planperemen

План перемен

20 февраля 2018

F
Автор: Аналитический проект «План Перемен»

Кавказ: есть ли проблема радикального ислама?

Тема Северного Кавказа всю современную российскую историю была одной из самых неоднозначных. Сегодня принято считать, что ситуация стабилизирована, но она лишь купирована. Накопившиеся проблемы, вероятно, предстоит решать следующему руководству страны. Вслед за докладом руководителя исследовательского центра RAMCOM Дениса Соколова мы публикуем выдержки из экспертного семинара «Радикальный ислам в российских регионах».

Связь между исламским радикализмом и вооруженным насилием кажется обществу очевидной, но на самом деле она под вопросом. По словам Дениса Соколова из RAMCOM, на Северном Кавказе есть три типа вооруженных конфликтов: первый — внутри села, второй — когда конфликт из локального выходит на уровень всего региона (как было с «Имарат Кавказ» в Дагестане), третий — глобальный джихад. Что касается сельского и регионального типа, по мнению Соколова, зачастую религия служит лишь прикрытием при столкновении интересов разных групп:

«Был какой-то политический конфликт между местными элитами – за ресурсы, землю, бюджетные потоки. Потом, когда этот конфликт перерастал в более жесткий, он маркировался как религиозный изначально». Наблюдения эксперта основаны на исследовании 20-ти случаев столкновений в поселениях Дагестана и Кабардино-Балкарии. Чисто религиозные конфликты, по его словам, как раз не включали вооруженной составляющей. Участники вооруженного подполья в Дагестане, по словам Соколова, зачастую выбирают этот путь вовсе не по мотивам веры: «Они сначала оказались в состоянии конфликта с властями, а потом их записали в религиозные экстремисты». Вооруженный конфликт — это некоторый бизнес, а полевые командиры — «предприниматели от насилия», далеко не радикальные с точки зрения религии. В противоборствующие группы могут входить и сотрудники правоохранительных органов, и организованная преступность, и местные политики, и представители джихадистских групп. «Но называть такой конфликт будут борьбой с терроризмом, так как это прекрасное название, которое позволяет под этой крышей делать почти все, что угодно», — отметил Соколов.

Кто едет воевать в Сирию и почему

Другая ситуация с российскими исламистами, которые уезжают на войну в Сирию. В первые годы военных действий добровольцы с Кавказа и стран Средней Азии ехали в основном на сторону сирийской оппозиции. Но с лета 2014 года, когда в Сирии был объявлен халифат, по словам Соколова, тренд изменился — воевать поехали уже другие люди и за «Исламское государство» (запрещено в России). Добровольцами стали молодые люди из крупных российских городов, так называемое «второе городское поколение», получившее среднее образование в городах. Это первый опыт военных действий для молодежи, которую действительно можно назвать религиозными радикалами, хотя провести разделительную линию с политическим радикализмом сложно. «Я не встречал ни одного радикального религиозного молодого человека, у которого радикализация не была еще и связана с политическим моментом», — говорит Соколов.

Причина военной радикализации этих молодых образованных мусульман может быть в том, что в своей карьере они сталкиваются со «стеклянным потолком».

«Их считают мусульманами и потому врагами. И они вынуждены как-то на это отвечать», — объясняет Соколов. Они проигрывают сверстникам в России, поскольку не встроены в сети, позволяющие двигаться по карьерной лестнице, и часто не готовы равных конкурировать на глобальном рынке труда.

По мнению журналиста ИД «Коммерсант» Ивана Сухова, молодежь на Кавказе увлекается религией для того, чтобы как-то себя идентифицировать: «Исламская идентичность является совершенно инструментальной вещью, которая сопровождает большой социальный процесс урбанизации (в некоторых регионах Северного Кавказа она происходит только сейчас)». Ислам не является двигателем, он служит идеологическим компасом, к которому люди прибегают в отсутствие каких-либо других альтернатив, говорит Сухов, наблюдения которого основаны на командировках на Кавказ в течение 15 лет. Оторвавшись от родных селений, в городах молодые люди ищут свой порядок, базу правил. Иногда на первый план выходит сословная принадлежность, когда человек определяет себя через ремесло (например, обувной мастер) намного в большей степени, чем через гражданство. Другой пример – когда идентичность формирует конфессия, которая может работать как «портал глобализации». Человек становится частью огромного трансграничного миллиардного сообщества: «Возникает эффект замкнутого цикла – чем больше ты мусульманин, тем меньше у тебя страновой идентичности, потому что всё, что тебя интересует, на самом деле, находится за пределами Российской Федерации».

Ситуация усугубляется тем, что Российское государство на территории Северного Кавказа, по словам Сухова, «потерпело дефолт». Прежде всего, это выражается в отсутствии гарантии честных судов и правопорядка: «Государство перестало обеспечивать безопасность и часто становилось, наоборот, источником опасности».

Для любой хозяйственной деятельности, для любого конфликта вокруг участка земли на окраине Махачкалы очень важно наличие справедливого эффективного суда. Когда его нет, возникает интерес людей каким-то другим образом организовать свою повседневную жизнь, написать для нее какие-то другие правила». Это касается и таких базовых функций, как здравоохранение и образование.

Хотя статистика свидетельствует о снижении уровня насилия в регионе, и власти это объясняют вытеснением радикальных исламистов, соцопросы в Дагестане показывает «удивительные цифры», говорит Ахмет Ярлыкапов из Центра проблем Кавказа и региональной безопасности МГИМО:

«В зависимости от конкретного опроса – от 3,5% до 8,1% опрошенных молодых людей сказали, что они готовы присоединиться к «Исламскому государству» (запрещено в России). И еще от 8 до 30% готовы это сделать при определенных обстоятельствах». Около 20% молодых мусульман заявляют, что не могут быть патриотами не шариатского государства. При этом они никак не связаны с насилием, обращает внимание Ярлыкапов. К сожалению, политика «дерадикализации» на Кавказе ведет к отчуждению людей и обратному эффекту, предупреждает эксперт: «Это прямой путь к тому, чтобы и дальше радикализировать мусульман, потому что человека начинают таскать, с ним начинают беседы вести, а он не понимает, что от него требуют».

Кадыров – потенциальный лидер исламского протеста

Отклик главы Чеченской республики Рамзана Кадырова на громкие события в мире и в России, связанные с вопросами религии, организация многотысячных митингов в поддержку мусульман, позволяют говорить о возможной роли Кадырова как «лидера исламского протеста». В чем смысл этой активности?

Для российских мусульман Кадыров уже сейчас является серьёзным конкурентом Аль-Багдади, который спасает детей и женщин в Сирии, вступается за мусульман в Мьянме и защищает их в России, отмечаете Денис Соколов. Российским мусульманам намного интереснее смотреть «яркую телевизионную попсу», которую предлагает Кадыров, чем на «скучных престарелых мужиков из духовных управлений мусульман», согласен Сухов .

При обращении к широкой исламской аудитории Рамзан Кадыров ищет поддержку, которая ему пригодится при разрушении сегодняшнего порядка вещей в отношениях с властью, предполагает Иван Сухов: «Система управления Чечней долгое время базировалась на личной унии между нынешним чеченским лидером и нынешним президентом Российской Федерации.

Этими усилиями, в том числе митингами мусульман в Москве и Грозном, он, видимо, ищет какие-то способы своей легитимации за пределами этой личной унии, потому что рано или поздно она закончится», — отмечает эксперт.

Если поначалу решение с Кадыровым было тактическим успехом власти, то в дальнейшем из-за отсутствия контроля оно превратилось в стратегическую ошибку, заключает Ахмет Ярлыкапов.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности. Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Автор: Виктория Полторацкая, политолог (магистрант Центрально-Европейского университета в Будапеште)

После распада Советского Союза у целого ряда исследователей федерализма возникла гипотеза, что Россию ожидает аналогичный путь. Унаследовавшая структуру советских федеративных отношений, молодая федерация столкнулась с аналогичными проблемами: запертые в территориальные границы этнические регионы требовали особой настройки политических институтов. И хотя, в отличие от Советского Союза, страна уже не была окутана поясом из этнонационального сепаратизма, проблемы с этническими регионами (Татарстан, Башкортостан, регионы Северного Кавказа) быстро дали о себе знать. Важным отличием от сепаратизма советских республик был характер политических движений в регионах, который носил не столько гражданский характер (против структуры советской власти или коммунистической идеологии), сколько этнический.

На данный момент нет никаких поводов считать, что аналогичные конфликты не повторятся. Несмотря на активную политическую и бюджетную централизацию, а также на негласные правила игры, установленные между федеральным центром и этническими регионами, в России не существует формальных институтов, способных урегулировать потенциальные конфликты с такими регионами. А это значит, что успешно мобилизованный в 90-е годы этнический ресурс на таких территориях находится в состоянии «спячки» или «заморозки», ожидая возможного ослабления федерального центра или периода экономической или политической турбулентности. Федерации, прошедшие через аналогичные проблемы, придумали на этот случай две стратегии: высокий уровень децентрализации и асимметричный федерализм.

В мире не так много примеров сильно децентрализованных федераций. Классическими образцами подобных отношений центра с регионами, как правило, выступают Швейцария и Бельгия. На практике это работает так: у федерального центра остаются полномочия по формальному представительству страны на мировой арене, управлению вооруженными силами и координации бюджетного процесса. У регионов собственные политические институты, большие объемы самостоятельно зарабатываемых денег и исключительная культурная автономия. Однако для подобного распределения полномочий должны соблюдаться два важных условия: относительно небольшая территория страны и устойчиво работающие демократические институты. Отсутствие одной из этих характеристик ставит под угрозу возможность продолжительного и мирного сосуществования регионов и повышает риски территориального раскола и сепаратистского движения.

Именно по этой причине исключительная децентрализация в России не представляется возможной. Сейчас, в условиях отсутствия устойчивых демократических институтов, многие решения регионального уровня согласуются или координируются федеральным центром. Решительная децентрализация в таком случае лишает регион привычной опоры и высшего авторитета. На практике такие действия могут привести к сепаратизму и полному разрыву отношений с центром. Усложняют эту ситуацию большие расстояния: потеряв формальные связи и поддержку федерального правительства, периферийный регион быстро приобретет новую политическую элиту, заинтересованную в укреплении своей власти (или в смене предыдущей). Мировая практика показывает, что сочетание этих трех факторов — удаленность и отсутствие оперативной логистики с федеральным центром, плохие политические институты (отсутствие свободных выборов на местах) и этническая составляющая, — приводят либо к сепаратизму, либо к «региональному авторитаризму», когда региональная элита полностью владеет политическими и финансовыми ресурсами.

Классическим примером такого развития событий считается Мексика, региональные авторитаризмы которой успешно выжили после демократизации политической жизни на уровне всего государства.

Одной из причин того, почему в федерациях, в которых в целом происходят демократические процессы, сохраняются авторитарные региональные режимы, является «терпимость» федерального центра. За внешней терпимостью может скрываться как желание использовать региональные режимы в своих интересах, так и банальное отсутствие политических и административных ресурсов, чтобы оказать влияние на регион и демократизировать его политические институты.

Россия уже проходила через период становления региональных авторитаризмов в 90-е годы, и если она выберет путь полной децентрализации, то этот сценарий имеет все шансы повториться. Полная децентрализация — это не только выборы на местах (выборы как раз разумная мера), но и широкие бюджетные полномочия, а также административная автономия во всем, от строительства дорог до управления образованием. Отдав все рычаги правления в регионы, центр потеряет влияние и контроль, необходимые для формирования новых демократических правил игры. Территории, лишенные устойчивых демократических институтов, но обладающие хорошо мобилизуемым этническим ресурсом, выстроят свою местную вертикаль власти.

Альтернативным решением проблемы является асимметричный федерализм. Этим путем пошли территориально крупные и гетерогенные федерации, такие как Канада и Индия. Идея асимметрии предполагает, что у регионов с особым этническим, языковым, религиозным или культурным составом есть особые полномочия, создающие стимулы оставаться в составе страны и снижающие привлекательность сепаратистских движений. Такими стимулами могут послужить особые экономические полномочия, актуальные для регионов с ВВП выше среднего по стране, — именно по такой логике существует канадский Квебек, который может свободно распоряжаться своей налоговой системой. Это, однако, не дает Квебеку полную финансовую независимость: часть собранных на его территории налогов передается в федеральный бюджет, однако административно и символически управлением своих финансов регион занимается самостоятельно.

Какой тип полномочий давать на откуп особенным регионам, зависит от причин, по которым эти территории находятся в особом фокусе внимания у федерального центра. Так, например, индийский штат Джамму и Кашмир, располагающийся на границе с Пакистаном, имеет особые права в отношении собственных сил безопасности, законодательно выведенных из-под управления федерального центра, а на практике получивших индульгенцию на подавление сепаратистских настроений. У региона также есть особые культурные и политические свободы, а логика управления регионом предполагает самостоятельное решение конфликтов с Пакистаном. При этом, в отличие от Квебека, Джамму и Кашмир — один из самых дотационных регионов Индии с исключительно низким уровнем развитости инфраструктуры.

Подобная тонкая настройка отдельных институтов в зависимости от индивидуальных особенностей региона — вынужденная необходимость для крупных гетерогенных стран с потенциально мобилизуемым этническим ресурсом. Один из распространенных аргументов против такой политической стратегии звучит так: для большинства регионов, не имеющих ярко выраженного этнического состава, нет причин принимать такие правила игры. Ощущение несправедливости распределения полномочий между территориями спровоцирует движение к требованию большей децентрализации и потенциальным межрегиональным конфликтам. Этот аргумент имеет право на существование, особенно в свете не самой очевидной этнонациональной политики в стране.

В момент демократизации и в процессе развития федеративных отношений России предстоит выбрать один из двух путей: строительство национального государства, ориентированного на титульную нацию и опасного для гетерогенного общества потенциальными конфликтами, либо признание разнообразия наций, их особенностей и организация институциональной поддержки территориям с особым этническим составом. Вторая стратегия предполагает не только тонкую настройку политических институтов и особое внимание к расположению, экономике и культурным характеристикам регионов, но и определенную символическую политику со стороны федерального центра, поддерживающую множественные идентичности и характеризующую Россию прежде всего как многонациональное государство с множеством языков и религий. Подобная логика предполагает как минимум особые культурные полномочия для разных регионов, а как максимум — совершенно иную констелляцию политических сил в стране, признающую более одного игрока на политической арене.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности.
Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Автор: Вячеслав Ширяев, девелопер, руководитель проекта Elitka

Жилищное строительство совмещает два важнейших для государственной политики аспекта. С одной стороны, это локомотив экономики и весомый вклад в ВВП, с другой — важнейшая социальная функция, ведь решение жилищного вопроса — один из главных приоритетов для большинства семей. В последние годы на строительном рынке наблюдался настоящий бум: предложение новых квартир неуклонно росло, а цены с 2014 года упали на четверть в рублях и почти вдвое в долларах (данные по Москве, в регионах падение менее резкое). Однако реальные доходы граждан также сократились, и вопрос доступности жилья сегодня остается одним из самых острых. В ближайшие годы многие строительные компании объявят себя банкротами, обманутые дольщики могут стать мощным подспорьем для оппозиции, а ставка по ипотеке имеет все шансы снизиться до 6%. Теперь подробнее о мифах, рисках и реальности.

Один из распространенных мифов заключается в том, что в стоимость жилья сейчас заложена крупная коррупционная составляющая и в случае ее исключения цены на квартиры рухнут. На самом деле в последние годы коррупционная доля в строительстве резко снизилась. «Доступное жилье» стало одним из национальных проектов, эффективность губернаторов начали оценивать исходя из объемов вводимых метров. В рейтинге Doing Business Россия скакнула вперед по упрощению согласовательных процедур в строительстве и подводке коммуникаций. Стимулирование ипотечного кредитования и многочисленные законодательные инициативы дали свои плоды. Это сократило коррупцию: нельзя, с одной стороны, требовать снижения цен и наращивания объемов строительства, а с другой — брать заоблачные откаты на каждом этапе согласования проекта. «Интерес» теперь закладывается на уровне акционерного участия в девелоперском бизнесе — именно поэтому среди учредителей строительных компаний так много родственников действующих представителей власти, бывших чиновников и силовиков.

Вследствие усилившейся конкуренции рентабельность застройщиков упала до минимума, и ресурсов для дальнейшего снижения цен на квартиры не осталось. По данным главы Национального объединения застройщиков жилья Леонида Казинца, за прошедший год средневзвешенная стоимость квадратного метра в стране сократилась с 68 тыс. до 62 тыс. руб., приблизившись к себестоимости строительства. «Сегодня доходность находится на уровне между процентными ставками по депозитам и кредитам. При низкой рентабельности пропадает смысл заниматься строительством», — рассуждают застройщики.

Неплохо чувствуют себя лишь девелоперы объектов бизнес-класса и «карманные» структуры руководителей некоторых муниципалитетов и регионов, не допустивших в своих владениях такой вольницы, какую мы наблюдаем, например, в Московской области, где, перефразируя лозунг Ельцина, девелоперам было предложено брать «столько согласованных объемов строительства, сколько смогут унести». Никогда прежде ни один субъект РФ не штамповал конвейерным способом разрешения на строительство циклопических проектов, причем зачастую без оглядки на инфраструктурную нагрузку.

Обманутые дольщики как угроза власти

Острая конкуренция в сегменте массовой застройки и низкая покупательная способность населения довела многие фирмы до разорения. На данный момент 4,5 миллиона квадратных метров строящегося по всей России жилья под угрозой «заморозки», так как они числятся на балансе 150 компаний, находящихся в той или иной стадии банкротства. В случае их крушения армия обманутых дольщиков, насчитывающая сегодня почти 40 000 человек, может вырасти в четыре раза! А если «повалятся» и вполне неплохо выглядящие сегодня гиганты, то эта волна может превратиться в цунами.

Обманутые дольщики — сила, которая в своем отчаянии может примкнуть к любой радикальной политической партии. И это хорошо понимают в Кремле. Осенью президент Владимир Путин поручил подготовить план мероприятий по переходу с долевого строительства к проектному финансированию. Поправки в законы в Минстрое обещают уже весной, а новая схема заработает с 2021 года. Проектное финансирование (подробнее о нем чуть позже) предотвратит появление новых дольщиков. Но что делать с теми десятками тысяч человек, которые вложились в квартиры и не получили их, и теми, кто обнаружит себя в подобной ситуации в течение трех ближайших лет, пока неясно. Пока разбираются в ручном режиме — где-то отдают недостроенный объект другим застройщикам, где-то предлагают объединиться в ТСЖ и достроить самим. Но в целом проблема не решена. Гарантийный фонд, созданный по примеру банковского АСВ, за первый месяц работы собрал всего 56 млн руб. Этого не хватит на достройку даже одного многоквартирного дома. Если существующая динамика продаж на рынке новостроек сохранится, то, по предварительным прогнозам, за 2018 год сумма взносов может составить 3 млрд рублей. На эти деньги можно построить примерно пять многоквартирных домов, чего, конечно, и близко недостаточно.

Спасение банковской системы обошлось государству в триллионы рублей. Есть ли у Минстроя в арсенале такие же волшебные, но очень дорогостоящие пилюли, как у Центробанка, непонятно. Запустят ли печатный станок ради обманутых дольщиков — большой вопрос. До первой волны громких банкротств должны быть сформулированы и озвучены приоритеты в сфере жилищной политики: дадут ли «упасть» строительным гигантам ради расчистки рынка или будут до последнего поддерживать колоссов на глиняных ногах ради социальной стабильности? Оба варианта должны быть тщательно скалькулированы, потому что в обоих случаях потребуется немало денег на купирование проблемы.

Пока же строительные корпорации ринулись заявлять новые большие проекты, чтобы успеть провести их по схеме долевого строительства и привлечь как можно больше средств населения.

Что будет с ценами?

С 2021 года при новой схеме проектного финансирования проблема дольщиков будет снята. Посредником между покупателем и девелопером выступит банк. Граждане также смогут покупать квартиры на раннем этапе строительства, но свои деньги будут отдавать в банк. Этих средств застройщик не получит до ввода дома в эксплуатацию, но он сможет открыть кредитную линию в банке. В итоге средства дольщиков будут сохранны, но самим застройщикам придется намного труднее. Править бал в отрасли будут государственные банки, без которых нельзя будет возвести ни один дом. Частные кредитные организации почти полностью свернули кредитование строителей, у которых просрочка достигла невероятных 22% (средний уровень просрочки по остальным типам заемщиков — 7%). После крушения БИНа, «Промсвязьбанка» и «Открытия» вряд ли кто-то из «частников» решится всерьез играть в «недвижимость». Госбанки с доступным по первому требованию краником «докапитализации» с удовольствием возьмут эту отрасль под свою опеку — для менеджмента, приватизирующего неформальную доходность и национализирующего возможные убытки, это отличный шанс «заработать» на старость. Риск дуополии (ВТБ-Сбербанк) или олигополии (плюс Газпромбанк и слитые Центробанком банки-банкроты) на рынке жилья становится вполне осязаемым. Не допустить снижения конкурентности жилищного рынка и роста коррупционной составляющей, доступной менеджменту банков, — главная задача в процессе перевода отрасли на новые рельсы.

В этих условиях обостряется риск еще большего затоваривания рынка в течение ближайших полутора лет, а на горизонте двух-трех лет прогнозируется «остывание» рынка в контролируемых государством условиях.

Снижение объемов строительства из-за невозможности привлекать деньги населения, безусловно, скажется в будущем на балансе спроса и предложения — из-за этого цены могут снова начать расти уже в конце следующего года. Но если до этого момента рухнет одна-две крупных компании и сработает принцип домино, то в отрасли на долгое время может сформироваться критический дисбаланс. Чтобы удержаться на плаву, ведущие игроки отрасли начнут продавать квартиры ниже себестоимости, толкая и так нестабильный рынок на самое дно.

Чтобы пережить нелегкие времена, необходимо административными и макроэкономическими мерами дожимать ипотечную ставку до уровня 5% (прогноз Германа Грефа), в крайнем случае до 6% (прогноз главы Минстроя Михаила Меня) с одновременным снижением размера первоначального взноса на покупку жилья. Власти выгоднее субсидировать ипотеку, чем бороться с последствиями коллапса строительной отрасли и иметь дело с обманутыми дольщиками. Добиться ставки 6% в течение двух лет вполне реально. Это позволит вывести на рынок еще несколько сотен тысяч потенциальных покупателей жилья, рассчитывая на будущие платежи которых, банки решатся накачать отрасль деньгами.

Как избежать «новостроечных гетто»

Массовое строительство недорого жилья уже сегодня обнажило проблему возникновения «гетто» на месте огромных новостроек. Пережитый Западной Европой и Америкой этап массового индустриального домостроения свидетельствует о высокой вероятности подобного сценария и в России. Разгул криминала, ухудшение качества жизни и снижение уровня социальной ответственности — все эти явления могут стать реальностью уже в ближайшие годы. Погоня за метрами и прибылью кончится плачевно, если уже сегодня не начать думать об «окультуривании» этих ареалов обитания — пока еще — среднего класса.

Главной идеей развития рынка жилья в России может и должно стать индивидуальное домостроение. Жизнь в своем доме на своей земле формирует качественно иной уклад жизни, стимулирует многодетность, создает предпосылки для формирования гармоничной личности и социально ответственного гражданина. Развитие малоэтажного жилья будет иметь очень серьезное влияние и на демографическую, и на общеэкономическую ситуацию — через активизацию конкуренции в строительной индустрии и смежных сферах. Необходимо на приемлемых условиях обеспечить доступными для застройки и обеспеченными коммуникациями участками каждого желающего построить собственный дом.

Вокруг российских городов много земли, не используемой в сельскохозяйственном обороте. Демонополизировав железнодорожное сообщение, развивая транспортную инфраструктуру вокруг городов, государство может выпустить в оборот миллионы гектаров земли, которые прежде были недоступны. Отдавая приоритет альтернативной энергетике, поощряя инновации в сфере жилищного строительства налоговыми льготами, субсидиями и не допуская завышения кадастровой стоимости земли, можно за несколько лет выйти на взрывной рост качественно иного рынка жилищного строительства в России — такой рост, который будет соответствовать стратегическому курсу на сохранение и приумножение человеческого капитала.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности.
Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Дмитрий Травин, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге

Президент, который когда-нибудь сменит Путина, должен будет решать целый комплекс проблем. О том, как условный Запутин может сочетать популярность с эффективностью, я недавно написал «Утопию» с элементами фантазии. А сейчас порассуждаем всерьез о другой важной проблеме.

Новый лидер, вне зависимости от того, пришел ли он сверху или снизу (из друзей Путина или из оппозиции), должен решить для себя вопрос взаимоотношения не только с народом, но и с элитами. Существует два способа «разобраться» в данном вопросе. Первый — репрессировать старые элиты и насадить новые. Второй — договориться со старыми элитами и использовать их в своих интересах.

Репрессии — это не просто жесткость безумного правителя (хотя часто и не без этого). Репрессии представляют собой попытку сформировать абсолютно лояльную новую элиту, которая довольна уже тем, что рассаживается по престижным и доходным постам. Для укрепления своих позиций новая элита активно добивает старую и в этой борьбе ищет покровительства вождя. Она не торгуется с ним за ресурсы, не оспаривает его лидерства и вообще мало чем его донимает, зато искренне радуется каждому удару, нанесенному по старой зажравшейся коррумпированной бюрократии, поскольку этот удар открывает выгодные вакансии.

В тактическом плане репрессии — это очень привлекательный для любого лидера механизм поддержания власти, особенно в авторитарном государстве, и со стороны иногда кажется, что он вот-вот к нам придет. В России на протяжении последних 18 лет немало говорилось о том, что Путин, как человек из спецслужб, обязательно начнет репрессии или выстроит тоталитарный режим вместо авторитарного. А некоторые молодежные прокремлевские движения даже подзуживали президента, предлагая выгнать оставшуюся от Ельцина элиту и заменить ее на молодых волков.

Однако в стратегическом плане репрессии оказываются деструктивны. Как бы ни была плоха старая элита, жадные и глупые молодые волки часто оказываются хуже во всем, кроме выражения личной преданности вождю. Они не умеют ничего. И там, где старая элита доводила дело до кризиса, они его доводят до коллапса. Все это четко просматривается на примере нашей страны, когда ликвидация царской бюрократии (сначала частичная — при Ленине, а затем и радикальная — при Сталине) вознесла наверх полуграмотных неумех. Более того, когда Сталин вычистил из руководства также сравнительно образованную большевистскую элиту (включая опытных командиров Гражданской войны), заменив ее на всяких «швондеров» и «шариковых», СССР оказался неподготовленным к участию во Второй мировой. Страна расплатилась за сталинские фокусы огромными человеческими потерями и катастрофическим отступлением лета-осени 1941 года, а сам вождь в первые дни гитлеровского наступления изрядно перетрухнул.

Таким образом, умный лидер, вне зависимости от того, пришел ли он из старой бюрократии, из спецслужб или «с улицы», не станет без особой нужды устраивать репрессии, даже если наготове у него есть несколько тысяч злобных хунвейбинов. А раз он не станет крошить элиту направо и налево, то с ней придется договариваться.
Если не договориться с силовиками, они не станут защищать власть даже тогда, когда на майдан выйдет лишь сотня-другая оппозиционеров, «раскачивающих лодку» и медленно трансформирующих своей активностью сознание миллионов пассивных граждан. Если не договориться с чиновниками, они устроят «итальянскую забастовку», и в бюджете не окажется денег на ублажение широких народных масс. Если не договориться с политическими лидерами и властителями дум (от модных писателей до рэперов), то на вождя обрушится шквал критики, зачастую совершенно несправедливой. Если не договориться с олигархами, то они будут финансировать оппозиционные силы, в том числе людей, стоящих на майдане, и властителей дум, желающих конвертировать свою власть над думами в хрустящие купюры.

Как именно станет договариваться с элитой будущий лидер России, гадать сегодня бесполезно, поскольку многое зависит от обстоятельств, при которых он придет к власти. Будет ли Россия после Путина пребывать в разрухе или же нынешний застой сохранится еще на долгие годы? Окажется ли новый президент своим для элиты или выйдет из числа «демократов»? Найдутся ли в бюджете нефтедоллары, чтобы ублажать госаппарат, или же чиновникам придется ублажать себя самостоятельно с помощью взяток? Мы сейчас можем лишь выделить общие принципы, которые станет принимать во внимание новый президент, если, конечно, окажется умным человеком, желающим учиться на историческом опыте.

Во-первых, он станет торговаться лишь с теми, кому есть что ему «продать». Скажем, оппозиция и властители дум порой любят обижаться на то, что власть к ним не прислушивается, не садится с ними за круглый стол переговоров. Но прислушиваться есть смысл только к тем, кто может, скажем, поднять регион на забастовку или вывести людей в столице на марш миллионов. А тем более к тем, кто способен убедительно объяснить силовикам, почему не стоит стрелять в свой народ. Если же политик или интеллектуал ничего этого сделать не могут, то с какой стати к их мнению станет прислушиваться прагматичный и циничный вождь? Причем неважно даже, является ли этот вождь сам выходцем из власти или из оппозиции. Будучи выходцем из власти, он может стать вождем улицы, если улица окажется грозной силой. А будучи выходцем с улицы, он может пойти на всевозможные компромиссы с государственной бюрократией, если окажется, что та умеет не только воровать, но еще и худо-бедно работать.

Во-вторых, примерно такой же подход необходим и внутри бюрократии. Она ведь очень различна по своим функциям и умениям. Одну ее часть можно без особых проблем вышвырнуть на улицу, а другую придется холить и лелеять, как ту оппозицию, что способна при желании нагадить вождю. Скажем, российские дипломаты сегодня столь убоги и некомпетентны, столь привыкли трепать языком вместо налаживания дипломатических отношений с нужными нам странами, что большую их часть можно спокойно гнать на улицу без всякого ущерба для страны. То же самое относится к контролирующим органам типа Рособрнадзора. И даже значительную часть чиновных экономистов можно легко уволить, поскольку, скажем, Минэкономики является по большей части органом бесполезным. Совсем иное дело — Минфин, налоговая служба или полиция. Мы можем к ним плохо относиться, но нельзя не признать, что в любой стране чиновники этих структур необходимы. Поэтому любой лидер должен как-то с ними договариваться и создавать такие условия, чтобы люди там работали по возможности эффективно.

В-третьих, искать компромиссы придется с лоббистами. Всем лоббистам давать деньги или льготы невозможно, поскольку это похоронит государство, особенно такое бедное, каким сейчас становится Россия. Но невозможно и всем отказать, так как реакция оставшихся без денег людей может быть опасной. Скажем, по опыту прошлых лет мы знаем, что оставшиеся без работы силовики (особенно из некоторых южных регионов) способны запросто превратиться в бандитов. Ликвидация господдержки некоторых малых городов способна довести их жителей до голода, тогда как в крупных какая-нибудь работа всегда найдется. В то же время правителю приходится учитывать и то, что революции всегда происходят в столице, а потому неудовлетворение лоббистских просьб ее мэра вдвойне опасно. Но зато жизнь правителя может облегчить понимание того, что некоторые слезницы лоббистов не более чем демагогия. Часто импорт обходится дешевле поддержки отечественного бизнеса, а потому слезы и сопли «матерых товаропроизводителей», требующих импортозамещения, лучше пресекать сразу.

Подобные примеры можно приводить десятками. Рецептов на все случаи жизни не дашь. Многое будет зависеть от чутья лидера, от его личного обаяния в ходе переговоров, от крепости нервов, от способности понять соотношение между «кнутом» и «пряником», а также от кучи всяких мелких «деталей».

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности. Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Петр Иванов, исполнительный директор фонда содействия развитию городов «Городские проекты Ильи Варламова и Максима Каца»

В жизни Польши очень важный праздник — дата принятия Закона о местном самоуправлении. Поляки гордятся этим законом и искренне любят свои муниципалитеты. Они полагают, что именно муниципальное самоуправление стало важнейшим элементом перехода от советского общества к современному и важнейшим инструментом выстраивания нового общества и новых демократических принципов в их стране.

Сказать, что для россиян 131-й Федеральный закон представляет собой культурную ценность, к сожалению, нельзя. А если говорить о москвичах, то многие из них вряд ли отличают орган исполнительной власти, Управу, от органа местного самоуправления — муниципалитета. Многие ошибочно полагают, что Москва — центр передовых урбанистических практик. Это не так. У местного самоуправления в Москве меньше прав, чем в других городах, налицо деградация градорегулирования и земельного права. За передовыми практиками нужно ехать в Хабаровск или Пермь. Без институциональной основы в виде сильных муниципалитетов, действующих Генерального плана и Правил землепользования и застройки, а также сплошного межевания, наделяющего жителей города земельными ресурсами,

вся урбанистика самых длинных в мире лавочек и самых широких в мире тротуаров продолжает традиции советской вертикали власти.

К сожалению, московский опыт привлекателен для региональных властей, и последние годы мы наблюдали, как по всей стране идет печальный процесс разрушения местного самоуправления. Все больше полномочий передавалось с уровня муниципалитетов на уровень субъектов федерации, города и села укрупнялись до городских и сельских округов, и в целом возможности реализации прав, закрепленных 131 ФЗ, снижались. Скажем, Евгений Ройзман, мэр Екатеринбурга, фактически не имеет никаких полномочий. А московские муниципалитеты лишены права градостроительной инициативы, а значит, не могут привлекать инвестиции в район и полноценно работать с его социально-экономическим развитием.

Почему этот процесс опасен в логике будущего нашей страны? Начнем с того, что это нарушает важнейший политэкономический принцип городского развития: проблемы должны решаться на минимально достаточном для этого уровне. Проблему выбитой лампочки в подъезде должен решать совет дома или ТСЖ, проблему благоустройства двора — ТОС, проблему организации общественного пространства или строительства супермаркета — муниципалитет. Вопросы застройки на землях муниципалитетов ни в коем случае не должны решаться на уровне региона. У нас же выстроена система сверху вниз, в рамках которой в случае поломки лифта естественно написать письмо лично Владимиру Путину.

Эта конструкция порочна по целому ряду причин. Во-первых, разрушается культура гражданского участия, подразумевающая активное вовлечение жителей в дискуссию об организации публичного пространства. Фактически люди исключаются из процесса и не определяют облик и функционал среды обитания. Те, кто бывал на публичных слушаниях, прекрасно знают, что у российских граждан крайне низкая культура ведения дискуссий такого рода: мы кричим, перебиваем друг друга, не слушаем собеседников. Чиновники и депутаты, продавившие отмену публичных слушаний, видимо, тоже руководствовались этими наблюдениями. Но вывод из них сделали ложный. Согласно их представлениям, проблема в людях, хотя на самом деле проблема в недостатке практики публичной дискуссии. Мы еще не привыкли обсуждать, искать компромиссы, приходить к консенсусу. Развитие муниципального самоуправления — это в первую очередь развитие культуры дискуссии, культуры диалога, культуры участия. Умение видеть позиции, а не политические ярлыки.

Во-вторых, развал местного самоуправления чреват тем, что

негативные последствия от принятых решений вряд ли затронут чиновников, которые их принимают.

Губернатор Подмосковья не будет дышать отравленным мусоросжигательными заводами воздухом, он не живет в непосредственной близости от них. Губернатору Приморского края плевать на последствия саммита АТЭС — мероприятие прошло успешно, однако с точки зрения пространства городу Владивостоку теперь некуда развиваться. Он находится в блокаде, сконструированной землями федерального подчинения и землями Министерства обороны, а на его бюджет лег тяжкий груз обслуживания совершенно не нужной ему инфраструктуры саммита. Например, в Дальневосточном федеральном университете образовательный процесс приходится вести вахтовым методом как для студентов, так и для преподавателей, которые каждый день едут за тридевять земель. На региональном уровне невозможно почувствовать и понять потребности города. Безумный проект московской реновации — яркий пример того, к чему приводит мышление с высоты региона. Во всем цивилизованном мире подобные проекты реализуются исключительно на локальном уровне, при сотрудничестве жителей каждого отдельного дома с микродевелоперскими компаниями и банками. У нас же идут на прямое нарушение конституционного права собственности, позволяя простым большинством голосов жителей дома лишать человека недвижимого имущества, и на популистские ухищрения с прямым искажением в СМИ содержания и условий программы реновации.

В-третьих, разрушение муниципального управления ведет к деградации территориальной идентичности. К сожалению, большинство городов России крайне трудно друг от друга отличить. Это связано с тем, что у них было мало времени подумать о себе как о самостоятельном феномене, почувствовать и реализовать свою идентичность через дизайн, благоустройство, строительные регламенты фасадов и колористические паспорта улиц. Дополнительно надо сказать спасибо 44-му Федеральному закону, который существенно затрудняет покупку муниципалитетами качественных малых архитектурных форм. В каком бы спальном районе какого бы города вы ни оказались, вы увидите одинаковые ярко раскрашенные детские площадки, произведенные одной фирмой, бездарные как с точки зрения дизайна, так и с точки зрения детского развития. Они были закуплены и установлены из соображений самой низкой закупочной цены, а вовсе не потому, что они обладают эстетической или игровой ценностью. Сильный муниципалитет серьезно бы думал о своем визуальном образе, о своей туристической и жилищной привлекательности, о качестве городской среды, а не об объеме освоенных средств.

Структура распределения налоговых средств также выступает существенным фактором деградации муниципалитетов. Фактически муниципалитеты полностью дестимулированы к развитию, поскольку львиная доля налогов уходит в федеральный центр и бюджет муниципалитета зависит не от того, как эффективно он развивается и привлекает инвестиции, а от отношений главы муниципалитета с главой региона и главы региона с администрацией президента.

То есть вопрос бюджета на текущий момент — это не экономический, а политический фактор.

Если на выборах мэра побеждает независимый кандидат, бюджет и возможности города поддерживать свою инфраструктуру и развиваться автоматически сокращаются.

Таким образом, можно заключить, что развитие муниципалитетов в России будущего потребует следующих ключевых реформ:

реформа местного самоуправления, наделяющая муниципалитеты частью полномочий, которые сейчас есть у властей регионального уровня;
реформа налогообложения, оставляющая муниципалитетам деньги, которые они зарабатывают;
градостроительная реформа, возвращающая институт публичных слушаний с существенными поправками в области статуса и процесса процедуры;
реформа законодательства в сфере госзакупок, позволяющая муниципалитетам закупать необходимое оборудование и МАФы для создания комфортной и привлекательной городской среды;
санация, а лучше полное обновление Земельного и Градостроительного кодексов и расширение законодательных инструментов регулирования и стимулирования развития городов.

Читайте по теме:

Как реорганизовать власть

Сколько денег и власти дать регионам

Регионы и муниципалитеты России: пути реформирования

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности.
Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен» .

Как реорганизовать власть

Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и Университета Хельсинки

Если суммировать предложения авторов «Плана Перемен» в отношении политических реформ в России, то вкратце они могут быть сведены к двум «Д» — демократизация и децентрализация. Действительно, едва ли читателей портала надо убеждать в необходимости проведения в России свободных и честных выборов, обеспечения свободы собраний и свободного доступа граждан к информации, с одной стороны, и необходимости отказа от нынешней «вертикали власти» с ее мелочным и крайне неэффективным централизованным контролем, ориентированным не на развитие страны, а на удовлетворение требований и интересов кремлевского начальства, с другой. Однако не стоит ожидать, что сама по себе демократизация на федеральном уровне, сопровождающаяся децентрализацией, приведет к становлению демократии и эффективного управления в регионах и городах России. Скорее, при таком развитии событий России вскоре предстоит столкнуться с новыми вызовами — отчасти напоминающими вызовы ее недавнего прошлого.

В самом деле, в начале 1990-х годов Россия пережила волну одновременной демократизации и децентрализации. Прошли конкурентные выборы региональных и местных советов, а требования региональных и республиканских лидеров передать под их контроль больше прав и полномочий поддерживались значительной частью граждан. Но результаты этих процессов оказались далекими от благих намерений. В ряде российских регионов возникло явление, которое политологи называют «субнациональный авторитаризм», — монопольные режимы личной власти выборных лидеров, уничтожавших всякую политическую конкуренцию. Более того, в ряде регионов России им удалось взять под свой контроль ключевые экономические активы и финансовые потоки и по факту подчинить себе правоохранительные органы и суды. Становление субнационального авторитаризма в России 1990-х годов сопровождалось неэффективностью управления и ростом коррупции. Неудивительно, что предпринятая в начале 2000-х годов федеральная реформа, призванная положить конец этой практике, первоначально была встречена с энтузиазмом. Но на деле субнациональный авторитаризм в России всего лишь поменял свой формат, а созданные региональными лидерами «политические машины» оказались встроены в управляемую Кремлем иерархию. Хотя строительство «вертикали власти» зачастую влекло за собой многочисленные кадровые перестановки, вплоть до уголовного преследования отдельных глав регионов и мэров городов, на деле ни к местной демократии, ни к повышению эффективности управления на региональном и местном уровне эти процессы отношения не имели. Наоборот, субнациональный авторитаризм стал главной опорой авторитаризма в масштабах России в целом, а мэр маленького городка из фильма Андрея Звягинцева «Левиафан» — это вполне себе типичный муниципальный руководитель в сегодняшней России.

Что может ожидать регионы и города России, если и когда в федеральном Центре произойдет демократизация, следствием которой станет смена власти на уровне президента, правительства и парламента, а также изменение Конституции? Вероятно, картина окажется пестрой, но следует ожидать, что по большей части нынешние главы регионов и мэры городов смогут сохранить, а то и упрочить свое господство на вверенных им территориях. Зачистка политического и экономического пространства в регионах и городах страны в последнее время носила настолько ожесточенный характер, что во многих случаях созданным им монополиям попросту некому противостоять. Если децентрализация управления на фоне сохранения субнационального авторитаризма в России будет носить стихийный характер, она может повлечь за собой события, подобные тем, что происходило в нашей стране в начале 1990-х годов. Поэтому федеральным политикам потребуется набор политических шагов, которые позволят если не искоренить субнациональный авторитаризм, то ослабить его пагубные последствия.

Как ослабить субнациональный авторитаризм

Децентрализация управления должна быть направлена не только и не столько на регионы, сколько на муниципальные образования — прежде всего крупные города России, которые и являются главными двигателями роста. Необходимо расширить их полномочия и финансовое обеспечение, а также закрепить местную автономию на уровне федерального законодательства. В последнее десятилетие под давлением Кремля и многих губернаторов большинство крупных городов России лишились всеобщих выборов мэров — городам потребуется восстановление этого института. Также нужно расширить круг вопросов, которые должны решать муниципальные советы.

Расширение прав и обязанностей представительных органов власти потребуется и на уровне российских регионов. Возможности сегодняшних региональных законодательных собраний весьма ограничены. Эти органы малочисленны по составу (от 15 до 110 депутатов), и в ряде случаев депутаты работают в их составе не на освобожденной основе (на 12-миллионную Москву приходится всего 45 депутатов Московской городской думы, более половины из которых осуществляют свои полномочия без отрыва от основной деятельности). Региональные депутаты поэтому попросту не в состоянии осуществлять эффективное законодательное регулирование, не говоря уже о том, чтобы контролировать деятельность региональных администраций. Для того чтобы региональные парламенты реально работали, во многих регионах потребуется увеличить численность депутатского корпуса и запретить совмещение этой деятельности с занятием бизнесом и другой деятельностью. При этом важно обеспечить избрание депутатов региональных парламентов по спискам федеральных политических партий, используя избирательную систему с «открытыми списками» (о ее пользе для выборов депутатов Государственной Думы недавно высказывался на сайте «Плана Перемен» мой коллега Григорий Голосов). Этот подход поддержит межпартийную конкуренцию на региональном уровне, без которой противодействие субнациональному авторитаризму куда менее эффективно.

Нет нужды убеждать читателей «Плана Перемен» и в необходимости отмены «муниципального фильтра», из-за которого в выборах на пост губернатора участвуют только те кандидаты, которые были одобрены муниципальными депутатами. Но власть губернатора, избранного даже наиболее прозрачным и справедливым способом, также не должна носить абсолютный характер. Точно так же, как в случае с президентом, пребывание глав регионов на своих постах должно быть ограничено (всего не более двух сроков, безо всяких оговорок «подряд»), а их важнейшие решения должны получать одобрение со стороны региональных законодательных собраний.

Особый разговор — о контроле и надзоре над региональными властями со стороны федерального Центра. Необходимо отказаться от регулярной и весьма обширной отчетности по большому количеству показателей (ответственность за невыполнение которых все равно зависит от неформальных отношений глав регионов с Кремлем) и перейти к иным механизмам. За плохое управление региональных лидеров могут и должны наказывать избиратели, и задача Центра сводится к тому, чтобы выборы в регионах проходили максимально открыто и честно (и для этого необходимо создавать законодательные условия). Но у федеральных властей должны сохраняться механизмы вмешательства в управление регионами в случае систематических и/или злостных нарушений федеральных законов региональными органами власти — вплоть до отстранения от должностей выборных глав регионов и/или роспуска выборных законодательных собраний регионов по решению федеральных судов, сопровождающегося временным введением на соответствующих территориях прямого федерального правления. Такая мера должна носить экстраординарный характер и применяться лишь в наиболее вопиющих случаях.

Наконец, наиболее запущенные болезни регионального управления в России характерны для ряда республик Северного Кавказа, где сочетание низкого уровня социально-экономического развития и запущенных этнических и религиозных проблем и конфликтов наложилось на непродуманную и неоправданную политику Центра по отношению к конкретным регионам и их лидерам. Какие шаги потребуется предпринимать в каждом конкретном случае — предстоит решать с учетом мнения специалистов, руководствуясь принципом «не навреди» и оставляя свободу рук для поиска наиболее оправданных «точечных» решений (включая кадровые перестановки). Весьма вероятно, что опора Центра на механизмы прямого федерального правления, в полном объеме или в отдельных сферах управления, потребуется и здесь, но уже не в качестве экстраординарной меры, а как принцип федеральной политики по обеспечению управляемости и эффективного развития той части нашей страны, которая на сегодняшний день является наиболее проблемной.

В любом случае, важно понимать, что субнациональный авторитаризм — проблема, присущая многим государствам на различных этапах развития. Чтобы подступиться к ее решению, необходимо обеспечить демократизацию общенационального политического режима. Но сам по себе этот шаг явно недостаточен для обеспечения демократии, верховенства права и эффективного управления в регионах и городах нашей страны. Преодоление субнационального авторитаризма займет долгие годы и потребует немалых усилий со стороны как федеральных политиков, так и российской общественности.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности. Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Дмитрий Травин, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге

Вслед за президентом Путиным у нас появится президент Запутин. Да-да, раз за Путиным, то именно Запутин. Впрочем, неважно, как его зовут, важно иное. Мне представляется, что он окажется довольно успешным президентом. Запутинский курс на первый взгляд будет выглядеть весьма запутанным, и многие разумные люди подвергнут его критике, но со временем, думаю, с ним согласятся. В первую очередь Запутин похвалит своего предшественника Путина за то, что тот обнаружил так много врагов России среди зарубежных стран. Народ ведь никак не может жить без врагов. Многим людям надо чувствовать, что Россия окружена злобными и завистливыми агрессорами, зарящимися на наши богатства. Обилие врагов повышает нашу самооценку: раз зла нам хотят, значит завидуют.

Так вот, Запутин скажет, что Путин был полностью прав, однако поскольку трудился, как раб на галерах, и не успевал проследить за всем лично, то некоторых врагов из поля зрения упустил. На самом деле враги еще есть. И главный среди них — Китай, который больше всего нуждается в наших недрах и ближе всего к ним расположен. По телевидению начнется мощная и отвратительная антикитайская кампания. Все здравомыслящие люди схватятся за голову. Эксперты будут говорить, что нельзя враждовать со всем миром, и станут писать Запутину алармические аналитические записки. В какой-то момент президент скажет, что надо прислушаться к мнению народа, учесть рекомендации экспертов и вспомнить, как в годы нашей священной войны великий Сталин вступил в союз с отвратительными капиталистами из Англии и США, чтоб победить наиболее опасного врага. С этого момента Россия начнет мириться с Западом. И хотя по телевидению антизападная риторика в какой-то мере сохранится, на практике дипломаты станут искать всевозможные компромиссы. И пока народ будет заходиться в ненависти к Китаю, компромиссы будут найдены. В итоге с нас снимут санкции, и иностранные капиталы вновь смогут работать в интересах развития российской экономики.

Вторым важным ходом президента Запутина станет признание того, что именно его предшественник, великий Путин, поднял Россию с колен. При Путине мы поняли, наконец, что у нас есть великая миссия. Мы ведь не рядовой народ мира, а народ, избранный самим Господом для великого подвига. Такой подвиг Россия совершила в Сирии, когда спасла человечество от исламского терроризма.

Да что там маленькая Сирия! Мы ведь всегда спасали мир. Много лет царская Россия стояла на пути у турок, стремящихся прорваться в Европу. А еще раньше именно мы прикрыли Запад от монгольского нашествия, которое правильно было бы называть не татаро-монгольским (что ж обижать-то наших замечательных татар?), а китайско-монгольским, поскольку именно из страшного Китая агрессоры почерпнули все свои оккупационные технологии, от военных до фискальных. В общем, раз мы всегда спасали Запад, то Запад нам по гроб жизни должен. И будет расплачиваться инвестициями. Пусть только попробуют не инвестировать в Россию! Каждый доллар, вложенный в наши заводы, мы будем воспринимать как уплату дани. А если какой-то изменник, какой-то иностранный агент заявит вдруг, что Запад нас эксплуатирует, то эта нелепость будет караться по закону, как отрицание великой исторической роли России в спасении человечества от восточной угрозы. Здесь, правда, опять вылезут дотошные эксперты, которые станут говорить, что инвестиции пойдут лишь в страну с дешевой рабочей силой и что инвестора, в отличие от народных масс, на мякине не проведешь. Запутин, конечно, отвергнет все высосанные из пальца аргументы. И это будет его третий стратегический ход.

Президент объявит, что любой предприниматель почтет за честь вложить капитал в столь светлой и чистой стране, как Россия. Известно ведь, что наше государство не такое, как государства западные. Мы идем особым путем. Наш народ самый добрый, самый честный, самый духовный. Нам чужда циничная капиталистическая погоня за прибылью и наслаждениями. А больше всего мы думаем о детях. Все лучшее — детям, как говорил великий Сталин. И для того, чтоб детям было жить совсем хорошо, мы должны как можно больше средств откладывать в Фонд будущих поколений. Жадные капиталисты на Западе все сразу же проедают, просаживают на азартные игры и наркотики. У них господствует культ потребления. Потреблятство, так сказать. А мы станем сберегать деньги для наших детей, внуков и правнуков.
Минфину поручено будет скупать на бюджетные рубли как можно больше валюты в Фонд будущих поколений и инвестировать его средства в самые надежные госбумаги на Западе. Центробанк тоже будет скупать валюту, расширяя свои резервы. Все это в совокупности сократит потребление, уменьшит число бюджетников и опустит рубль. Средняя российская зарплата снизится по отношению к зарплатам богатых иностранных государств. А конкуренция на рынке труда усилится. Возникнут наиболее благоприятные для западных капиталовложений условия, и инвесторов не придется убалтывать, чтобы к нам затащить.

Особый наш путь состоит еще и в том, подчеркнет Запутин, чтобы повысить роль государства в экономике. Великий Путин это хорошо понимал. Наш народ любит свое государство и преклоняется перед ним, потому что оно его защищает. Мы не допустим гнилого западного либерализма, при котором человек оставлен на произвол судьбы и сильный съедает слабого. В усилении государства будет состоять четвертый ход президента Запутина.
В усилении государства, а не вороватого чиновника! Поэтому все госструктуры будут жестко разделены на государственные и чиновничьи. Первые усилятся, а вторые подвергнутся ликвидации. Резко сократится объем госзаказов (особенно военных), с которых чиновники берут откаты. Приватизируют «Газпром», «Роснефть», Сбербанк и ВТБ, чтоб неповадно было менеджменту использовать в своих целях финансовые потоки. Госкорпораций вообще не станет. Всякая госструктура, которая не защищает народ, а занимается какими-то коммерческими делами, не имеет права на существование. Под контролем государства останутся лишь социальные службы, обеспечивающие жизнь пожилых и малоимущих, а также полиция, прокуратура и суды, обеспечивающие защиту собственности от наездов. «Ха-ха», — скажут в этот момент злобные скептики и политические противники президента. Именно эти госструктуры у нас самые коррумпированные и самые опасные для простого человека и бизнеса.

Но у Запутина есть ответ всем злобным скептикам и недоброжелателям. Пятый ход президента будет состоять в отказе от всех реформ, поскольку именно они создают проблемы, и в возврате к старым добрым русским традициям. «Все наши беды, — скажет Запутин, — возникли из-за перестройки и распада СССР, что представляло собой крупнейшую геополитическую катастрофу, как отмечал в свое время мой мудрый предшественник Путин. А раньше была ужасная революция. А еще раньше Петр I стал плодить у нас бюрократию, насмотревшись на любимых своих немцев и шведов. Вот до Петра Россия была правильной. Жила традиционными ценностями. Без массы чиновников. Без больших налогов. Без непосильной армии.
Как можно жить без налогов и чиновников? Только одним способом — развивая местное самоуправление. То есть народовластие. Именно так веками жили наши предки в русской глубинке, управляясь без царя, который сидел на престоле далеко в Москве и не влезал в их повседневные дела.

В общем, западная демократия — это не наш путь, а русское народовластие — наш. Пусть народ контролирует полицию. Пусть будут оппозиция и свободная пресса. Пусть будут журналистские и парламентские расследования коррупции. Ведь русские — самый свободолюбивый народ в мире, что известно еще со времен новгородского вече. В общем, все чуждые реформы отменяем и припадаем к народным истокам», — скажет президент Запутин, встанет на колени перед иконой и перекрестится.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности. Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Максим Ананьев, докторант Калифорнийского университета

У России есть беда посерьезней других — это бедность населения. 21 млн россиян живет на доходы ниже прожиточного минимума (для трудоспособных людей это 11 тыс. руб в месяц, для пенсионеров — 8,5 тыс.). Почти у 40 процентов жителей вызывает затруднение покупка еды или одежды. В июне 1998 года этот показатель составлял около 70 процентов. Так что на субъективном уровне экономические успехи нулевых прошли мимо почти половины граждан России.

Низкий доход влияет не только непосредственно на людей, но и в целом на культуру. Бедность способствует снижению уровня доверия в обществе. Создание общественных благ, предпринимательская активность, да и вообще любое развитие основаны на сотрудничестве людей. И если люди не доверяют друг другу, то любая их совместная деятельность будет затруднена.

Также бедность — тормоз для прогресса. В современном обществе человеку приходится искать и усваивать значительные объемы информации. Однако в условиях, когда у людей все когнитивные ресурсы уходят на обеспечение базовых потребностей, они справляются с таким поиском значительно хуже и в результате этого делают неоптимальный выбор во многих областях жизни. Это может приводить к особенно трагичным последствиям, если ошибочный выбор касается вопросов здоровья.

Как государству бороться с бедностью, если это станет политическим приоритетом?

В целом есть два подхода. Первый, «правый», утверждает, что борьба с бедностью — это вообще неправильная постановка вопроса. Государство должно гарантировать хороший бизнес-климат: заботиться о защите прав собственности, строить дороги, обеспечивать образование и медицинские услуги, по возможности снижать налоги. Такая политика будет способствовать экономическому росту, а от экономического роста выиграют все — и богатые, и бедные. Экономический рост, утверждают сторонники такого подхода, подобен приливу, который поднимает все лодки.

Сложно судить, насколько подобные представления применимы к России. С 2000 по 2016 год ВВП России вырос более чем в четыре раза в долларовом выражении, но, как уже было сказано, до сих пор почти половина россиян испытывают трудности с покупкой одежды и еды (правда, и то и другое, наверное, более высокого качества, чем в конце девяностых). Конечно, сложно отрицать, что положение самых бедных слоев населения несколько улучшилось за последние двадцать лет. Например, согласно исследованию российских домохозяйств (RLMS), c 2000 по 2015 год доход беднейших десяти процентов домохозяйств увеличился примерно в шесть раз (если учитывать инфляцию на основе данных Росстата). Однако такой рост отчасти объясняется катастрофически низкой базой: в 2000 году средний месячный доход беднейших десяти процентов домохозяйств составлял всего 353 рубля в месяц. Шестикратное увеличение этой суммы за пятнадцать лет — это, конечно, лучше, чем ничего, но вряд составляет сколько-нибудь достойный уровень жизни. Есть оценки еще более суровые. В прошлогоднем докладе ЕБРР о неравенстве (стр. 8) отмечалось, что порядка 12% беднейшего населения России получают меньший доход, чем в 1989 году.

Второй подход к борьбе с бедностью — это набор государственных интервенций, направленных на предоставление помощи бедным семьям и улучшение уровня их жизни. Зачастую такие интервенции носят перераспределительный характер — от богатых к бедным, и поэтому сторонники первого, более консервативного подхода их не любят. Иногда говорят, что высокие налоги демотивируют наиболее продуктивных экономических агентов, и в итоге уменьшается размер общего «экономического пирога». Кроме того, подобные меры, по утверждению их противников, могут иметь нежелательные последствия. В частности, по мнению известного экономиста Милтона Фридмана, пособия по безработице отбивают охоту у людей искать работу. Однако к России рассуждение Фридмана неприменимо по очевидной причине: бедность в России возникает не из-за безработицы (которая в России низкая), а из-за того, что работающие граждане получают чрезвычайно низкие зарплаты. Вопрос о том, как государство может помочь этим людям, важен, но на него, к сожалению, нет простых ответов.

Текущая ситуация — огромное количество бедных людей в России, многие из которых работают, — способствует тому, что появляются предложения более радикальных мер, чем те, которые применяет сейчас правительство. В частности, широкое обсуждение вызвало предложение Алексея Навального повысить минимальный размер оплаты труда (МРОТ) до 25 тыс. руб. Одним из критиков этой меры выступил экономист Андрей Мовчан. На телеканале «Дождь» состоялись его дебаты на эту тему с Владимиром Миловым. Андрей Мовчан утверждал, что повышение МРОТ приведет к увеличению безработицы, инфляции и создаст трудности для государственного бюджета. Владимир Милов парировал, что опасения о безработице преувеличены, а необходимые деньги можно изыскать за счет борьбы с коррупцией и увеличения прозрачности госкорпораций.

Вообще говоря, экономическая теория о минимальной заработной плате довольно простая: на конкурентном рынке цена на труд (зарплата) определяется балансом спроса на труд со стороны работодателей и предложения труда со стороны работников. Попытки эту цену искусственно повысить приведут к понижению спроса на труд и избыточному предложению со стороны работников — то есть к увеличению безработицы. В реальности это происходит так: предприятия по возможности уволят всех, кого можно, а на остальных — самых эффективных — взвалят повышенную нагрузку. Поскольку количество желающих на каждую позицию возрастет, люди будут мириться с переработками. Эта мера может ударить по самым бедным и необразованным работникам.

Ключевое слово здесь, конечно, «на конкурентном рынке». Если рынок не конкурентный, а, например, есть много работников и один работодатель (как в случае крупных предприятий в небольших городах), то цена за труд может быть занижена относительно продуктивности рабочего. Иными словами, каждый работник приносит фирме намного больше прибыли, чем получает в виде зарплаты. В этом случае, если государство скажет: «Платите этому работнику больше денег за его труд», увольнять его для фирмы все равно невыгодно. Повышение минимальной зарплаты приведет к перераспределению дохода от владельцев крупных фирм к работникам. Не исключено, что такая мера поможет быстро снизить неравенство и бедность без серьезных отрицательных последствий для экономической активности.

Таким образом, дебаты о том, что случится с российской экономикой, если поднять минимальную зарплату, сводятся к одному простому эмпирическому вопросу: насколько велика конкуренция фирм за работников?

Повышение МРОТ будет эффективной мерой по борьбе с бедностью, только если бедность в значительной степени объясняется тем, что людям искусственно занижают зарплату. Если она объясняется чем-то другим, то нужны другие меры.

К сожалению, ответ на вопрос о конкуренции за работников требует данных, которые в настоящий момент недоступны исследователям, и, возможно, такой информации никто никогда не собирал. Насколько часто люди меняют работу в каждом регионе? Сколько там работодателей, которые конкурируют за человеческий капитал? Насколько занятость на конкретном предприятии отражает чисто экономические решения руководства фирмы, а насколько — политическое давление с целью не допустить концентрированной безработицы в моногородах? Для ответов необходимы, например, результаты опросов о том, как часто люди в пределах одного муниципалитета меняют работу. Несмотря на замечательные исследования, которые ведутся во многих российских исследовательских центрах, мы очень мало знаем о том, как устроена российская экономика и социальная жизнь.

Проблема недостатка данных и глубоких эмпирических исследований затрагивает далеко не только рынок труда. Еще один важный вопрос — какая в России социальная мобильность и как она зависит от места, где человек родился. В США, например, таким вопросам занимается группа исследователей под руководством Раджа Четти. Используя данные американской налоговой службы, они составили подробную карту социальной мобильности в США. Для каждого административного округа в США исследователи подсчитали, какова вероятность для ребенка, родившегося у бедных родителей (которые находятся в нижних 20 процентах домохозяйств по уровню доходов), достичь материального благополучия (оказаться в верхних 20 процентах по уровню доходов). Выяснилось, что между разными городами и регионами в США социальная мобильность может различаться в десятки раз. Аналогичная информация по российским регионам была бы крайне полезна для государственной политики борьбы с бедностью, но, к сожалению, в России такие данные вряд ли доступны для исследователей.

У бедности может быть много разных причин, и важно понимать вклад каждого из факторов. Одна из возможных причин — монополии на рынках товаров, которые неэффективно регулируются. Жить в России может быть очень дорого, и это связано с тем, что на многих рынках отсутствует конкуренция. Вторая возможная причина — недостаточная конкуренция фирм за работников, из-за которой у тех чересчур низкая зарплата. Третья — низкий уровень экономической активности из-за высоких издержек. Четвертая — низкий уровень инвестиций и экономической активности из-за плохой защищенности прав собственности, плохого инвестклимата. Пятая причина — низкий уровень человеческого капитала, низкая эффективность труда: не секрет, что образование во многих российских вузах — профанация, которая не дает студентам необходимых знаний и навыков. Продуктивность таких сотрудников мала, что сказывается на их доходах. Шестая причина — коррупция, когда деньги, которые могли бы идти на развитие территорий и повышение зарплат, тратятся на иные цели, не имеющие отношения к общественному благополучию.

Грустная реальность современной общественно-политической жизни состоит в том, что как в России, так и в других странах невозможно решить все эти проблемы одновременно. Можно объявить план реформ, но скорее всего, если руководство страны решит взяться за все сразу, не получится примерно ничего. Причина этого состоит в том, что любая реформа — это изменение текущего положения вещей, а это значит, что будет победители и проигравшие. Реформы, которые так или иначе перераспределяют ресурсы от небольших и хорошо организованных групп к широким слоям населения (демонополизация, увеличение минимальной зарплаты, увеличение социальных программ за счет налогов с госкомпаний), особенно сложно проводить, Чем больше таких реформ будет начато, тем меньше будет успешно завершено. Поэтому критически важно расставить приоритеты так, чтобы сосредоточить силы на самом важном.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности.
Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Автор: Сергей Костяев, преподаватель Университета Ратгерса, США

При сопоставлении высшей школы России и США с точки зрения преподавателя бросаются в глаза разные типы контроля: в России все больше внедряется тотальный бюрократический контроль сверху, в США же доминирует контроль потребителя образовательных услуг (студентов). В России преподавателю необходимо ориентироваться в расстановке сил среди разнообразного начальства, в США следует наладить контакт со студентами. Причина различий проста: в России за образовательные услуги вузам в основном платит государство, в США — студенты (с помощью образовательных кредитов) или их родители. В таких условиях можно ли нам что-то заимствовать из высшей школы США, которые занимают самую большую долю на мировом рынке образовательных услуг (22% от всех иностранных студентов в 2014 году)?

Мои размышления основаны на опыте преподавания в нескольких вузах (Университете Ратгерса, США, Финансовом университете при Правительстве РФ, Дипломатической академии МИД РФ, МГУ, РГУ нефти и газа им. Губкина, ГУГН и ВШЭ).

Ключевое отличие в том, что в США нет системы высшего образования в полном смысле этого слова. Министерство образования США занимается финансированием отдельных проектов в средней школе, оставляя за бортом университеты. В России же есть жесткая централизованная система, в которой государство определяет количество студентов по тем или иным специальностям и финансирует их обучение. Содержание учебных планов контролируется через государственные стандарты. Под контролем находится и система аттестации научных и педагогических кадров (о прискорбном состоянии этой системы свидетельствует «Диссернет»).

Большая часть университетов в США частные и финансируются за счет, во-первых, платы за обучение, которую вносят студенты или их родители, во-вторых, пожертвований бывших выпускников, аккумулируемых в специальных фондах, и, в-третьих, научных грантов.

Есть также университеты штатов (несколько десятков), которые получают субсидии из региональных бюджетов, однако эти субсидии не составляют большую часть финансирования. Так, в Ратгерсе, университете штата Нью-Джерси, бюджетные деньги составляют около трети годовых расходов.

Ирония нынешней ситуации заключается в том, что стимул к качественному рывку высшей школы США дал запуск Советским Союзом первого спутника (об этом рассказывают в Ратгерсе на занятиях по «Введению в преподавание в вузе»). После этого был запущен целый ряд программ (Агентство по передовым военным исследовательским проектам,
Национальный научный фонд
), которые постепенно привели к появлению группы исследовательских университетов, где коренным образом изменилась роль преподавателя: из учителя он стал ученым. Основной критерий при приеме на работу в такие университеты — количество публикаций в ведущих профессиональных журналах. Теперь уже наша страна сильно отстала в сфере высшего образования и науки.

На основе своего опыта я сформулировал несколько предложений для улучшения качества высшего образовании в России.

Первая задача, которую следует решить, — снижение бюрократической нагрузки на преподавателя. В нынешней системе преподаватель завален горой бумажной работы, которая не оставляет времени на занятия наукой. Приведу конкретный пример. Каждому преподавателю в США и России нужно предоставить рабочую программу дисциплины (РПД) по своему курсу. РПД, которые мне приходилось составлять в российских вузах, составляли 25–36 страниц, программа по курсу «Заинтересованные группы: политический лоббизм», которую я сдал в ноябре прошлого года в Ратгерсе, — 7 страниц. Различие в шаблонах РПД. В США в РПД необходимо включить темы занятий и рекомендуемую литературу по ним, в России в РПД необходимо расписать компетенции, массу никому не нужных таблиц, которые дублируют учебный план, темы письменных работ, вопросы к экзамену или зачету и т.д. и т.п. Далее, в российских вузах процедура сдачи занимает несколько дней, приходится производить постоянные изменения и дополнения, поскольку у каждого сотрудника методического управления своя собственная интерпретация шаблона РПД. В Ратгерсе после отправки РПД меня никто никуда не вызывал и не требовал изменений. Любопытно, что проверкой РПД в США занимаются не сотрудники методических управлений, а студенты, которых нанимают на сверку текста РПД с шаблоном.

Представляется, что, уволив большую часть сотрудников методических управлений, российские вузы смогут сэкономить существенные средства.

Мои бывшие коллеги рассказывают о появлении нового требования — сдачи дополнительных методических материалов (деловых игр, тестов и т. п.). Все это теоретически должно обсуждаться на заседаниях департаментов и размещаться на портале университета с выпиской из протокола. В Ратгерсе я сам определяю, какие методические материалы использовать, и не трачу впустую уйму времени на общение с надзорными методическими органами.

Вторая задача — замена государственной аккредитации на профессиональную. Аккредитация — в самых общих чертах — это проверка соответствия заявленных вузом целей образования реальной практике. В России речь идет о сверке учебной документации вуза (учебные планы, отчеты о самообследовании, методические материалы и т. п.) с государственными образовательными стандартами. Методический гнет в российских вузах связан с появлением Рособнадзора в 2004 году. При проведении аккредитации эксперты этой структуры как раз теоретически занимаются проверкой всей этой методической макулатуры. Я был объектом такой аккредитационной проверки в одном из вузов и могу сказать, что она носит довольно произвольный характер (эксперт сам решает, какие документы проверять и насколько серьезно). Репутация вуза в органах власти здесь играет решающую роль. Кого-то проверяют без излишнего усердия, а у кого-то отзывают аккредитацию и даже лицензию — вспомним случай Европейского университета в Санкт-Петербурге.

Для снижения нагрузки на вузы и преподавателей необходимо ликвидировать Рособрнадзор, передав часть функций Министерству образования и науки РФ.

Меньше вероятности, что немногочисленные сотрудники одного из департаментов Минобрнауки будут проявлять столько же надзорного энтузиазма, как армия целого федерального ведомства. Данное решение представляется целесообразным еще и потому, что последние государственные стандарты высшего образования представляют собой схему соотношения дисциплин разных категорий, в них уже нет конкретного перечня предметов, вузы теперь сами решают, чем заполнять свои образовательные программы в рамках предложенных схем. Иными словами, сам предмет для контроля сокращается и не требует целого ведомства. В США функции Рособрнадзора выполняет профессиональная аккредитация. Так, в этом году Ратгерсу предстоит пройти аккредитацию со стороны Комиссии средних штатов по высшему образованию (Middle States Commission on Higher Education). Федеральное правительство признает профессиональную аккредитацию, она дает право университету получать средства из федерального бюджета на исследования.

Третья задача, которую необходимо решать, — повышение качества профессорско-преподавательского состава, особенно в общественных науках. Есть поговорка «старую собаку нельзя научить новым трюкам». Повышение квалификации имеющихся преподавателей в рамках российской же высшей школы — малоэффективное мероприятие. Нельзя пройти какие бы то ни было курсы и научиться публиковать статьи в ведущих мировых научных журналах. Необходимо получать образование за рубежом. Помимо подготовки в сфере методологии, которую нельзя получить в России, за 5 лет обучения в аспирантуре люди обычно обзаводятся широким кругом контактов в профессиональной среде, и многие из этих людей позже становятся соавторами статей в ведущих журналах. Как ни странно, в России уже есть программа «Глобальное образование», которая решает эту задачу, именно по ней я прохожу обучение в аспирантуре (PhD program) в Ратгерсе. Однако год назад Д. А. Медведев подписал постановление правительства, по которому программа продлевается до 2025 года без выделения дополнительного финансирования. Иными словами, имеющихся студентов доучат, а новых грантов на обучение выдавать не будут.

Необходимо выделить финансирование на гранты новым студентам, также следует увеличить размер гранта и изменить его структуру.

В моем случае грант покрывает все расходы на обучение, но недостаточен для оплаты всех повседневных расходов. Из 17 тысяч долларов, которые я переводил вузу за семестр, на обучение уходило 10 тысяч, а 7 тысяч — на проживание в общежитии, медицинскую страховку и разнообразные сборы (fee). Моя квалификация позволила устроиться преподавателем-почасовиком, но не у всех студентов есть такая возможность, особенно у магистрантов. Также следует упростить требования по последующему трудоустройству: в нынешнем виде требуется отработать 3 года в организации-работодателе, утвержденной наблюдательным советом программы; при этом только 25% выпускников могут работать в Москве или Санкт-Петербурге. Другими словами, после 5 лет обучения в США в условиях нехватки средств выпускник должен вернуться в Россию, 3 года проработать в российской компании или университете, при этом с вероятностью ¾ на периферии, получая не самую большую зарплату, и отдать долг государству в виде внедрения зарубежных исследовательских практик. В свое время я приложил немало усилий, чтобы из Сибири уехать в Москву, — вероятно, придется вернуться назад на 3 года. Эти обстоятельства делали данную программу не слишком популярной.

Четвертая задача — изменить распределение учебных обязанностей с целью снижения нагрузки на штатных преподавателей. В США аспирантов активно привлекают к учебному процессу для проверки письменных работ и иногда даже к чтению отдельных курсов. Например, в прошлом семестре я проверял письменные работы по курсу «Институт президентства США», заработав в сумме около 800 долларов после вычета налогов. В России есть должности ассистентов, но они крайне низко оплачиваются и предполагают огромный объем нагрузки (около 900 часов). Также преподаватели в России неохотно делятся «нагрузкой», поскольку им необходимо выработать определенный минимум (около 700 часов для доцента, 650 для профессора). Штатный преподаватель в исследовательском университете в США читает две дисциплины в семестр, что в год составляет 156 часов аудиторной нагрузки, преподаватель в вузе более низкой категории — три предмета в семестр (234 часа аудиторной нагрузки). В одном из российских вузов мне однажды пришлось читать шесть предметов в семестр. Просидеть в офисе 9 часов или заниматься физической работой намного легче, чем работать в аудитории (много лет назад я подрабатывал рабочим на заводе «Канадский дом», а после окончания НГУ — товарным аналитиком в управляющей компании «Инмарко-Менеджмент»). Эту простую вещь почему-то не понимают или не хотят понимать начальники в России. Предлагаю в национальных исследовательских университетах аудиторную нагрузку доцентов и профессоров сократить до 156 часов в год, а в остальных российских вузах до 234 часов в год. После этого уже можно вводить требования по количеству публикаций в ведущих журналах.

Если предыдущие четыре задачи теоретически может решить даже российское государство во главе с Владимиром Путиным, то пятую — защиту университетских свобод — может реализовать только человек с другой фамилией. Ученый должен иметь право заниматься исследованием любой темы в рамках своей квалификации, свободно общаться со студентами, не опасаясь обвинений в принадлежности к «пятой колонне», и выступать в СМИ с экспертными комментариями. Основной механизм защиты свободы слова в американских вузах — пожизненный контракт (tenure). Требования политической корректности также прописаны в университетских нормативных документах, но если за подобные нарушения в частном бизнесе увольняют, то в вузах лишь подвергают административным взысканиям. В прошлом году профессор Ратгерса с пожизненным контрактом Майкл Чикиндас сделал пост на своей странице в «Фейсбуке», который посчитали антисемитским; в результате его сняли с должности директора Центра проблем пищеварения, оставив должность профессора, а также предписали ему пройти тренинг о «культурно-чувствительных темах».

В России ситуация с академическими свободами прискорбна. Преподаватели проходят через «конкурс ППС» каждые пять лет, находятся в постоянной зависимости от начальства. В российском политическом руководстве вузовских преподавателей рассматривают как государственных чиновников, которые должны поддерживать «линию партии и правительства». Даже мои обычно малозамечаемые статьи или комментарии в СМИ в паре случаев приводили к звонкам из «высших органов власти», в результате которых я терял работу. Также руководство российских вузов всячески поощряет кляузы на преподавателей со стороны студентов по самым разным поводам. Где в США действует жесткий регламент и процедура, в России процветает бесконтрольное доносительство. В отдельных вузах попытки все контролировать доходят до того, что вводится система аудио— и видеозаписи в аудиториях. Проштрафившихся преподавателей вызывают к руководству для разговора.

В последнее время в России созданы довольно некомфортные условия для работы в высшей школе, которые приводят к «утечке мозгов». Масштабные вливания по отдельным проектам, такие как «мегагранты» для ведущих ученых, не изменят ситуацию коренным образом, поскольку общие условия труда намного важнее конкретной суммы гранта.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности.
Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Григорий Голосов, доктор политических наук

Политическая реформа Алексея Навального предполагает значительное расширение полномочий парламента. Поэтому принципиальное значение приобретает вопрос об избирательной системе. Каким будет парламент, политический вес которого значительно вырастет, можно ли добиться того, чтоб он стал «местом для дискуссий»? Программа Навального не разбирает этот вопрос в деталях, предусматривая лишь «снижение порога прохождения в Государственную Думу для политических партий».

Такая формулировка, при всем ее лаконизме, определенно допускает, что в Госдуме будут представлены партии в соответствии с набранными голосами. Но при этом нет явного выбора в пользу чисто пропорциональной или смешанной избирательной системы. Пропорциональная система применялась на выборах в Госдуму в 2007 и 2011 годах. Ее суть в том, что граждане голосуют только за ту или иную партию, и если партия преодолевает установленный барьер, то ее представители проходят в Думу в числе, соответствующем числу полученных голосов. При смешанной системе, которая применялась на последних выборах и до 2007 года, образуются еще и округа с примерно равными количествами избирателей. Граждане заполняют два бюллетеня. По одному из них голосуют за партию, а по другому — за конкретного кандидата по округу (это так называемый мажоритарный элемент). В результате голосования при смешанной системе Госдума наполовину состоит из победителей по этим одномандатным округам, а вторую половину образуют представители партий в соответствии с поданными за них голосами.

Сохранение пропорционального представительства (когда голосуют только за партии) представляется мне принципиально важным выбором. Помимо философского аргумента, состоящего в том, что именно пропорциональная система позволяет наиболее точно отразить в составе парламента политические предпочтения граждан, их симпатии к идеям, а не к конкретным личностям, есть и ряд аргументов, вытекающих из возможных особенностей процесса демократизации в России.

Важно понимать, что на этапе смены режима политические предпочтения граждан будут, естественно, отличаться от тех, которые сейчас имплантируются в массовое сознание государственной пропагандой. Граждане России будут с большей симпатией относиться к идеям нынешней оппозиции. Поэтому необходимо будет воспользоваться моментом для того, чтобы создать и закрепить на национальной политической арене те партии, которые придерживаются общей демократической ориентации, но расходятся по иным вопросам. Без пропорциональной системы этого не достичь, поскольку мажоритарные избирательные правила делают главным основанием для выбора не программные установки кандидатов, а доступные им ресурсы в виде личной узнаваемости, финансовых вложений в кампанию или административных рычагов. Этих инструментов у представителей демократического течения может и не оказаться.

Одна из фундаментальных проблем российской политики, вполне проявившаяся уже в девяностых годах, — это отсутствие профессионального политического класса, способного к парламентской деятельности. Ныне основную массу законодателей, особенно на региональном уровне, составляют профессиональные предприниматели и чиновники. В условиях мажоритарной системы они легко побеждают на выборах. Однако, заняв места в законодательных органах разных уровней, они занимаются не столько законотворческой работой, сколько лоббированием собственных интересов и/или интересов исполнительной власти, от которой они зависят. Отсюда их крайний идейный оппортунизм, который облегчает взаимодействие между исполнительной и законодательной властью. Но издержки такой ситуации значительно перекрывают выгоды, поскольку естественным образом приводят к снижению качества законодательной работы и парламентского контроля, а также к коррупции.
Таким образом, для нормального функционирования демократии необходимо пропорциональное представительство. Это станет залогом возникновения профессионального политического класса, когда условием успешной карьеры служит работа с избирателями, а не достижения в иных сферах деятельности. Поэтому я поддерживаю идею о том, что пропорциональную систему надо сохранить.

Можно возразить, что мажоритарные правила, когда выбирают кандидата по округу, дают избирателям важные преимущества — по крайней мере, с философской точки зрения: во-первых, они обеспечивают связь между избирателем и конкретным политиком, за которого избиратель отдает свой голос; во-вторых, они обеспечивают территориальное представительство. Не приведет ли устранение этих преимуществ к умалению имеющихся прав граждан? Нет, не приведет, потому что обе проблемы решаются в рамках пропорционального представительства.

Для обеспечения связи между избирателями и политиками можно использовать систему с открытыми партийными списками, то есть такую, при которой избиратель голосует не за список партии в целом, а за отдельных кандидатов в составе списка — и именно количество полученных голосов определяет то, будет ли данный кандидат избран. Открыто-списочные системы применяются во многих странах — например, в Австрии, Бельгии, Бразилии, Дании, Нидерландах, Норвегии, Польше, Финляндии, Чехии, Чили, Швейцарии, Швеции. Практика некоторых из этих стран показывает, что если избиратели имеют возможность выбора между голосованием за отдельного кандидата и голосованием за партию, то большинство склоняется ко второму варианту. Это нормально с точки зрения обеспечения избирательных прав граждан, но создает серьезные логические проблемы при подведении итогов выборов. Поэтому предпочтителен такой вариант открыто-списочной системы, когда опции голосования за партию в целом нет. Голоса отдаются только за отдельных кандидатов, а затем суммируются на уровне партий.

Понятно, что такая система может быть работоспособной лишь в условиях, когда избирательные округа, используемые на парламентских выборах, сравнительно невелики. Сделать разумный выбор из сотен кандидатов — это непосильная задача для избирателя. Поэтому величина округа (то есть количество депутатов, избираемых в округе) должна быть низкой. В России выборы по пропорциональной системе на общенациональном уровне всегда проходили в округах огромной величины (225 или 450), но это расходится с мировой практикой и не имеет никакого теоретического оправдания. На мой взгляд, сокращение величины округа необходимо. В России совершенно естественным решением стало бы образование избирательных округов на основе субъектов федерации.

Так была бы решена и вторая проблема пропорционального представительства — недостаточный учет территориального аспекта. Открыто-списочная система обеспечивала бы связь депутата не только с конкретным избирателем, который за него голосовал, но и с регионом, от которого он избирался. Понятно, что величина округов различалась бы в зависимости от численности избирателей в регионе. По меньшей мере в одном регионе (на Чукотке) округ был бы одномандатным, то есть выборы фактически проходили бы по мажоритарной системе. Но большой проблемы в этом я не вижу.

Переход к такой системе устранил бы ситуацию, при которой уровень представительства регионов зависит от явки на выборы. Не секрет, что при нынешних правилах значительный бонус получают те регионы, где явка особенно высока (прежде всего республики Северного Кавказа). Такое положение вещей теоретически недопустимо, поскольку воздерживающиеся от голосования жители других регионов имеют больше оснований делегировать избирательное право своим соседям, чем жителям регионов с высокой явкой. Уровень представительства каждого из регионов должен быть законодательно зафиксирован и зависеть от числа зарегистрированных жителей, а не проголосовавших избирателей.

Кроме того, переход к пропорциональной системе в округах малой величины автоматически решил бы вопрос о снижении порога для прохождения партий в парламент. При низкой величине округа порог вообще не нужен, потому что количество избираемых депутатов само по себе лимитирует представительство малых партий. В качестве варианта можно было бы рассмотреть возможность установления порога представительства на уровне одной десятой от количества избираемых по данному округу депутатов, но не выше 3%. Это создало бы барьеры на максимальном допустимом уровне в крупнейших регионах (Москве, Московской области и Петербурге), а в других регионах не имело бы практических последствий.

Разумеется, полностью устранить мажоритарный элемент из российских избирательных правил нельзя. Он по-прежнему будет применяться на президентских выборах и иных выборах на должности в системах исполнительной власти и муниципального управления. Кроме того, было бы целесообразно использовать систему мажоритарного типа (в форме так называемого единого непереходящего голоса) на прямых выборах Совета Федерации, если они будут введены в результате конституционной реформы. Однако вдаваться в детали такой системы я сейчас не буду. Как на выборах нижней палаты парламента, так и на выборах региональных законодательных собраний предпочтительной, на мой взгляд, была бы пропорциональная система.

Проект «План Перемен» призван инициировать общественную дискуссию об образе будущей России. Мы открыты к сотрудничеству со всеми экспертами и политическими силами демократической направленности.
Контактный адрес: planperemen2018@gmail.com

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире