Мне сегодня написала незнакомая женщина. Ворвалась вот так в мое светлое предрождественское 4 января и рассказала, что ее муж попал в жуткую аварию. «Травма головы, врачи говорят вряд ли, но я не верю… Он ведь поправится, да?»
Новогодние праздники — это время, когда мы особенно уязвимы. И дело даже не только в том, что уровень общей неадекватности зашкаливает, отчего в три раза вырастает количество самых разнообразных ЧП. Оно ещё и в том, что во все эти кануны очень хочется верить в чудеса. И получать реальное подтверждение того, что они действительно существуют. Особенно, если больше рассчитывать не на что.
Одну такую историю я очень хорошо знаю и, наверное, сейчас самое время ее рассказать.

Мой папа – Наполеон
Жизнеутверждающая история о врачебных ошибках

Это была жуткая передряга. Мой папа — ну как обычно, впрочем— сделал все от души. Столкнулся с несущейся навстречу фурой и, крутанув сложное сальто, улетел в овраг. Машина всмятку, папа — в кому. А фура? У фуры фара треснула, если кому интересно.

В сознание он не приходил очень долго, дней пять. Первые сутки еще действовала фраза: ничего-ничего, главное жив! А дальше уже говорить ни у кого охоты не было. Просто ждали и все. Молились. А я еще яблоки с дерева объела. Ничего в рот не лезло, даже чай. А яблоки прям мне покою не давали. Сижу под деревом и ем, а перед носом телефон: мало ли чего. Почему-то казалось, что дурные вести не могут тебя застать за таким прозаическим занятием. Лежащего ничком на диване подкараулят запросто. Ты вздрогнешь, усядешься на кровати, пригладишь зачем-то волосы и будешь глядеть на аппарат, опасаясь ответить. А вот к такому дураку, у которого папа в реанимации, а он сидит под деревом и яблоки жрет, заглянуть побрезгуют.

Так и вышло. Вскоре сообщили, что из реанимации перевели в нейрохирургию. И это был праздник! Тут мы все даже чаю попили. И я, и мама, и сестра. И бутерброд искусали, один на всех.

И тут совет. Если вам когда-нибудь приспичит душу отвести, обдумайте как следует. Не дразните Вселенную. Все знают, что у нее с юмором того. Через край в смысле. И если изо рта рвется фраза: «самое страшное уже позади», смело сделайте два глотка цемента. Лишь бы не вырвалась.

Но я, конечно, сказала ее вслух.

Сначала все шло по плану:

-Особых повреждений нет, небольшая трещина лицевой кости, но это ничего. Сильнейший ушиб двух лобных долей. Будем ждать, рассосется ли гематома. Везунчик ваш папа, такое сальто и ни царапины почти.

Ждать было непросто. Отделение нейрохирургии, наверное, когда-то нарисовал Босх. И с тех пор ничего там не поменялось. Но папа разбавил им там тоску зеленую.

Я сидела, гладила его по голове и говорила:

-Давай, держись, ты же летчик! Ты командир, пап, справишься.

-Летчик,— засмеялась медсестра,— а мы тут все думали, что он певец. Красиво поет, кстати, вы знали?

Папа закрутился на подушке и затянул довольно бодро, не открывая глаз:

-Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайгиии…

Слова песен — единственное, что он хорошо помнил. А ведь это уже ого-го какая надежда!

Время шло, гематома практически рассосалась, но ничего не менялось, даже репертуар. Проблески были, он чего-то вспоминал, а потом опять уносился на серфе по волнам своей памяти. И дольше нескольких минут внимание не концентрировал. Нас совсем не узнавал, видел в окне высотные здания вместо низеньких ёлок, путался в датах, лицах, местах. Знаете, в фильмах потеря памяти у главного героя выглядит трогательно и даже романтично. Нет. Из забавного, разве только — пытался заново свести знакомство с мамой. «Мне 33, а вам сколько?»

А вообще, вел себя крайне беспокойно, все время хотел уйти домой. Вставать было категорически нельзя, поэтому «пациента необходимо зафиксировать, он у вас слишком шустрый». Для него это была еще одна травма. Психологическая. Изредка вырываясь из тумана, обнаруживаешь себя связанным по рукам и ногам. Но доктор был категоричен: надо, держитесь.

Самое страшное началось с санитарок. Обычно они обсуждали все и всех, громко и без лишних церемоний. И вот однажды мы тоже стали одной из утренних тем:

-Да все уже, процесс необратимый, пора в дурку переводить.

Хотелось верить в лучшее, но соседи по палатам оптимизма не внушали. Один, к примеру, после аварии уже три месяца вел себя как годовалый ребенок: ел, ходил, мычал и в туалет ходил там, где нужда застанет.

Врачи отгораживались терминами, но как-то уже не очень уверенно. И тут мы решили не терять драгоценного времени и пригласить специалиста из Москвы.

Уважаемый доктор из уважаемой больницы был готов посетить соседнюю область за 65000 рублей (на нашей машине). Но в этой истории полно чудес, и в результате 65 в процессе переговоров сократились до 25000.

Мы его очень ждали. Все-таки главная больница в столице, все-таки по рекомендации, опытный специалист.

На предварительной встрече, доктор посмотрел снимки и сказал, что ничего особенно плохого в них нет, и непонятно почему все еще не наладилось. Необходим осмотр.

Он пообщался с папой минут десять, и мы вышли в коридор.

-У вас редчайший случай, просто один на миллион,— сказал он, глядя поверх моей головы.

Не берусь воспроизвести дословно, но суть в том, что пока машина летела и крутилась вокруг своей оси, нейроны на каком-то микроскопическом уровне разорвались. И если им удастся сойтись правильно, то все будет хорошо. Обычные томографы так не увеличивают, поэтому проблемы не видят и просто показывают рассосавшуюся гематому. этого не показывают, потому что нейроны слишком мелки.

-У людей в таких авариях даже сердце отрывается,— говорил мне он,— а вам еще повезло. Но о полном восстановлении речи идти не может. Ваш папа никогда не будет прежним. Я бы посоветовал присматривать специализированное заведение… Психиатрическую лечебницу.

И потом он говорил что-то еще, выходили другие врачи, местные и кивали: да мол, и мы то же говорили. А наш лечащий так обиделся на появление столичного специалиста, что даже нашел повод повеселиться:

-Все, у него теперь свой мир. Наполеоном будет, как минимум.

Я ничего не буду писать про отчаяние. Пусть это будет мой тайный второй том «Мертвых душ», который так навсегда и остался с автором.

Только ведь самое главное начинается тут, в коридоре, где группа врачей, разводя руками, организованно ампутирует надежду. Рекомендует фиксировать и искать «специализированную» клинику.

Но мы не сдались. Стряхнули анабиоз, взяли своего пациента и поставили на ноги. Как только он, опираясь на родственные плечи, начал ходить, дела с оглушительным скрипом двинулись в гору. А потом мы осмелели и увезли его домой. Чего терять-то? Неделя. И все пришло в относительную норму. Он, конечно, был очень слабый, мало ходил и путал какие-то факты. А к концу третьей недели на место вернулось все. Каждое крошечное воспоминание, каждый через три колена родственник и через пять рукопожатий друг. Все до единого всплыли в памяти.

Сейчас папа работает, отлично выглядит, полон сил. И знаете что? Машину водит! Да, кое-что, все же, изменилось. Он больше не курит и, кажется, это навсегда.

Я не могу знать, как закончатся другие подобные истории. Нюансов много и, к сожалению, иногда действительно все получается не так, как мы ждем. Но если вдруг в больничных коридорах перестанут говорить о том, что шансов стопроцентно нет, это уже будет большое Рождественское чудо.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире