planperemen

План перемен

10 октября 2018

F

В 2018 году впервые с 2007 года численность населения России сократится. Главная причина в снижении числа новорожденных. При чем тут трудные девяностые, почему программа материнского капитала, стимулировавшая рост рождаемости, не спасла и какие меры нужно предпринять, чтоб обратить тенденцию вспять?  

Автор: Алексей Ракша, демограф. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Россия далека от оптимальной численности населения; для страны, занимающей столь обширную территорию, – чем больше, тем лучше. По обеспеченности природными ресурсами на душу населения мы сейчас делим первенство с Канадой, но, судя по динамике, скоро ее перегоним. В Канаде численность населения за  последние 70 лет утроилась и ещё вырастет на 60% до конца века за счет иммиграции. Население России вследствие катаклизмов XX века драматически сократилось  – сейчас количество россиян могло быть порядка 300 млн (к началу Первой Мировой войны подданные Российской Империи составляли 9,2% населения планеты, на  данный момент – 2%, к концу XXI века будет 1,2%). Труднодостижимой, но реальной мегацелью для России может быть уровень рождаемости 2-2,1 ребенка на одну женщину, и даже это позволит лишь остановить спад численности населения.

Снижение числа новорожденных отчасти связано с тем, что дети 90-х, которых родилось в 2 раза меньше, чем в восьмидесятых, сами неизбежно переходят в тот возраст, когда создают семьи и рожают детей (20-35 лет). В ближайшие годы число женщин репродуктивного возраста в России резко сократится. «Эхо» демографического спада исчерпается лишь после 2030 года, поскольку в девяностые минимум новорожденных был зафиксирован в 1999 году (тогда родилось всего 1,2 млн человек, для сравнения в 1986-1987 – 2,5 млн человек,  в 2012-2016 гг. – 1,9 млн человек). В итоге, даже если рождаемость останется неизменной, число новорожденных к 2030 г. упадет на 25% относительно 2017 г.. Ежегодно этот фактор снижает число рождений на 3%.

Однако дело не только в  «эхе девяностых». За прошедшие 3 года число новорожденных упало вовсе не на 8-8,5%, а на целых 17%, из них только в 2017 году – на 11%. Коэффициент суммарной рождаемости снизился с 1,78 ребёнка на 1 женщину в 2015 году до 1,59 в 2018-м, и именно это послужило главной причиной спада. Это произошло на  контрасте с ещё недавней эйфорией властей от успехов в демографической сфере и  вопреки новым демографическим инициативам, запущенным с 2018 года.

Что же произошло? Мне как специалисту очевидны две главные причины: во-первых, экономический кризис, всю тяжесть которого приняло на себя население, а во-вторых, изначально порочная, а в дальнейшем непоследовательная политика с временным характером программы материнского капитала.

С первой причиной всё просто: во всём мире рождаемость в кризис падает. Однако в большинстве развитых стран это отражается главным образом на рождении первых детей, радостное событие откладывают до лучших времён. У нас же сильнее всего упала рождаемость вторых детей. Мною обнаружена сильнейшая корреляция доходов населения и коэффициента суммарной рождаемости вторых детей год спустя – 0,96 на участке 1991-2018 гг., то есть кривая рождаемости год спустя практически повторяет кривую доходов, тогда как корреляция третьих рождений с доходами немного слабее, а первых –  практически отсутствует. Сильнейшая связь рождаемости вторых детей с доходами возникла в  2007 году – в момент запуска программы материнского капитала.

Доходы населения росли вплоть до середины 2014 г., и согласно данной гипотезе падение рождаемости должно было начаться во второй половине 2015 года. Однако вплоть до лета 2016 года рождаемость вторых детей продолжала расти, достигнув очень высокого для развитых стран уровня, и начала резко падать только с сентября 2016 г. Решение о продлении программы материнского капитала (пМК) было принято за 9 месяцев до этого, 3 декабря 2015 года.

Моя гипотеза состоит в том, что жаркая дискуссия о целесообразности продления пМК, разгоравшаяся между социальным и экономическим блоками Правительства в 2013-2015 гг., нашла живой отклик у тех, кто планировал обзавестись вторым ребёнком. Учитывая угрозу отмены материальной помощи, часть людей поспешили родить второго ребенка, пока еще программа действовала, и  сейчас мы наблюдаем провал (многие из тех, кто мог и хотел родить, уже родили). Тем не менее рождаемость вторых и последующих детей намного превышает уровень 2006 года и, видимо, до него уже не опустится.

Материнский капитал как минимум отчасти станет причиной того, что у  поколения женщин, родившихся во второй половине 80-х гг., доля родивших второго ребёнка из тех, кто уже имеет одного, превысит 70%. В последний раз такое было у поколений 50-х гг. рождения, чей репродуктивный период в основном пришёлся на  80-е годы, когда ввели декретный оплачиваемый отпуск и запустили антиалкогольную кампанию. Рождаемость третьих детей после запуска пМК выросла ещё сильнее: уже сейчас у матерей 1978 года рождения с двумя детьми 30% имеют третьего. По прогнозам, у женщин поколения второй половины 80-х эта доля превысит 35%.

Программа материнского капитала стала российским ноу-хау, мерой, которая не  имела точных аналогов в мире и которая, очевидно, положительно повлияла на рождаемость. Она имеет как общероссийский федеральный вариант — 453 тыс. рублей за рождение или усыновление второго ребенка (деньги, которыми можно сразу погасить ипотеку или помочь ребенку-инвалиду, или потратить не ранее чем через три года на улучшение жилищных условий, образование ребенка, или вложив в накопительную часть пенсии матери ребенка), так и региональные выплаты, которые различаются в зависимости от региона, обычно составляют за третьего ребенка от 50 до 300 тысяч рублей.

Семейная политика в развитых странах

Однако успехов вследствие запуска пМК всё равно недостаточно. Во-первых, рождаемость первых детей с 90-х гг. не выросла, а в последний кризис упала. Во-вторых, если сравнивать рождаемость России с развитыми странами (а по  структуре она ближе к развитым странам, чем к развивающимся, да и полной статистики для развивающихся нет), то видно, что во множестве стран рождаемость вторых детей существенно выше, чем в России. В первую очередь это касается стран Северной Европы, наряду с англоязычными странами и Францией. Правда, в этих странах на демографическую и семейную политику тратится ежегодно более 2,5% (до 4,5%) ВВП, в то время как у нас около 1% ВВП. Ряд развитых стран имеет и более высокую рождаемость третьих детей, прежде всего США, а также Ирландия, Исландия, Швеция и, видимо, Франция и Новая Зеландия. И если в США это объясняется большой долей меньшинств и высокой степенью религиозности и консерватизма значительной части населения, то в других странах это может быть результатом успешного построения социального государства, то есть «капитализма с человеческим лицом», что подразумевает большие расходы на последовательную семейную политику, которая облегчает жизнь женщин и семей с детьми.

В современном мире рождение ребёнка, а тем более нескольких детей, совершенно не выгодно экономически. 

Если в аграрном обществе дети приносили пользу уже с малых лет, то сейчас весь поток благ, включая время, идет от родителей к детям, вплоть до достижения ими возраста родительства или даже позже. А число вариантов занятости и досуга, помимо детей, постоянно растет. В этом и есть одна из фундаментальных причин снижения рождаемости. 

Ни в одной развитой стране мира рождаемость не обеспечивает полного замещения родительских поколений даже в перспективе. Однако ближе всего к  порогу простого воспроизводства населения находятся уже упомянутые США, Новая Зеландия, Исландия, Ирландия и Франция, чуть хуже ситуация в Англии, Швеции, Норвегии и Австралии. На противоположном полюсе страны с экстремально низкой рождаемостью: все азиатские «тигры» — Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг, и почти вся южная Европа — Испания, Италия, Португалия, Греция, Кипр.  

В чем ошибки российской демографической политики 

В 2015 году Россия входила в первую десятку из 50 стран с самой высокой рождаемостью и даже сейчас, после падения, находится примерно в середине. До  введения пМК мы стабильно находились или в самом конце списка снизу, или в  нижней трети стран по уровню рождаемости.

Однако новые меры, внедренные с прошлого года, а именно ежемесячные выплаты малоимущим, у которых рождается первый или второй ребенок, длящиеся до достижения детьми возраста полутора лет, не смогли обеспечить рост рождаемости. Это неудивительно, поскольку такой подход является странным куцым гибридом демографических и социальных мер. От демографии тут взят контроль над очерёдностью (выплаты только первым и вторым детям) и ограничение года рождения (только с  2018), а от социалки – строгий критерий нуждаемости (среднемесячный доход в  семье не выше 1,5 прожиточных минимумов на человека); в довершении всего выплаты продолжаются всего полтора года. Экономия налицо — сумма выплат по  новым мерам не превысит 50 млрд рублей в год, в то время как по пМК ежегодно выплачивается около 350-400 млрд. рублей. В то же время известно, что строгая адресность мер по критерию дохода «убивает» любой демографический эффект. Заведомая неэффективность новых мер — результат того, что чиновники, принимающие решения, постоянно путают демографическую политику с  семейной. Они явно не анализировали зарубежный опыт, который показывает, что на одни и те же меры демографической политики рождаемость первых детей реагирует гораздо слабее, чем вторых и третьих.

Необходимые меры для повышения рождаемости

Очевидной и эффективной мерой поддержки рождаемости стало бы расширение пМК на третьего ребёнка — выплата дополнительного миллиона рублей к уже существующей пМК за второго ребёнка. Сейчас третьих детей рождается в 2,5 раза меньше, чем вторых, так что расходы на новую меру окажутся примерно такими же, как сейчас на пМК, с гарантией позитивного эффекта. Такая сумма эквивалентна дополнительной комнате в квартире в большинстве городов, за исключением Москвы, Московской области и  Санкт-Петербурга. При этом необходимо убрать любые декларируемые сроки окончания пМК, объявив программу бессрочной. Ведь именно стабильность и уверенность в завтрашнем дне действительно способны поднять рождаемость.

Возможно, стоит расширить направления использования маткапитала, например, на покупку инвестиционных товаров (сельхозтехники, грузового транспорта) или семейных автомобилей отечественного производства с числом посадочных мест больше 5. Сейчас стимулирование рождения третьих детей лежит на региональных бюджетах, в то время как введение пМК на федеральном уровне позволит передвинуть все региональные программы на одного ребёнка «выше», что позволит сократить расходы регионов по этим программам примерно в 3-4 раза.

Также стоит рассмотреть вопрос о введении безусловных ежемесячных выплат на  каждого ребёнка (а если и делать ограничение по уровню дохода, то на уровне 10-15 прожиточных минимумов), как в Евросоюзе. Размер только прямых выплат в  рамках семейной и демографической политики необходимо довести до 2-3% от ВВП.

Помимо прямых выплат, необходимо предложить работодателям стимулы в виде налоговых льгот и уменьшенных прочих отчислений в государственные фонды с  доходов родителей, имеющих трёх и более детей. Наконец, можно подумать о  дифференцированной ставке подоходного налога в зависимости от числа детей.

Многое уже было сказано про строительство детсадов и яслей. Однако практически ничего –  про излишнее госрегулирование таких заведений со стороны всевозможных проверяющих органов, что делает массовое появление семейных детсадов (как во Франции) маловероятным.

Перспективным выглядит создание института государственных субсидируемых нянь, расширение масштабов их подготовки на базе медицинских и педагогических ВУЗов.

Наконец, самое мощное решение, на мой взгляд, – это изменение солидарной пенсионной системы на семейную. Например, когда дети полностью или частично выплачивают деньги родителям на пенсии со своей зарплаты. Такая система будет стимулировать рост не только количества, но и «качества» детей, а также обеление рынка труда. Даже в рамках существующей солидарной распределительной пенсионной системы за каждого последующего ребёнка, начиная с третьего, необходимо снижать возраст выхода на пенсию не на смешной 1 год, а на 5. Ведь если бы у всех было по одному ребёнку, то в существующих условиях рано или поздно пришлось бы поднять пенсионный возраст до 73-75 лет и выше; если бы по 2 – то до 64-66 лет, а если бы по 3 ребёнка – то только до 58-60 лет.

Про миграционную политику разговор особый. Кратко: Россия далеко не  настолько экономически привлекательна для мигрантов, чтобы нам было из кого выбирать. Поток мигрантов из Украины иссякает. Из-за спада в экономике и  падения рубля зарплаты в Китае стали выше наших, и среднеазиатские работники начинают переориентироваться на огромный и уже вовсю дефицитный китайский рынок труда. К тому же России нужна не столько временная трудовая миграция, сколько на ПМЖ и более сбалансированная по полу. Программа возвращения соотечественников после долгой пробуксовки заработала и сейчас позволяет принимать около 100 тысяч иммигрантов в год на ПМЖ. Однако этого недостаточно.

В большинстве авторитарных режимов, где все-таки проходят выборы, электоральные правила и практики являются предметом борьбы и торга между властью и оппозицией. Власть занимается электоральными манипуляциями, оппозиция пытается добиться более честных выборов путем протеста или оказывая поддержку власти по каким-то другим важным для нее вопросам. Бойкоты, уличные протесты, сделки с властью имеют разные последствия, но режим во всех случаях испытывает давление и вынужден постоянно калькулировать выгоды и издержки электоральных изменений или их отсутствия.  

Автор: Сергей Рыженков, политолог. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Зимой 2011–2012 годов в России возникло массовое движение «За честные выборы!». Небывалое количество участников уличных акций свидетельствовало о понимании обществом важности электоральных требований. Однако в дальнейшем оппозиция не смогла использовать мобилизационный потенциал выборной тематики, а уступки со стороны власти оказались косметическими: вернули выборы губернаторов, но ввели муниципальный фильтр для кандидатов; снизили требования к регистрации партий, но продолжили регистрировать не по закону, а по желанию и т.п. Последние президентские выборы вновь поставили вопрос о роли электорального протеста в актуальной российской политике.

Забастовка избирателей: ставки и выигрыши

В 2018 году на президентских выборах главным инструментом манипуляции стало недопущение претендента от внесистемной оппозиции к участию в выборах. В предыдущие годы оппозиционные кандидаты также получали отказы в регистрации, и поэтому выборы нельзя было считать свободными (free), но эта тема оставалась в тени вопроса о честных и справедливых (fair) выборах. Это было связано с тем, что претендентов в кандидаты на пост президента, способных составить конкуренцию представителям власти, не было. Поэтому отказ в регистрации Владимиру Буковскому в 2008 году и Эдуарду Лимонову в 2012 году, непринятие ЦИК подписей за выдвижение Григория Явлинского в том же 2012 году не становились источником антиавторитарной мобилизации общества – события оставались точечными, новостными, не имевшими никакого продолжения.

То, что не допущенный к выборам по откровенно надуманным основаниям Алексей Навальный мог стать реальным конкурентом Владимиру Путину, подтверждается фактом довольно эффективной борьбы оппозиционного политика с многократно превосходящими силами на выборах мэра Москвы в 2013 году. И судя по деятельности оппозиционного политика в последующие годы и особенно в год, предшествующий выборам, его популярность и возможности выросли. Возникла полусетевая-полупартийная организация, проводящая в десятках городов страны массовые протестные уличные акции, в том числе несогласованные, появились интернет-ресурсы, имеющие многомилионную аудиторию.

Однако сам по себе факт недопуска реального конкурента власти не вызвал массового возмущения среди избирателей. Это можно считать свидетельством успешности манипулятивной политики режима. С одной стороны, в России выборы верховной власти с самого начала являлись разовой краткосрочной процедурой, слабо связанной с межвыборным периодом. От выборов к выборам дезориентировать и обманывать не имевших никаких политических знаний и минимальный опыт политического участия граждан становилось всё проще. С другой стороны, персонализация власти, особенно в послекрымский период еще в большей степени, чем ранее, побуждала бóльшую часть избирателей не придавать значения процедурным вопросам.

Но протест против недопуска кандидата не ограничился, как в прежние годы, сферой обличающей риторики и попытками юридического оспаривания. Навальный объявил и организованно провел забастовку избирателей: проходили уличные акции, активно велась агитация избирателей за неучастие в несвободных выборах, рекрутировались наблюдатели, готовые отслеживать нарушения, направленные на фальсификацию данных о явке.

Режим, разумеется, ожидал несогласия Навального с исключением из выборов президента, но, контролируя СМИ и поведение других кандидатов, рассчитывал на максимальное стирание из повестки выборов этой темы. Однако забастовка избирателей набирала обороты, и власть решила активно противодействовать ей, так как в случае ее успеха – ощутимого уменьшения явки – возникала угроза снижения рейтинговой популярности Путина, и серьезно увеличивался политический вес Навального и внесистемной оппозиции.      

Результаты деятельности власти на этом фронте противоречивы. Задача по получению нужных цифр и беспроблемному переизбранию Путина была решена, но кампания по проведению забастовки избирателей, усиленная противодействием властей, позволила Навальному играть важную роль в президентских выборах, формально в них не участвуя. Непреднамеренным эффектом стало превращение темы явки в одну из главных тем президентских выборов и, как следствие, фактическое признание властью Навального единственным оппонентом, конкуренция с которым несет угрозу. Интерпретация цифр отошла на второй план.

Не менее важно, что в выборной тематике после 2011–2012 годов вновь обнаружился протестный мобилизационный потенциал (чего нельзя сказать о парламентских  выборах 2016 года). Очевидно, что это не относится к так называемому «пропутинскому большинству», но в оппозиционном сегменте граждан помимо политических сторонников у Навального появились новые последователи, готовые поддерживать его антиавторитарную деятельность, включая борьбу за свободные и честные выборы. Наверное, одной из самых популярных фраз в репортажах с уличных акций и в дискуссиях в соцсетях стало варьируемое на разные лады заявление: «Я не во всем согласен с Навальным, но…»

Эволюция без борьбы?

Ситуация может показаться парадоксальной, но системные партии, признавая авторитарные выборы нечестными и несправедливыми, стремятся только к тому, чтобы президенту принимать постоянное участие в этих электоральных постановках. Стандартным публичным объяснением такого поведения является возможность донести до избирателя какие-то важные идеи. Но каждый раз идеи получают довольно низкую поддержку. Тогда в ход идут заявления о том, что условия конкуренции были несправедливыми, а подсчет голосов нечестным. В следующем электоральном цикле всё повторяется.  Значимых усилий по изменению электоральных правил и практик не прилагается, но системные партии вновь заявляют о стремлении донести идеи, будто бы что-то в электоральных правилах и практиках изменилось. Показательно, что в 2011–2012 годах системная оппозиция дистанцировалась от движения «За честные выборы!».

Вероятно, системные партии, выходя на выборы, занимаются не только обманом избирателей, но и самообманом. Они могут руководствоваться соображениями, схожими с теми, которые уже встречались в истории. Самюэль Хантингтон  приводил 14 примеров «опрокидывающих», или «ошеломляющих» (stuning),  выборов в разных странах мира — когда авторитарный режим спонтанно терпел поражение.  Однако во всех этих случаях демократизация происходила вследствие референдумов или проведения первых выборов после долгого перерыва. Ни одного примера победы оппозиции на главных выборах в долгоиграющих авторитарных режимах, держащих выборы под контролем, в списке нет. Тем не менее идея электорального перехода к демократии получила развитие: Андреас Шедлер и Стаффан Линдберг стремились теоретически обосновать такую возможность. Однако первый в явном виде указывал на фактор борьбы оппозиции за изменение электоральных правил (чего в случае системной оппозиции в России не наблюдается), второй ссылался на опыт демократизации Ганы, в котором такая борьба в 1992–2000 годах имела место. Идея, что демократизация может быть достигнута эволюционным путем, без особых усилий со стороны оппозиции за электоральные изменения не подтверждается ни эмпирически, ни теоретически. Тем не менее, похоже, она служит ядром идеологии, оправдывающей образ действия (= бездействия) системной оппозиции.

Перспективы электорального протеста

По завершении президентских выборов возможности протестной мобилизации, связанной с электоральной тематикой, естественно, иссякли. Ее остроумное соединение с протестом против планов повышения пенсионного возраста в рамках всероссийской акции 9 сентября вряд ли можно считать в этом плане чем-то большим, нежели напоминание о важности борьбы за выборы. Люди вышли на улицу именно против пенсионной «реформы» и политики российских властей в целом.

Вероятнее всего, до парламентских выборов 2021 года протест если и будет развиваться, то по другим – не электоральным – тематическим линиям (попытка внесистемной оппозиции принять участие в выборах в московскую городскую думу в 2019 году вряд ли вернет силу электоральному протесту). Далеко не всякая политическая кампания, приуроченная к этому периоду, может принести успех внесистемной оппозиции. Если недопуск лидера внесистемной оппозиции к участию в президентских выборах не вызвал массового возмущения в обществе и не стал стимулом для системной оппозиции для пересмотра стратегий, то факт нерегистрации партии Навального и, следовательно, ее неучастия в выборах в Госдуму имеет еще меньше шансов стать основанием для массовых протестов.  

Между тем, режим будет вести последовательную работу по подготовке к президентским выборам 2024 года, манипулируя, если понадобится правилами игры во всех сферах политики. В частности, уже сейчас можно зафиксировать успешный выбор момента для повышения пенсионного возраста и налогов: к выборам 2021 года эта тематика утратит какую-либо остроту. При этом неизбежное принесение в жертву результатов некоторых региональных выборов в нынешнем и, возможно, следующем сентябре не только является малой платой за пенсионную «реформу», но и способствует тому, чтобы системная оппозиция не пересматривала свои стратегии в расчете на сохранение или даже увеличение парламентского представительства в 2021 году.

Однако надо учитывать, что, не регистрируя партию Навального и не допуская ее на следующие парламентские выборы, режим стимулирует внесистемную оппозицию сосредоточиться на мобилизации массовой поддержки в других формах: уличных акциях, расследовательской деятельности, развития оппозиционных медиа, политического волонтерства, денежных пожертвований, возможного выхода на кампании неповиновения и т.п.

Чтобы препятствовать росту протестных настроений и неизбежному в этом случае повышению популярности Навального, нужны будут не только полицейские меры, но и политические действия, сопоставимые по силе воздействия с присоединением Крыма. А это в свою очередь даст новую пищу для контрмобилизации со стороны оппозиции.

В этих условиях стимулы для ведения собственной игры могут получить партии  системной оппозиции, в том числе – в зависимости от количества полученных в 2021 году мест в парламенте. Как резкое увеличение, так и снижение представительства в парламенте (это уже случалось с КПРФ — в 2003 году она получила 51 место в Госдуме, в 2007 – 57. После скачка в 2011 году до 92 мест в 2016 году произошло снижение – 42 места) может стать причиной для пересмотра стратегии в преддверие 2024 года.  Примеры того, как лояльные режимам оппозиционные партии входили во вкус настоящей политической борьбы по мере нарастания проблем у авторитарных властей, можно найти в истории Бразилии, Мексики, Уругвая, Сенегала, Ганы и других стран.

В любом случае электоральная проблематика в протесте будет периодически возникать. Нельзя исключать, что она может даже оказаться на первом месте в связи с решением проблемы «второго третьего» срока Путина. Примеры, когда подобное происходило, правда, в еще более невыгодных для режимах контекстах, – Бразилия и Южная Корея в 1980-х годах: там проводились парламентские выборы, но выборы президента были непрямыми, поэтому объединяющим оппозицию лозунгом стало требование прямых выборов. В Мексике, как и в Бразилии в 1990-е годы основным требованием оппозиции стало проведение электоральных реформ. Во всех этих случаях дело закончилось демократизацией.


Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

Четверть века назад в  Москве произошли кровавые столкновения. Сегодня мы понимаем благодаря множеству серьезных научных исследований, что успешно развиваются те страны, в которых удалось притормозить революцию с помощью компромиссов, заключенных между различными группами интересов. Но возможен ли был компромисс тогда – в октябре 1993 г.?

Автор: Дмитрий Травин, научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Понять это можно только  в том случае, если мы взглянем не на верхушечные переговоры, что велись непосредственно в сентябре-октябре, а на то, как осуществлялись широкомасштабные преобразования конца 1980-х – начала 1990-х гг., поскольку московская трагедия была с ними непосредственно связана. Ведь страна прошла за это время через столь большие перемены, что Малую Октябрьскую революцию 1993 г. можно назвать завершающим силовым актом огромных революционных преобразований, радикально изменивших экономику, политическую систему, конфигурацию элиты и  ключевые группы интересов.

Неверно широко распространенное у нас мнение, будто Борис Ельцин шел тогда напролом, ни с кем не считаясь. Стремление к достижению компромиссов при проведении реформ существовало. Но в некоторых случаях компромиссы смягчали противоречия, а в некоторых – лишь обостряли, поскольку не удовлетворяли ни одну из сторон. Реальные возможности компромиссной политики легко увидеть, если сравнить ход преобразований в двух важнейших направлениях реформирования экономики – в  приватизации госсобственности и в стабилизации финансов.

Массовая приватизация в  1992-1994 гг. была проведена с учетом интересов как обладающего деньгами молодого российского бизнеса, так и трудовых коллективов во главе с «красными директорами». Бизнес получил возможность «войти» на те предприятия, которые ему были интересны, но «вход» этот осуществлялся под контролем директорского корпуса, имевшего влияние на работников. В итоге разные группы элит получили свое и начали от конфликта переходить к сотрудничеству. Данный подход к  приватизации часто критиковали за то, что он мало способствовал появлению стратегических инвесторов, но это было неизбежным следствием стремления к  компромиссам. Попытка продавить через «красных директоров» продажу «родины» иностранцам, скорее всего, создала бы базу для конфликта значительно более острого, чем тот, что случился в трагические дни октября.

Весьма характерно, что в те годы не было больших сетований по поводу несправедливости приватизации. Они появились позже. А в первой половине 1990-х компромиссы (или хотя бы  иллюзия компромиссов) смягчали остроту конфликтов, которые вообще-то неизбежны при любом распределении собственности.

Совсем иначе обстояло дело с финансами. Советская экономика оставила в наследство «лихим 90-м» множество предприятий (ВПК, в первую очередь), которые в принципе не были приспособлены для работы в рыночных условиях и могли адаптироваться к ним лишь  с помощью больших инвестиций. Но инвестиции даже при хорошей экономической политике не приходят мгновенно. Неудивительно, что предприятия, не вписавшиеся в рынок, требовали государственной поддержки.

Политика компромиссов, которую стали реализовывать в России с лета 1992 г., обернулась массированной денежной эмиссией и высокими темпами инфляции. Подобные компромиссы не устроили никого. Неэффективные предприятия все равно нуждались в деньгах, поскольку быстро проедали те, которые им доставались. А предприятиям, которые могли бы в рыночных условиях стать эффективными, финансовая нестабильность мешала нормально развиваться. И самое главное: недовольными оказались самые разные слои населения. Одни работники потеряли зарплату или получали ее с сильной задержкой (причем обесценившуюся). Другие лихорадочно метались по «обменникам», чтоб сохранить в валюте свои честно заработанные деньги. Люди требовали от властей не  абстрактной справедливости, а конкретных дел – финансовой поддержки или наведения порядка в монетарной политике. Не получая в должной мере ни такого, ни другого, они разочаровывались, озлоблялись и постепенно созревали для конфликта.

Таким образом, масштабы трансформации советской экономики были столь велики, что никакие компромиссы не  могли удовлетворить общество. Конфликт был фактически заложен в структурных перекосах советской экономики, и никакие призывы типа «ребята, давайте жить дружно» не могли исправить ситуацию. При любом подходе к проведению экономической политики кто-то должен был сильно пострадать. А при попытке поиска компромисса страдальцы оказывались одновременно по разные стороны баррикад. Неудивительно, что в какой-то момент эти противоречия обернулись кровавыми столкновениями в Москве.

Суть тех конфликтов важно понимать нам сейчас, поскольку искаженные представления об истории могут исказить наши оценки перспектив развития страны.

Если мы интерпретируем трагедию октябрьских дней 1993 г. лишь как борьбу различных группировок за власть, то возникает соблазн сделать вывод, будто и в будущем при любом ослаблении властной вертикали элиты схлестнутся в  схватке, а одураченный ими народ умоется кровью. Именно из подобных представлений вырастает страх перед демократизацией общества и потребность в  сохранении твердой руки.

Но на самом деле, как было показано выше, проблема состояла не только в борьбе за власть между президентом и группой депутатов (которая, конечно, имела место), но и в  сложнейших объективных причинах, порождающих недовольство миллионов людей при проведении любой экономической политики.

Сегодня у нас в России иная экономика. Она несовершенна, она обложена со всех сторон массой нелепых бюрократических ограничений и часто служит не для развития, а лишь для извлечения ренты власть имущими. Но в ней все же нет таких страшных структурных перекосов, как в экономике советской.

Реформы, которые нам необходимы для того, чтоб выбраться из длительной стагнации, сводятся в  основном к мерам по обеспечению защиты собственности и к привлечению инвестиций. Нынешняя власть их проводить не станет, но когда-нибудь за эти преобразования все же придется взяться. Понятно, при осуществлении даже таких реформ возникнет немало проигравших. Но это будут уже не миллионы простых работников неэффективных предприятий (как в начале 1990-х), а в основном те, кто в той или иной форме занимается извлечением ренты. По сути дела, речь идет лишь об  отдельных (пусть даже очень влиятельных) группах элиты, стремящихся сегодня «подморозить Россию» и остановить демократизацию, а не об опасности широкомасштабного социально-политического конфликта.

Будут ли эти группы сопротивляться? Бесспорно. Смогут ли они воспрепятствовать преобразованиям? Вполне возможно. Но в ходе столкновения реформаторов с консервативными группами интересов вполне возможно будет прибегнуть к тактике компромиссов. То есть наши будущие проблемы окажутся похожи, скорее, на те проблемы, которые в 1990-х гг. возникали в ходе приватизации, чем на те, что породили катастрофическую монетарную политику.

«Откупиться» от  миллионов людей, потерявших доходы в ходе реформ 1990-х гг., было невозможно. «Откупиться» от тех влиятельных групп, что сегодня извлекают ренту, вполне возможно. Отличие этих групп от тех, что сопротивлялись реформам 1990-х, состоит в том, что за  ними могут стоять сотни тысяч полицейских, солдат и гвардейцев, исполняющих или не исполняющих приказы, но не миллионы простых людей, заинтересованных в  торможении преобразований, как 25 лет назад.

Естественно, поиск компромиссов будет нелегким. Никто не может гарантировать его успех. Никто не  может даже заранее нарисовать ту «дорожную карту», по которой придется следовать реформаторам. Поиск компромиссов всегда представляет собой не заранее составленный план, а ответ на вызовы тех сил, которые стремятся помешать преобразованиям. Реформаторов ждет долгий и упорный торг с консерваторами. В  лучшем случае – за «круглыми столами», в худшем – на площадях под прицелами вражеских снайперов. Но это будет именно торг, в котором обе стороны могут прийти к взаимовыгодному соглашению, а не перестрелка, ведущая к борьбе на  уничтожение.


Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».


Кубань славится беспределом в судах и в силовых органах. Слово «Кущевка» стало нарицательным. Михаил Беньяш видел систему изнутри, два года отработав судебным приставом. Он решил резко сменить профиль деятельности и стал адвокатом. Помимо обычных дел, он начал защищать активистов, не требуя уплаты за услуги. Беньяш давно раздражал местных судей, привыкших рассматривать дела за три минуты без лишних хлопот. После митинга 9 сентября Беньяша похитили люди в штатском, которые, как потом выяснилось, – полицейские. Не представившись, они применяли к нему силовые приемы. Причина ареста Михаила на улице, далекой от места проведения митинга, – не ясна. Теперь ему грозит уголовное дело за укус пальца полицейского, бывшего в штатском.

В этом году исполняется 10 лет реформам Вооруженных сил, начатым при министре Анатолии Сердюкове. Хотя в результате не все цели этого проекта были реализованы, а часть изменений была свернута сразу же после отставки министра, но все же российская армия стала другой. Статья является адаптацией исследования, которое было проведено весной и летом 2018 года и основано на 11 интервью с военнослужащими, академиками и журналистами, специализирующимися на военной тематике.

Автор: Кирилл Шамиев, военный эксперт.Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен». Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

15 февраля 2007 года Владимир Путин подписал указ о назначении неизвестного широкой публике Анатолия Сердюкова на должность министра обороны Российской Федерации. Назначение произошло через 5 дней после знаменитой речи Владимира Путина в Мюнхене, ознаменовавшей собой начало нового подхода Путина к международным отношениям. Для нового подхода, основанного на военной силе, требовалась современная армия. И министру Сердюкову была поставлена эта задача. Тем не менее не все цели реформы были реализованы, а часть изменений была свернута сразу же после отставки министра. Основными причинами нестабильности стали три фактора: радикальность изменений; влияние групп интересов и лоббистов; а также ошибки на этапе реализации.

Данная статья является адаптацией исследования, которое было проведено весной и летом 2018 года и основано на 11 интервью, проведенных с военнослужащими, академиками и журналистами, специализирующимися на военной тематике.

Грузинский фактор Сердюкова

Сегодня широко распространено мнение, что реформы Сердюкова произошли из-за неэффективных действий российских вооружённых сил во время Грузинской войны. Однако война с Грузией стала лишь легитимным спусковым крючком для реформы.

На протяжении первых двух сроков Путина ежегодно в российской армии погибало от 500 до 1000 солдат и офицеров, многие от самоубийств, смерти по неосторожности и болезней. Со временем российские ВС всё больше отставали от западных стран: техника старела, принципиально новые технологии не поступали, зарплата офицеров была низкой, престиж службы оставался невысоким. Непрекращающиеся попытки улучшить ситуацию при министре Иванове серьёзных результатов не принесли: к 2007 году лишь 10% россиян называли состояние армии «отличным и хорошим», а 59% не хотели, чтобы их близкий родственник служил в армии. Интервью с бывшими военнослужащими и военными экспертами показали, что ещё в 2004 году была представлены первые предложения по грядущей военной реформе. Однако новаторские идеи были отвергнуты и спрятаны «в стол», несмотря на личную проработку тогдашним начальником Генштаба генералом Квашниным (1997-2004).

Министр с портфелем

Всей карьерой Сердюков был обязан своему тестю Виктору Зубкову, помощнику Путина по петербургской администрации. Именно после женитьбы с дочерью Зубкова он сделал карьеру в ФНС. Свою преданность системе Сердюков показал в деле ЮКОСа — будучи руководителем ФНС, он позволил Игорю Сечину разгромить компанию. По словам респондентов, Сердюков был абсолютно лояльным чиновником, эффективным винтиком системы, он не оспаривал указы, а старался выполнять их эффективно и без лишних слов. Поэтому он стал удобной фигурой с одной стороны для сохранения Путиным контроля над армией, а с другой – для проведения радикальных изменений.

Для реализации запланированной реформы Сердюкову нужно было обеспечить беспрекословное исполнение своих указов. Для этого он назначил выходцев из ФНС на ключевые финансовые и административные посты в Министерстве обороны. Большинство из них были женщинами, что вызывало раздражение в традиционалистском министерстве обороны. В подмогу Сердюкову начальником Генштаба был назначен генерал Макаров. По словам респондентов, он был военным аналогом Сердюкова — исполнительный, спокойный и неамбициозный человек. У него были нужные знания по функционированию структур военных округов и небольшой опыт службы в качестве начальника вооружения ВС РФ. Таким образом, Генеральный штаб оказался под контролем Сердюкова, чего нельзя было добиться с самостоятельным генералом Балуевским. Кадровый фундамент будущих изменений был заложен.

Новый облик на старый лад

Реформы Сердюкова происходили во всех сферах армейской жизни, начиная от питания солдат, заканчивая реформой стратегических ядерных сил. Однако в октябре 2008 года никто точно не знал, что будет происходить с армией, никакой «белой книги» реформ представлено не было.

В целом все изменения можно суммировать в семи пунктах.

1.  Была изменена организационно-штатная структура ВС. К 2010 году были созданы 4 объединенных стратегических командования, вместо 6 военных округов. Также Сердюков пытался сформировать трехзвенную структуру управления (ОСК — бригада — батальон), вместо пятизвенной (округ — армия — корпус — дивизия). Эти изменения повысили мобильность армии и снизили нагрузку на Центральный аппарат МО и Генштаб.

2. С 2007 по 2011 гг. более чем в два раза сократился корпус офицеров (с 350 до 150 тысяч). Во многом увольнения происходили за счёт расформирования кадрированных воинских частей, предназначенных для пополнения призывниками в случае мобилизации. Больше всего «пострадали» Сухопутные войска, структурно сокращённые на 90%. Также были сокращены почти 40 тысяч военнослужащих центральных структур Министерства обороны (с 51 до 13,4 тысяч).

3. При этом заработная плата офицерам и солдатам контрактной службы существенно поднялась. По плану, к 2020 она в среднем должна превышать гражданскую на 20%. Появились надбавки за спортивные достижения (от 15% до 100% от оклада). В среднем достойный рядовой или сержант с опытом службы получает сегодня от 20 до 30 тысяч, а молодой офицер – от 50 тысяч рублей без учёта различных надбавок и премий. Денежный фактор снова стал существенным стимулом для поступления на военную службу.

4.  В качестве основы будущей российской армии Сердюков планировал сформировать сержантский корпус (взят пример ВС западных стран). Именно сержанты, а не офицеры должны были стать особой военной «кастой», ответственной за рядовых бойцов. Однако этого не произошло до сих пор из-за проблем с набором и текучки кадров. Сказались отсутствие перспектив карьерного роста и недостаточная проработка должностных обязанностей.

5. Была изменена политика в области закупки вооружения и военной техники. Сердюков ввел рыночные механизмы в отношениях с ВПК, снижая закупочные цены и ужесточая контроль над исполнением контракта. Те предприятия, которые не справлялись, были оставлены без заказов. Более качественные аналоги либо совсем  недоступные в России технологии закупались в Израиле (БЛА), Франции (корабли, экипировка), Италии (колесные бронемашины), в США (микросхемы КРУС «Стрелец»). Немецкие компании строили современный учебный центр для ССО. Однако западные санкции заблокировали военное сотрудничество к концу 2014 года, в результате ГПВ-2020 (основная программа перевооружения до 2020 года) к 2017 году была реализована лишь наполовину.

6. Сердюков начал реформу военного образования в целях создания десяти хорошо оснащённых учебных центров вместо 65 военных училищ и университетов. Был начат процесс перехода военного образования на Болонскую систему с бакалавриатом, магистратурой и аспирантурой в целях создания системы непрерывной профессиональной подготовки. Планировалось вывести «не армейские» (медицина, право, финансы) специальности из-под контроля военного ведомства и освободить курсантов от внеклассных занятий (уборки помещений, участия в парадах и т.п.). Эту реформу реализовать не удалось практически полностью. К моменту отставки министра в России было 17 военных вузов и 14 филиалов, а планы по сущностному изменению образования так и не были воплощены (они были запланированы на 2013-2020 гг).

7. Сердюков планировал создать военную полицию и силы специальных операций (ССО). Военные полицейские появились лишь в 2014 году, потому что полномочия нового органа не могли согласовать с другими силовыми органами. ССО, проявившие себя в Крыму и Сирии, сформировались к 2013 году. Для них были закуплены самые современные виды вооружения и построены новые базы для подготовки.

Несмотря на масштабность изменений, финансово они были обеспечены лишь отчасти. ГПВ-2020 была принята лишь в 2011 году и фактически «досталась» новому министру Шойгу. По подсчетам Стокгольмского института исследований проблем мира (SIPRI), доля военных расходов в ВВП РФ оставалась практически одинаковой с 2007 по 2012 гг.  (за исключением 2009 года, когда ВВП большинства стран мира упал из-за экономического кризиса). Поэтому Сердюкову не повезло, его отправили в отставку как раз тогда, когда Кремль решил резко увеличить военные расходы. Сердюков сделал самую грязную и тяжелую работу, а «сливки» реформ собрал уже министр Шойгу.

https://lh6.googleusercontent.com/QIygoxEEfhTaY56ZRvQd_wXHlKwzCK12iFZ4iKMhMceXaEQe4MR-8ghLEvQXAjYQG4f0HM7NGa1diZAG7yG_7XzgTphdd5gtjOpMy_397E_0J4cI7PmglFeHGxV6XppJIhLzAijx

Данные: Stockholm International Peace Research Institute

Уроки на будущее

Почему Анатолия Сердюкова и его реформы до сих пор в среде военных часто вспоминают с ненавистью? Такая реакция вызвана несколькими факторами: радикальной природой изменений, влиянием политико-административной среды и качеством исполнения предложенных изменений.

Во-первых, целью реформ Сердюкова было формирование абсолютно новых вооружённых сил как по форме, так и по сущности. Радикальные изменения должны были институционально и технически сблизить ВС РФ с западными армиями. Недаром одним из главных идеологов реформ выступал специалист в области иностранных армий и ВПК, известный советский разведчик-нелегал Виталий Шлыков. Реализация реформ планировалось до 2020 года, однако вмешались политические факторы, которые Путин  не мог игнорировать.

Команда Сердюкова не смогла провести диалог со стейкхолдерами и создать большую коалицию в поддержку изменений. Реформа проводилась как спецоперация, публичный план реформ не был представлен. Например, есть предприятия ВПК, им жизненно необходимы заказы, так как на них «висят» тысячи рабочих, которые влияют на рейтинги «Единой России» и губернаторов.

Предприятия Уралвагонзавода (50% выручки в 2010 были от военного заказа) были поставлены на грань банкротства из-за жесткого рыночного подхода Сердюкова и сорванных гражданских контрактов после кризиса 2008 года.

Создание военной полиции замедлилось, потому что силовики выступали против ослабления их полномочий.  Изначально военная полиция могла помешать деятельности контрразведки (ФСБ) и военной прокуратуры в армии, переняв их полномочия. Поэтому силовики на этапе согласования «завернули» законопроект.ВДВ успешно миновали переход на бригадную структуру, так как, по мнению генерала Шаманова, его войска были всегда боеготовы, поэтому в изменениях не нуждались.

Наконец, ошибки в имплементации затмили прогрессивность предполагаемых перемен. Например, воинские части превращались зимой в полосу препятствий, потому что уборка территорий солдатами была запрещена, а адекватная гражданская служба уборки не была создана. Сокращения офицеров проводились по сухим показателям, без анализа профессионализма и должностной надобности. Поэтому часть молодых офицеров отказывалась подниматься по служебной лестнице (из-за повышение нагрузки, но не зарплаты), тогда как другим предлагали сержантские должности.  Из-за этого в цепи управления войсками появилась кадровая пробоина. Ухудшали ситуацию публичные скандалы, когда Сердюков в хамской манере общался с подчиненными и неуважительно высказывался о военных. В таком консервативном институте, как армия это должно быть недопустимо.

Всё это составляет классическую ловушку «технократических реформ» в авторитарных государствах. Реформаторы не могут создать достаточную коалицию поддержки (которая политически может угрожать лидеру), поэтому вынуждены ограничиваться временной «крышей» высших начальников. Следовательно, нарушается как качество реализации изменений (из-за незаинтересованности в них групп интересов), так и обратная связь о прогрессе (реформаторы видят в ней «заказуху» политических противников, выступающих лично против них, а президент видит лишь отзывы от наиболее близких групп).

В демократической России будущего политикам нужно будет серьёзно озаботиться созданием формальных коалиций в поддержку изменений. С одной стороны, это сделает реформы менее радикальными, но, с другой стороны, позволит лучше достигать утвержденных целей. Можно лишь посочувствовать политикам — они будут вынуждены разделять ответственность вместе с реформаторами.

Коррупционный скандал, справка:

В октябре 2012 года Следственный комитет возбудил пять уголовных дел в отношении сотрудников «Оборонсервиса» (структуры, появившейся вследствие реформы и взявшей на себя обеспечение услуг, не являющимися профильными для Минобороны, в частности продажу непрофильных активов).  Предъявлялись обвинения в махинациях по продаже земельных участков и акций, которые реализовывались по заниженной цене аффилированным с «Оборонсервисом» коммерческим структурам. На госканалах и в прессе развернулась масштабная информационная кампания против Сердюкова, в начале ноября президент Владимир Путин подписал указ об отставке министра обороны для «объективного расследования» ситуации.  В частности, в скандале была замешана Евгения Васильева, занимавшая пост начальника департамента имущественных отношений Минобороны с 2010 года и уволившаяся в начале 2012 года во время проверок «Оборонсервиса» Счетной Палатой. Анатолий Сердюков фигурировал в уголовных делах в статусе свидетеля, он прошел через несколько допросов, но ему лично обвинения так и не было предъявлено. Через год после скандала он был назначен гендиректором Федерального исследовательского испытательного центра машиностроения. В 2015 году занял должность индустриального директора по авиационному кластеру в «Ростех» и вошел в совет директоров холдинга «Вертолеты России». В 2017 году избран председателем совета директоров ПАО «Роствертол» и членом правления Объединенной авиастроительной корпорации.​  Евгения Васильева провела под домашним арестом (в шикарных апартаментах) 2,5 года. После чего суд  вынес приговор о 5 годах в колонии общего режима. Васильева провела в колонии 3,5 месяца, после чего решением суда получила условно-досрочное освобождение, возместив ущерб 200 млн руб. Несколько полковников и топ-менеджеров «Оборонсервиса» получили сроки 2-4 года.

Прошедшие 9 сентября региональные выборы показали заметное снижение электоральной поддержки партии власти «Единой России». Кремль заверяет, что ситуация находится под контролем. Ключевая причина «проседания» — пенсионная реформа. То, как власть пытается примирить народ с реформой, указывает на наличие проблемы, признавать которую власть не торопится. А значит, сюрпризы будут ждать страну в самые ближайшие месяцы.

Автор: Татьяна Становая, руководитель аналитического центра R.Politik. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен». Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

Прошедшие 9 сентября региональные выборы показали заметное снижение электоральной поддержки партии власти «Единой России»: вторые туры выборов губернаторов в четырех регионах, потеря в ряде регионов большинства в законодательных собраниях. Кремль заверяет, что снижение ожидаемо, а значит, и ситуация находится под контролем. Ключевая причина «проседания» — пенсионная реформа, смягчить влияние которой за две недели до голосования попытался лично Владимир Путин в своем специальном обращении к народу. Однако то, как власть пытается примирить народ с реформой, скорее указывает на наличие проблемы, признавать которую власть не торопится. А значит, и дальнейшие не только электоральные, но и социально-политические сюрпризы будут ждать страну в самые ближайшие месяцы.

Пенсионная реформа является одним из главных событий всего путинского периода. Его можно поставить по степени своей исторической значимости и влияния на режим в один ряд с такими решениями, как посадка Михаила Ходорковского и аннексия Крыма, с той лишь разницей, что повышение пенсионного возраста имеет абсолютно противоположный политический эффект. Реформа сама по себе носит, казалось бы, исключительно финансово-экономический характер, однако скрывает под собой процесс совсем иного порядка – глубокую трансформацию отношений власти и общества. Последнее обращение Путина, выдающее это новое отношение, ярко демонстрирует кардинально иной подход Кремля к восприятию своих «политических обязанностей».

Проблема первая – попытка Кремля «продать» успехи Владимира Путина в 2000-е, введя своеобразную «плату» за улучшение условий жизни в 2000-е годы. В своем августовском обращении президент рассказал, как удалось победить безработицу, поднять заработные платы и пенсии, восстановить рост экономики, но что самое главное – добиться роста продолжительности жизни. В контексте выступления получалось, что пенсионная реформа логично следует за улучшением социально-экономических условий, то есть вдруг она оказывается частью «пакетного» предложения: Владимир Путин буквально дает понять, что повышать пенсионный возраст нельзя было в кризис, кризис преодолен, а значит, настало время. Если развивать эту логику и дальше, то получается, что благополучие 2000-х годов, которое президент позиционирует как свою главную заслугу, имело свою цену: я вам улучшил условия жизни (при этом никакой самокритики не допускается), а вы теперь должны поддержать пенсионную реформу. Справедливая, с точки зрения Путина, «сделка» кажется не только односторонней, но и неожиданной: ни о чем подобном президент не говорил на протяжении последних лет, обрушив все эти «очевидности» только после выборов. А в своем предвыборном послании он даже, напротив, хвастался преодолением демографических провалов и обещал рост пенсий.

Проблема вторая – логика шантажа. В своем обращении президент проводит четкую грань между двумя альтернативами – либо повышение пенсионного возраста, либо значительное падение уровня пенсий. Формирование ложного безальтернативного выбора, являющегося в действительности не выбором, а навязыванием единственного уже принятого властью решения, является ни чем иным, как формой социального шантажа. И ответить на это у населения нет никакой возможности, учитывая, что дискуссия по пенсионной реформе управляема и «канализирована». Ни профсоюзы, ни системная оппозиция не могли позволить себе реальное политическое сопротивление и полноценный «диалог», а внесистемная оппозиция находится в кризисе, причем во многом вследствие целенаправленной политики со стороны власти.

Наконец, проблема третья – отказ власти от консолидированной ответственности. Власть убеждает общество в том, что только оно должно понести нагрузку за непопулярное решение, в то время как у власти есть приоритеты и поважнее. Нагрузку не понесет и государственный бизнес.

Первым делом Владимир Путин отверг возможность перехода к прогрессивной шкале подоходного налога, отметив, что это принесет дополнительные доходы, способные финансировать пенсионные выплаты лишь в течение шести дней. Однако означает ли это справедливость отказа от любых других решений в налоговой сфере? Та же логика касается и отказа от повышения налоговой нагрузки на ТЭК: если нельзя повысить налоги вместо роста пенсионного возраста, почему нельзя это сделать вместе с повышением возраста? Ответа Путин не дает. И почему несправедливость распределения общественных благ настолько утрируется и отвергается?

Отверг Путин и возможность приватизации, но почему-то свел ее к вопросу о распродаже шикарных офисов пенсионных фондов. По данным Центра стратегических разработок, доля госсектора в России достигла в 2016 году 46%, а по данным ФАС – и всех 70%. Стоимость компаний с госучастием в России в 2015 г. составила $175 млрд, считал ЦСР, предлагая продать акции компаний топливно-энергетического сектора. Просто для сравнения — стоимость пакетов «Роснефти» и Сбербанка, которые теоретически могут быть проданы, в совокупности достигает сегодня 4 трлн рублей, что в четыре раза больше того, что должна сэкономить бюджету пенсионная реформа. Сигнал, который власть посылает народу, оказывается прост – у государства не только нет ресурсов для финансирования дефицита пенсионного фонда взамен повышения возраста, но оно не намерено в принципе делить нагрузку по закрытию этой финансовой дыры с населением. Владимир Путин, кажется, впервые за все 18 лет нахождения у власти стал говорить с народом, как на рынке: торгуясь и полностью игнорируя социальный и политический контекст. И даже если к самой приватизации население относится скорее негативно, раздражение «зажравшимся» государственным бизнесом на фоне собственного неблагополучия будет только расти.

Все это похоже на то, как власть, обновив в очередной раз мандат Владимира Путина, предъявила населению «счет»: хотите получать пенсии, как минимум индексируемые по уровню инфляции, — придется расплачиваться.  До сих пор никогда Кремль не пытался выставить народу счет за оказанные услуги. Причем без взятия на себя новых обязательств (не считая умеренного смягчения реформы, которое, очевидно, было запрограммировано изначально).

Говоря о пенсиях, забывает власть и более широкий контекст, в котором принимаются непопулярные решения: после Крыма населению было велено «терпеть» ради восстановления исторической справедливости и возвращения геополитической мощи России. А в марте 2018 года, буквально за две недели до выборов, национальный лидер вышел к народу с беспрецедентной программой военной модернизации, оставив далеко позади вопросы качества социальной жизни, уровня пенсий и зарплат. Уже в своем августовском обращении Владимир Путин скромно умолчал и о такой опции, как сокращение бюджетных расходов на геополитические мегапроекты: а ведь по данным Левада-центра, расходы на войну в Сирии и на Донбассе, на перевооружение армии кажутся населению уже не столь оправданными и справедливыми.

Все это означает (и региональные выборы это подтверждают), что договориться по-хорошему (а фактически в форме ультиматума) власти и обществу пока не удается, а с описанным выше подходом это кажется невозможным. Прежние формы общественного договора, где обществу в обмен на лояльность предлагались общественные блага (начиная с пресловутой стабильности и роста доходов и заканчивая возвращением Крыма), перечеркнуты в одностороннем порядке властью и заменены на договор, где за нелояльность грозят ухудшением финансово-экономического и социального положения. Обществу совершенно четко сегодня дают понять, что отказ в политической поддержке — это возвращение кошмара 90-х годов. И если власти не удастся в ближайшем будущем сформулировать позитивное политическое предложение, нынешние региональные выборы действительно покажутся большим успехом на фоне дальнейшего ухудшения электоральных результатов.

Санитар-уборщик в главной больнице Новосибирска получает порядка 15 тыс. в месяц. Смена 12 часов. Официально работа — две смены через две. На деле приходится перерабатывать. Как живут такие люди, и что заставляет их продолжать работать, несмотря на нищенскую зарплату — в нашем проекте «Герой нашего времени».

Видео подготовлено аналитическим проектом «План Перемен». Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

В минувшее воскресенье в России прошла очередная большая серия мероприятий, которые по внешним признакам подпадают под общепринятое понятие о выборах. Я тоже буду использовать это понятие, хотя замечу, что по другим признакам – и весьма существенным, вроде отсутствия ограничений на участие партий и кандидатов – эти мероприятия выборами, в строгом смысле слова, не были. Однако внешние признаки тоже имеют значение, а главный из них – то, что авторитарные электоральные мероприятия, как и настоящие выборы, генерируют цифры, которые можно проанализировать. С этого и начнем.

Автор: Григорий Голосов, доктор политических наук. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен». Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

В «единый день голосования» всегда избираются многие сотни представительных органов, главным образом – муниципальных. Но здесь поговорим только о наиболее важных, региональных выборах. Таких было сравнительно немного: избирались 22 губернатора и 16 законодательных собраний. Широко известно, что в 18 регионах действующие главы регионов были избраны уже 9 сентября, а в четырех – Хакасии, Приморском и Хабаровском краях и во Владимирской области – будут проводиться повторные голосования. Вопреки мнению Владимира Путина, безмятежно констатировавшего, что второй тур – дело обычное, дело это отнюдь не обычное: с  2012 года, то есть с момента восстановления прямых губернаторских выборов, такое случилось лишь однажды – в 2015 году в Иркутской области.

Несомненно, что провал выдвиженцев Кремля в четырех регионах – это наиболее заметный политический итог выборов. Однако в аналитических целях более показательны выборы законодательных собраний. Здесь общая картина такова: в пяти регионах партийные списки «Единой России» получили абсолютное большинство голосов, в восьми – относительное, а в трех (той же Хакасии, Ивановской и Иркутской областях) она уступила первенство КПРФ. Такого с декабря 2011 года не случалось ни разу.

Не очень утешительные итоги «партии власти» показывает и более детальный количественный анализ. Результаты нынешних выборов принято сравнивать с результатами региональных выборов, которые проходили пять лет назад – в 2013 году – в 15 из 16 регионов. Простой подсчет свидетельствует о том, что по сравнению с теми выборами «Единая Россия» потеряла в среднем 10.3% голосов на регион.

Разница велика и должна радовать критиков власти, но замечу, что выборы 2013 года проходили в весьма специфических условиях, вскоре после разгрома протестного движения 2011-2012 годов и до объявления властями кампании за «честные выборы». Можно относиться к  этой кампании скептически, но надо признать, что она побудила региональные власти отказаться от наиболее грубых, очевидных методов фальсификации. Напротив, в 2013 году у них был карт-бланш на то, чтобы полностью оторваться от  реальности, написать такие результаты, какие заблагорассудится. Поэтому не удивительно, что результаты 2013 и 2018 года различаются не только в абсолютных величинах, но и в пропорциях: коэффициент корреляции Пирсона между двумя рядами данных очень низкий, 0.68.

Значительно выше уровень соответствия между результатами выборов 2018 года и итогами федеральных (думских) кампаний 2011 и 2016 года: 0.84 и 0.88, соответственно. При этом средняя доля голосов «Единой России» отрицательно отклоняется от показателя 2016 года весьма значительно, на 7.1%, а от результатов 2011 года – существенно меньше, на 3.6%. Разумеется, не надо быть специалистом по электоральной статистике, чтобы понять: по сравнению с 2016 годом «Единая Россия» потерпела серьезное поражение. По существу, она вернулась на те позиции, которые занимала в 2011 году. А это значит, что выборы 2018 года показали полное обнуление электоральных эффектов пропагандистской риторики, связанной с присоединением Крыма и видения России как «осажденной крепости». Причина, как совершенно правильно констатируют многие наблюдатели, состоит в пенсионной реформе.

Чтобы лучше понять причинно-следственную связь, надо разобраться в некоторых основных механизмах российских выборов. Их результаты обусловлены двумя факторами. С одной стороны, это административная мобилизация избирателей. Довольно значительное их число ходит на выборы не из-за своего желания проголосовать, а по внешнему побуждению, исходящему от государственных служащих или частных работодателей. Понятно, что в подавляющем большинстве случаев голоса таких избирателей уходят «Единой России», так что желательный для нее результат неизбежен. Но  административная мобилизация имеет ограниченные возможности в плане явки. Эти возможности неуклонно расширяются, но, по грубым оценкам, в подавляющем большинстве регионов она сама по себе обеспечивает явку 25-30% избирателей.

С другой стороны, это пропагандистская мобилизация, осуществляемая преимущественно с помощью федерального телевидения. Именно она позволяет поднять явку до 40-50%, то есть до более типичных уровней. С 2014 по первую половину 2018 года ядро официальной пропаганды составляли ссылки на внешнеполитические успехи России и связанное с  ними противостояние Соединенным Штатам. При этом сколько-нибудь внятная внутриполитическая повестка дня отсутствовала, подменялась риторикой о  стабильности и преемственности курса. Именно такая комбинация была оптимальной для того, чтобы убедить избирателей в необходимости поддержать действующую власть.

Поскольку никакой существенной динамики в части эффективности административной мобилизации не  наблюдалось, можно с достаточной уверенностью сказать, что  сбой дала именно пропагандистская составляющая системы. Присоединение Крыма – дело уже довольно давнее, новых «побед России» к сентябрю 2018 года предложить не удалось, а в ситуации «осажденной крепости» не произошло никаких изменений, которые можно было бы  предъявить широкой публике. Давно планировавшееся наступление на сирийский Идлиб так и не началось из-за неожиданно стойкого сопротивления Турции и, вероятно, еще каких-то, неизвестных нам, обстоятельств. Не произвели особого впечатления на россиян ни убийство Захарченко, ни новый виток в «деле Скрипалей».

Тем не менее пропагандистское напряжение последних лет (а особенно – президентской кампании) прямо сказалось на итогах сентябрьских выборов. Дело в том, что оно существенно способствовало политизации российской публики, то есть росту числа людей, интересующихся политикой, готовых ее обсуждать и думать о ней, а значит – ходить на выборы не из-под палки, а для выражения эмоций и предпочтений. Для российских властей эта политизация имела положительные последствия, но ровно постольку, поскольку в фокусе массового сознания оставались внешнеполитические вопросы. В тот момент, когда появилась реальная внутриполитическая повестка дня (а это, как свидетельствуют опросы, произошло сразу же после объявления о  пенсионной реформе), ситуация кардинально изменилась.

Видимо, власти рассчитывали на то, что президентские инициативы по «смягчению» реформы, озвученные на заключительном этапе избирательной  кампании, поспособствуют решению проблемы. В  действительности произошло обратное ожидаемому: незначительные и явно заранее запланированные уступки никого не успокоили, но лишь оживили интерес к вопросу. У большинства избирателей этот интерес явно сопровождался негативными эмоциями по отношению к властям.

Таким образом, сделав полный круг, российские авторитарные выборы вернулись к ситуации своей переломной точки, к 2011 году. Как и тогда, система устояла, но дала трещину. Для властей эта ситуация отнюдь не бесперспективна. Во-первых, они вполне способны минимизировать политические последствия изменений, поставив политическое поле вообще и, в частности, официальную оппозицию, которая стала основным бенефициаром изменений, под еще более жесткий контроль. Во-вторых, возможности административной мобилизации избирателей отнюдь не исчерпаны, и  вполне очевидно, что сентябрьские выборы дают достаточный стимул к ее развитию.

Однако ясно и то, что эффективность пропагандистской мобилизации снизилась, и я не уверен, что это можно исправить новыми внешнеполитическими авантюрами. При этом у властей совсем нет оснований надеяться, что какие-то внутриполитические меры помогут им  улучшить ситуацию. Собственно, история с пенсионной реформой показывает именно  то, что лучший путь к выживанию авторитарного режима данного типа – это полное бездействие. Любые попытки модернизации создают для него угрозу.

Воскресенье 9 сентября 2018 года стало днем, когда российские граждане выразили свое недовольство действиями властей в двух разных форматах. Одна часть недовольных россиян, придя на избирательные участки в различных городах и регионах страны, проголосовала против «Единой России» – доля голосов, полученных «партией власти» и ее кандидатами, оказалась существенно ниже, чем на всех предыдущих региональных и местных выборах в последние годы. Другая, существенно меньшая по  численности, группа недовольных россиян вышла на протестные акции на улицах многих крупных городов страны, которые по большей части не были согласованы властями и в ряде случаев пресечены ими с разной степенью жесткости. Эти два протестных потока не слишком пересекались друг с другом. Те, кто выходил на  уличные протесты, не верят в то, что выборы с лицензированными Кремлем кандидатами и списками способны что-то изменить в политической жизни страны и  повлиять на проводимый властями политический курс. В свою очередь, те, кто пришел на избирательные участки, даже симпатизируя лозунгам несанкционированных протестов, зачастую откровенно боятся принимать в них участие, не без оснований опасаясь попасть под удары дубинок «силовиков».

Автор: Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и университета Хельсинки. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен». Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

В  результате два одновременных потока протестных действий россиян – протестное голосование на избирательных участках, с одной стороны, и уличные протестные акции, с другой, – оказались разделены в политическом и в физическом пространстве; слишком сильно различались между собой и участники этих действий, и мотивы и механизмы их поведения. Однако на деле речь идет не столько о  параллельных процессах, сколько о сообщающихся сосудах.

Больше всего от снижения поддержки властей выиграла «системная оппозиция» в лице КПРФ и ЛДПР, как это было и на думских выборах 2011 года.

Семь лет назад призыв голосовать, за кого угодно, кроме «Единой России», повлек за  собой увеличение доли голосов за кандидатов от этих партий.

Сегодня раздражение прежде лояльных избирателей повышением пенсионного возраста выразилось не только в снижении рейтингов власти, но и в поисках альтернативы нынешнему статус-кво, приемлемой и доступной. Коммунисты (не только КПРФ, но в ряде регионов и «Коммунисты России») и жириновцы в глазах этой части избирателей соответствовали обоим данным критериям – голосование за них встречается представителями «вертикали власти» хотя и без одобрения, но с пониманием. В позднем СССР аналогом такого проявления несогласия с политикой партии и  правительства было демонстративное вывешивание водителями на лобовом стекле автомобилей фотографий Сталина, на которое власти готовы были смотреть сквозь пальцы.

Результаты недовольства избирателей не замедлили сказаться – в ряде регионов и городов страны «Единая Россия» понесла ощутимые, хотя и не катастрофические потери. Причины электоральных неудач Кремля во многом были связаны со спецификой регионального и местного контекста – начиная от неадекватности ряда назначенных Центром губернаторов и заканчивая неприятием их действий со стороны местных элит. Раздражение избирателей проявилось достаточно заметно, даром, что сама «системная» оппозиция во многих случаях (хотя и не везде) не слишком усердствовала для собственного успеха.

Что же до оппозиции «несистемной», то отчасти ее представители не были допущены до  участия в выборах (как произошло, например, на выборах мэра Хабаровска), отчасти активисты на местах сознательно решили не тратить время и силы на регистрацию кандидатов и борьбу за голоса избирателей, предпочтя мобилизацию протестных настроений в формате уличных акций.

Неудивительно, что в такой ситуации уличные акции вызывали у властей куда большее опасение, нежели голосование, и основной удар был направлен именно против них.

Практически повсеместными оказались отказы в согласовании митингов. Кое-где (как в  Санкт-Петербурге) власти сначала согласовали акции, а затем дали «задний ход» под надуманным предлогом. Кроме отказа в согласовании, распространенной технологией противодействия митингам стали превентивные задержания Алексея Навального, активистов штабов в регионах и ряда других заметных публичных лиц.

Характерно, что массовое применение властями силы против протестующих чаще всего наблюдалось там, где региональные выборы 9 сентября не проводились (как в Краснодаре или Санкт-Петербурге, где разгон массовых акций отличался особой демонстративной свирепостью). Напротив, необходимость избегать эксцессов на фоне голосования привела к тому, что в ряде городов (в Москве или Новосибирске) столкновения протестующих с силовиками носили локальный характер, а задержания участников были не столь многочисленными.

Что ждет оба русла протестного потока после 9 сентября? Власти могут быть довольны демонстративно жестким подавлением уличных акций и, скорее всего, будут склонны развязать руки силовикам для новых репрессий и угроз в отношении не только  активистов, но и рядовых участников протестов. Такой подход призван поднять цену участия в уличных акциях для тех недовольных россиян, кто пока склонен ограничиваться лишь протестным голосованием. Что же до «системной» оппозиции, то избранных от нее депутатов и глав администраций, как и прежде, постараются кооптировать и/или запугать – вряд ли кто-то из них рискнет открыто выступить в  поддержку уличных протестов. «Системные оппозиционеры» вряд ли перейдут в ранг острых критиков власти – риски давления со стороны силовиков для них куда опаснее, нежели утрата внезапно обретенной электоральной поддержки. Но  недовольство российских граждан политикой властей, скорее всего, никуда не  денется, а лишь усилится. Будущее покажет, сольются ли два русла протестных настроений россиян в единый поток или же они так и останутся слабо связанными друг с другом сообщающимися сосудами.

Мои взгляды на реформу ФСИН в последний год сильно изменились. Когда я принимала участие в написании концепции реформирования ФСИН три года назад, я исходила из принципа «требуй бОльшего, получим хоть что-нибудь». И любое изменение пойдёт на пользу. Ведь общество, честно говоря, не очень-то интересовали эти проблемы. «В тюрьме сидят преступники, тюрьма не санаторий, когда на свободе были, все здоровые, а в тюрьме сразу все больные» — этот набор штампов казался непреодолимым. Да и позиции ФСИН — пусть самого слабого ведомства среди силовиков, но всё ж силовиков — были стабильны. В правительстве и АП знали им цену: идиоты, но идиоты полезные. Теперь ситуация изменилась. О пытках и массовых нарушениях прав человека в местах лишения свободы заговорили все. А попытки ФСИН «сохранить лицо» (а главное, деньги) позорно проваливаются. И о кардинальном реформировании ФСИН (то есть фактически о её ликвидации) заговорила уже Валентина Матвиенко, третье лицо в государстве. Летом она высказала весьма здравую (единственно здравую) идею о разделении ФСИН на гражданское и силовое ведомство. И с этим не поспоришь. Хотя дьявол, конечно, в деталях.

О разделении ФСИН на два ведомства 

Матвиенко выступила в стиле Капитана Очевидности — это с одной стороны. С другой стороны, то, что очевидно для большинства европейских стран, совершенно не очевидно для России. И не только для России. В США и Китае тоже не очевидно, но обе эти страны не могут похвастаться цивилизованными пенитенциарными системами (о чем подробнее ниже).

В Германии, Франции, странах Скандинавии (а скандинавская пенитенциарная система считается лучшей в мире — и по праву) ведомство, которое отвечает в государстве за ограничение свободы и отчасти перевоспитание осужденных, — гражданское. Да, форма есть, как есть она у почтальонов, например. Оружия нет. Если случаются силовые конфликты (а они случаются, хотя и редко), то сотрудники тюрьмы вызывают полицию или спецназ. Валентина Матвиенко предлагает передать функции охраны и контроля Росгвардии. А полномочия ФСИН как субъекта оперативно-розыскной деятельности (да, есть у ведомства и такая функция, которая сейчас фактически заморожена, опера на зонах занимаются скорее своими делами) Матвиенко предлагает передать в МВД. Функции перевоспитания и реабилитации предлагается передать в Минтруда. 

Конечно, такая реформа многое изменит. Хуже точно не будет, потому что хуже вообще некуда. Всё запущенно. Будет лучше. Значительно лучше. Будет ли хорошо? Будет ли, как в Германии или как в Скандинавии? 

Нет, о Скандинавии можно забыть. О Скандинавии как о примере не думают и более успешные страны. Потому что это дорого. Норвегия, самая успешная в пенитенциарном смысле страна с низким уровнем рецидивной преступности, вкладывает невероятные средства в процесс исправления граждан. Но не будет ни как во Франции (где задумано всё отлично, а вот с исполнением не очень), ни как в германской хорошо отлаженной машине. 

Почему не будет? 

Потому что пенитенциарная реформа не может висеть в воздухе. Процесс исправления оступившихся граждан связан и с уголовной политикой (прежде всего, с судами, дающими, например, 4 года за репосты), и с работой полиции и СК. Пытки часто начинаются вовсе не в тюрьме, а в отделениях, да и когда невиновному человеку «шьют дело», угрожают, обманывают, заставляя давать показания, это, конечно, сказывается на тюремном населении и его общем настроении. Нужна реформа прокуратуры, потому что как институт она фактически уничтожена (впрочем, суд тоже, что еще важнее). Полностью отсутствует система социальной реабилитации граждан, освободившихся из мест лишения свободы, они часто не в состоянии устроиться на работу. А гражданское общество не готово принять на себя заботы, связанные с собственной безопасностью — а ведь это и есть конечная цель социализации: чтобы у тебя сосед был хороший человек. 

Гражданское общество, кстати, играет роль в пенитенциарной реформе едва ли не большую, чем суды или полиция, — и я бы сказала, что всё-таки бОльшую. Потому что без существования самых разнообразных НКО не может быть ни реального гражданского контроля за соблюдением прав человека в закрытых учреждениях, ни реальной социализации, ведь она прежде всего предполагает полноценное включение человека в жизнь общества.

Но нормальные НКО в России находятся, как известно, под жёстким прессингом. Их признают иностранными агентами, ограничивают деятельность и не дают работать, а уж об их доступе в пенитенциарные учреждения вообще речи не идет. Зато доступ туда имеют разнообразные государственные и окологосударственные проходимцы, пишущие красивые программы под президентские гранты о создании реабилитационных центров для бывших заключенных, что, конечно, на деле оборачивается синекурой и банальным распилом.

Значительную и отрицательную роль в этом сыграл, как ни странно, закон 2008 года об Общественных наблюдательных комиссиях, который тогда, да и до сих пор иногда, выдавался нам за пример гражданского контроля соблюдения прав заключенных в России. А на самом деле была создана резервация назначаемых Общественными палатами эрзац-правозащитников, получивших монопольный доступ к контролю за соблюдением прав человека в российских местах лишения свободы. До сегодняшнего дня в ОНК сохранилось несколько достойных правозащитников, впрочем, число которых можно пересчитать по пальцам одной руки.

Какие бывают системы исполнения наказаний 

Общественный контроль — в принципе, ключевая институция для построения нормальной цивилизованной пенитенциарной системы. Во Франции, например, при тюрьмах аккредитованы порядка 1200 НКО, участники которых могут посещать узников. Хотя я лично встречала там и людей, просто живущих рядом, которые хотели бы заботиться о заключенных: читать им книги, учить языку или просто приводить свою собаку, чтобы заключенные могли поиграть с ней. Во Франции вообще создана довольно стройная тройная система работы с осужденными. 

Во-первых, пробация. Это работа с гражданами, чьё наказание не связано с лишением свободы: они живут у себя дома, чаще всего в социальном жилье, с ними работают психологи, учителя, мастера каких-то производств, идет работа и с их семьёй; они трудоустраиваются или идут учиться, но обязаны довольно часто посещать службу пробации. 

Второе — сама тюрьма, если пробация не подействовала или совершенное преступление предполагает обязательно лишение свободы. Уже в тюрьме начинается реабилитация — заключенных, кто хорошо себя ведёт и вообще демонстрирует раскаяние, даже поселяют в отдельном корпусе и там готовят к выходу на свободу. И соответственно, идет работа после освобождения — и с социальными службами, и с НКО. 

Теоретически это идеальная система, но она не очень-то работает. Во Франции растет уровень преступности — а это означает, что тюрьма не исправляет и не останавливает. Это как раз тот случай, который был бы понятен в России: когда действительно хорошо придуманная вещь разбивается о недостатки рядом находящихся институтов и прежде всего об отсутствие не гражданского (с ним во Франции все в порядке), а прокурорского и чиновничьего надзора. Например, я не видела во Франции ни одной тюрьмы, где не было бы «дорог» — межкамерной тюремной связи — среди бела дня, и по ним свободно «идут» мобильные телефоны и, скорее всего, не только они. И так, в общем, во всём. Я бы сказала, что тюрьмы во Франции панибратские. 

В Германии — наоборот. Система довольно строгая, и никаких отступлений от правил быть не может. Правда, правила везде разные — зависит от земли. В Бранденбурге режим помягче, и можно звонить родным в любое время, в Баварии пожёстче, и там считают, что звонить не надо, а надо писать письма, это развивает мелкую моторику. И при развитой почтовой службе в Германии, если ты отправил письмо утром, к вечеру оно дойдет. 

Есть в Германии и серьезное ограничение свободы после отбывания срока: например, в тюрьме Тегель недавно был построен на отдельной территории корпус, красивый, как новый санаторий, где в небольших, но полноценных квартирах живут бывшие заключенные, которые не могут свободно выйти в город, по характеристике тюрьмы и по решению суда. Это те бывшие уже осужденные, совершившие особо тяжкие преступления, тюремное руководство не уверено, что они исправились и насильник по выходу не пойдет немедленно насиловать. Понятно, что российским законодателям и тюремщикам эту новацию лучше не показывать. Иначе у нас никто никуда никогда не выйдет. 


Тюрьма в Тегеле, Германия. Осужденный серб разрешил снять его камеру. Он смотрит русское ТВ.

   

В Португалии при реформировании пенитенциарной системы упор сделали на работу с наркозависимыми, причем прежде всего на свободе. Сопроводили это громкой рекламной кампанией, что наркотики – это не модно, не cool. Чтобы с кокаином, например, ассоциировались не модели и рок-звезды, а грязные больные одинокие несчастные люди. И конечно, наркозависимые стали получать метадоновую терапию и на свободе (кстати, в большинстве европейских стран метадоновая заместительная терапия в местах лишения свободы – обычное дело). Португальский промежуточный итог – разгрузка тюрем, снижение тюремного населения. 
Идеальные тюрьмы в Норвегии и Дании, очень хороши в Голландии и Финляндии. Здесь главный принцип такой: достигнут общественный договор, когда считается, что преступник – это плод недоработки общества. Соответственно, именно всё общество и, конечно, государство должны заниматься исправлением, к чему подключены различные организации, состоящие из бывших заключенных (аналог «Руси Сидящей»), которые сидят при этом на государственных грантах. В Норвегии у осужденных, как правило, большие иски, которые они не могут и никогда не смогут оплатить. Эти иски гасит за них государство, и они оказываются должны уже именно ему, а не частным лицам. Если человек на протяжении пяти лет демонстрирует, что он исправился (завязал с наркотиками, больше не третирует жену и т.д.), то долг списывается. Если нет – процедуру можно пройти еще раз. Ну и тюремные условия, конечно, таковы, что среднестатистическому жителю России это лучше не показывать. Крепкие три звезды среднего турецкого отеля. Правда, наш человек часто забывает о том, что комфорт в тюрьме – вещь важная, но не основная. Только человек, лишённый свободы, способен ее ценить гораздо больше, чем комфорт. 

Эстония постепенно, в течение 20 последних лет, реформировала свою пенитенциарную систему, взяв за основу американский опыт (о чем профессиональные сотрудники местного тюремного ведомства горько сожалеют – американский опыт очень жёсткий и далеко не самый лучший). Тем не менее тюрьмы довольно сильно изменились в лучшую сторону. Это закрытые тюрьмы, аналогов наших колоний в Эстонии сейчас нет. И еще одна особенность: тюремщики там в основном эстонцы, но главное требование к служителям – знание русского языка. 

В Украине, чья система до последнего времени ничем не отличалась от нашей, реформа проходит прямо сейчас, её можно наблюдать в режиме реального времени. Причём именно наблюдать – более открытого тюремного ведомства, чем украинское, я не видела никогда. Там сделали много умного – например, сначала декриминализировали многие статьи УК, прежде всего связанные с предпринимательством. Потом был принят «закон Савченко» (зачёт срока, проведенного в СИЗО, с коэффициентом 1:2). Сейчас этот закон отменен, поскольку освобождал всех без разбора: например, довольно быстро освободился педофил, изнасиловавший больше 200 девочек. Но колонии сразу сильно разгрузились. Зато СИЗО переполнены и находятся в чудовищном состоянии. С другой стороны, сейчас 60 процентов осужденных отправляются из СИЗО домой после суда – им дают штрафы и другие наказания, не связанные с лишением свободы. 
Из главных ошибок отмечу трудовое законодательство в местах лишения свободы: труд там сделали необязательным, зато из заработка вычитается практически всё – на содержание, коммунальные платежи и т.д. Смысл работать полностью ушёл, хотя заказами колонии вполне нагружены. Разумеется, надо было выбрать что-то одно: или повышать расценки за труд, или снижать размер вычитаемого. Однако и здесь реформаторы уперлись в то, что им пока поднять не по силам: в экономику. И на свободе зарплаты не очень, не говоря уже про безработицу. Тем не менее заказы зоны имеют – это прежде всего работа на АТО: здесь делают колючую проволоку типа «егоза», бронежилеты, противотанковые ежи, шьют форму и обувь. 

Что самое главное – в Украине внедрена система пробации. Это социально-правовой институт наказания и исправления. Человеку, совершившему преступление по неосторожности или по крайней молодости впервые, дают реальный срок лишения свободы, но он должен отбыть его не в тюрьме, а в центре пробации. Там с ним работают специалисты: психологи, учителя, специалисты по трудовым и семейным вопросам. Если в течение времени, определенного судом (обычно 2-3 года), человек не совершает проступков и тем более преступлений и вообще посещает центр пробации, то его судимость считается отбытой и погашенной. Если нет — он отравляется в тюрьму. И похоже, пробация реально работает. Кстати, шикарные центры пробации для несовершеннолетних строят на канадские деньги. Вкладывают в основные фонды украинских тюрем Норвегия, Великобритания и ЕС. Почему – потому что граждане Украины сейчас могут более свободно перемещаться по многим странам, чем граждане России, например. И эти страны стали проявлять повышенную заинтересованность в том, чтобы к ним приезжали не ожесточившиеся в тюрьме преступники, а вполне всё осознавшие и осмыслившие граждане. 

Китайский опыт тюремного реформирования тоже очень интересен, но нам, боюсь, не подходит категорически. Это очень закрытое ведомство (нет даже точных данных, сколько в КНР заключенных), однако в центральной тюремной службе можно увидеть, что делает в данный момент времени любой осужденный в Китае – всё оснащено, чипировано, и большой брат никогда не смыкает век. Права человека? Нет, не слышали. Всё жёстко. Так делать не надо.

Какой путь больше всего подходит России?

Китайского не надо, хотя, похоже, примерно к нему и идет. Но если не китайский, то какой? 
Подошел бы германский по нескольким причинам: во-первых, там еще 20 лет назад была ровно наша система (в ГДР), и здесь ее смогли аккуратно встроить в пенитенциарную систему ФРГ без особой ломки. Во-вторых, здесь довольна старая тюремная инфраструктура (как и у нас) — например, тюрьма в Нюрнберге, где трибунал и где сидели фашистские преступники, ровно на том же месте (как и трибунал, там обычный суд ровно в том же зале). Тюрьма Тегель похожа на Бутырку, Моабит — на питерские Кресты. И там внутри не сахар. Там просто нормальная тюрьма, где, впрочем, я несколько раз встречала в коридорах людей в белых махровых халатах и махровых же шлёпанцах, которые игриво махали ручками директору тюрьмы, начальнику всей пенитенциарной системы Бранденбурга и мне заодно — это заключенные после работы шли из душа, и за такой фривольный «привет» им ничего не было. У нас бы в карцере сгноили, а немцы не понимали меня — за что? И правда, мы ж не в армии и не на параде. Проблема в том, что у немцев всё достигается инструкциями, им и в голову не приходит их не выполнять. 

У французов тоже есть инструкции, и они их не выполняют. В этом смысле такой вариант нам подходит. На норвежский вариант еще лет сто не хватит денег (даже если прямо сейчас начнем копить), а вот португальский — почему бы и нет. От профилактики, терапии и лечения никому еще хуже не становилось. Лучше всего подходит вариант украинский, он проходит в условиях, максимально приближенных к нашим, к тому же можно учиться на их ошибках — что, кстати, мы и делаем. Ведь закон о зачёте дней, проведенных в СИЗО, с коэффициентом (с разными коэффициентами), который был принят в этом году, очень похож на закон Савченко — только ошибки действительно учтены. Но я не знаю, кто решится сказать об этом вслух: мол, подходит украинский вариант. Никто не решится. 

Хуже всего — не делать ничего, как не делали 50 лет. Примерно столько не было хоть сколько-нибудь значимой тюремной реформы, хотя по большому счету 100 лет без реформ в этом ведомстве будет через пять лет, с момента появления первых концлагерей в Советской России. 

Будет ли хорошо? Нет, не будет. Потому что, опять же, всё зависит и от других реформ, прежде всего судебной системы. А вот на это нужна уже политическая воля. То есть упираемся в Путина или в коллективного Путина. И это уже совсем другой разговор. 

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире