёев будет справляться со скандалами, которые могут возникнуть. Если реформы 1990-х годов в каком-либо другом месте социалистического блока могут служить примером, мы не должны ожидать, что процесс реформ сверху-вниз Ташкента будет лишен отношений, воспринимаемых как коррумпированные, а результаты будут восприниматься как принципиально несправедливые. Может быть, Узбекистан избежит такой судьбы, но в случае, если скандал затронет членов президентской команды, как отреагирует Мирзиёев? Затормозит ли он процесс реформ, чтобы сохранить власть и привилегии?

Наконец, хотя существует новое понимание (особенно в Узбекистане, но в какой-то степени и во всем мире) о желательности «рыночного авторитаризма», мы не должны становиться жертвой предположений о новом «конце истории». Глобальная политика имеет слишком много движущихся частей, и сегодняшний очевидный консенсус относительно рыночного авторитаризма может легко испариться, если экономические показатели некоторых из этих государств начнут меняться. Если это произойдет, давление и возможности, исходящие от соседей Ташкента, будут меняться.

В целом, реформы, проводимые Ташкентом, впечатляют и удивляют. Хотя они вряд ли будут отменены, нет гарантий того, насколько далеко они пойдут. Что потребуется, чтобы эта тенденция продолжилась?

Политические рекомендации 

Должен ли Запад просто отступить в сторону, дав Ташкенту возможность провести реформы? В большей степени выбор находится в руках Ташкента,[3] но для Запада все вышеизложенное приводит к двум рекомендациям о том, что «можно» и чего «нельзя» делать.

Во-первых, Запад должен избегать политизирования прогресса реформ, проводящихся в Узбекистане. Эти реформы могут оказаться под серьезной угрозой, если запад начнет угрожать или давать оценки действиям,  проводимым по инициативе Ташкента. Из многочисленных исследований мы знаем, что Соединенные Штаты, в частности, имеют огромную символическую силу во всем мире; если внутренний процесс в глазах общественности ассоциируется с Соединенными Штатами,  ошибочно или нет, к лучшему или к худшему, он становится политически окрашенным. Политизированная среда будет препятствовать проведению эффективных реформ.

Во-вторых, Запад не должен предполагать, что Ташкент разделяет западные идеи о конечной точке реформ. Когда я был в Ташкенте в феврале, я был глубоко впечатлен тем, насколько люди, выступающие как в официальном, так и полуофициальном качестве, стремились к тому, чтобы учиться на западном опыте. В этом смысле сообщения о смерти «мягкой силы» Запада сильно преувеличены. В то же время некоторые люди стремились подчеркнуть, что Узбекская версия демократии в конечном счете отличается от ее западных версий. Разумеется, реформы в среднесрочной перспективе вряд ли приведут к демократии, в классическом понимании этого термина, но она будет идти дальше, если Запад останется прагматичным и позволит Узбекистану остаться «у руля».

Именно поэтому Запад должен стремиться — без принуждения или жесткой риторики — привлекать своих среднеазиатских коллег к поощрению реформ, подчеркивая их ценность для Средней Азии, в частности, и позволяя проводить реформы, предоставляя (по мере необходимости) ноу-хау и финансовую поддержку. Это означает необходимость вновь заявить о ценности, например, соблюдения обязательств в области прав человека в соответствии с международными конвенциями, подписанными Узбекистаном, при этом не закрывая глаза на любые злоупотребления и нарушения, совершаемые «стратегическими партнерами» Запада. Это означает подчеркивание выгоды для Узбекистана более открытой экономики и политики, не настаивая на том, что открытость должна приносить привилегированный доступ или другие ощутимые выгоды западным субъектам. Это означает обмен опытом между западными странами в конкретных областях политики и содействие в предоставлении знаний узбекским коллегам, не предполагая при этом, что последние являются пассивными получателями западной мудрости или что они действуют с позиции невежества.

Во-вторых, Запад должен определить конкретные области, где его примеры не просто поучительны, но на самом деле будут приветствоваться в Ташкенте. Например, многие западные государства имеют высокоразвитые, эффективные и высокопроизводительные бюрократии и могут легко делиться своим ноу-хау менеджмента и государственного управления с узбекскими коллегами. В связи с тем, что Соединенные Штаты, в частности, теряют часть своего очарования в качестве места назначения для иностранных студентов (особенно из мусульманских стран), другим западным государствам было бы разумно использовать возможности для образовательного обмена и обучения.[4] Хотя нет ничего плохого (и, возможно, многое желательно) в обучении узбекских студентов в Шанхае, Санкт-Петербурге или Сингапуре, мы не должны думать, что у узбеков есть неотъемлемое предпочтение к недемократическим странам. Фактически, разговоры в феврале с университетскими администраторами и студентами подтвердили их глубокую заинтересованность в том, чтобы проводить время на Западе. Наконец, западные правительства с эффективными положениями о социальном обеспечении должны поделиться своим опытом в объединении прочного капитализма с основополагающей моральной приверженностью человеческому достоинству. В конце концов, Ташкент постоянно провозглашает о своем обязательстве проводить морально обоснованную государственную политику, и на это нужно скорее опираться, чем с этим бороться.

Заключение

Ташкентская «весна» реальна и имеет потенциал для изменения не только Узбекистана, но и региона Средней Азии и, более широко, Евразии. Сейчас настало время для плодотворного участия Запада в регионе для обеспечения того, чтобы реформы не застопорились в своем развитии. Тем не менее, важно тщательно определить меру участия Запада в поощрении и проведении реформ, в то же время сохраняя ответственность за их проведение  за Ташкентом. Более мягкое и настойчивое участие, чем мы обычно видели со стороны западных стран в 1990-е и 2000-е годы — лучший путь к позитивным результатам, в которых нуждается этот регион.

Полупробуждение Узбекистана также не является тривиальным событием для западных государств. Если будет создан процветающий, более открытый и глобально интегрированный Узбекистан, с лучшим управлением и хорошими отношениями со своими соседями, он может стать благоприятной и позитивной моделью развития для таких государств, как Афганистан, Пакистан и Иран. У Узбекистана есть шанс стать знаменосцем человеческого развития, о котором советские власти заявляли в социалистический период. Сейчас страна находится на ранней стадии этого процесса, и ключевые задачи впереди, но признаки на данный момент глубоко обнадеживают.


[1]О роли географии, см.: Jeffrey S. Kopstein and David A. Reilly, «Geographic Diffusion and the Transformation of the Postcommunist world,» World Politics 53.1 (2000): 1-37.

[2]См. также: Timur Dadabaev, «Uzbekistan as Central Asian Game Changer? Uzbekistan’s Foreign Policy Construction in the post-Karimov era.» Asian Journal of Comparative Politics (2018): 2057891118775289.

[3]О роли Китая, см: Marlene Laruelle and Sebastien Peyrouse. The Chinese Guestion in Central Asia: Domestic Order, Social Change, and the Chinese Factor. New York: Columbia University Press, 2012.

[4]См.: Alexander Cooley, Great Games, Local Rules: The New Power Contest in Central Asia. Oxford University Press, 2012.


Original in English: PONARS Eurasia

  Сергей Голунов, Университет Кюсю (Япония)

Теории заговора о  вмешательстве внешних сил играют заметную роль в политических дискуссиях, происходящих во многих странах мира. В России конспирологические рассуждения о  закулисном влиянии США являются долгосрочной политической тенденцией и сейчас интенсивно используются для укрепления легитимности режима Владимира Путина. В  США представляющие Россию в качестве скрытой угрозы теории заговора утратили было свою популярность после окончания холодной войны. Однако со времени последних президентских выборов рассуждения о скрытой российской угрозе вновь стали модными, поскольку оппоненты Дональда Трампа нередко представляют российское вмешательство в выборы как попытку подорвать американскую политическую систему и устои демократии.

При сравнительном анализе подобных теорий заговора исследователь рискует оказаться под влиянием своих политических пристрастий, оценивая правдоподобность тех или иных конспирологических «историй» в зависимости от своих политических предпочтений и  симпатий к действующим лицам: приписываемые «несимпатичным» политическим силам «заговоры» с гораздо большей вероятностью объявляются правдоподобными, чем обвинения в адрес вызывающих симпатию политических сил. Чтобы попытаться минимизировать такое влияние, я предлагаю подразделять теории заговора на «краткосрочные»/«тактические» и «долгосрочные»/«стратегические». При таком подходе первый вид «теорий», в  рамках которых «заговорщики» имеют менее амбициозные и более реалистичные цели, рассматривался бы как гораздо более правдоподобный чем второй, при котором «заговорщики» преследуют крайне амбициозные цели, упорно преследуемые в течение длительного периода.

Ключевые особенности теорий заговора

Теория заговора обычно определяется как альтернативное наиболее простой и естественной версии объяснение некоего явления или события посредством отсылки к злонамеренным действиям тех или иных сил, добивающихся своих целей тайным путем. Хотя теории заговора зачастую отвергаются как некорректный тип мышления, следует иметь в виду, что реальные заговоры периодически имеют место, и что почти каждый из нас (включая тех, кто отвергает теории заговора в принципе) времени от времени прибегает к  конспирологическим рассуждениям. Даже логика части научных исследований напоминает логику теорий заговора, когда ученые пытаются установить скрытые связи между разрозненными событиями и явлениями, а затем довольно тенденциозно подбирают аргументы в поддержку своего объяснения. Принимая во внимание эти соображения, некоторые исследователи пытаются провести различие между «правдоподобными» и  «неправдоподобными» теориями заговора. Другие исследователи акцентируют внимание на феномене так называемого конспирацизма, который определяется как вера в ключевую и  вездесущую роль теорий заговора в историческом процессе.

Использование теорий заговора может выполнять ряд важных социальных функций. В периоды экономических и политических кризисов, когда ситуация выходит из-под контроля, конспирологические идеи помогают их приверженцам найти смысл в происходящем, предлагая достаточно простые объяснения причин проблем и трудностей. В контексте противостояния между правящими режимами и оппозицией, теории заговора способны придавать дополнительную легитимность одной из сторон и способствовать сплочению вокруг нее приверженцев, в то же время дискредитируя оппонентов и возлагая на них ответственность за проблемы и неудачи текущей политики. Наконец, теории заговора могут выполнять роль коммерчески успешного шоу, предлагаемого аудитории средствами массовой информации и авторами художественных произведений.

Конспирологические идеи в российской/советской и американской истории

Теории заговора имеют глубокие корни в истории как российской, так и американской общественной мысли. Российская традиция, по-видимому, оказалась сильнее, влиятельнее и в большей степени связанной с изоляционистскими настроениями. В советский период конспирологические обвинения стали мощным инструментом в руках правящего режима, использовавшимся как для повышения собственной легитимности и сплочения сторонников, так и для нейтрализации оппонентов. Во времена правления Сталина необоснованные обвинения в сотрудничестве с иностранными разведками и прочими внешними врагами СССР стоили жизни или сломали судьбу множеству советских граждан. В США, вскоре после победы большевиков в России, некоторые влиятельные политики стали серьезно опасаться возможного подрывного влияния поддерживаемых извне прокоммунистических сил на американскую внутреннюю политику. Кампании периода «первой красной угрозы» (1917-1920) и «второй красной угрозы» (1947-1957) привели к многочисленным увольнениям, депортациям и публичному унижению людей, подозреваемых в просоветских симпатиях. Следует отметить, что после периода правления Сталина в СССР и кампании периода «второй красной угрозы» в США интенсивность использования конспирологических обвинений в обоих странах постепенно пошла на убыль, хотя в обоих случаях взаимные обвинения и подозрения далеко не исчезли.

После распада Советского Союза, в 1990-х годах антиамериканский конспирацизм в России на  какое-то время стал маргинальным образом мысли, хотя и сохранял некоторую популярность в кругах влиятельных оппозиционных российских политиков, а также представителей силовых структур. Однако в период нахождения у власти Владимира Путина теории заговора о зловещей роли Соединенных Штатов постепенно вновь приобрели важное значение в качестве инструмента повышения легитимности режима, мобилизации поддержки и дискредитации оппонентов.[1] В США же антироссийские теории заговора на длительное время утратили свою популярность. Для склонных к конспирацистскому мировосприятию крайне правых наиболее опасными злокозненными тайными силами стали теперь «сионистское оккупационное правительство», а также глобалистское «мировое правительство», якобы готовившее оккупацию Соединенных Штатов силами вооруженного контингента ООН.

Российские выборы 2011-2012 гг. и обвинения в  американском вмешательстве

В 2011 г. решение Владимира Путина баллотироваться на третий президентский срок после четырехлетнего перерыва спровоцировало широкомасштабное и разнородное протестное движение. Оно было направлено против монополизации власти Путиным и его сторонниками, а также против системной коррупции в органах власти. Протестная кампания вылилась в  многочисленные акции и привела к значительному снижению результатов правящей партии «Единая Россия» на очередных парламентских выборах.

Кремль отреагировал на это движение пропагандистской кампанией, в рамках которой протесты изображались следствием усилий США по дестабилизации России путем организации так называемой «цветной революции» (утверждалось, что ранее «цветные революции» были организованы Вашингтоном в Грузии, Украине и  Киргизии). США обвинялись в использовании особых социально-информационных технологий для мобилизации антиправительственных протестов, лидеры которых объявлялись «проплаченными американскими марионетками». Те неправительственные организации, которые получали иностранное финансирование для осуществления каким бы то ни было образом связанной с политикой гражданской активности (наблюдения за выборами, правозащитной деятельностью и т.п.) стали мишенью и  после выборов получили официальный статус иностранных агентов. Конспирологические обвинения использовались путинским режимом не только для дискредитации оппонентов, но также для укрепления собственной легитимности (как единственной силы, способной эффективно противостоять «заговору»), а также мобилизовать своих сторонников, побуждая их быть более активными в поддержке своего лидера.

Пытаясь обосновать свои обвинения в адрес США, проправительственные источники делали основной акцент на двух следующих обстоятельствах: 1) финансировании жестко критиковавших российские власти НКО из американских источников (USAID and the NDI в данном контексте особенно часто упоминались Агентство США по международному развитию USAID и Национальный фонд демократии NED) и 2) встречи между американскими официальными лицами и  российскими оппозиционерами периодически проводились в Москве и (за счет принимающей стороны) в США. При этом не  предлагалось никаких сколько-нибудь убедительных доказательств того, что Соединенные Штаты действительно систематически инструктировали российских оппозиционеров или того, что американская помощь каким-то образом существенно повлияла на ход предвыборной кампании.

После избирательного цикла 2011-2012 гг., обвинения США в закулисной поддержке Евромайдана 2014 г. были экстраполированы проправительственной пропагандой на  те методы и цели, которые США будто бы преследовали, поддерживая российскую оппозицию. В этом контексте широко цитировалась утечка состоявшейся в 2014 г. телефонной беседы тогдашнего помощника госсекретаря Виктории Нуланд с бывшим послом США в Украине Джеффри Пайеттом. Ряд двусмысленных высказываний из этой беседы были использованы в  качестве иллюстрации того, что США не только стояли за Евромайданом, но и пытались контролировать персональный состав находившегося тогда в процессе формирования нового украинского правительства. Такая интерпретация удобно вписывалась в  усилия российской проправительственной пропаганды представить российскую либеральную оппозицию в качестве «пятой колонны» Вашингтона, используемой, чтобы подчинить РФ американскому влиянию.

В последние несколько лет российские официальные лица и проправительственные СМИ систематически обвиняют Соединенные Штаты в попытках вмешательства во  внутрироссийские дела, причем эти обвинения апеллируют как ко внутренней, так и  к зарубежной аудитории. В декабре 2017 г. пожелавшие остаться неназванными представители администрации президента США сообщили, что Москва предлагала Вашингтону сделку о взаимном невмешательстве во внутренние дела, включая выборы. Любопытно, что такое предложение, если оно действительно имело место, могло косвенно свидетельствовать о том, что Россия считала оправданными свои попытки вмешаться в американские выборы, рассматривая такое вмешательство в качестве возмездия за предполагаемые усилия США повлиять на  внутриполитическую ситуацию в РФ и опасаясь, что эти усилия продолжатся в  дальнейшем.

Президентские выборы в США (2016): «российская угроза» возвращается

После длительного пребывания на задворках американского конспирологического дискурса, рассуждения о «российской угрозе» вновь стали популярными после прихода к власти Дональда Трампа. Диапазон обвинений варьировался от простого осуждения российского вмешательства в американские выборы до далеко идущих предположений о том, что Трамп является российской марионеткой, и что Москва  пытается уничтожить американскую демократию и подорвать суверенитет США. Такого рода конспирологическая риторика чаще всего используется демократами (хотя к ней прибегают и некоторые республиканцы) и выполняет, прежде всего, функцию подрыва легитимности администрации Трампа. Актуальные теории заговора о «российской угрозе» также, вероятно, выполняют для демократов объясняющую функцию (предлагая простое и  снимающее с них серьезную ответственность объяснение причин воспринимаемой политической катастрофы), в то время как функции усиления собственной легитимности и мобилизации поддержки сторонников в данном случае проявляются слабее.

Основными конкретными аргументами, обосновывающими подозрения относительно предполагаемого российского вмешательства, стали обвинения России в  кибератаках, использовании в пропагандистских целях ряда СМИ, социальных сетей и интернет-троллей, а также подозрения относительно тайных контактов между представителями команды Трампа и российской стороны (официальными лицами и  различного рода посредниками).

Наиболее серьезными выглядят обвинения России в организации кибератак на Национальный комитет Демократической партии, а также на избирательные системы ряда штатов; однако убедительные свидетельства того, что эти атаки определили результат выборов, пока отсутствуют. Справедливо осуждая незаконность и аморальность этих кибератак, следует также помнить, что взлом систем хранения и распространения информации является вполне типичной разновидностью правительственных операций. В  течение прошедшего десятилетия такого рода операции осуществлялись многими государствами, не исключая и сами Соединенные Штаты, которые, как сообщается, организовывали подобные операции даже против своих союзников.

Задействование интернет-троллей и организация пропагандистских кампаний в социальных сетях также является распространенным приемом, применяемым многими авторитарными режимами по всему миру. Такого рода практики, как правило, четко не запрещаются на законодательном уровне, особенно в тех странах, которые уделяют приоритетное внимание защите свободы слова. Следовательно, их применение можно рассматривать как умелое использование серой правовой зоны в своих политических интересах. Что касается утверждений о серьезном вкладе действующих в США российских СМИ (Russia Today и «Спутник») в подрыв американской демократии, то  принятие этого аргумента означало бы косвенное признание поразительной неэффективности влиятельных американских СМИ и предвыборной пропаганды ведущих политических сил против информационных кампаний, осуществляемых внешними идеологическими противниками.

Наконец, попытки подкрепить тезис о «российской угрозе» ссылками на наличие неких тайных связей между командой Трампа и российскими представителями может натолкнуться на  зеркальные контробвинения. Как уже отмечалось выше, во время предыдущих российских избирательных кампаний американские официальные лица периодически пытались устанавливать контакты с оппозиционерами, а некоторые российские неправительственные организации получали финансирование из американских источников. Показательно, что, отвечая на американские обвинения о  вмешательстве в выборы, Владимир Путин время от времени прибегал к зеркальным контробвинениям, заявляя, что сами США сходным образом вмешивались во  внутренние дела других государств:

«Теперь, если эту страничку всё-таки перевернуть, я Вам скажу то, о чём Вы наверняка должны знать: я никого не хочу обидеть, но Соединённые Штаты везде, по всему миру активно вмешиваются в выборные кампании других стран. Вам это разве  неизвестно?»

Как российские обвинения в адрес США, так и американские обвинения в адрес России пока что требуют более основательных доказательств и беспристрастного рассмотрения.

Уроки для будущих сравнительных исследований теорий заговора

Одним из главных вызовов для исследователя теорий заговора может стать искушение поддаться собственным политическим пристрастиям, объявив правдоподобными те  конспирологические идеи, которые соответствуют его политическим взглядам и  абсурдными – те идеи, которые его взглядам противоречат. Политическая тенденциозность и отсутствие относительно нейтральных критериев для сортировки теорий заговора на более и менее правдоподобные способны девальвировать научную значимость изучения конспирологических идей.

Одним из путей преодоления этого вызова может стать различение между «тактическими» (в которых «злоумышленники» преследуют краткосрочные цели) и «стратегическими» (в которых фигурируют весьма амбициозные долгосрочные цели) теориями заговора. В редких случаях последний вид «теорий» может считаться обоснованным: например, Южная Корея и США, по-видимому, на протяжении многих десятилетий ищут пути свержения воспринимаемого ими в качестве острой угрозы северокорейского режима. Тем не  менее, правдоподобность «стратегических» теорий заговора в большинстве случаев весьма сомнительна. В самом деле, долгосрочные конспирологические планы, как правило, чрезмерно амбициозны и слишком негибки для того, чтобы считаться реалистичными политическими планами меняющихся современных государств в  динамичном мире. В то время как более реалистичные и менее амбициозные «тактические» теории заговора могут оказаться как правдоподобными, так и  неправдоподобными, «стратегические» теории заговора имеют гораздо меньше шансов оказаться реальностью.

Применяя эту классификацию к рассматриваемым примерам, можно считать более правдоподобными те теории заговора, которые предполагают наличие у «злоумышленника» краткосрочных целей. В частности, недостаточно правдоподобными выглядят предположения о наличии у России или США долгосрочных, сверхамбициозных, целенаправленно реализуемых и при том время от времени не подвергаемых кардинальному пересмотру планов методичного подрыва политических устоев друг друга при помощи «пятых колонн».  Вместе с тем, как обоснованными, так и необоснованными могут оказаться предположения о  проведении сторонами тайных операций, преследующих тактические и реалистичные цели, а также о попытках использовать в своих тактических интересах связи с  оппозицией. Подобного рода «тактические» теории заговора не должны отвергаться с порога, также как и приниматься на веру без наличия убедительных доказательств.

Обвинения во взломе информационных систем, пропаганда и секретные контакты с  оппозиционными силами с целью повлиять на результаты выборов можно считать теми самыми относительно правдоподобными теориями заговора, которые не следует отвергать с порога. Однако даже в тех случаях, когда их можно действительно считать обоснованным, масштаб и результативность «заговоров» во многих случаях остаются неизвестными. Как можно измерить реальную эффективность таких «заговоров»? Если оппонент обвиняется в стремлении добиться злонамеренных целей закулисными методами, удастся ли «обвинителю» успешно парировать зеркальные обвинения? В международной политике можно найти много примеров, когда становящееся мишенью «заговоров» государство при удобном случае не брезгует применять сходные методы в своих интересах.

Заключение

При наличии некоторых сходных особенностей, роль теорий заговора о внешнем вмешательстве в российской и американской политике отчасти различается. В обоих странах конспирологические идеи имеют глубокие исторические корни и часто используются для дискредитации политических оппонентов. Вместе с тем, в России теории заговора об иностранном вмешательстве во внутренние дела более интенсивно используются правящим режимом для укрепления своих позиций вплоть до  обеспечения собственной несменяемости. Между российскими и американскими конспирологическими обвинениями имеются и серьезные содержательные отличия: в  России делается упор на обвинения в адрес США в поддержке оппозиционеров и  некоммерческих организаций, тогда как в США Москва в первую очередь обвиняется в хакерских атаках, подкупе и сборе компромата на должностных лиц и ведении информационной войны посредством интернет-троллей и подконтрольных СМИ. Обе стороны (чаще это делает Россия) при удобном случае прибегают к зеркальным контробвинениям в адрес оппонента. 

Будущие сравнительные исследования теорий заговора в России и США могли бы проводить более четкое различие между взаимными обвинениями в шпионаже и хакерских атаках и попытками изобразить другую сторону в качестве организатора долгосрочной тайной активности, имеющей целью уничтожить или подчинить оппонента.


[1] См. также: Сергей Голунов, «Невидимая рука» внешних врагов: использование «теорий заговора» путинским режимом, ПОНАРС Евразия, № 192, 2012; Сергей Голунов, Что должен знать студент о врагах России? Теории заговора в российских геополитических учебникахПОНАРС Евразия, № 358, 2015.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

  Полина Синовец, Одесский национальный университет им. И.И. Мечникова

В 2015 году российский президент Владимир Путин завил о США как о  государстве, в чьи намерения входит «разрушить стратегический баланс, изменить баланс сил в мире для того чтобы диктовать свою волю всему миру». Данные слова также содержали некий намёк на программу модернизации российских вооружений. И  если по мнению Москвы, «существование РФ поставлено под угрозу» (как заявлено в  военной доктрине РФ 2014), конфликт с региональным или даже глобальным применением ядерного оружия весьма возможен. В то же время, наравне с  воинственной риторикой Москва долгое время сохраняла туманность относительно состояния и прогресса в развитии своих стратегических ядерных сил. В свою очередь западные СМИ уже несколько лет публикуют алармистские комментарии о  новых типах российских вооружений, как например, апокалипсическое название статьи в журнале «Ньюсвик»: «Росийско-американская гонка вооружений окончена и Россия победила».

Помимо жёсткой риторики, Россия также сделала качественный скачок в развитии вооружений. Кроме быстрого развёртывания и  размещения крылатых ракет, способных поразить практически любую точку территории НАТО в Европе, Россия ещё и активно расшатывает базовые договоры «холодной войны», в частности, Договор о ракетах средней и малой дальности (РСМД). Среди целей Москвы может быть как стремление к развитию новых видов вооружений, так и  желание добиться для себя лучших вариантов по переговорам в области контроля над вооружениями. Чтобы понять истинные цели и возможности России, прежде всего, необходимо оценить сильные и слабые стороны её ядерного арсенала, программы перевооружения, а также государственные информационные кампании в  данной области. Анализ показывает, что оснований для алармизма на сегодняшний день нет: Россия действительно развивает свои ядерные возможности, однако такое развитие пока достаточно неравномерно.

Российский ядерный арсенал сегодня

Ниже приведены основные характеристики и направления развития российских стратегических ядерных сил (СЯС).

Стратегические системы наземного базирования

Россия разработала новую тяжёлую МБР «Сармат», способную нести 10 ядерных боеголовок. В принципе, Сармат является более новой и, вероятно, более совершенной версией советской ракеты SS-18. Более важно, что с 2012 года Россия не раз ставила под сомнение эффективность Договора РСМД, испытав ракету «Рубеж» (РС-26) на расстояние, запрещённое Договором, т.е. идентичное ракетам среднего радиуса действия. Официально РСМД запрещает развёртывание ракет наземного базирования с радиусом полёта от 500 до  500000 км (этот целый класс ракет был ликвидирован США и СССР в конце «холодной войны»). Однако в феврале 2017 года Россия развернула новую ракету SSC-8, которая, по  мнению экспертов, является наземной версией крылатой ракеты морского базирования «Калибр» (радиус полёта 2500 км), что нарушает РСМД.

Стратегические системы морского базирования

Военно-морские планы России воплощены в  военно-морской доктрине РФ, опубликованной в июле 2017. Этот документ написан в  духе времён «холодной войны», когда СССР был сверхдержавой, чьи военные возможности были основаны на колоссальном ядерном потенциале. В данной доктрине фразы «ядерное и неядерное сдерживание», «стратегическая стабильность» и  «неприемлемый ущерб» повторяются куда чаще нежели в Российской военной доктрине 2014, что, похоже, демонстрирует возвращение к советским методам милитаристской пропаганды.

Сегодня российские военные обладают обновлённой версией советской баллистической ракеты на подводной лодке (БРПЛ) SS-N-23 «Синева», а также её модификацией под названием «Лайнер». Срок обслуживающих эти ракеты подводных лодок (ПЛ) класса «Дельта IV» продлён. БРПЛ «Булава», развёрнута на двух новых ПЛ  класса «Борей», по идее количество этих ПЛ должно вырасти до 8 к 2020 году. Также в разработке находится стратегическая ПЛ пятого поколения «Хаски», способная нести и крылатые и  баллистические ракеты, и планируемая к выпуску на 2025 год. Опасения вызывает КРМБ Калибр, успешно испытанная Россией в военной операции в Сирии. Калибр существует как в конвенционной так и в ядерной версии. Будучи размещённой на  Чёрном море, Калибр, фактически, способен к поражению всей территории Европы. Согласно российским экспертам, один из ключевых трендов российских военно-морских сил – оснащение большинства российских ПЛ (как 28 ядерных так и 23 дизельных) Калибрами, которые существенно повысят ударный потенциал ВМФ.

Серьёзную озабоченность также вызывает «Статус-6», подводная торпеда с ядерным двигателем и ядерным боезарядом, которую бывший сотрудник Пентагона Марк Шнайдер назвал «наиболее безответственным элементом ядерной программы, когда-либо представленным путинской Россией».

Системы стратегической авиации

Основное достижение российской модернизационной программы – это тяжёлые бомбардировщики Tу-160 и Tу-95 . Они оснащены новыми крылатыми ракетами, Х-101102 (соответственно в конвенционном и ядерном оснащении). Россия планирует произвести ещё как минимум 50 бомбардировщиков Tу-160 , однако на данный момент она обладает лишь 15 единицами. Также к разработке и развёртыванию в  2023-2025 годах планируется тяжёлый бомбардировщик нового поколения ПакДа, который должен нести как крылатые так и сверхзвуковые ракеты.

Несколько реальны планы российского перевооружения?

Политикам и министерствам обороны Западных государств следует внимательно следить за развитием планов российского перевооружения, однако данная бдительность не должна иметь ничего общего с  иррациональными страхами о превращении России в ядерного сверхгиганта.

Реалии систем наземного базирования

Российские МБР «Сармат» (РС-28 в России) или Сатана-2 на Западе, не удвоят количество развёрнутых МБР. Они призваны заменить SS-18, срок службы которой должен был быть закончен уже несколько лет назад. Россия разрабатывает Сармат скорее как средство сдерживания, нежели с целью ведения войны. Без Сармата Россия уже через несколько лет окажется серьёзно отстающей от США по количеству развёрнутых ракет, ибо SS-18 планируется снять с боевого дежурства к  2022 году.

РС-28 создана Красноярским машиностроительным заводом. Конфликт России с Украиной в 2014 году привёл к разрыву всех связей между РФ и украинским производителем SS-18 Южным машиностроительным заводом. Производство МБР в Красноярске стало логичным решением проблемы, которую РФ  получила с распадом Советского Союза, когда большинство ключевых предприятий по  производству тяжёлых МБР остались в Украине. На данный момент обслуживание СС-18 происходит не силами материнского предприятия, что является достаточно тревожной ситуацией для ядерной безопасности, по правилам которой обслуживание ракет и боеголовок должно производиться только материнским предприятием.

На сегодня программа Сармата отстаёт от  намеченных сроков в силу некоторых проблем, возникших в процессе испытания МБР. Испытание 2017 года было безуспешным, что ставит вопрос о новых сроках введения ракеты в эксплуатацию. Достаточно мрачной для прогнозов является информация о  том, что Сармат не оснащён средствами выживания в результате ядерного взрыва. Таким образом, согласно мнению Алексея Арбатова, он преимущественно создан для ограниченного стратегического ядерного удара и является оружием первого удара. Тем не менее, пока предполагается, что введение в эксплуатацию Сармата на смену Сатане сделает позитивный вклад в развитие ядерной безопасности.

Существуют некоторые противоречия по касается МБР «Рубеж» (РС-26). Россия отрицает, что Рубеж нарушает РСМД, ссылаясь на то, что фактический радиус ракеты составляет около 6000 км, что соответственно, не превышает ограничений по Договору. Похоже, что испытаниями Рубежа Москва не намерена полностью подорвать РСМД , возможно, это бравирование угрозой с целью получить дополнительные средства давления на Вашингтон в  области переговоров по контролю над вооружениями.

Крылатая ракета SSC-8 (уже упомянутая версия КРМБ Kalibr) находится в  несколько схожей ситуации. США заявили, что SSC-8 нарушает РСМД. Диалогу в данном случае не хватает прозрачности. Основной аспект, который подчеркивают эксперты, – это то, что данная ракета никогда не испытывалась на  полную мощность и, таким образом, не может быть неопровержимым подтверждением нарушения РСМД. Известно, что Москва неоднократно жаловалась на то, что размещение США перехватчиков Aegis Ashore MK-41 в Румынии она также квалифицирует как нарушение РСМД. Таким образом, размещение SSC-8 также может рассматриваться как возможная попытка России вовлечь США в дискуссию по ПРО и  РСМД.

С SSC-8 и Рубежом Россия получает неплохие шансы для торга в диалоге с США, что по идее, может повысить соответствие РСМД путём укрепления взаимных мер доверия и прозрачности. Согласно исследованию Carnegie Endowment, «тот факт, что Россия предъявляет собственные обвинения в адрес США по РСМД может неожиданно оказаться в помощь».

Реалии ВМФ

Российский флот развёрнут в стратегически важных регионах и КРМБ Калибр способны достичь практически любой точки Европы. Однако, Россия всё ещё не обрела передовых позиций как великая морская держава. Даже советский ВМФ считался относительно слабым звеном в ядерной триаде, и  данная ситуация всё ещё сохраняется. Не взирая на амбиции Кремля и жёсткий тон последней военно-морской доктрины представить РФ как вторую по мощи в мире военно-морскую державу, эта сфера всё ещё отстаёт.

Основной фокус развития до недавнего времени был сосредоточен на БРПЛ, но даже они пока что составляют лишь 16% СЯС России. Кроме того, наиболее успешная БРПЛ России «Синева» относится к старым проектам времён «холодной войны». Сугубо российская разработка БРПЛ «Булава» может с трудом назвать успешным проектом, учитывая тот факт, что из 26 испытаний лишь 18 были успешными.

Россия также не производит ПЛ класса Борей в  запланированных количествах. Таким образом, производство новейшей субмарины Хаски в ближайшем будущем представляется достаточно проблематичным. Российский проект ядерной торпеды с ядерной боеголовкой «Статус-6», был представлен в 2015 году и  на данный момент имеется информация что Россия производила испытания. Однако, данное оружие имеет больше символическое значение, нежели практическое. Как отмечено в The National Interest: «представляя себе что американцы будут достаточно заняты, карабкаясь из-под радиоактивных обломков, созданных российскими МБР, ядерные торпеды станут наименьшим и страхов». Действительно, достаточно сложно представить себе использование Статус-6 в условиях, отличных от ядерной войны. Данное оружие призвано не только создавать колоссальные цунами вдоль береговой линии США, но и способствовать массовому радиационному загрязнению местности.

В мае 2017 Путин официально отложил строительство нового российского авианосца — необходимость, ставшую насущной после очевидных проблем с авианосцем «Адмиралом Кузнецов», единственным российским военным кораблём такого класса, который с трудом преодолел путь между Санкт-Петербургом и Сирией в 2016. Кремль также отложил создание нового класса истребителей, что по  мнению экспертов «отложило реализацию восстановления российских военно-морских амбиций».

Реалии стратегической авиации

В сфере стратегической авиации Россия добилась некоторого прогресса. В частности, ракета Х-101 продемонстрировала серьёзный успех в военной операции в Сирии. Х-1-1 считается одним из самых успешных видов российских вооружений. Обладая радиусом в 4500 км, ракета сочетает дальность полёта и высокую точность. Кроме того, она оснащена системой ГЛОНАСС и может быть оснащена как конвенционной так и ядерной боеголовкой в 250 кт. Однако данная ракета предназначена лишь для российских ВВС, которые традиционно считаются наиболее уязвимой ветвью стратегической триады, легко уничтожаемой в первом ударе. Тяжёлые бомбардировщики Tу-95 и Tу-160 (основные элементы российской авиационной составляющей) требуют несколько часов для подготовки к  полёту в 5-14 часов к потенциальным целям. Ожидается развитие нового ТБ, однако России потребуется ещё одно десятилетие на его испытание и внедрение.

Выводы

Одной из основных черт российского ядерного арсенала является то, что большинство конвенционных высокоточных вооружений обладают ядерными копиями, что существенным образом отличает российский и  американский арсеналы. Кроме того, это снижает ядерный порог, открывая путь к  эскалации с уровня конвенционного конфликта на ядерный. Это не может не тревожить. Тем не менее, в целом гибкость российского военного потенциала и агрессивная ядерная доктрина РФ  может быть пояснена принципом эскалации с целью де-эскалации.

Следует отметить, что российские венные возможности стремительно растут, однако имеются сферы и медленного роста. На  сегодняшний день Россия пока не занимает лидирующей позиции ни в области конвенционных вооружений, ни в области ядерных. Кроме того, помимо успехов российского высокоточного оружия (КМРБ, КВРБ) Россия страдает от финансовых сложностей, что сказывается на её военно-морской компоненте ядерной триады. На  поверхности происходит обширная модернизация различных видов вооружений, в то же время некоторые шаги Москвы, как представляется, направлены на вовлечение США в дискуссию по РСМД. Несмотря на общее разочарование, вызванное возвращением России к гонке вооружений времён холодной войны, эти методы (при наличии общей воли) способны открыть окно возможностей для новых переговоров в  области контроля над вооружениями.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

  Аркадий Мошес, Финский Институт международных отношений

Годовщина начала президентского срока Дональда Трампа – хороший повод для того, чтобы подробнее оценить взгляды российского внешнеполитического мейнстрима. Если говорить коротко, его представители крайне скептически смотрят на ближайшее будущее отношений между Россией и Западом, оптимистичны, несмотря на все препятствия, в том, что касается российского разворота к Азии, и не удовлетворены процессами реинтеграции пост-советского пространства вокруг России. Демонстрируя значительный реализм, участники дискуссии идентифицируют факторы, ограничивающие свободу российских действий во  внешней политике, к которым прежде всего относится слабость российской экономики. Однако администрация Владимира Путина, как представляется, выбрала для себя практически бескомпромиссную линию, и абсолютно неизвестно, в каких пределах мнения российских ведущих аналитиков разделяются в высшем эшелоне принятия решений. Известно лишь то, что перспективы урегулировать конфликт между Россией и Западом на российских условиях более не существует. И после периода возвышенных настроений российские внешнеполитические эксперты вновь оказываются перед конструкторской доской. Во многом именно здесь прорабатываются политические контуры следующего президентского срока Путина.

Новый президент США, новая надежда

Избрание Дональда Трампа президентом США повысило уровень внешнеполитической уверенности Москвы. Видный российский политический наблюдатель, ныне декан факультета мировой экономики и международных отношений Московской Высшей школы экономики Сергей Караганов в январе 2017 г. пришел к выводу, что Россия «выстояла» и «побеждает практически по всем направлениям, качественно укрепляя международные позиции». Результат принесли «воля, объединение большинства народа и элиты, способность к стратегическому предвидению и умелая дипломатия». Согласно Караганову, силы, которые стремились добиться поражения России, разрушить ее экономику и сменить режим, повсеместно отступали; глобалистская и  «идеологизированная» элита потеряла власть в США, а ее «европейские ответвления» проигрывали в «одной за другой европейских странах».

В России, как и в некоторых кругах Европы, быстро возникли ожидания относительно договоренности, каковая могла бы быть заключена между Москвой и Вашингтоном. Предполагалось, что «украинская страница» будет перевернута. Западные санкции смягчат, и отношения между Россией и Западом нормализуются.

В реальности эти ожидания оказались иллюзией. Уже в  первые месяцы после инаугурации Трампа стало ясно, что позиции Вашингтона по  Украине не становятся сколько-нибудь более компромиссными, чем в период администрации Обамы. Американский ракетный удар по сирийским правительственным войскам в апреле 2017 г. показал, что новая администрация США не намерена вести с Москвой переговоры касательно собственной политики и поведения на Ближнем Востоке. За рамки приличий вышло то обстоятельство, что понадобились полгода с  момента вступления Трампа в должность, прежде чем на полях саммита «двадцатки» (G20) в Гамбурге состоялась его первая встреча с Путиным. Сама встреча (что бы на ней не обсуждалось) быстро оказалась в тени новых санкций, наложенных американским конгрессом на Россию, а также скандальной ситуации вокруг требования России сократить штат посольства США и  последовавшего за этим взаимного закрытия дипломатических объектов. Хотя различные российские официальные представители последовательно возлагают вину за кризис в двусторонних отношениях на администрацию Обаму и/или внутренних противников Трампа (таким образом оставляя возможность для нормализации открытой для американского президента лично), а сам Путин публично отрицает, что Трамп стал для него разочарованием, не вызывает никаких сомнений то, что год назад Москва рассчитывала на гораздо более благоприятный исход. Дополнительно, победа на выборах Эммануэля Макрона во Франции и Ангелы Меркель в Германии сигнализировали о продолжении, а не смене европейского курса по отношению к  России.

«Западный фронт»: фронт навсегда?

В России сложился консенсус, что потенциал для создания всеобъемлющего партнерства с Западом на сегодняшний момент полностью исчерпан, если он вообще когда-либо существовал. Россия утверждает, что виной тому попытки США установить глобальную гегемонию (с суб-моделью в Европе с центром в  Брюсселе), одновременно отрицая любую привилегированную роль России в создании правил ориентированной на Запад международной игры.

Такая логика рассуждений была известна и раньше. Оценка, согласно которой Запад «доктринально» рассматривает Россию в качестве основного вызова своей безопасности и первоочередного источника проблем, присутствовала в  российском аналитическом дискурсе в течение определенного времени. Новым является утверждение, что российский фактор будет использоваться Западом для разрешения собственного «внутреннего кризиса». Федор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», и Алексей Миллер, профессор Европейского Университета в Санкт-Петербурге, хорошо известные авторы ряда больших докладов по вопросам российско-западных отношений, сформулировали эту точку зрения достаточно четко, заявив, что «внутренней консолидации на  скорректированных основах полезно наличие внешнего врага, и пока эта роль однозначно делегирована России». Далее авторы говорят, что «демонизация Путина и России в целом уже в сравнительно небольшой степени зависит от конкретных разногласий в сфере международных отношений. Они превратились в идеологический фактор внутриполитической борьбы» на Западе.

Соответственно, исходя из восприятия Запада как незаинтересованного в партнерстве с Россией, российские аналитики ожидают, что Запад продолжит оказывать на нее давление. Ответ оказывается достаточно прямолинейным. Как отмечает Дмитрий Тренин из Московского Центра Карнеги, «у Кремля нет намерений делать шаги назад или примиряться с Западом путем уступок или обещаний вести себя лучше». На практике, это в первую очередь предполагает, что крымская тема не  должна даже подниматься; это означает, что конфликт в Донбассе следует решать на условиях гарантий долгосрочного российского контроля над внешней политикой Украины (или замораживания нынешней ситуации); украинский вопрос в целом не  должен становиться главным камнем преткновения между Россией и Западом; расширение ЕС и НАТО должно быть исключено.

В изученных материалах нет постановки вопроса о том, способна ли Россия выдержать западное давление, с которым она сталкивается в настоящий момент. Ее ресурсы открыто или по умолчанию рассматриваются как достаточные для этого. Однако признается, что в долгосрочной перспективе противостояние с Западом серьезно и негативно сказалась бы на будущем России. Более того, торговля с Европой и культурная близость с ней будут по-прежнему крайне важны для России. Предпочтительным исходом поэтому были бы  транзакционные отношения, включающие в себя сотрудничество по конкретным направлениям, как, например, Арктика, Ближний Восток, борьба с терроризмом, энергетика, а также укрепление стабильности в Евразии. И все же для движения к  сотрудничеству Россия ожидает западного признания в качестве глобального игрока с определенными эксклюзивными прерогативами.

В нынешних, взаимно-недружественных обстоятельствах, позитивом считается уже то, что Россия и Запад не дают болезненным вопросам выйти из-под контроля и не вступают в открытую конфронтацию. В то же время очевидно, что для российского внешнеполитического мейнстрима цель общего сближения России с Западом или ее интеграции с Европой в настоящий момент безвозвратно снята с повестки дня. Одним из последствий этого становится то, что звучащие в Европе заявления типа «нам нужна Россия» не встретят сегодня зеркального ответа со стороны Москвы.

Большая Евразия: все ли  настолько радужно?

Логика осуществляемого Россией «разворота к Азии» не  нова. В 2011 г., в период избирательной кампании Путин призывал российских политиков к тому, чтобы поймать «китайский ветер» в «паруса» российской экономики. В 2012 г. Россия принимала саммите АТЭС во Владивостоке. Российско-китайское сближение началось задолго до этого и ускорилось в  результате кризиса вокруг Украины. Но сегодня азиатская мечта становится более амбициозной, помещая Россию в центр Большой Евразии в качестве ключевого игрока на пространстве между Токио или Шанхаем и Лиссабоном. План включает в себя эффективно работающие взаимоотношения между Москвой и Пекином, где России не  пришлось бы быть младшим партнером. Предполагается не только успешная состыковка российских и китайских инициатив, как Пояс и Путь (ПП) и ведомый Россией Евразийский Экономический Союз (ЕАЭС), не просто статус территории, связывающей Азию и Европу, но ключевые позиции России на континенте в целом. В соответствии с данным подходом, Москва должна быть в состоянии играть роль в смягчении противоречий между Китаем и Индией, Индией и Пакистаном, Пакистаном и  Афганистаном. В то же время следует добиться прорыва в отношениях с Японией и  Южной Кореей и укрепления экономического сотрудничества со странами АСЕАН.

При этом российские эксперты вполне реалистично обсуждают препятствия на пути переориентации страны на Азию. Тренин пишет, что «в силу множества причин Китай не заинтересован в тесном союзе с Россией, даже если он бы доминировал в таком союзе». Во-первых, извлекая пользу из  нынешнего состояния отношений и получая от Москвы то, в чем он нуждается в  области энергетики и военного сотрудничества, Пекин, как отмечает Тренин, не  заинтересован в том, чтобы Россия обладала статусом великой державы. Во-вторых, присутствует понимание, что Китай не займет сторону России в конфликте с  Вашингтоном. Лукьянов и Миллер признают, что «КНР не пойдет ни на какие риски в отношениях с США, связанные с  российско-американскими трениями, и не будет поддерживать действия России по  оказанию давления на Америку». В-третьих, в том, что касается экономики, российские эксперты констатируют, что Пекин ведет себя достаточно осторожно в  вопросах дальнейшего взаимодействия с Россией. «Низко висящие фрукты» политически мотивированного сближения были уже собраны, и России, которая сталкивается с глобальной конкуренцией за китайские инвестиции, не стоит ждать «легких» китайских денег. Поиск проектов для той самой состыковки между ПП и ЕАЭС с учетом этих обстоятельств может оказаться делом весьма проблематичным. И  невозможно отрицать, что российская экономика вряд ли предоставляет собой солидное основание для того, чтобы взять на себя ключевую роль в столь обширном регионе, в особенности в контексте продолжающего экономического и  технологического развития самой Азии.

Пост-советское пространство: больше не основной приоритет?

Анализ пост-советского пространства представляет собой область, где экспертные мнения открыто расходятся с официальной позицией. В то время, как официальные лица полны надежд и планов касательно процесса реинтеграции с центром в России, аналитики полагают перспективы в этом плане утраченными и считают важными лишь отдельные двусторонние отношения. Более того, совместный доклад Российского Совета по Международным Делам и московского Центра Стратегических Разработок открыто предлагает оставить в прошлом закрытую пост-советскую парадигму и получить динамику за счет сотрудничества с  внерегиональными партнерами. Идея «открыть» пост-советское пространство потенциально способна стать новым элементом в российском внешнеполитическом мышлении. Хотя прежде всего это означало бы простое признание существующих реалий (все пост-советские страны давно пытаются балансировать и страховаться от российского доминирования), принятие данного подхода бросало бы вызов взглядам об эксклюзивном влиянии или сферах привилегированных интересов.

Суммируя, эксперты идентифицируют три основных момента. Во-первых — и здесь Украина волей-неволей возвращает себе центральное положение, присутствует четкое понимание, что в обозримом будущем Россия не  будет иметь партнерских отношений с Украиной. А без перспективы хоть какой-либо интеграции с Украиной большинство проектов на пост-советском пространстве не  имеют критической массы и способны принести лишь незначительный экономический эффект. Во-вторых, признается, что ЕАЭС не может стать инструментом политической реинтеграции и что заложенные в нем наднациональные механизмы управления имеют ограниченное воздействие. Частично это является результатом роста опасений со стороны партнеров России вследствие кризиса вокруг Украины. Но следовало бы отметить, что решимость защитить национальный суверенитет была заметна в поведении соответствующих государств и до 2014 г. В-третьих, необходимости выйти за рамки эксклюзивных пост-советских форматов логично вытекает из решения гармонизировать региональную политику с Китаем, что, в свою очередь, следует из понимания того, что Россия попросту не в состоянии сопротивляться или даже замедлить китайское проникновение в Среднюю Азию.

Заключение

Идущая в российском внешнеполитическом экспертном сообществе дискуссия представляет собой серьезную попытку разобраться в том, что произошло в отношениях между Россией и внешним миром в последние годы. Многие сделанные выводы являются вполне трезвыми. Можно обсуждать, насколько реалистичны и обеспечены ресурсами выдвигаемые цели, но так или иначе миру предлагается консолидированная точка зрения, состоящая в бескомпромиссном, хотя и в целом неконфронтационном подходе к отношениям с Западом и дальнейшем открытии себя Азии. Проблема состоит в том, что эта точка зрения совсем необязательно станет концептуальной основой российской государственной политики. Путин вполне может продолжить видеть себя комендантом осажденной крепости, что хорошо служило ему во внутренней политике. Трудно остановить приобретшие размах милитаризацию и «секьюритизацию» российской экономической политики, а инерция предыдущих подходов к пост-советскому пространству особенно сильна. Если исходить из этого, у Запада не должно быть излишних надежд на то, что следующий президентский срок приведет к облегчению сотрудничества с  Россией. Эйфория по поводу быстрой нормализации российско-западных отношений на  российских условиях могла испариться, но Кремль продолжает игру с нулевой суммой и не упустит возможности использовать слабости Запада в своих интересах. 

  Дмитрий Горенбург, Центр военно-морского анализа; Гарвардский университет

В конце 2017 года президент Владимир Путин утвердил Государственную программу вооружения на 2018-2027 гг. Какие же типы вооружений будут поставлены в российскую армию в течение восьми последующих лет? И какова вероятность того, что российское правительство окажется способным выполнить поставленные задачи? В соответствии с государственными планами, Россия, похоже, готовится обеспечить свое лидерство в  некоторых сферах (противокорабельные ракеты, электронная борьба, противовоздушная оборона), сократить отставание в таких областях, как беспилотные летательные аппараты и высокоточные вооружения и смириться с  отставанием в нескольких сферах, в частности по надводным кораблям и  автоматизированным системам управления.

Область охвата программы

Российская Государственная программа вооружения (ГПВ) на 2018-2027 гг., которая утверждена в конце года, определила приоритеты России в области перевооружения на  последующие десять лет. Предыдущая программа, которая будет выполняться до 2020 года, являлась тем планом, в соответствии с которым российские военные модернизировали вооружения начиная с 2011 года Совокупный бюджет данной программы составлял 19,3 триллиона рублей. ГПВ-2027 первоначально рассматривалась как вариант спасения ГПВ-2020, дорогостоящие и рассчитанные на  долгосрочную перспективу программы которой были перенесены в следующий десятилетний план. Совокупная стоимость программы-правопреемника составит 19 триллионов рублей. Это говорит о том, что расходы на военные закупки фактически останутся на прежнем уровне. Сумма в рублях остается той же самой, тогда как почти все закупки будут осуществлены у отечественных поставщиков, что защитит объемы сделок от влияния колебаний курса рубля.

Объем программы стал предметом длительного торга между министерствами обороны и  финансов. Еще в 2014 году военные запросили финансирование в размерах между 30-55 трлн. руб. на десять лет, тогда как Министерство финансов установило планку в 14 трлн. руб. Поскольку финансовое положение страны в 2015 году начало ухудшаться, принятие ГПВ было отложено до 2017 года, а обе стороны снизили предлагаемые объемы. В 2016 году Министерство обороны запросило 22-24 трлн. руб. на восемь лет, тогда как Министерство финансов соглашалось с выделением не  более 12 трлн. В результате продолжительных и временами жестких переговоров, прошлой зимой была согласована сумма в 17 трлн. руб. К настоящему времени данная цифра увеличилась до 19 трлн. руб., а  продолжительность программы – до стандартных десяти лет. Как следствие, отложено несколько наиболее амбициозных и  дорогостоящих проектов, включая создание новых авианосцев, эсминцев, стратегических бомбардировщиков и истребителей-перехватчиков.

Трения по  поводу финансирования военных расходов на этом, однако, не закончились. Хотя общая сумма и была согласована, в Министерстве обороны имел место внутренний конфликт по поводу распределения финансирования закупок между различными подразделениями, подготовившими документы в обоснование важности своей деятельности. Как это отмечается в утвержденной военно-морской доктрине, такого рода документы зачастую мало связаны со сколько-нибудь реальной оценкой военных потребностей или потенциала оборонной промышленности по производству запрашиваемых вооружений и их носителей. Очевидно, что военно-морской флот проигрывает схватку за распределение бюджетных средств. Наивысший приоритет в финансировании закупок отдан сухопутным войскам и  модернизации ядерных вооружений, в то время как военно-морским силам, имевшим самый большой уровень финансирования в рамках ГПВ-2020, придется оказаться на  дне иерархии распределения средств.

Ядерные силы

Приоритеты развития российских ядерных сил до 2027 года определены. После 2021 года военно-морской компонент ядерной триады будет состоять из шести стратегических атомных подлодок (САПЛ) класса Delta-IV и восьми САПЛ класса «Борей», поровну разделенных между Северным и Тихоокеанским флотами. Это позволит иметь в  постоянном распоряжении 12 подлодок, тогда как две будут проходить капитальный ремонт и модернизацию. Авиационный компонент подлежит обновлению, модернизированные версии бомбардировщиков-ракетоносцев ТУ-95 (Bear H) и одиннадцати ТУ-160 (Blackjack) получат новые двигатели и электронное оборудование, а также обновленные вооружения. Призванная заменить ракету Х-55 новая крылатая ракета дальнего действия Х-101 в модификации с ядерными боеголовками имеет дальность до 4500 км. Кроме того, российские военные объявили о возобновлении процесса создания нового бомбардировщика ТУ-160С, серийное производство которого, как ожидается, будет восстановлено не ранее 2021 года. Это представляет собой более экономичную и  технически осуществимую альтернативу доведению в разумные сроки до серийного производства совершенно нового проекта стратегического бомбардировщика, известного как ПАК ДА.

С наименьшей уверенностью можно рассуждать о перспективах развития сухопутной составляющей российской ядерной триады. В настоящее время реализуется три проекта: российского подвижного грунтового комплекса с межконтинентальной баллистической ракетой (МБР) «Рубеж», железнодорожного комплекса с МБР «Баргузин» и комплекса шахтного базирования с МБР «Сармат». Проект «Рубеж» близок к завершению: испытания завершились в 2015 году, а развертывание ожидается в 2017 году. РС-26 «Рубеж» является дальнейшим развитием комплекса РС-24 «Ярс», ракеты которого оснащаются боеголовками независимого наведения, предназначенными для преодоления противоракетной обороны. Ожидается, что «Баргузин» будет готов к  летным испытаниям в 2019 году, хотя в 2016 году был период продолжительностью несколько месяцев, когда казалось, что программа будет приостановлена из-за сокращения бюджета. Ожидается, что по дальности и точности «Баргузин» превзойдет прежнюю советскую систему железнодорожного базирования, которая была снята с эксплуатации в 2005 году. РС-28 «Сармат» является МБР шахтного базирования нового поколения. Поначалу предполагалось, что комплекс будет готов к развертыванию в 2018 году, однако неназванные проблемы с его разработкой привели к отодвиганию пусковых испытаний с первоначально планировавшейся даты в  2015 году на дату не ранее июня 2017 года. Как следствие, «Сармат» вряд ли  будет развернут раньше, чем в 2020 году, при допущении, что трудности удастся преодолеть и график планируемых испытаний будет выдержан.

Сухопутные войска

После, по  большей части, недостаточного финансирования в рамках ГПВ-2020, сухопутные войска, как ожидается, получат наибольшую долю средств ГПВ-2027. Согласно некоторым источникам, на оснащение сухопутных и воздушно-десантных войск будет отведено более четверти общего бюджета программы. Это отчасти объясняется полученным Россией в Украине опытом, который делает все более популярной точку зрения о том, что наземные силы могут понадобиться в будущих конфликтах. По  большей части перераспределение средств объясняется, однако, готовностью к  серийному производству новых моделей бронемашин и танков. Как ожидается, танки T-90 и T-14 «Армата», боевая машина пехоты «Курганец-25» и бронетранспортер «Бумеранг» поступят на  вооружение в течение последующих восьми лет, хотя количество единиц некоторых видов техники, такой как «Армата», может быть ограничено ввиду высокой стоимости производства.

Производство артиллерии и ракет наземного базирования стало для сухопутных войск положительным моментом на общем фоне. Развертывание ракет средней дальности «Искандер» проходит по графику, и все установки должны быть размещены к 2019 году. Новые реактивные системы залпового огня (РСЗО) «Ураган» и «Торнадо-С» развертываются с 2017 года; ожидается, что во  время действия ГПВ-2027 их закупки продолжатся. Поставки самоходной артиллерийской установки (САУ) «Коалиция», которая со временем должна полностью заменить САУ «Мста» советского периода, начались в 2016 году. Также будут закуплены новые системы противовоздушной обороны ближнего действия.

Более проблематична ситуация с тактическими автоматизированными системами управления сухопутными войсками. Первоначально ожидалось, что к 2020 году они будут развернуты в 40 бригадах; но пока они подвергаются полевым испытаниям лишь в  одной дивизии. Сообщается, что системы оцениваются военными неоднозначно, и  потому они могут прийти к выводу о том, что данные системы нуждаются в  улучшении перед широким внедрением. В таком случае, развитие возможностей сетевого управления военными действиями может быть отложено на период после 2027 года. Тем временем, сухопутные силы будут продолжать получать комплексы разведки, управления и связи (КРУС) и комплексы радиоэлектронной борьбы, которые хорошо зарекомендовали себя в Сирии.

Военно-морские силы

Российские военно-морские силы (ВМС) оказались обделенными в ГПВ-2027. В ГПВ-2020 на них было выделено 4,7 трлн. руб., которые ВМС не смогли освоить полностью из-за сочетания проблем в российской судостроительной промышленности, а также влияния западных и украинских санкций. Как следствие, в ГПВ-2027 ожидается сокращение финансирования ВМС до 2,6 трлн. руб. Несмотря на существование грандиозных планов, рассматриваемых в таких документах, как недавно одобренная Военно-морская доктрина, в военном кораблестроении Россия планирует сделать упор на строительство подводных лодок и малых кораблей. В сфере строительства надводных кораблей, основное внимание будет уделено новым сторожевым кораблям нескольких различных типов, отличающихся бóльшим водоизмещением и лучшим вооружением, а также началу долго откладывавшегося серийного производства фрегатов класса «Адмирал Горшков». До разрешения проблем с данным типом кораблей, ВМС продолжат строительство фрегатов класса «Адмирал Григорович» с  менее усовершенствованными характеристиками.

Единственный новый класс надводных кораблей, который, как ожидается, будет построен в течение действия ГПВ-2027, — это класс фрегатов «Супер-Горшков» (водоизмещением 8000 тонн), который все чаще рассматривается как более дешевая и практичная альтернатива классу атомных ракетных крейсеров типа «Лидер» водоизмещением 14 тыс. тонн. Ключевой вывод из этого заключается в том, что российский военно-морской флот стремится увеличить размеры своих небольших кораблей для того, чтобы увеличить их боеспособность и выносливость и при этом на  неопределенное время откладываются закупки поставок более крупных кораблей, таких как эсминцы, десантные суда и авианосцы.

Что касается подводных лодок, то в ГПВ-2027 несомненно будет предусмотрено финансирование для завершения строительства шести (а возможно и для семи) атомных подводных лодок с крылатыми ракетами «Ясень-М», а также на модернизацию от четырех до  шести лодок двух классов — «Оскар» и «Акула», разработанных еще в советский период. Строительство АПЛ пятого поколения (условно относимых к классу «Хаски») начнется в середине 2020 годов. По дизельным подлодкам, основной упор будет сделан на разработку воздухонезависимых энергетических систем для будущих подлодок класса «Калина». Тем временем, будут также строиться подлодки класса «Лада», а также усовершенствованные субмарины класса «Кило».

Более важным направлением, чем создание новых кораблей и подлодок, для российских ВМС в  предстоящие годы будет разработка новых систем вооружения и улучшение существующих. Внедрение ракет «Калибр» придало российскому флоту способность поражать корабли и наземные цели противника крылатыми ракетами на большом расстоянии; в итоге, даже небольшие корабли, пришвартованные вблизи российских портов, могут стать серьезной угрозой для противника, включая страны-члены НАТО. Российские военные оценили предоставляемые этими ракетами преимущества и  установили их на большое количество кораблей и подлодок. В течение последующих восьми лет Россия продолжит устанавливать эти ракеты на большинстве новых надводных кораблей и подводных лодок, модернизировать некоторые из действующих единиц флота для придания им способности иметь на борту данные ракеты, а также совершенствовать точность и надежность самих ракет. Военные также работают над созданием новой гиперзвуковой ракеты, которая способна представлять собой еще бóльшую угрозу противникам России в средне— и долгосрочной перспективе.

Военно-воздушные силы

В последние семь лет российские военно-воздушные силы (ВВС) стали получать в значительном количестве современные самолеты и продолжили финансировать разработку новых моделей, таких как недавно получивший свое название истребитель пятого поколения «Сухой СУ-57» (прежде известный как Т-50 или ПАК ФА). СУ-57 не  планируется запускать в серийное производство до того, как будут подготовлены модернизированные двигатели, что вряд ли произойдет до 2027 года. В течение восьми последующих лет Россия продолжит закупать небольшое количество данных самолетов для проведения испытаний. Кроме того, она продолжит приобретать истребители СУ-35С (новый контракт на 50 самолетов был подписан в конце 2016 года), а также истребители СУ-30СМ и истребители-бомбардировщики  СУ-34 (вероятно в количестве 12-18 самолетов каждого из двух типов в год). В ВВС могут быть поставлены, хотя, вероятно, в небольшом количестве, истребители Микоян МиГ-35. В целом, поскольку российские ВВС теперь обеспечены современными истребителями, их закупки сократятся, чтобы оставить возможность для поставок других типов самолетов. То же самое касается военных вертолетов, поскольку за последние семь лет российские военные уже получили то, в чем они нуждаются. Разработка нового высокоскоростного вертолета начнется не ранее 2027 года.

Одним из  основных объектов внимания станет обеспечение транспортными самолетами и  заправщиками, которые на протяжении длительного периода являются слабым местом российских ВВС. Ожидается, что серийное производство многострадального Ильюшин Ил-76 МД90А начнется в 2019 года, и что после этого военные будут получать по 10-12 самолетов этого типа в год. В  настоящее время разрабатывается легкий транспортный самолет, опытный образец которого планируется представить в 2024 году. Самолет А-100 с  системой дальнего радиолокационного обнаружения и управления (ДРЛОиУ) на базе Ил-76МД-90А предполагалось поставить в 2016 году, однако сроки неоднократно переносились. Тем не менее, поставки этого самолета будут включены в ГПВ-2027. Наконец, в России наблюдается бум производства беспилотных летательных аппаратов (БПЛА). К 2020 году будут выпускаться боевые БПЛА, а также новое поколение разведывательных БПЛА.

В целях укрепления противовоздушной обороны Россия продолжит развертывание ракет большой дальности С-400 и ракет малой дальности «Панцирь-С». Представляется, однако, все менее вероятным, что система противовоздушной обороны (ПВО) нового поколения С-500 будет скоро готова к серийному производству, хотя в официальных планах все еще значится, что опытный образец будет создан к 2020 году. В первоначальных же планах начало серийного производства С-500 намечалось на 2015 год. Разработка нового поколения систем ПВО ближнего радиуса действия только началась, и она вряд ли будет готова к производству до 2030 года.

Влияние на боеспособность и региональную безопасность

ГПВ-2020 часто характеризуется как первая успешная программа вооружения в постсоветской истории России. Она была разработана для того, чтобы помочь российским военным преодолеть отставание, вызванное длительным перерывом в поставках в связи с  экономическим кризисом 1990-х. В течение последних семи лет военные добились больших успехов в сфере модернизации вооружений и техники. По большому счету, новые образцы основаны на обновленных поздне-советских разработках. В настоящее время перед российской оборонной промышленностью стоит гораздо более сложная задача начать серийное производство новых образцов. Это получается успешнее в  некоторых сферах, таких как производство ядерных подлодок, ракетных комплексов и БПЛА. Меньший прогресс достигнут в том, что касается боевых кораблей и систем ПВО. Выводы о ситуации с танками и бронемашинами пока не сделаны.

Теперь, когда наиболее серьезные пробелы в основном восполнены, ГПВ-2027 ориентирована на  перевод российской армии на более регулярный график поставок. Финансирование будет оставаться относительно стабильным, хотя оно и может корректироваться в  зависимости от экономической ситуации. Предыдущая программа показала, что государственный бюджет и оборонная промышленность могут более или менее выдерживать текущий уровень финансирования. Самой большой проблемой станет успешное доведение новых образцов до серийного производства.

Что касается влияния модернизации на военный потенциал, то Россия уже достаточно сильна, чтобы защититься от любого противника в неядерной войне и победить любое соседнее государство кроме Китая. Она также обладает более чем достаточным потенциалом ядерного сдерживания. Поэтому новые закупки по программе будут направлены на то, чтобы страна шла в ногу со своими конкурентами (странами-членами НАТО и Китаем). В некоторых областях, таких как ПВО, противокорабельные ракеты и радиоэлектронная борьба, Россия будет по-прежнему превосходить своих оппонентов. В других областях, таких как БПЛА, высокоточное оружие, танки и бронемашины она, похоже, будет сокращать разрыв. Наконец, в  нескольких сферах, включая надводные корабли, военно-транспортную авиацию и  автоматизированные системы управления, она по-прежнему будет существенно отставать от США и может начать отставать от Китая.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

  Олександр ФисунХарьковский национальный университет имени В.Н. Каразина

Политический режим Украины после Евромайдана можно описать как коалиционную президентскую систему с  частичными элементами управляемой неопатримониальной демократии. Данная модель предполагает 1) консолидацию формальной и неформальной власти президента Петро Порошенко, 2) формирование ситуативного пропрезидентского большинства в парламенте, 3) интеграцию украинских олигархов и региональных баронов в современную политико-экономическую систему как партнеров и/или спонсоров новой власти, 4) развитие достаточно автономного субнационального уровня политического процесса и формирование региональных политических режимов.

Формирование элементов управляемой демократии президентом Петро Порошенко в определенном смысле подвело черту под коротким периодом размягчения властной вертикали и плюрализма 2014-2015 гг., хотя перспективы «замораживания» политической системы и  выстраивания монолитной вертикали власти все еще остаются неопределенными.

Консолидация власти Петро Порошенко

Во-первых, ключевой особенностью текущей политической системы стала консолидация власти президента Петро Порошенко, который успешно расширил как сферу своего формального контроля, так и возможности своего неформального влияния. Украинская неопатримониальная демократия после 2014 года является интересным примером модели патронажного президентства, в которой относительная независимость президента от политических партий (через слабость его партийной базы) в  комбинации с независимым источником легитимности (через всенародные выборы) дополняется значительным неформальным влиянием на поведение и кооперацию партийных игроков как на национальном, так и на региональном уровне, которое достигается через политику «кнута и пряника», использование патронажа для распределения источников «кормления» и ренты, а также инструментов blackmailing с помощью правоохранительных органов и прокуратуры для «дисциплинирования» национальных и региональных элит. 

За относительно короткий период в сфере формального и неформального контроля президента оказались ключевые политические институты — позиции премьера, генерального прокурора, СБУ, Министерство обороны и военно-промышленный комплекс, судебная система, а  также субнациональная вертикаль губернаторской власти на региональном уровне. В  этом контексте можно говорить о формировании ключевых элементов системы управляемой демократии в которой президент является центром системы и основным вето-игроком, контролирующим политическое пространство страны и обладающим возможностями неформального согласования интересов враждующих фракций как внутри президентской команды, так и за ее пределами. Построение элементов управляемой демократии позволили в значительной степени покончить с системой дуализма исполнительной власти 2014-2016 годов, в которой Арсений Яценюк выступал в качестве независимого игрока, опирающегося на мощную фракцию Народного фронта в парламенте и собственную премьерскую вертикаль, неподконтрольную президенту.

В значительной степени работа данного механизма неформального «согласования» интересов и «возвращения» президента в качестве основного вето-игрока (при формальном сохранении премьер-президентской системы) было продемонстрировано в ходе блицкрига Петро Порошенко по переформатированию правительственной коалиции в апреле 2016 года. Отставка Арсения Яценюка превратила Народный фронт в младшего партнера БПП-Солидарность, а назначение Володимира Гройсмана на пост премьер-министра создало предпосылки для усиления влияния президента на кабинет министров и всю систему исполнительной власти. Фактически назначение Володимира Гройсмана существенно ограничивает дуализм и конкуренцию неформальных сетей внутри исполнительной власти и интегрирует премьера в вертикаль патронажной пирамиды президента. Эта ситуация напоминает тандемы Кучма-Пустовойтенко, Ющенко-Ехануров и Янукович-Азаров, когда премьерами становились прямые представители президентских партий. Важным элементом консолидации власти Петро Порошенко стало также назначение Юрия Луценко в мае 2016 года на пост Генерального прокурора Украины, что позволяет президенту сохранить контроль над прокуратурой как инструменте президентского влияния и политического контроля.

Коалиционный картель в Верховной Раде

Второй важнейшей тенденцией является новый формат работы пропрезидентской коалиции, которая сейчас формально состоит из политического картеля БПП-Солидарности и Народного фронта, а неформально работает в режиме 2+2; важнейшие политические решения обеспечиваются дополнительными голосами двух олигархических фракций — Видродження, влияние на которую имеет Игорь Коломойский, и Воли народа (состоящей из нескольких олигархических кланов). Хотя официально «на бумаге» коалиция состоит из 221 депутата, однако де-факто она может обеспечить только  примерно 205 голосов, поэтому для принятия решений в Верховной Раде (226 голосов) ей приходится привлекать примерно до 40 голосов из Видродження и Воли народа, а также, в некоторых случаях, примерно 20 депутатских голосов Радикальной партии Олега Ляшко.

Это свидетельствует о том, что для имплементации своей политики Петро Порошенко должен опираться не только  на голоса БПП-Солидарности и Народного фронта, но и на голоса олигархических фракций – в обмен на определенные уступки и привилегии, сохранение источников ренты и иммунитет от преследования. Напротив, центром консолидации антипрезидентских сил становятся партии из бывшей демократической коалиции 2014 года: Батькивщина Юлии Тимошенко и Самопомич Андрия Садового, с которыми часто кооперируются независимые мажоритарные депутаты и силы внепарламентской оппозиции.

Вполне вероятно, что ближайшем будущем мы будем наблюдать официальное оформление нового коалиционного формата через поглощение Народного фронта партией БПП-Солидарность и формирование на основе фракции Видродження и независимых мажоритарных депутатов новой политической партии Наш край, ориентированной на  бывший электорат Партии регионов, особенно в восточных и южных регионах Украины, которая не только может стать новым партнером БПП в картеле, но и абсорбировать региональные элиты и местные кланы в зону президентского влияния. 

Олигархический Феникс

Третьей особенностью является широкомасштабная тенденция интеграции представителей старой власти Виктора Януковича и украинских олигархов в качестве партнеров картеля БПП-Народного фронта. В значительной степени расширение политической, экономической и электоральной базы БПП-Народного фронта произошло за счет реинтеграции в новую власть политических машин бывшей Партии регионов, включение региональных клиентарно-патронажных сетей и местных кланов в качестве финансовой базы, а иногда и организационного источника развития местных партийных организаций и расширения электорального влияния коалиционного картеля на местах.  

Олигархический неопатримониальный характер взаимосвязи политики и экономики в целом сохраняет свое значение в Украине, однако источники ренты в государственных корпорациях, министерствах и регионах контролируются на основе квотного принципа представителями картеля БПП-Народного фронта с помощью так называемого института смотрящих — людей, которые контролируют теневые денежных потоки и коррупционные схемы в министерствах, корпорациях и регионах. Раздел данной ренты позволяет осуществлять теневое финансирование политики и сохраняет занятие политикой в Украине в качестве самого прибыльного вида украинского бизнеса.

Развитие субнационального уровня политики

Четверной особенностью является активное развитие в Украине субнационального уровня политики, в  немалой степени стимулируемого частичной утратой Киевом контроля региональных элит и относительной автономизации местных кланов в ходе постреволюционного переформатирования, а также процессом децентрализации, передающей значительные финансовые ресурсы регионам и местному самоуправлению. Фактически можно говорить о формировании двухуровневой политической системы где наряду с  общенациональным уровнем активно развиваются региональные политические режимы с  собственной электоральной и интерэлитной композицией, неконгруэнтной национальному уровню. Субнациональные политические режимы основываются на  доминировании относительно автономных местных патронажно-клиентарных сетей и  политических машин, которые вступают в разнообразные союзы и партнерства с  национальными партийными проектами, но очень часто сохраняют свою формальную и  неформальную автономию, что приводит к разнообразным конфигурациям партийных союзов на локальном уровне и возникновению местных партийных проектов и  предвыборных блоков.

Кстати, именно  возникновение, преемственность и устойчивость субнациональных политических машин объясняет почему в Украине пока не может возникнуть полностью управляемая демократия, хотя уже присутствуют ее важные элементы, окрашенные «украинской спецификой». В значительной степени субнациональные политические машины и  стоящие за ними патронажно-клиентарные сети опираются на автономные коррупционные ресурсы и местные источники ренты, полукриминальное происхождение которых уходит своими конями еще в советскую эпоху, эпоху перестройки и  приватизационные процессы 1990-ых годов. Как правило, местные субнациональные политические машины вливаются или становятся младшими партнерами пропрезидентской партии власти, иногда сами становятся кадровым, организационным или финансовым ядром президентской сети (Днепр, Донецк, сейчас частично Винница), а иногда — сохраняют свою автономию при любой системе власти (в разные периоды — Закарпатье, Одесса, Харьков, Львов).

Характерным является пример последних местных выборов октября 2015, когда несмотря на активное расширение президентской сети на местном уровне и административный ресурс губернаторской власти, в крупнейших областных центрах Украины — Харькове, Днепре, Одессе, Львове свою власть сохранили, и, более того, приумножили, локальные политические машины, контролирующие местные источники ренты. Фактические кандидаты от БПП не смогли выиграть мэрские выборы у местных политических машин и мэрами стали представители локальных кланов (Геннадий Кернес в Харькове, Борис Филатов в Днепре, Геннадий Труханов в Одессе, Андрий Садовой во Львове). Это привело к возникновению специфической системы «двоевластия» и уникальных конфигураций региональных политических режимов (область напрямую контролируется президентом через назначаемого главу областной администрации, областной же центр контролируется местными кланами через систему местного самоуправления, лояльность которых приходится уже «покупать» путем предоставления определенных преференций, политические компромиссы и гарантии от  преследования).

Немаловажно отметить и то, что провал в 2014 году проектов «народных республик» в Харькове, Днепре и  Одессе в значительной степени также объясняется не только, а может, и не столько воздействием центральной власти, сколько выбором местных региональных кланов, частично входящих в сеть Игоря Коломойского, одного из первых бенефициаров постреволюционной системы власти в Украине.   

Что дальше?

Можно выделить несколько критических вопросов, по поводу которых будет идти политическая борьба в  средне— и долгосрочной перспективе.

Реконфигурация политического ландшафта перед (возможно досрочными) выборами

Вопрос о досрочных парламентских выборах неоднократно подымался как популистскими фракциями продемократической оппозиции (Батькивщина, Самопомич, частично Радикальной партией), так и Оппозиционным блоком и его союзниками. И первые и вторые хотят увеличит свое присутствие в следующем составе парламента за счет критики нынешнего политического курса и политики реформ правящей коалиции. Соответственно, задача коалиционного картеля БПП-НФ заключается в «купировании» этой проблемы средствами политико-административного маневрирования. При любом раскладе, один из участников картеля, Народный фронт вряд ли повторит свой успех осени 2014, когда они получили первое место по партийному списку и  премьер-министром Украины стал Арсений Яценюк. Электоральные перспективы БПП без мощного административного ресурса также остаются достаточно неопределенными.

Объединение БПП и Народного фронта

Другой важный вопрос состоит в том, произойдет ли объединение БПП и НФ, а если произойдет, то в какой форме и на каких условиях. Вопросы политического выживания требуют от  лидеров НФ присоединения к более сильному партнеру, а именно БПП. Однако конкуренция бизнес интересов и участие в раздельно-квотном контроле за  источниками ренты заставляет некоторых влиятельных игроков в НФ сохранять свой автономный статус, которого они лишаться при объединении с БПП. Немаловажным яблоком раздора является и контроль над Министерством внутренних дел, последним силовом институте, который не находится в сфере президентского влияния. При достаточно умелом руководстве Арсена Авакова МВД превратилось в один из самых главных силовых элементов постреволюционной системы власти, в ее систему были интегрированы многие добровольческие батальоны, а в орбите влияния находятся многие парамилитарные группы. Поэтому сейчас МВД — это мощный рычаг силового влияния на политические процессы, это инструмент контроля многих источников ренты и одновременно эффективный инструмент перераздела и борьбы за нее. Нежелание утратить контроль над МВД — одно из серьезных препятствий на пути слияния БПП и НФ, поэтому вопрос о том, сохранит ли Арсен Аваков пост министра или нет, перейдет ли МВД под контроль президента, или останется в квоте НФ, являются одним из ключевых в нынешних торгах.

Передел медиа-рынка

В-третьих, это вопрос о  том, насколько глубоким будет передел на рынке медиа, который контролируется основными олигархическими группами. Прежде всего речь идет о крупнейших национальных телеканалах Интер и 1+1, находящихся соответственно под контролем группы Фирташа-Левочкина и Коломойского. Один из вариантов пакта президента с Коломойским предполагает сохранение его активов в обмен на продажу 1+1 пропрезидентским структурам. Аналогичные попытки установления контроля предпринимаются и в отношении телеканала Интер, а также других популярных новостных каналов, включая 112 Украина и NewsOne.

Подчинение региональных политических машин

В-четвертых, сможет ли  президент подчинить или разрушить сложившиеся политические машины в крупнейших городах Украины — Харькове, Днепре, Одессе, Львове, которые пережили не одного украинского президента. Предыдущие атаки пропрезидентских сил, часто с использованием правоохранительных органов и медиа, не приводили к существенному изменению статус-кво.

Установление контроля над антикоррупционными органами

В-пятых, ключевым вопросом является, смогут ли сохранить независимость новые антикоррупционные органы — Национальное антикоррупционное бюро Украины, Национальное агентство по вопросам предотвращения коррупции и Специализированная антикоррупционная прокуратура. В  Украине, как и во многих других гибридных режимах, всегда существовала тенденция селективного использования антикоррупционных расследований как инструмента подавления политических конкурентов или передела бизнеса. Все украинские президенты были весьма искусны в искусстве «избирательного правосудия», поэтому успех или провал неформальной субординации и «мягкой» интеграции новых антикоррупционных структур в президентскую вертикаль является ключевым тестом для украинских демократических реформ.

Заключение

Таким образом, возникшую в  2016-2017 гг. политическую систему можно назвать пока еще лишь частично-управляемой демократией (semi-managed democracy), что проявляется в  четырех основных тенденциях: консолидации власти президента, формировании ситуативного большинства в формате 2+2 в парламенте, сохранении влияния олигархов и региональных баронов, устойчивости и даже автономии местных политических машин на субнациональном уровне. С одной стороны, мы видим очевидную тенденцию расширения формального и неформального контроля основных политических институтов со стороны президентской властной вертикали. С другой стороны, данный контроль не является полным, так как сохраняется конкурентность и состязательность политического процесса, а в парламенте, региональных политических режимах и местном самоуправлении присутствуют политически партии и  элиты, которые могут эффективно оспаривать курс президента.

При этом в условиях доминирования неформальных институтов, элементы системы управляемой демократии позволяет использовать конкуренцию партийно-патронажных сетей за источники ренты для формирования гибких пропрезидентских коалиций на национальном и  местном уровне (на основе патронажа и клиентарного обмена лояльности за доступ к ресурсам), что в целом компенсируют слабость собственной партийной базы президента. Блицкриг Порошенко весной 2016 года, демонстрирует, что, используя как формальные институты премьер-президентской республики, так и неформальные инструменты влияния патронажного президентства, он может выступать более эффективным форматором коалиции и правительственного кабинета, чем формальные лидеры парламентских фракций.

Приведет ли консолидация власти Петро Порошенко и превращение его в основного вето-игрока украинской политики к формированию новой вариации суперпрезидентской системы и электорального авторитаризма? Насколько долгой и прочной может быть данная конструкция политической власти в  Украине? Сможет ли Петро Порошенко сохранить при этом принципы демократической конкуренции? Смогут ли получить поддержку общества и занять место в  политической системе Украины новые партийные проекты, созданные активистами гражданского общества (например, Демократический альянс и политическое движение Михаила Саакашвили)? Насколько эффективной может быть политика «неформальных сделок» и включения олигархических элит, представителей бывшей партии власти и региональных баронов в зону президентского влияния? Таковы дилеммы ближайшего политического будущего Украины.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

  Павел К. Баев, Институт исследований мира, Осло

Крупнейший за всю недолгую историю празднования дня ВМФ России военно-морской парад в  Санкт-Петербурге 30 июля 2017 года был призван продемонстрировать всему миру и  лично президенту В.В. Путину возросшую мощь российского флота. Главнокомандующий торжественно сообщил сверкающим золотом на белоснежной форме адмиралам, что ВМФ является гарантом статуса России как великой державы. Высочайшие заверения не могут развернуть тенденцию нарастающей перегрузки флота амбициозными задачами, так же как свежие слои краски не могут скрыть глубокой ржавчины. Путин оценил по достоинству питерское шоу (хотя и не поехал в  Кронштадт, куда специально пригнали огромный, хотя и давно бездействующий, подводный крейсер Дмитрий Донской), но запросы на расширение финансирования оставлены без ответа. Можно с  уверенностью предположить, что ему было приятнее принимать парад возле памятника Петру, нежели рядом с Мавзолеем, но с еще большей уверенностью можно ожидать, что новая госпрограмма вооружений 2027 жестко урежет большинство проектов ВМФ.

Нагрузка на корабельный состав флота (за исключением стратегических ракетоносцев) резко возросла с началом военной операции в Сирии, которая вряд ли будет существенно сокращена после недавнего провозглашения победы. В этой записке анализируется воздействие сирийской интервенции на ближайшие перспективы модернизации (равно как и де-модернизации) российского флота. Выводы сводятся к  тому, что роль подводных сил флота существенно возрастет, крылатые ракеты морского базирования станут главной ударной силой, но нарастающее недофинансирование технического обеспечения и ремонта приведет к снижению боеготовности и росту аварийности.

Сверхзадачи, размытые приоритеты, неусвоенные уроки

За  10 дней до морского парада Путин подписал указ об Основах государственной политики в области военно-морской деятельности на период до 2030 года, который по сути является доктринальным документом, хотя формально и не имеет такого статуса. Название подразумевает постановку приоритетов и перевод общих целей в  конкретные задачи, но ничего практически важного из этого указа вычитать невозможно. Главным его содержанием является расширенный по максимуму набор установок, требующих от ВМФ полной готовности к отражению всех возможных угроз интересам безопасности России. Он отражает нарастание этих угроз, обусловленное разворачивающейся конфронтацией с Западом, но умалчивает о сокращении ресурсов, выделяемых на оборону в целом и военно-морскую «деятельность» в частности, неизбежном ввиду длительной экономической стагнации.

Перечень угроз и опасностей включает такие пассажи как «военное давление на Российскую Федерацию в целях… ослабления ее контроля над Северным морским путем – исторически сложившейся национальной транспортной коммуникацией Российской Федерации», что трудно совместить с реальной картиной развивающегося международного сотрудничества в Арктике. Такое нагнетание угроз и отсутствие трезвых оценок собственных возможностей дает все основания Дмитрию Горенбургу, известному американскому аналитику российских военных проблем, характеризовать путинский указ как «очередной залп в арьергардных боях российского флота за  свою долю в оборонном бюджете».

Несбыточная мечта советских адмиралов усилить ВМФ полноценными авианосцами прописана в новой военно-морской политике, что едва ли приблизит ее к осуществлению. Северодвинские верфи перегружены заказами на подводные крейсера, «Звезда» в  Приморье должна специализироваться на  газовозах, Балтийский завод срывает сроки строительства серии атомных ледоколов, так что свободных мощностей в судостроении не предвидится. Отсутствие технологической базы не позволяет приступить даже к строительству универсальных десантных кораблей, которые могли бы стать заменой французским «Мистралям». Развал этого контракта остается больным вопросом для ВМФ, и заявления о  ненужности таких кораблей делаются параллельно с заверениями о постройке собственных вертолетоносцев в самом ближайшем будущем. В реальности, флоту придется перестраивать боевой состав и планировать развертывание эскадр без крупных надводных кораблей. Изношенные «Петр Великий» и «Адмирал Кузнецов» отправляются на длительные ремонты, и новым флагманом будет старый атомный крейсер «Адмирал Нахимов», все-таки прошедший модернизацию. Такая безрадостная перспектива четко задается почти сверстанной Госпрограммой вооружений 2027, в которой наиболее болезненные и, по всей видимости, пока еще преуменьшенные сокращения финансирования приходятся именно на долю флота.   

Одной из самых затратных статей в новой Госпрограмме останется центральный приоритет все еще тянущейся Госпрограммы 2020 – ввод в строй нового поколения стратегических подводных крейсеров класса «Борей» (Проект 955). Три подводные лодки этого класса вошли в состав Северного и Тихоокеанского флотов, и еще пять находятся в постройке, что вполне компенсирует предстоящее списание четырех атомных ракетоносцев. Серьезной и старательно замалчиваемой проблемой остается надежность главной системы оружия новых подлодок – ракеты «Булава». Программа ее испытаний так и не завершена, и по ходу учений стратегических сил в октябре 2017 года, ни одна «Булава» не полетела.

Концентрация усилий на продвижении Проекта 955 привела к растягиванию сроков осуществления второго приоритетного Проекта 885, предусматривающего столь же масштабное введение в строй ударных атомных подводных лодок класса «Ясень». Головной крейсер «Северодвинск» вошел в боевой состав Северного флота в 2014 года после 20 лет строительства; вторая подлодка «Казань» спущена на воду только весной 2017 года и проходит испытания. Сроки завершения строительства еще пяти заложенных крейсеров остаются неопределенными, и хотя американские эксперты дают превосходные оценки боевым характеристикам «Ясеней», остается неясным, какие именно проблемы привели к необходимости модернизации этого проекта. Насколько решены технические проблемы с Проектом 677 (дизельные подводные лодки класса «Лада»), выявленные по ходу эксплуатации головного корабля «Санкт-Петербург», переданного флоту в 2010 году, также неясно, но командованию флота пришлось согласиться на продолжение этой серии после многократно перенесенного ввода в строй еще двух подлодок. Быстрее идут дела со строительством дизельных подлодок класса «Варшавянка» (Проект 636.3, разработан в середине 1970х годов): шесть кораблей вошли в состав Черноморского флота в 2015-2017 годах, две строятся и еще четыре законтрактованы для Тихоокеанского флота.

Усугубляющаяся разбалансированность состава флота, в котором будут все больше доминировать подводные силы, снижает его способность решать многие задачи, в том числе и  связанные с «демонстрацией флага». Даже если реализация Проекта 22350 (головной фрегат серии «Адмирал Горшков» спущен на воду в 2010 году, но еще не принят флотом) и Проекта 11356 (головной сторожевой корабль «Адмирал Григорович» в строю с 2016 года) пойдет по плану, количество этих относительно современных кораблей к началу следующего десятилетия не превысит десятка. Единственное, что позволяет ВМФ претендовать на статус океанского флота, это принятие на  вооружение ракетной системы «Калибр», которая может работать даже с небольших надводных платформ. Вопрос о готовности к  развертыванию гиперзвуковой противокорабельной ракеты «Циркон» остается открытым, но она не может обеспечить ВМФ способность к потенциальному противостоянию с ВМС США и их союзников. Слабостью российского флота остается большое количество устаревающих кораблей различных серий и классов, и внедрение новых кораблей мелкими сериями усугубляет проблемы технического обслуживания и  ремонта, которые традиционно финансируются по остаточному принципу.

Усталость от сирийских перегрузок

Российская интервенция в Сирии, начатая с огромным резонансом в конце сентября 2015 года, открыла новую страницу в анналах российской военной истории, хотя ее масштаб и  уступает советским «воздушным мостам», протянутым в Египет и Сирию в начале 1970х годов. Эта демонстрация способности к проецированию силы далеко за  периметром российских границ должна была доказать, помимо прочих контр-революционных задач, вновь обретенную глобальную мобильность вооруженных сил, в точ числе флота. Главным инструментом в этой «войне без необходимости» стала смешанная эскадрилья так называемых воздушно-космических сил (а в  сущности, конечно же, ВВС), переброшенная на быстро переоборудованную воздушную базу Хмеймим возле не затронутой боевыми действиями Латакии. Эффективность действий этой группировки оказалась высокой превыше ожиданий, а уровень потерь остается приемлемым. По мере осуществления плана локализации войны за пределами нескольких «зон де-эскалации», Россия перебрасывала в Сирию и другие части, включая военную полицию, в также отряды квази-частных компаний, таких как пресловутая «группа Вагнера».

Роль ВМФ часто оставалась в тени сообщений об авиаударах и погибших генералах, а между тем эта роль была критически важной, и флоту пришлось мобилизовать максимум усилий для ее исполнения. Главной задачей была и  остается доставка большого объема боеприпасов (в том числе и для сирийской армии) и тыловое снабжение российской группировки. Уже в первый месяц боевых операций стало ясно, что у флота не хватает судов для решения этой задачи, и в Турции были срочно закуплены 6-8 старых сухогрузов, которые получили статус вспомогательных судов. Этого оказалось достаточно для наращивания группировки в  Сирии по ходу острого кризиса в отношениях с Турцией, вызванного скоротечным воздушным боем 24 ноября 2015 года. Уже в марте 2016 года Путин объявил о  сокращении российской группировки вдвое, но нагрузка на флот ощутимо не  уменьшилась. Так в первые шесть месяцев 2017 года, большой десантный корабль «Цезарь Куников» (спущенный на воду в Гданьске в 1986 году) совершил шесть рейсов между Новороссийском и Тартусом. Постоянная перегрузка стала, по всей видимости, главной причиной аварии 27 апреля 2017 года, когда средний разведывательный корабль «Лиман» затонул в 17 милях к северу от Босфора после столкновения с румынским судном, на борту которого были 8000 овец. Эта небоевая потеря вызвала немалую панику в  командовании ВМФ, пока не выяснилось, что разведывательная аппаратура этого «ветерана» (спущенного на воду в том же Гданьске в 1970 году) не представляет интереса для НАТО.

В  поддержку воздушной интервенции в Восточном Средиземноморье была развернута оперативная группировка флота, которая лишь изредка отмечалась в маломощном пункте базирования в Тартусе. С июня 2015 года до конца января 2016 года флагманом этой эскадры был ракетный крейсер «Москва», но столь длительный круиз привел к  тому, что возрастной корабль (спущен на воду в 1982 году) придется ставить на  длительный ремонт, который – по просьбам крымских трудящихся – будет проведен не в Северодвинске, а в Севастополе, где верфи не позволяют провести даже минимальную модернизацию. Кульминацией демонстраций морской силы должно было стать развертывание в Восточном Средиземноморье единственного в ВМФ тяжелого авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов» в ноябре 2016 года. Итоги этого боевого применения оказались посредственными: авиаудары были менее эффективными, чем штурмовиками Су-25 с  авиабазы Хмеймим; два самолета (Миг-29К и Су-33) были потряны при посадке. Теперь относительно молодому (спущен на воду в 1987 году), но крайне изношенному кораблю предстоит длительный ремонт, и смета на его модернизацию уже урезана вдвое до  25 миллиардов рублей.   

Бесперебойное снабжение сирийской операции остается главным достижением ВМФ, но серьезным успехом стал также опыт боевого применения крылатых ракет «Калибр». Первый залп был нанесен четырьмя кораблями Каспийской флотилии 7 октября 2015 года, и пуски с  подводных лодок, проходящих через Восточное Средиземноморье по пути в Черное море, продолжаются до сих пор. Целей, достойных таких ударов, у сирийских мятежников, скорее всего, никогда не  было, но корабли ВМФ получили ценный опыт, а Россия доказала наличие нового потенциала неядерного сдерживания. Впрочем, как отметил Николай Соков, для полноценного потенциала необходимы «полностью интегрированные средства управления, разведки, обнаружения целей», и сложности в создании «космического компонента разведывательно-ударного комплекса» отодвигают его «достижение зрелости» примерно на семь лет.

Единичный, но массированный ракетный удар США по сирийской авиабазе Эш-Шайрат 6 апреля 2017 года выявил и серьезные слабости в российской системе ПВО, которая должна была перекрывать воздушное пространство между Латакией и Тартусом, и ограниченность возможностей российских платформ по сравнению с двумя американскими эсминцами («Росс» и «Портер» класса «Арли Берк»), которые выпустили 59 крылатых ракет. Российский ВМФ продемонстрировал свои возможности в ходе учений «Запад-2017», но для того, чтобы провести маневры в Балтийском и Баренцевом море пришлось практически полностью вывести эскадру из Восточного Средиземноморья. Перенапряжение сохраняется, и «победа» в Сирии едва ли позволит снизить нагрузку на силы флота.

Последствия и перспективы

Накопленный в сирийской операции стресс будет сказываться на боеготовности российского флота в течение многих лет, особенно если его доля в Госпрограмме вооружений 2027 будет урезаться по мере нарастания проблем с ее осуществлением. Четыре флагманских корабля – «Адмирал Кузнецов», «Петр Великий», «Москва» и «Варяг» — должны проходить длительный ремонт, но на верфях Северодвинска, которые готовы к приему кораблей таких классов, будут форсированными темпами строится подлодки классов «Борей» и «Ясень», что гарантирует срывы сроков по всем программам. Самой острой проблемой, однако, являются десантные корабли: Большие десантные корабли Проекта 775 (особенно три корабля первой серии постройки 1970х годов, но также 9 кораблей второй серии постройки 1980х годов) и Проекта 1171 (четыре корабля постройки 1960-1970х годов) изношены до крайности, но лишь два корабля Проекта 11711 планируется ввести в строй, при этом головной корабль этой мини-серии «Иван Грен», начатый постройкой в 2004 году, до сих пор не вошел в  состав флота.

Российское кораблестроение серьезно пострадало из-за западных санкций, и еще больше – из-за разрыва кооперационных связей с Украиной, а масштабы коррупции в Объединенной Судостроительной Корпорации (ОСК) только  возрастают с каждым скандальным разоблачением. Нет смысла сравнивать эту ситуацию с кораблестроением в США, куда пошли новые инвестиции, но даже на фоне поступательного наращивания мощностей в Китае, обеспечивающих быстрое усиление военного флота, российсrие претензии на поддержание статуса второго флота в мире по боевым возможностям выглядят неубедительно. Неизбежный упадок военно-морской мощи (за исключением подводных лодок) будет размывать позиции России на Ближнем Востоке. Интервенция в Сирии позволила укрепить эти позиции, в основном благодаря невразумительности стратегии США, и создала впечатление готовности России к  новым экспериментам в проецировании воздушной и морской силы. Это впечатление долго не продержится, поскольку заявления о победе и выводе войск не могут скрыть того факта, что Сирия стала ловушкой, из которой Россия не может выбраться без серьезных политических потерь. Необходимость прямой военной поддержки режима Башара аль-Асада лишает Россию какой-либо гибкости и свободы рук в применении силы. Недавнее соглашение о возможности использования авиабаз в Египте вызвало новую волну предположений о намерении России осуществить военную интервенцию в Ливии. За скобками таких спекуляций остается тот факт, что ВМФ решительно не в состоянии обеспечить снабжение даже  ограниченной операции. С таким же успехом можно рассуждать о геополитическом смысле появления российской базы в  Судане.

Все эти умозрительные построения могут быть опровергнуты в любой момент, если еще один из престарелых кораблей российского флота попадет в беду, которая заставит трезво оценить возможности боевого и демонстрационного применения ВМФ. Одним из  путей стабилизации морских коммуникаций может быть расширение пункта базирования в Тартусе, который зачастую изображается полноценной базой, но на самом деле представляет собой пару причалов и несколько складов. Новое соглашение об аренде, подписанное в  январе 2017 года и недавно внесенное Путиным на ратификацию в  Государственную Думу (необходимость такого шага неочевидна), допускает значительное расширение, обставленное рядом условий, но может быть расторгнуто в течение года. При отсутствии крупных надводных кораблей и ненужности такой базы для подводных лодок, Тартус может стать пунктом базирования отряда малых ракетных катеров класса «Каракурт» (Проект 22800, восемь единиц в постройке, еще четыре законтрактованы). Одной из проблем при планировании расширения российской базы в черте сирийского порта является высокий риск террористических атак, и взрывы в мае 2016 года должны послужить уроком.

Инвестиции в сирийскую базу могут быть сочтены «геополитически необходимыми», но их придется изыскивать в сокращающемся оборонном бюджете. Командование ВМФ явно предпочтет добавить финансирования своей кораблестроительной программе, нежели урезать фонды на ремонт флагманов для того, чтобы осваивать не слишком нужный и  надежный Тартус. Помимо всех прочих расходов, флот активно работает в Арктике, что означает не только строительство баз, но и введение в строй новых кораблей. В составе Северного флота никогда не было кораблей ледового класса, но теперь новая серия сторожевых катеров типа «Иван Папанин» (Проект 23550) должна ликвидировать этот изъян. Затягивание строительства атомного ледокола «Арктика» говорит о серьезной нехватке средств, так что в ближайшие годы арктический приоритет будет жестко конкурировать с сирийским.

Выводы

Командование ВМФ и лоббисты ОСК будут продолжать требовать ресурсы, необходимые для реализации поставленных целей, но Путин скорее всего будет избегать жестких решений по приоритетам, направляя «президентские фонды» то на один проект, то  на другую задачу. Такая «гибкость» представляет серьезную проблему как для планирования операций сокращающимся корабельным составом, так и для «потенциального противника», поскольку командование ВМС США и ведущих стран НАТО вынуждено оценивать риски по максимуму. Одним из таких рисков является возможное истолкование любой катастрофы на море как враждебного акта. В  середине 2000 года Путин столкнулся с попытками адмиралов представить катастрофу подводной лодки «Курск» как результат столкновения с американской субмариной. Только решительное проявление политической воли опровергло эту «гипотезу», и неочевидно, что главнокомандующий найдет такую волю в следующей критической ситуации.

Перспектива усиления подводных сил российского флота в целом хорошо знакома командованию ВМС США, которое развернуло целый комплекс работ по созданию средств противолодочной борьбы и активно отслеживает развертывание дизельных российских подлодок в Восточном Средиземноморье. Большую озабоченность вызывает появление противокорабельных ракет «Циркон», против которых пока не существует надежных средств защиты. Как и «Калибр», эти ракеты могут быть развернуты на небольших платформах, а возможность появления в  Тартусе ракетного комплекса «Бастион», оснащенного ракетами «Циркон», может серьезно изменить баланс военно-морских сил в регионе.

Главное внимание в стратегическом и оперативном планировании НАТО уделяется сейчас противодействию военной активности России на Балтийском и – во вторую очередь – Черноморском театрах. Одним из важных моментов в этом планировании является тот факт, что российский флот вынужден направлять значительную и относительно возрастающую долю своих ресурсов на поддержку сирийской интервенции, что существенно снижает его возможности на этих двух театрах. Черноморский флот в  особенности настолько загружен работой по обслуживанию сложных морских коммуникаций, проходящих через турецкие проливы, что его возможности по  установлению эффективного контроля над районами непосредственной ответственности ослаблены, несмотря на важное значение баз в Крыму. Верховное командование не видит необходимости в приведении геополитических амбиций и стратегических сверх-задач в соответствие с сокращающимися возможностями. Боевой потенциал ВМФ сокращается быстрее, чем у любого другого вида вооруженных сил, и отсутствие реалистических оценок и разумных директив ведет к его глубокой деградации, чреватой риском катастроф. 

Оригинал: ПОНАРС Евразия     


  Сергей Куделя, Бэйлорский университет, США

7 мая 2015 года трое военнослужащих Вооруженных сил Украины выехали на задание по  поиску пособников сепаратистов в Сартане — небольшом поселке городского типа на  юге Донецкой области. Они затолкали в багажник своей машины случайно задержанного подозреваемого и вывезли его для допроса в соседнее село Гнутово, где потребовали от него назвать всех известных ему местных сепаратистов. После того как подозреваемый несколько раз отказался отвечать, его жестоко избили и  оставили умирать на окраине соседнего поселка. Вслед за обнаружением его тела, военнослужащие были быстро арестованы. Год спустя, однако, все трое получили почетные награды за оборону Мариуполя, а один из них был даже награжден орденом «За мужество» президентским указом. Государственные награды стали основанием для более мягких приговоров.[1] Один военнослужащий был освобожден условно, а двое других получили всего по одному году заключения.

В  настоящей аналитической записке исследуются причины и последствия продолжающихся нарушений права на физическую неприкосновенность, практикуемых на контролируемых Киевом территориях Донбасса государственными структурами и  связанными с ними военизированными группировками. В записке утверждается, что непрекращающееся использование репрессивных практик против местного гражданского населения подрывает авторитет государства в регионе, создает дополнительные препятствия для урегулирования конфликта и может стать предвестником использования подобных акций против всех оппонентов нынешнего режима.

Объекты и разновидности правонарушений

На  протяжении независимости, Украину преимущественно относили к частично свободным государствам со средним уровнем ограничений гражданских свобод.[2] Однако, начиная с 2014 года, её оценка по шкале политического насилия выросла со среднего до высокого уровня, демонстрируя, что «убийства, исчезновения и пытки стали неотъемлемой частью жизни» в стране. Ухудшение ситуации можно частично списать на те широкомасштабные нарушения прав человека, которые имеют место на удерживаемых сепаратистами территориях. Вместе с тем, применение физического принуждения против гражданского населения также стало стандартным явлением в рамках «антитеррористической операции» (АТО).

Как показывает рассчитанный международным проектом V-Dem индекс, насилие, совершаемое в Украине проправительственными акторами последние три года, достигло самого высокого уровня с момента обретения государством независимости (cм. График 1). Доклады Управления Верховного комиссара ООН по правам человека (УВКПЧ ООН) остаются самым обширным источником информации о совершаемых представителями государства и связанными с  ними группировками нарушениях прав на физическую неприкосновенность в Украине. Первое свидетельство об организованных Службой безопасности Украины (СБУ) насильственных исчезновениях людей в Донбассе появилось в августе 2014 года, а  каждый очередной доклад упоминал все новые эпизоды исчезновений. К августу 2016 года УВКПЧ ООН пришел к выводу о том, что «украинские власти тайно допускали лишение граждан свободы на длительные периоды времени». Наблюдатели за соблюдением прав человека установили, что существует «сеть неофициальных мест заключения, многие из которых расположены в подвалах зданий региональных СБУ не только в населенных пунктах Донбасса, но также в Харькове, Одессе, Запорожье, Полтаве и других городах». Власти часто опирались на добровольческие батальоны (в частности, на «Азов» и ДУК «Правый сектор»*) при задержании подозреваемых в сепаратизме и проведении допросов на военных базах перед передачей задержанных под стражу в государственные учреждения. Заключение без права переписки и общения до официальной регистрации подозреваемых в системе уголовного правосудия стало обыденной практикой. Некоторые жертвы, вслед за  официальным освобождением из тюрьмы, были снова помещены под стражу и  содержались в тайных местах без предъявления обвинений, часто в целях обмена пленными.

График 1. Индекс физического насилия и его компоненты в Украине 1992 – 2016 гг. (V-Dem) (Обозначения: синяя линия — Свобода от политических убийств; красная линия: Индекс физического насилия; зеленая линия: Свобода от пыток)

Источник: База данных 7.1. по  видам демократии

Задержания и допросы обычно сопровождались угрозами, избиениями и пытками, целью которых было добиться признаний в пособничестве непризнанным республикам ДНР/ЛНР, получить информацию или просто наказать людей за предполагаемые правонарушения. Случаи применения пыток, упоминаемые в докладах УВКПЧ ООН с августа 2014 по  июнь 2017 года, включают использование электрического тока, удушение с помощью газовых масок и пластиковых пакетов, избиение резиновыми молотками и палками, имитацию утопления, имитацию казни, подвешивание за связанные за спиной руки, лишение пищи и сна, принуждение к стоянию у стены в неудобной позе. В июне 2017 года УВКПЧ ООН назвала систематическим применение сотрудниками СБУ пыток и их жестокое обращение с задержанными в связи с конфликтом в  Донбассе. Задержанных запугивали применением сексуального насилия и убийством членов их семей. После неоднократных обращений к украинскому правительству, УВКПЧ ООН пришло к выводу, что «власти не желают расследовать обвинения в пытках, особенно когда жертвами являются лица, задержанные по связанным с национальной безопасностью основаниям или рассматриваемые в качестве сторонников федерализации». По утверждению УВКПЧ ООН, это подает сигнал исполнителям о том, что «они обладают иммунитетом с точки зрения ответственности за нарушения прав человека, совершенные против задержанных по делам, связанных с конфликтом на юго-востоке Украины». УВКПЧ ООН также собрало свидетельства о совершенных украинскими военнослужащими внесудебных убийствах и о гибели от пыток подозреваемых в  сепаратизме. По оценке УВКПЧ ООН, к маю 2016 года как минимум 115 человек стали жертвами «произвольного лишения жизни, внесудебных казней и расправ», «умерли во время содержания под стражей». Опубликованные в 2017 году доклады упоминают два случая внесудебных казней и новые случаи применения пыток в находящихся под правительственным контролем городах Донбасса, что указывает на непрекращающийся характер подобных практик.

Почему в Украине осуществляются репрессии?

Расположение и выбор объектов явно указывают на связь роста репрессий с вооруженным конфликтом в Донбассе. Осуществляемое проправительственными акторами насилие проходит по линии раскола, усилившегося во время протестной мобилизации в  Донбассе в преддверии конфликта. Жертвами похищений, пыток и казней были, прежде всего, подозреваемые в поддержке автономии для региона либо его отделения от Украины. Приписывание кому-либо «сепаратистской идентичности» стало распространенным оправданием грубейших нарушений прав человека и  действий, выходящих за пределы нормального процесса правосудия. Географическая ограниченность насилия районами концентрации потенциально большого количества сторонников сепаратистов имеет сходство с динамикой насилия в других гражданских войнах. Этот факт соответствует более раннему выводу о том, что гражданская война способствует росту числа случаев применения правительственными силами репрессивных практик. Гражданские войны также усугубляют эффект гибридного режима (подобного украинскому), для которого характерны риски более быстрого темпа нарастания репрессий, нежели в демократиях или автократиях.

Одним из  запустивших нынешний репрессивный цикл механизмов стало распространение добровольческих батальонов, слабо контролировавшихся правительством на ранней стадии конфликта. Согласно одной из основанных на сравнительном анализе работ, усиление роли парамилитарных группировок во время вооруженного конфликта значительно увеличивает частоту нарушений права на физическую неприкосновенность. Хотя в Украине в нарушениях прав человека были обвинены лишь некоторые добровольческие батальоны, УВКПЧ ООН утверждает, что в течение первого года войны парамилитарные формирования, нередко действовавшие в сотрудничестве с  СБУ, стали наиболее частыми нарушителями. Это соответствует аналогичной модели использования вооруженных групп в других конфликтах, когда перегруженное государство делегирует часть своей монополии на принуждение негосударственным акторам, зачастую мотивированным экстремистскими идеологиями. Оно предлагает им  доступ к военным ресурсам и определенную степень безнаказанности за их действия. В дальнейшем это позволяет властям перекладывать ответственность за часть самых вопиющих преступлений на  негосударственные группировки, в то же время извлекая стратегическую выгоду из  их незаконных действий в форме получения информации или уничтожения оппонентов. Украинский пример также демонстрирует то, как введённые в обиход парамилитарными структурами репрессивные практики были продолжены Службой безопасности. СБУ несет ответственность за большинство злоупотреблений начиная с конца 2015 года, с тех пор как президент назначил председателем СБУ Василия Грицака. Ранее Грицак был руководителем Антитеррористического центра и, по выражению Петра Порошенко, «директором войны».

Ключевым фактором, позволившим украинским властям реализовывать политику внесудебного насилия, стало устранение внутренних и внешних ограничений на государственные репрессии. Правительство нейтрализует своих критиков из СМИ и гражданского общества обвинениями в том, что они являются «пятой колонной», и угрожает им преследованиями. Среди тех, кто был непосредственным свидетелем злоупотреблений лиц, действующих от имени государства, широко распространена боязнь мести. Это подталкивает к самоцензуре в  СМИ, налагает ограничения на распространение критической информации о  нарушениях прав человека, препятствует информированию общества о масштабе проблемы. Еще одним фактором, способствующим сохранению репрессий, является бездеятельность институтов горизонтального контроля, таких как законодательный и  судебные органы. Вместо того, чтобы потребовать прекращения незаконных практик, некоторые парламентарии успешно вмешивались в судопроизводство для прекращения любых расследований плохого обращения с гражданским населением. Сходным образом, cуды оказались податливыми в ситуациях политического давления со стороны высокопоставленных правительственных чиновников, откладывая слушания, вынося приговоры об условных наказаниях, снимая наиболее тяжелые обвинения. Наконец, лидеры западных стран избегают открытой критики украинских властей за плачевную ситуацию с правами человека. Это представляется особенно серьезным упущением, учитывая, что постоянные нарушения гражданских прав и неограниченная законами исполнительная власть являются симптомами сползания страны в авторитаризм.

Эффекты и последствия

Продолжение репрессий против гражданского населения в  Донбассе будет иметь три основных последствия для траектории развития украинского политического режима и перспектив урегулирования конфликта в  краткосрочной перспективе.

Во-первых, это может означать наделение СБУ дополнительными дискреционными полномочиями и большей институциональной автономией после того, как президент назначил главой СБУ своего давнего приближенного Василия Грицака. Защищенность от любого независимого внешнего надзора позволяет сотрудникам службы получать неформальное вознаграждение посредством вымогательства денег у частных компаний или создания преимуществ для связанного с представителями СБУ бизнеса. Такого рода отношения взаимной эксплуатации, построенные на выдаче подрядов на внесудебное насилие в  обмен на доступ к ренте, могут оказаться предвестником более широкого подавления оппозиции в том случае, если будет нарастать неопределенность в  отношении перспектив переизбрания Порошенко. Уже возрастают масштабы вмешательства службы безопасности в работу активистов гражданского общества и журналистов. Дальнейшее расширении диапазона репрессий может быть вызвано опасениями исполнителей, что смена власти приведёт к их судебному преследованию, а также потери контроля над потоками ренты. Поэтому кризису в процессе передачи власти может сопутствовать продвижению сотрудников спецслужб на  высокопоставленные позиции в государстве. Избирательные репрессии в Аргентине против подозреваемых в пособничестве повстанцам в 1970-е годы стали предвестником военной диктатуры и «грязной войны» против оппозиции, в которой погибли десятки тысяч человек. Вооруженные группы (некоторые из которых уже угрожают насилием в том случае, если их политические оппоненты вернутся к власти) могут сыграть роль добровольных палачей в процессе зачисток оппозиционеров. Если кроме подавления гражданских свобод начнётся и ограничение базовых политических прав, то  нынешнее сползание станы в авторитаризм перерастёт в полномасштабный авторитарный разворот.

Во-вторых, развязывание вооруженного конфликта в Донбассе отчасти стало результатом глубокого кризиса легитимности пост-майдановского украинского правительства. После восстановления контроля над большей частью региона, украинским властям не удалось создать легитимную основу нового политического порядка. Последний опрос Международного республиканского института показывает, что лишь 10% респондентов в контролируемых правительством районах Донбасса согласны, что украинское правительство делает достаточно для сохранения этих территорий в составе Украины. Согласно тому же опросу, в пятерку политиков, к которым в Донбассе относятся наиболее благожелательно, входят исключительно бывшие лидеры Партии регионов (ПР). Негативный рейтинг одного из тяжеловесов ПР Александра Ефремова, который провёл последний год за решёткой по обвинению в сепаратизме, сильно отстает от уровня отрицательного восприятия президента Порошенко (47% против 78%). Непрекращающиеся злоупотребления со стороны спецслужб и неэффективность механизмов юридического удовлетворения соответствующих претензий могут лишь углубить недоверие и  усилить негодование граждан по отношению к государству. Хотя большинство жителей в  подконтрольных правительству районах Донбасса предпочитают объединение с  Украиной, ощущение политической маргинальности вкупе с экономической разрухой означают, что относительные стабильность и мир в этих районах зиждутся на очень ненадежной базе.

В-третьих, безнаказанность спецслужб, преобразование вооруженных группировок в имеющие в своём распоряжении танки и артиллерию получастные армии и слабость внешних ограничителей их действий представляют собой серьезную проблему для урегулирования конфликта в Донбассе. Одним из главных препятствий на пути к миру является недостаточная надежность обещаний правительства реализовать соглашения о разделении властных полномочий и обеспечении амнистии для бывших участников незаконных вооруженных формирований. Трёхлетняя история нарушений прав лиц, подозреваемых в сепаратизме ставит под сомнение не только  способность, но и желание властей соблюдать мирные договоренности. Учитывая персональные риски для десятков тысяч людей, связанных теперь с управлением мятежными образованиями ДНР/ЛНР, вероятность реализации какой-либо мирной договоренности в таких условиях очень мала.

Украинское руководство пока еще обладает инструментами для решения обозначенных проблем. Оно может завоевать доверие как партнер по переговорам в  Минском процессе, положив конец практике насильственных исчезновений и  внесудебного насилия. Оно может создать независимую комиссию по расследованию преступлений, перечисленных в докладах УВКПЧ и других организаций, а также по  сбору свидетельств жертв таких преступлений. Оно может создать сильную независимую систему надзора за деятельностью спецслужб, задействовав для этого парламент, антикоррупционные органы и институты гражданского общества. Оно может послать твердый сигнал, распустив и  разоружив военные формирования, связанные с крайне правыми политическими силами.

Эти меры, однако, могут подорвать институциональную основу власти Порошенко и оставить его без ключевого ресурса принуждения перед запланированными на май 2019 года президентскими выборами.  Для достижения договоренности ему все же понадобится сделать ощутимые уступки сепаратистам, что может вызвать активное противодействие крайне правых и создать новые угрозы действующей власти. В итоге, для Порошенко личные выгоды от продолжения репрессивных практик скорее перевесят политические издержки, связанные с его неспособностью сделать реальные шаги к  окончанию войны. Этот расчет окажет решающее влияние как на результативность международных усилий по  разрешению конфликта, так и на динамику предстоящей президентской кампании. 


[1] См. текст приговора Ильичевского районного суда города Мариуполя Донецкой области, Дело № 264/6729/15-к, 7 ноября, 2016 года: http://www.reyestr.court.gov.ua/Review/62506424 (доступно только на территории Украины). 

[2]Украина была в категории свободных только четыре года после Оранжевой революции, см.: https://freedomhouse.org/report/freedom-world/2017/ukraine.


Оригинал: ПОНАРС Евразия

(Организация запрещена в России)

  Нона Шахназарян, Национальная академия наук Республики Армения

С конца 2012 года термины «гендер» и «гендерное равенство» в армянском дискурсивном пространстве стали подаваться с откровенно негативным подтекстом, вплоть до того, что  стали использоваться в качестве оскорблений. Заметный откат в этой области имеет широкие транснациональные измерения. «Анти-гендеризм» (как мы могли бы назвать это движение) во всем регионе и в Армении в частности связан, в основном, но не исключительно, с воздействием российской мягкой силы. Когда в 2013 году Армения вступила в состав государств возглавляемого Россией Таможенного союза, гендерные вопросы стали еще одним спорным узлом в идеологической конфронтации Европа-Евразия, Запад-Восток.

Консервативные силы в  Армении, которые уже и прежде имели склонность к возвеличиванию традиционных гендерных ролей и идентичностей, стали твердить, что гендерные дискуссии являются результатом повестки дня носителей западных ценностей и посему соотносятся с моральным и демографическим упадком. Эскалация дискурсов и резко негативное отношение к гендерным вопросам были подкреплены геополитическими стратегиями и инструментами Кремля, целью которых является отведение постсоветских государств от западных политических и социальных стандартов обратно к «российскому» мировоззрению. Эта тактика отталкивания/отваживания и  её результаты имеют последствия для будущих политических событий в Армении и в регионе в целом.

Гендерная истерия: битва слов и миров(оззрений)

Сразу после своей независимости Армения подписала международные соглашения, которые одобрили гендерное равенство, например, такие как Конвенция ООН о  ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW) в 1993 году. Однако, несмотря на высокий уровень законодательной либерализации в Армении, законы часто сталкиваются с сопротивлением и функционируют слабо. Поворотным моментом стал 2013 год, когда филиалы организации «Родительский комитет» начали работу по продвижению идеалов так называемой евразийской семьи в пяти странах (Россия, Украина, Молдова, Грузия, Армения). Панармянский родительский комитет, наряду с рядом других организаций, спешно взялся за организацию различных действий против НПО, а также против государственных законов, прописывающих соблюдение и защиту прав человека. Наиболее видные армянские активисты подверглись шантажу, были оклеветаны и  публично (используя социальные сети) занесены в черный список. Собственно, под давлением подобного рода консервативных сил 20 мая 2013 года правительство Армении внесло и утвердило поправки к закону «Об обеспечении равных прав для мужчин и женщин», одним из главных достижений коих стало исключение термина «гендер» из всех официальных документов.

С 2013 года армянское сообщество ЛГБТ и правозащитные организации зафиксировали многочисленные нападения как на сексуальные меньшинства, так и на индивидов, занимающихся их адвокацией. В столь агрессивном социальном контексте даже Армянская Апостольская Церковь стала выглядеть умеренной в отношении ЛГБТ проблем. Юлия Антонян, антрополог, специалист по исследованиям религии, пояснила, что Армянская церковь предпочла оставить гендерные проблемы в  светской сфере, что, однако, привело к тому, что вся эта сфера была «приватизирована» рядом субъектов, в том числе ультранационалистов и российских проводников мягкой власти. Бывший директор НПО «Общество без насилия» Анна Никогосян объясняет новые витки гендерной истерии в стране как политический инструмент российской политики склонения широкой общественности к поддержке вступления в Таможенный союз / Евразийский экономический союз в противовес подписания Торгового соглашения об ассоциации с ЕС.

Исходящие от России посылы о разного рода моральных паниках, страхах и демографическом упадке в  Армении шли рука об руку с вбрасыванием в социальное обращение ряда неопатриотических тем, таких как призыв в армию и пронаталистская политика. Дошло до того, что была сделана явная параллель между ЛГБТ и памятью о геноциде армян. В этой связи сообщества ЛГБТ назывались «турками», с целью навесить на них дихотомичные по своей сути ярлыки врагов. В 2013 году на одной из центральных улиц Еревана появилась афиша с лозунгом: «Гендерное извращение есть геноцид». Представители Панармянского родительского комитета продолжали гнуть свою линию относительно того, что законодательство о гендерном равенстве угрожает выживанию нации, тем самым манипулируя наиболее мощным и всепронизывающим мета-нарративом, исходящим из  глубинных регистров общественной памяти Армении. Кампании в социальных сетях снова и снова воспроизводили эти негативные утверждения. В том же ряду онлайн-петиция на сайте change.org, в которой были отражены следующие комментарии: «Слово «гендер» подрывает традиционные моральные ценности. Гомосексуализм станет широко распространенным, и таким образом родится меньше детей, что приведет к снижению нашего и без того слабого демографического роста, и, учитывая военные проблемы, с которыми сталкивается наше государство, это может угрожать нашей национальной безопасности». По словам блогера Тиграна Кочаряна, который играл ведущую роль в волне протестов против равенства, «вскоре мы примем закон против дискриминации и закон о ювенальной юстиции, и  эти три закона, взятые вместе, очень опасны <...>. Мы движемся к  <...> Европе, но в то же время нам необходимо позаботиться о сохранении нашей национальной идентичности». (Третий закон, на который ссылается Кочарян,  — это закон о предупреждении домашнего насилия).

Нарративы подобного рода возникли параллельно с внутренними российскими и международными посылами Кремля, которые, между прочим, обыгрывали слова гей и Европа, соединяя их  вместе — «Гейропа» (Европа, таким образом, преподносится как источник и  распространитель гей-культуры), тем самым создавая новые траектории сговора с  влиятельными региональными и западными консервативными организациями. Целью России была (и есть) дискредитация Запада как цивилизационной модели, к которой не должны стремиться постсоветские граждане, а якобы взамен им следует сохранять статус-кво с его извечным акцентом на культуре мачизма, при котором гендерные роли, соответственно, остаются фиксированными. Валери Сперлинг в  своей книге «Секс, политика и Путин: политическая легитимность в России» (Oxford University Press, 2014, стр. 2) объясняет, «... в России политические акторы включили гендерные нормы в «набор инструментов и рычагов» по укреплению своей политической власти в связи с доступностью и широчайшим резонансом этих аспектов культурной идентичности как на уровне элиты, так и на уровне масс». Поскольку мачизм и гегемонная маскулинность являются самой сутью патриархата, они, по сути, и предоставляют соответствующие способы для обоснования понятия о том, что быть могущественным, сильным мужчиной естественным образом сопряжено с политическим лидерством, тем самым подспудно и явно подтверждая политический статус-кво авторитаризма.

Собственно говоря, анти-гендерное движение, по своей сути представляет собой  довольно упрощенный подход, который позволил правящим элитам говорить на языке консервативного большинства: мачо-мужик против гомосексуалиста и  Евразия против Европы, соответственно.

Постсоветская Армения имеет длинный список уступок запросам и требованиям России. Одним из таких примеров является случай, когда во время российско-украинского кризиса в 2014 году российский посол в Армении Иван Волынкин заявил, что Армения должна «нейтрализовать НПО, которые стремятся вбить клин между Россией и Арменией». Двумя годами раньше, 21 ноября 2012 года, Россия приняла свой драконовский «закон об НПО», предписывающий многим НПО (по факту, наиболее эффективным из них) официально зарегистрировать себя в статусе «иностранный агент». Армянский НПО-сектор выдержал выпад, твердо возразив, что в стране нет организаций, которые пытаются помешать развитию армяно-российских отношений, таким образом ясно давая понять, что на сей раз не позволит внешним силам повлиять на свою суверенность, в частности, посредством хорошо финансируемого Всероссийским родительским комитетом своего же местного филиала. И без тщательного изучения очевидно, что проводники российской мягкой силы вкупе с армянскими консервативными силами сосредоточены на распространении моральных паник касательно прав женщин и геев, чтобы таким способом сорвать выполнение требований по соблюдению прав человека, исходящих из ЕС.

Надо сказать, что анти-гендерные нарративы имеют свои аутентичные исконные основы в южнокавказских обществах. Согласно Альтернативному/Теневому отчету неправительственных организаций от 2016 для Комитета по ликвидации дискриминации в отношении женщин (КЛДЖ/CEDAW), «глубоко укоренившиеся убеждения в отношении традиционных семейных ценностей приводят к гендерным стереотипам и питают представление о том, что мужчины должны доминировать, а женщины — покорно подчиняться им». Оправдание неравенства часто основано на культурных и социальных нормах, которые предписывают мужчинам быть агрессивными, физически сильными, бесстрастными и  контролирующими, а женщина, в свою очередь, — пассивными, заботливыми, покорными, эмоциональными, слабыми и зависимыми от мужчин. Несомненно то, что российские политиканы, смогли сыграть на этих культурных  стереотипах, причем им удалось задействовать  довольно минимальные затраты и усилия.

Культурные войны или просто бизнес, как обычно?

В большинстве стран существуют «анти-гендерные» движения, вброшенные в  современную социальную реальность как механизм борьбы с гендерным равенством и  правами ЛГБТ, хотя, похоже,  они особенно сильны в постсоветских государствах. В список исключений не входят и  страны-члены ЕС, которые испытывают глубинные внутренние расхождения по этим вопросам (яркий пример представляет, среди прочих, Польша). Заметное оживление в этой сфере в последние годы наблюдается в России в связи с тем, по-видимому, что российское руководство утратило чувство безопасности, кардинально пересмотрев свои пиар стратегии и изменив содержание посылов своих пиар кампаний, включающих среди прочего лозунги о необходимости поддерживать так называемые традиционные ценности.

В мае 2013 года в Армении был принят новый закон, который способствует равенству между мужчинами и женщинами. Как видим, он недвусмысленно не упоминает термин «гендер», тем самым не упоминая и не оговаривая какого бы то ни было статуса для представителей ЛГБТ сообщества. Невзирая на это, Армения пытается привести свои законы в соответствие с такими институциями, как Совет Европы и  Европейский союз. Это делается с целью, во-первых, соблюсти условия конвенций, которые она уже подписала, и, во-вторых, чтобы торговаться с Западом на предмет дальнейших уступок. Майский закон 2013 года является частью более широкой серии правительственных мер, причем последние имели искренние намерения установить надежный заслон всем видам дискриминации. Однако, в связи с тем, что тема борьбы с дискриминацией подстрекается агентами «анти-гендеризма», на первый план вышли широко распространенные консервативные ценности.

Точно так же полемика о  насилии в семье и связанное с этим движение по принятию соответствующих законов застопорились как  в связи с решением Москвы о полу-декриминализации домашнего насилия в России, так и под давлением со стороны армянских консервативных групп. Резкой критике подверглись те, кто пытается дать ход решению гендерных проблем. Например, получивший образование на Западе юрист-активист Арам Вардеварян, обвиняемый в том, что он находится под влиянием «западных ценностей» (на языке оригинала обвинение звучало так: «Kembridgi phoshin drela vranery» — «Они посыпали себя кембриджской пылью»).

Филарет Берикян, заместитель министра труда и один из двух авторов проекта закона о насилии в семье, настаивал на том, что закон хорошо написан, а его критики просто недостаточно хорошо информированы. Антрополог Агаси Тадевосян не  согласился с подобной оценкой и заявил, что законодательство показало отсутствие знаний о предмете, и что общественность недостаточно информирована об обсуждаемых проблемах. По крайней мере три армянские политические партии с  явно консервативными программами выступили заодно с анти-гендерным движением: правящая Республиканская партия Армении (Hayastani Hanrapetakan Kusaktsutyun), Консервативная партия (Hayastani Pahpanoghakan) и Армянская революционная федерация-Дашнакцутюн (Hay Heghapokhakan Dashnaktsutyun).

Заключение

Ситуация в Армении может служить примером для изучения того, как термин «гендер» стал полем битвы в борьбе по  созданию новых геополитических разделений и оспариванию политического статус-кво в пользу российского влияния, движимые стремлением выиграть в  обновленных геополитических условиях, сохраняя при этом власть кремлевской элиты. Консервативные силы в Армении и России тактически эксплуатируют «моральные паники» (Коэн, 1972) и феномен, который укладывается в понятие «родительская власть», то есть мифологизированная сакрализация власти родителей как часть системы «традиционных ценностей». Анти-гендерная кампания начала разворачиваться, когда Армения присоединилась к Таможенному союзу. В короткие сроки термин «гендер» и связанные с ним проблемы ЛГТБ стали табу. Слово «гендер» было принципиально исключено из законодательства, вытеснено из  публичного дискурса и стигматизировано как эквивалент гей-культуры, то есть в  культурном контексте Армении, по сути дела, оно стало употребляться как пейоративная, нецензурная лексика.

Контр-стратегии в связи с  описанными социальными явлениями остаются ограниченными. В Армении лишь горстка гражданских активистов предлагают позитивные дискурсы касательно гендерных вопросов. Представители НПО-сектора в значительной степени считают, что, если бы в разгар анти-гендерной кампании 2013 года государство предпочло бы проинформировать свое население по меньшей мере о значении понятия «гендер», тем самым выбирая независимое морально-этическое участие вместо политики избегания и ублажения потребностей Кремля, – ​​враждебную реакцию в отношении правозащитников и членов ЛГБТ сообщества можно было бы  блокировать, а пагубный эффект антигендерной кампании на законодательную реформу  можно было бы предотвратить.

Однако, возможности для прогрессивных достижений в области политики в Армении все же существуют: по  разным причинам граждане с подозрением относятся как к России, так и к Западу. Для местных и региональных представителей гражданского общества это открывает проспекты для разработки образовательного и информационно-пропагандистского плана с целью изменить отношение к сексуальным меньшинствам, протолкнуть в  мейнстрим этику ненасильственного поведения и продвигать базовые права человека для женщин, членов ЛГБТ и людей с ограниченными возможностями.

Оригинал: ПОНАРС Евразия

 Элизабет Вишник, Монтклерский государственный университет, США

В последние годы Южная Европа стала новым приоритетом для российско-китайского партнерства. Культурные и религиозные связи со странами с  православным большинством позволяли России играть особую роль в  регионе на протяжении длительного времени, в то время как Китай является в  данном регионе новым игроком. Хотя у каждой из двух стран имеются свои причины для развития экономического сотрудничества с Южной Европой (для Китая это участок проекта «Один пояс и один путь», в то время как для России регион может стать альтернативой поставкам газа через Украину), оба государства все больше следуют параллельным курсам, включая продвижение своих собственных интересов за  счет европейского единства.

Китай и Южная Европа

Инициированный Китаем в 2013 году проект «Один пояс и  один путь» главным образом нацелен на реализацию китайских планов развития инфраструктуры в Центральной и Южной Азии, но, вместе с тем, Южная Европа является ключевым местом назначения как для морских, так и для трансконтинентальных маршрутов. Высокий уровень участия Италии, Греции, Сербии, Испании и Турции в форуме «Один пояс и один путь» 14-15 мая 2017 года свидетельствует об интересе южноевропейских стран к развитию экономических связей с Китаем. Китайские инвестиции поступают в регион поэтапно, не привлекая особого внимания, однако они заслуживают рассмотрения в качестве тенденции наращивания китайского экономического присутствия в регионе, что будет иметь важные последствия для Европы и США с точки зрения политики и безопасности.

В ходе визита экс-премьер-министра КНР Вэнь Цзябао в  Польшу в 2012 году, китайское правительство выдвинуло новую экономическую инициативу «16+1», которая включает инвестиции, льготные займы, поддержку торговли и ежегодные саммиты в Центральной и Восточной Европе. В число включенных в инициативу 16 государств оказались 11 стран-членов ЕС и пять не  входящих в Евросоюз стран Центральной Европы и Балтийского региона.[1] В течение саммитов последних лет были разработаны проекты сотрудничества. В частности, белградский саммит 2014 года призвал связать процесс «16+1» с китайскими инвестициями в инициативу «Один пояс и один путь», включая железнодорожные маршруты и прочую инфраструктуру. Саммит 2015 года в Сучжоу был посвящен проблемам морских маршрутов Шелкового пути, соединяющих Китай с Европой через Балтийское, Адриатическое и Черное моря. Саммит 2016 года, который прошел в латвийской столице Риге в ноябре 2016 года, продолжил разработку Инициативы трех морей по созданию связывающей эти моря инфраструктуры.

Инвестиции Китая в являющийся флагманом греческих морских перевозок Пирейский порт демонстрируют то, как упомянутая китайская инициатива стремится к развитию и комбинированному использованию морской и сухопутной инфраструктуры. Китайская государственная компания COSCO получила Пирейский порт в концессию на 35 лет, что превратит его в транспортный узел китайской торговли в Европе.  В августе 2016 года COSCO купила 51% акций порта за 311,5 млн долл. и планирует далее увеличивать свою долю во владении предприятием до  67% на протяжении последующих пяти лет при условии дополнительного инвестирования в порт 300 млн. евро (326 млн. долл.) инвестиций. Порт будет соединен с железными дорогами в Центральной и Восточной Европе, которые China Railway Construction Corporation построит к 2017 году, чтобы создать высокоскоростное железнодорожное сообщение между Пиреем  и Будапештом. Эти усовершенствования сократят время доставки грузов из Китая в Европу на 10 дней (сейчас товары идут от  Суэцкого канала через Средиземное море, а затем до Атлантического побережья к  городам Севера Европы); с новыми транспортными коридорами они будут идти напрямую от Суэцкого канала (пропускная способность которого недавно удвоилась) к Пирейскому порту. Пирей — ближайший к Суэцкому каналу из европейских портов; кроме того, Китай также вкладывал инвестиции в Египет и Джибути, где он приобрел свою первую зарубежную морскую базу и планирует разместить войска численностью 10000 человек.

Это всего лишь один из примеров начавшегося в 2008 году роста китайских инвестиций в Юго-Восточную Европу. Китайские государственные компании искали новые рынки, учитывая замедление производства в КНР и возникшие после кризиса возможности за рубежом. Помимо инвестиций в транспортный сектор Греции, китайские компании приобрели акции во многих других портах на Средиземном море, включая Геную, Неаполь и Стамбул. Китайские фирмы ориентировались на энергетические проекты, по большей части, в Италии и  Португалии. Так, за последние несколько лет в Португалии 90% инвестиций в  торгующиеся в энергетическом секторе активы пришли из Китая, в то время как в  Италии Китай стал крупнейшим зарубежным инвестором в энергетический сектор с инвестициями более 4 млрд евро (4,35 млрд долл.).

Россия и Южная Европа

Экономический кризис в Греции поначалу спровоцировал спекуляции относительно способности Москвы воспользоваться ситуацией для развития более тесных связей с Афинами. Российские экономические трудности, действия в  Украине и последовавшие со стороны ЕС санкции ограничили какое-либо сближение, несмотря на серию встреч между российским президентом Владимиром Путиным и  избранным премьер-министром Греции в 2015 году Алексисом Ципрасом. Греческая внешняя политика в отношении России, особенно в  энергетическом секторе, расстроила попытки ЕС ограничить усилия Москвы по  налаживанию экспорта энергоресурсов в Европу в обход Украины. Более того, руководство правящей греческой партии «СИРИЗА» раскритиковало наложенные на Россию санкции Европейского Союза. В самом деле, поездка Путина в  мае 2016 года в Афины была одним из немногих визитов, нанесенных российским лидером в страну ЕС со времени введения санкций в 2014 году. В свою очередь, Греция обратилась к России за инвестициями в недавно приватизированные сектора экономики. Обе страны также исследуют возможности сотрудничества в сферах туризма и транспорта наряду с углублением культурных и религиозных связей.

После того как в июне 2016 г. Реджеп Тайип Эрдоган принес извинения за сбитый в Сирии российский самолет, Путин возродил проект «Турецкий поток», впервые предложенный в декабре 2014 года и теперь включавший в себя строительство двух подземных газопроводов из России в Турцию. Страны подписали соглашение об этом проекте в октябре 2016 года. После визита турецкого президента Эрдогана в Москву в августе 2016 года, Турция предложила присоединить «Турецкий поток» к Трансанатолийскому газопроводу (TANAP), который будет транспортировать газ из Азербайджана к греческо-турецкой границе. «Турецкий поток» также можно соединить с газопроводами в Греции и Италии через трубопровод «Посейдон».

Все это противоречит усилиям ЕС и США по снижению зависимости Европы от российского газа и удерживает Грецию от расширения энергетического сотрудничества с Россией. ЕС строит ветку между Грецией и  Болгарией (соединительный трубопровод Греция-Болгария или ICGB), которую подключат к азербайджанским газовым месторождениям через Южный коридор. Этот трубопровод может работать в реверсивном режиме, что означает возможность транспортировки газа в любом направлении, тем самым препятствуя использованию Россией поставок газа в Европу в качестве рычага политического давления.

Помимо этого, Россия и Турция развивают военное сотрудничество, создавая вызов единству НАТО. Эрдоган подвергается все большей критике за концентрацию политической власти в своих руках и широкомасштабные чистки рядов предполагаемых сторонников предпринятой против него летом 2016 года попытки переворота. Поэтому Турция стремится продемонстрировать наличие у нее выбора между различными опциями и сблизилась с Россией. Со своей стороны, Россия отменила введенные против Турции за сбитый самолет санкции, а Анкара приняла решение о закупке российской противоракетной системы С-400 вместо сопоставимых систем США и ЕС. Турция и  Россия провели совместные военно-морские учения в Черном море в начале апреля 2017 года, всего два месяца после того как Турция приняла участие в морских учениях «Щит моря»стран НАТО в регионе.

Перспектива российско-китайской координации

До настоящего времени, Китай и Россия независимо друг от  друга прикладывали усилия по налаживанию сотрудничества с Грецией и Турцией, но  не координировали свою политику.  Однако в долгосрочной перспективе у них может появиться возможность координации, если Греция и Турция будут развивать экономическое сотрудничество со странами БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР). Любая будущая координация деятельности между Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС) и инициативой «Один пояс и один путь» может предоставить возможность для объединения усилий в Южной Европе. Однако для этого страны региона должны желать и быть способными сотрудничать с  ЕАЭС, что в настоящее время нереалистично. Турция в настоящее время является единственной страной Южной Европы, имеющей формальные связи с Шанхайской организацией сотрудничества (ШОС), хотя пока лишь в статусе партнера по  диалогу.

БРИКС

В 2015 году, как раз в разгар экономических переговоров Афин с ЕС, Россия пригласила Грецию к участию в деятельности Нового банка развития БРИКС. Едва ли можно было ожидать, что Греция окажется в  состоянии обеспечить требующийся от участников взнос в 10 млрд долл., в то время как она испытывала трудности с выходом из экономического кризиса. В итоге Афинам удалось договориться с ЕС, и они так и не присоединились к инициативе БРИКС.

Напротив, Турции, которую позиционировали как почти  участника БРИКС, никогда не предлагали вступить в организацию, да Анкара и сама не проявляла интереса к вступлению. В отличие от Греции, Турция не ограничена требованиями ЕС, хотя обе страны и являются членами НАТО. Как заявил один из турецких экспертов, если Турция вступит в БРИКС, она станет позиционировать себя в  качестве ревизионистской державы. Вслед за политическими переменами в Турции после попытки переворота в июле 2016 года, такой вариант может казаться более привлекательной чем ранее перспективой, однако пока нет признаков того, что Турция собирается стать участником БРИКС.

Евразийский экономический союз и инициатива «Один пояс и один путь»

Прошлогоднюю договоренность о сопряжении ЕАЭС с  инициативой «Один пояс и один путь» пока еще предстоит трансформировать в  конкретную повестку сотрудничества. Если бы Греция и Турция в том или ином качестве присоединились к ЕАЭС, как предлагали некоторые российские официальные лица, то это создало бы основу для сотрудничества между Россией и  Китаем, учитывая соответствующие китайские инвестиции в инфраструктуру в Южной Европе. Однако членство Греции в ЕС и таможенное соглашение Турции с Евросоюзом удерживают Анкару с Афинами от действий подобной направленности.

Шанхайская организация сотрудничества (ШОС)

Турция стала партнером по диалогу ШОС в 2012 году. С  этого времени президент Эрдоган периодически выражал интерес своей страны к членству в организации, хотя формально заявки на вступление Турция не подавала. Участники ШОС единогласно избрали Турцию председателем Энергетического клуба ШОС в 2017 г.; причем эту роль впервые предоставили стране, не являющейся членом организации. Китай также приветствовал возможность членства Турции в ШОС и пытался оказывать давление на Анкару по вопросу ограничения политической активности уйгурского меньшинства в Турции. 

По всей видимости, общественное мнение в Турции разделено между Западом и Востоком. За год до июльской попытки переворота 2016 года проведенный Pew Research Center опрос показал, что 55% респондентов поддерживали членство в ЕС, а 47% при этом полагали, что Турции не следует участвовать в любых действиях НАТО, направленных против России. Учитывая, что Турция на протяжении длительного периода является союзником НАТО, представляется любопытным то, что Россия и Иран имели более высокие рейтинги положительного восприятия в Турции, нежели США или ЕС. Как следствие широкомасштабных арестов после попытки переворота и критики Евросоюзом нарушений прав человека в Турции, вероятность ее членства в ЕС еще более уменьшается.

Греция, также являющаяся членом НАТО, — никак не  аффилирована с ШОС. Однако, в последние годы она обсуждала военное сотрудничество с Россией, хотя это стало бы возможным лишь в том случае, если бы санкции с Москвы были сняты. В июле 2016 года Афины и Москва изучали возможность совместного производства в Греции автоматов Калашникова. В 2015 году они также обсуждали перспективы покупки Грецией ракет для комплекса С-300, который Греция приобрела у Кипра в конце 1990-х годов.

Последствия

Китай и Россия следуют параллельными курсами в  экономическом сотрудничестве с такими странами Южной Европы, как Греция и  Турция. Это происходит на фоне экономического и политического кризиса в ЕС и в контексте введенных против России санкций из-за ее действий в Украине. В то время как российская и китайская политика имеют под собой разные мотивы, совокупность их параллельных усилий создает для ЕС и США определенные проблемы:

  • Поддержание роли Украины как транзитной страны для российского газа. ЕС противодействует усилиям России построить подобные «Турецкому потоку» газопроводы в обход Украины.
  • Сохранение единства стран-членов ЕС по вопросу санкций против России. Греция была критически настроена в отношении санкций, и Москва стремилась использовать свои связи с Афинами для размывания единства ЕС по этому вопросу.
  • Препятствование отдельным компаниям в установлении контроля над европейской инфраструктурой. Покупка Китаем контрольного пакета акций Пирейского порта вызвала серьезную озабоченность в ЕС в отношении возможности компании осуществлять монопольный контроль над портом и прочей инфраструктурой.
  • Ускорение превращения Китая в глобальную военно-морскую державу. Рост экономических интересов Китая в Средиземноморском регионе привел к увеличению объема инвестиций в порты региона и к строительству первой военно-морской базы Китая в  Джибути.

ЕС столкнулся на своей периферии со множеством угроз, включая потоки мигрантов с Ближнего Востока и  Африки, а также экономический кризис. Параллельные усилия России и Китая по  вовлечению в сотрудничество соответствующих стран создают обеспокоенность относительно единства ЕС и НАТО. Более того, в свете избрания президентом США Дональда Трампа, американские обязательства по отношению к любой из указанных организаций могут подвергнуться пересмотру, учитывая провозглашаемую Трампом точку зрения, согласно которой союзники США используют Америку в своих интересах.

Не следует исключать того, что усилия России и Китая по налаживанию связей с Южной Европой приобретут конкурентный характер, по крайней мере, в сфере инвестиций в инфраструктуру. Слабость российской экономики, однако, ограничивает эффективность российских усилий и может подтолкнуть Москву к скоординированным вместе с Пекином действиям по инвестированию в европейскую инфраструктуру, если эти инвестиции будут служить потребностям как ЕАЭС, так и инициативы «Один пояс и один путь». Такого координация в Южной Европе в итоге может стать конкретным свидетельством сопряжения этих двух инициатив.

Кроме того, привлекательность российских и китайских предложений странам Южной Европы может со временем снизиться. Есть сведения, что европейские страны озабочены некоторыми последствиями китайских инвестиций в рамках инициативы «16+1», (включая требования задействовать китайских субподрядчиков и закупать произведенное в Китае оборудование), а также растущим дефицитом в торговле ЕС с Китаем. Учитывая экономический кризис в РФ, Россия похоже, взяла на себя слишком много обязательств, приняв решение о строительстве еще двух крупных газопроводов в дополнение к «Турецкому потоку»: соединяющего Балтийский регион с Германией «Северного потока», а также «Силы Сибири», которая свяжет Россию с Китаем. Если цель Турции состоит в том, чтобы стать газовым хабом, это приведет к ее уходу от чрезмерной зависимости от России (от которой Турция сейчас получает 56,3% газа), даже несмотря на то, что отношения между двумя этими странами к настоящему времени существенно улучшились.

Оригинал: ПОНАРС Евразия


[1] Из  стран-членов ЕС в проекте участвуют Болгария, Хорватия, Чешская Республика, Эстония, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния, Польша, Румыния, Словацкая Республика, Словения; из не входящих в ЕС стран — Албания, Босния и  Герцеговина, Македония, Черногория, Сербия. В последней из упомянутых групп все государства кроме Боснии и Герцеговины являются кандидатами в члены ЕС.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире