planperemen

План перемен

15 февраля 2019

F

Как-то раз кандидату в президенты США Эдлаю Стивенсону оптимистично заметили, что все мыслящие люди его поддерживают. «Этого мало, – иронично и в то же время пессимистично заметил кандидат, – мне нужно большинство».

Дмитрий Травин, научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».   

У нас в России мыслящие люди (вроде нас с вами) часто думают, будто политик должен в первую очередь бороться за их голоса – предлагать умные программы развития, осуждать сталинизм и ругать народ за недостаточную сознательность. Увы, как показывает даже американский опыт, хорошо осмысленный Стивенсоном, голоса небольшого числа мыслящих людей – это, скорее, довесок к той главной порции голосов, которую политик, желающий победить на выборах, должен получить от людей, не столь мыслящих. Поэтому, если мы хотим понять, что же происходит в российской политике, нам надо взглянуть на нее именно с этой точки зрения.

Всех наших политиков можно разделить на четыре категории: политик-публицист, политик-имитатор, политик-чиновник и собственно политик.

Политик-публицист обычно очень нравится мыслящим людям, поскольку говорит именно то, что мы хотим услышать. Ему важно не прийти к власти, а отстоять в спорах свое мнение. То мнение, которое спасет Россию, если его подхватят другие политики. Публицист может иногда участвовать в выборах, но без всякого шанса на успех. Он не стремится расширить свой электорат, не стремится льстить народу. Скорее даже наоборот. Политик-публицист гневно народ осуждает за апатию и конформизм. Он вступает в резкий спор со всяким, кто хоть чуть-чуть с ним не согласен. Он бескомпромиссно осуждает любую реформу, проведенную не по его собственному сценарию. Больше всего в жизни этот человек боится «испортить себе некролог». Ведь в будущем некрологе должно быть для потомков написано, какой он был пламенный борец и мудрый мыслитель. А если не дай бог прийти к власти хоть ненадолго, то сразу появится столько претензий, что у потомков возникнут сомнения.

Политик-имитатор, если судить по правильным лозунгам, часто бывает похож на публициста, но руководствуется прямо противоположными мотивами. Этот политик появляется лишь там, где на выборы обращают внимание ведущие СМИ. Он баллотируется без всякой надежды победить, но благодаря массовому вниманию телезрителей этот человек становится широко известной фигурой. Его фамилия превращается в бренд. А дальше с бренда можно получать хорошую ренту. В отличие от политика-публициста (бескорыстного борца за правильный некролог), политик-имитатор хочет материального успеха здесь и сейчас. Например, если он певец или телеведущий, то резко возрастет размер его гонораров на корпоративах. Клиентам приятно: сам кандидат в президенты их сегодня обслуживает. Можно за свои деньги кандидата в щечку поцеловать или еще чего-нибудь с него стребовать.

Политик-чиновник – это наш самый распространенный тип. Члена партии власти или партии, обслуживающей власть, назначают кандидатом в губернаторы или депутаты. Это обычно гарантирует ему избрание. Но став «народным избранником», он как чиновник вынужден послушно выполнять команды начальства. В противном случае его уволят (то есть не выдвинут на будущий срок). Такой политик-чиновник может, конечно, отстаивать и личные интересы, но это будет не политика, а обыкновенная коррупция. Стянуть миллиончик-другой ему начальство позволит, но занять независимую позицию по принципиальному вопросу, конечно, нет.

Все эти три типа к реальной политике не имеют никакого отношения. И если кто-то из них нам нравится, то стоит, по крайней мере, давать себе отчет в том, что, поддерживая его, мы просто делаем себе приятное, а не включаемся в борьбу.

Настоящего политика можно определить только по одному критерию. Он рвется во власть ради власти. Это не значит, конечно, что по приходе во власть он лишит себя возможности разжиться большими деньгами или получить удовольствие от культа своей личности и от подхалимажа приспешников, готовых писать про него при жизни тексты более комплиментарные, чем даже некрологи. Но главное все же – это власть.

Нам часто хочется такого политика осуждать, поскольку многие россияне сформировались еще на лицемерной советской морали, согласно которой украшает политика скромность и к власти он якобы не рвется. Но на самом деле стремление к власти – это совершенно нормальное чувство, поскольку, только обретя власть, политик может реализовать свои реформаторские идеи и улучшить жизнь общества. Публицистикой или имитацией участия в выборах этого не сделаешь.

Другое дело, что, придя к власти, политик может использовать ее только ради денег, культа личности или получения удовольствия от самого процесса правления. Но мы ведь не осуждаем стремление молодого человека стать ученым из-за того, что большая часть уже сложившихся научных сотрудников использует, увы, свое положение не для серьезных исследований, а лишь для выполнения той работы, за которую более или менее прилично платят. В общем, стремление к власти – это для политика нормально. И даже если потом правитель часто портит себе некролог плохим поведением, не стоит думать, будто мы можем построить демократическое общество без таких политиков, которые поначалу используют все возможные способы для того, чтобы обрести реальные властные полномочия.

Впрочем, если мы даже сошлись в том, что для политика стремление к власти – это нормально, методы, которыми он пользуется, могут вызвать сомнение. Речь не идет, конечно, о фальсификациях выборов, политических покушениях, использовании троллей, ботов, пропагандистов ведущих телеканалов и прочей сомнительной публики. Их действия отвратительны. Но в данном случае я веду речь о том, какую риторику использует политик в борьбе за своего избирателя.

В России еще больше, чем в Америке Эдлая Стивенсона, есть оснований полагать, что для прихода к власти политику нужны не «все мыслящие люди» (тем более эта часть электората всегда раскалывается между разными кандидатами именно из-за своей склонности к мышлению), а те широкие массы, которые откликаются лишь на простые и понятные лозунги. То есть профессиональный политик (тот, который, как мы согласились, борется за власть, а не занимается публицистикой) должен обращаться не к мыслящей аудитории, а к широкой. Иначе его «политика» – не более чем самоутешение для нас. «Я честно отдал свой голос, моя совесть чиста», – сможет сказать каждый мыслящий человек после того, как его кандидат на президентских выборах в очередной раз получит 1,65%. Но стране-то не станет легче от того, что у нас будет легче на душе.

Думается, что именно стремлением получить когда-нибудь большинство, а не голоса «всех мыслящих людей» обусловлен медленный, но верный сдвиг Алексея Навального влево. Логика здесь простая.

На популярных либеральных лозунгах можно иметь примерно столько голосов, сколько в прошлом году имела Ксения Собчак. Ну может, чуть больше, поскольку известная часть симпатизировавших ее лозунгам людей с самого начала не относилась к ней серьезно, как к политику, тогда как намерение Навального заниматься именно политикой, а не шоу-бизнесом сомнений не вызывает.

Использовать для расширения электората национализм после «крымнаш» стало довольно трудно, поскольку для той самой широкой народной массы, за которую Навальный борется, главным националистом теперь стал Владимир Путин. Ведь имперство и национализм эти люди обычно плохо различают. В общем, правый крен в политике сделать невозможно: там место уже занято.

Остается левый поворот. Сначала он был у Навального довольно мягким, и многие вообще левизны в его действиях не замечали. Пафос критики почти всегда был направлен не на капитализм, не на олигархов, а на коррупционный капитализм «для своих», созданный кремлевскими олигархами. Такой подход находится где-то на стыке либерализма и социал-демократии. Но логика политической борьбы заставляет Навального сдвигаться все более влево в поисках по-настоящему широкого электората, чувствующего ущемление своих личных прав, а не только абстрактных демократических свобод, за которые мы выступаем из принципа. Именно в рамках подобной логики, думается, сформирован профсоюз Навального.

О чем говорит нынешний курс Навального «всем мыслящим людям»? Да ни о чем, кроме того, что Навальный всерьез занимается политикой и борется за широкие массы. Ни о его личных взглядах, ни о склонности к левизне или к либерализму, ни о том, какую политику он станет проводить, случись ему вдруг стать президентом.

«Но как же тогда нам, мыслящим людям, – может возникнуть вопрос, – определяться в своих симпатиях к такому политику, который борется за широкие массы и не говорит, что думает на самом деле?» Не знаю. На этот вопрос ответа в аналитической статье дать невозможно. Любой аналитик может немного помочь разобраться в проблеме, отделить мифы от фактов, указать на скрытые мотивы. Но каждый из нас должен сделать, в конечном счете, свой индивидуальный выбор.

На прошлой неделе Левада-Центр опубликовал данные об «эмиграционных настроениях» россиян. Согласно результатам общероссийского опроса 17% респондентов «хотели бы переехать за границу на постоянное место жительство». Среди самых молодых, которых еще называют поколением Z, желающих уехать оказалось почти в два с половиной раза больше — 41%. Неожиданно эти данные вызвали общественный резонанс, который всегда сопровождается шумом и массой спекулятивных суждений. Попробуем разобраться, что же действительно означают результаты нашего опроса.

Автор: Денис Волков, Социолог, эксперт Левада-центра. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».   

Автоматически зачислять всех желающих уехать в потенциальные эмигранты не нужно. По своим исследованиям мы видим, что на протяжении последних 27 лет социологических измерений количество реально готовящихся к отъезду на ПМЖ за границу стабильно не превышало 1% населения страны (в начале наблюдений их число было ближе к нулю, в последние годы – ближе к единице). Как мне представляется, желание уехать говорит не о неминуемости отъезда, но о принципиальной открытости человека для такой возможности. Отъезд рассматривается при этом как одна из допускаемых жизненных траекторий, которая не отвергается принципиально. Поэтому приведенные цифры правильно интерпретировать как показатель общей открытости нашего общества внешнему миру, а словосочетание «эмигрантские настроения» в данном контексте следует брать в кавычки.

Наши предыдущие исследования обнаруживают, что магистральным направлением своего возможного отъезда россияне видят прежде всего западные страны. Согласно результатам открытого вопроса в 2016 году наиболее привлекательными странами для эмиграции (для тех, кто задумывался о такой возможности) оказались Германия, США, Франция, Швейцария и другие страны Евросоюза. Те же самые страны, только в другом порядке, назывались как привлекательное место для временной работы. И все это на фоне острого противостояния России и Запада, взаимных упреков и санкций, убежденности большинства населения в том, что России ни в коем случае не следует уступать давлению извне. Показательно, что в числе упомянутых стран не было ни Турции с Египтом и Таиландом (где респонденты предпочитают отдыхать), ни Китая с Индией и Японией (многие респонденты называли их в качестве стран, с которыми России нужно сотрудничать в пику Америке и Европе).

Так получается потому, что наши респонденты уверены: на Западе люди живут безбедно, имеют доступ к высококлассной медицине и образованию, защищены от произвола. Этот привлекательный для россиян образ красивой, сытой и спокойной жизни западные страны сохранили, несмотря на текущий конфликт и телевизионную пропаганду, которая представляет Запад чуть ли ни адом для жизни. Разумеется, этот благополучный образ является во многом всего лишь зеркальным отражением того, чего российские граждане не находят в своей собственной стране. Соответственно, главными мотивами возможной смены места жительства россияне неизменно называют «лучшие условия жизни за рубежом», «нестабильную экономическую ситуацию внутри своей страны» и «желание обеспечить детям достойное будущее» на Западе.

Из всего вышеперечисленного можно сделать вывод, что «готовность уехать» следует воспринимать не просто как общую открытость людей зарубежному опыту, но и как ориентацию на Запад. Неслучайно поэтому динамика «эмиграционных» настроений сильно напоминает изменение отношения россиян к Европе и Америке за последние пять лет. Как приходилось отмечать ранее, ослабление напряженности в отношении к Западу происходит сегодня в первую очередь за счет настроения самых молодых россиян, в то время как среди пожилых респондентов негативный тренд продолжает усиливаться. Похожие тенденции можно наблюдать и в отношении отъезда за границу.

Драйвером роста «эмигрантских настроений» также является самая молодая возрастная группа. Старшее поколение, напротив, демонстрирует все большее нежелание даже представить себе такую возможность. При этом еще пять лет назад, в мае 2014 года, расхождения молодых и пожилых россиян по вопросу отъезда были минимальны. На пике конфронтации России и Запада – сразу после присоединения Крыма к России, начала войны на Востоке Украины и крушения боинга МН-17 –  настроения молодых вплотную приблизились к установкам пожилого населения.

Произошедшая тогда мобилизация общественного мнения практически стерла имевшиеся в обществе различия по многим вопросам, в том числе касательно отношения и к Америке и Европе, и к возможному отъезду за границу. Поэтому нынешний рост числа россиян, которые рассматривают возможность отъезда за рубеж, можно воспринимать как начало нормализации и демилитаризации российского общественного мнения по мере исчерпания мобилизующего «крымского эффекта».

Стоит также отметить, что среди молодых респондентов наиболее активно интересуются переездом жители крупных российских городов и столицы. Важным – пусть и не основным – побудительным мотивом задуматься об отъезде для этой категории респондентов оказывается «политическая обстановка внутри страны». И в этом вопросе молодежь мегаполисов демонстрирует еще одно значимое отличие от большинства населения: для рядового российского гражданина политический фактор имеет гораздо меньшее значение. Политические основания к эмиграции (угроза политического преследования, давление государства на бизнес, различного рода дискриминация) может назвать и даже просто сформулировать лишь незначительное число людей. Прежде всего это продвинутые группы населения, такие как наиболее информированные и образованные граждане, активисты оппозиционных партий и движений, владельцы и топ-менеджеры независимого от власти российского бизнеса.

Обычными репрезентативными опросами невозможно зафиксировать настроения представителей элитных групп, так как их мнения растворяются в общем хоре голосов. При этом статистическая незначительность элитных групп вовсе не означает, что самочувствием их представителей можно пренебрегать. Именно от настроения этих слоев во многом зависят такие сложно исчисляемые явления как деловой и интеллектуальный климат в стране. Достаточно отъезда одного-двух-трех крупных специалистов, чтобы деловая или научная жизнь в стране потеряла свою динамику, а в ткани общества остались зияющие дыры. Более тонкие – качественные – исследования показывают, что именно продвинутые группы острее других переживают нынешний конфликт и изоляцию России, потому что именно на Западе они видят источник развития собственной страны: инвестиции, технологии, передовые научные и организационные знания, опыт демократического политического устройства и верховенства права.

Еще недавно казалось, что подобные представления не только идут вразрез с риторикой телевизионной пропаганды, но и полностью противоречат представлениям абсолютного большинства россиян. Однако исчерпание мобилизационного эффекта от конфронтации с Западом и возвращающаяся дифференциация мнений различных социальных групп говорят о том, что настроения в обществе начинают постепенно меняться. Поэтому открытие России внешнему миру, выход из самоизоляции и даже налаживание отношений с Западом сегодня может встретить понимание гораздо большего числа российских граждан, чем еще пару лет назад.

Несуразные законопроекты, вроде запрета на оскорбление чиновников в интернете, исходят от малоизвестных сенаторов и вызывают бурю возмущения. На самом деле они диктуются из Кремля, — следует из анализа политолога Татьяны Становой. Власть находит новые возможности для закручивания гаек, при этом стараясь не запятнать свой образ.

Автор: Татьяна Становая, руководитель аналитической фирмы R.Politik. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».   

Одной из главных политических интриг начала года стало появление и последующее принятие в первом чтении законопроектов о наказании за распространение недостоверных новостей и о неуважении к власти и обществу. Ситуация напоминает, как во время второго президентского срока Владимира Путина продвигалась идея о создании госкорпорации «Ростехнологии». Администрация президента и правительство против, депутаты против, но корпорация создана вопреки всему. Или продажа «Башнефти» «Роснефти» в 2016 году: администрация и правительство против, но решение принято, причем даже ценой одного посаженного министра. Теперь подобная история наблюдается в законотворчестве —  законопроект, с которым не были согласны в Генпрокуратуре, правительстве, профильных комитетах Госдумы, вдруг проходит первое чтение «на ура», создавая странное ощущение применения какой-то совершенно новой политтехнологии.

Суть интриги заключается в нарушении традиционной процедуры прохождения спорных политических законопроектов.  Как правило, по сложившейся практике любая инициатива, которая касается прав и свобод, а также политических институтов и которая исходит очевидно от Кремля (или как минимум поддержана Кремлем, если речь идет, например, об инициативе ФСБ), достаточно понятна. Так было, например, с антитеррористическими законопроектами Яровой-Озерова. Все их критиковали, но было ясно – политическое решение принято, вопрос лишь в сроках принятия и умеренной правке во втором чтении.

В этот раз инициатива отличалась высокой степенью неопределенности в отношении позиции Кремля. Законопроект внесли три парламентария — глава комитета Совфеда по конституционному законодательству Андрей Клишас, сенатор Людмила Бокова и депутат нижней палаты Дмитрий Вяткин – далеко не заднескамеечники. Однако документ сразу встретил критику профильных комитетов, правительства и Генпрокуратуры (чьи полномочия он, кстати, расширял), создавая впечатление, что речь идет о самодеятельности, а не о согласованной на самом верху инициативе. Еще больше удивления вызывала позиция самих авторов, явно избегающих собственного участия в обсуждении, – Клишас досрочно покинул заседание профильного комитета, а затем и вовсе не явился на рассмотрение в первом чтении. Сложилась комичная ситуация: оказавшийся никому не нужным законопроект вдруг получает всю необходимую поддержку.

В действительности, если посмотреть на то, как проходила пенсионная реформа и как шло обсуждение соответствующего законопроекта, становится понятно, что мы имеем дело с относительно новой политтехнологической стилистикой, когда спорные и непопулярные инициативы продвигаются как некремлевские: администрация президента пытается переложить ответственность за них на парламентариев, «единороссов», частично кабинет министров, но никак не на главу государства. И в этом, безусловно, есть своя логика, в основе которой можно выделить несколько принципиальных моментов.

Во-первых, в чем причина новой тактики? В связи с резким падением рейтингов во второй половине прошлого года возникла потребность в новых инструментах управления информационным фоном. Задача заключается не только в том, чтобы определять повестку (что и без того происходит), но и в том, чтобы исключить или как минимум минимизировать распространение компромата на высокопоставленных чиновников и приближенных Путина в публичном пространстве. Расследования ФБК и публикации в независимых СМИ касательно фигур, имеющих непосредственное отношение к Путину (Евгений Пригожин, Виктор Золотов, Игорь Сечин и прочие), безусловно, ставят перед нынешними кураторами внутренней политики проблему и заставляют искать решения, особенно учитывая тот факт, что они не могут влиять на печатные СМИ и телевидение (кстати, может, поэтому главы МК и КП раскритиковали законопроект Клишаса?). Можно предположить, что именно расследование Навального в отношении Золотова могло тут сыграть одну из ключевых ролей не только потому, что косвенно било по Путину, но и потому, что спровоцировало внутри элитную напряженность – к кураторам внутренней политики возникли претензии и вопросы касательно того, насколько они справляются со своими функциями. Таким образом, на фоне падения рейтингов вопрос об альтернативной информационной реальности из периферийного становится остро актуальным и требует от власти более решительных подходов.

Во-вторых, законопроект продвигался «чужими руками»: его авторы попали в уязвимое положение, вызвав огонь на себя, но при этом явно пытались уйти от ответственности. Зачем Кремлю понадобилась такая странная схема, тоже объяснимо: если бы документ появился и продвигался как «кремлёвский», то фокус критики сразу наводился бы персонально на президента и кураторов внутренней политики. А тут досталось в первую очередь парламентариям. С другой стороны, подобный «беспризорный» статус инициативы открыл возможность для критики. Вероятно, и Генпрокуратура, и депутаты Госдумы, и Минюст с Минсвязи до конца не понимали, насколько все это серьезно. Поэтому, как только Клишас позволил неосторожно высказаться в адрес Госдумы, это было использовано как повод затормозить обсуждение, хотя на практике добиться этого не удалось.

В-третьих, тот факт, что законопроект был быстро принят в первом чтении, однозначно подтверждает наличие прямой и однозначной политической поддержки со стороны администрации президента, а также согласования с Владимиром Путиным. Как только дело подошло к первому чтению, администрация президента обеспечила и должные положительные отзывы со стороны правительства, и поддержку Генпрокуратуры. Только сделано все это было буквально в последний момент. Наблюдатели в итоге, вместо того, чтобы обсуждать, какие риски все это несет для российской демократии, удивлялись странностям отношений Госдумы и правительства. Между тем высока вероятность, что закон будет принят в трех чтениях, возможно, с незначительными поправками.

Вся эта ситуация в чем-то напоминает и подготовку к президентским выборам в 2017 году, когда на партийном поле царила неопределённость и дезорганизованность. Парламентские политические партии КПРФ, ЛДПР и «Справедливая Россия» безуспешно пытались понять «кремлевские планы», чтобы определиться, кого выдвигать в качестве конкурентов Владимира Путина. Однако администрация президента достаточно долго держала паузу, оставляя руководство партий в растерянности. Возможно, в этом действительно есть новая политтехнологическая стилистика, когда на смену прямому телефонному праву и непосредственному совещанию со всеми участниками приходит корпоративная модель, то есть формирование обезличенных правил  с деперсонализацией действий и размыванием политической ответственности.

Кремль, проводя резонансные решения, предпочитает оставаться в тени, при этом значительно расширяя инструменты влияния на информационное поле и ключевых игроков. Законопроекты о недостоверной информации и оскорблении власти должны значительно облегчить возможность блокировки ресурсов с неудобным контентом и создать финансовые рычаги давления на тех, кто его распространяет. Это раскрывает логику отношения власти к падению рейтингов – корректироваться будет не проводимая политика, а ее образ. И если раньше интернет-пространство было относительно свободным, теперь власть, кажется, всерьёз берется за контроль, пытаясь заранее купировать риски, исходящие, прежде всего, от тех, с кем невозможно договариваться – с независимыми СМИ и внесистемной оппозицией. В интернет-пространстве вводится институциональный надзор, который оказывается в руках Генеральной прокуратуры и который будет носит исключительно субъективный характер. Остается лишь наблюдать, как этот инструмент будет работать и не окажется ли сама администрация президента перед угрозой хаотичного и несогласованного применения созданного по ее инициативе механизма.

В предыдущей статье было подробно продемонстрировано, каким образом за 2016-2018 годы произошло массовое обновление губернаторского корпуса, изначально вызванное сугубо политтехнологическими причинами. Однако массовые замены губернаторов дают не только краткосрочный позитивный имиджевый эффект, временно снимая накопившиеся претензии к власти за счет ожидания «может быть, при новом будет лучше». В первую очередь смена главы региона ведет к смене иных чиновников по «принципу домино», что, в свою очередь, неизбежно дестабилизирует систему управления (как минимум на ближайшую временную перспективу) и разрушает созданные предыдущей администрацией неформальные связи и систему взаимных обязательств, которые для российской власти всегда имели колоссальное значение с точки зрения ее устойчивости. Во-вторых, чрезмерные и часто неоправданные замены создают у граждан и элит ощущение того, что власть нервничает и суетится, что неизбежно воспринимается как признак слабости и неуверенности в себе.

Автор: Александр Кынев, политолог. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».  

Действительно, смена губернатора в большинстве случаев ведет к цепной реакции замен – замене чиновников самой администрации, руководства регионального центра, часто руководства законодательного собрания и т.д. Как правило, регионы отличаются только тем, что одни губернаторы начинают менять всех быстро и сразу, а другие выжидают и берут паузу. Кроме того, массовая замена губернаторов в 2017-2018 годах сопровождалась стремлением новых администраций обновить и состав депутатского корпуса на выборах представительных органов власти. Так же ведут себя и многие губернаторы предыдущих «волн» кадровых замен. В ходе этого процесса отодвигаются представители старых региональных элит и, по возможности, заменяются на ранее менее известных и влиятельных в региональной номенклатуре управленцев, часто – без значимого публичного статуса.

Как представляется, это связано, во-первых, со стремлением новых губернаторов работать с более близкими к ним, в том числе по поколенческо-возрастным характеристикам, фигурами. Во-вторых, с психологической точки зрения, новым руководителям обычно комфортнее работать с теми, кого они сами наняли на работу, кто именно им обязан своей карьерой, а не с наследием предыдущих руководителей. Не вызывает сомнений, что подобная «антиэлитарная» политика (а иногда и публичные резкие заявления новых губернаторов против команд предшественников) изначально поддерживается частью населения по чисто популистским причинам. Даже на этапе праймериз «Единой России» весной 2018 года было большое количество примеров, когда молодые, почти никому не известные, кандидаты, но поддержанные администрациями, выбили из списков «политических аксакалов», людей, которые избирались депутатами по нескольку созывов. Однако, вытеснение из органов власти представителей прежних региональных элит, помимо временной радости части антиэлитарно настроенного населения, нередко ведет к постепенному накоплению недовольства и началу кристаллизации альтернативных центров влияния в региональной политике.  В том случае, если у избирателей постепенно будет иссякать эффект «новых позитивных ожиданий» от новых назначенцев, процесс кристаллизации новой региональной оппозиции может ускориться. Фактически поведение вытесняемых прежних элит можно в большинстве случаев разделить на этапы: первоначальный «шок», «переосмысление» новой ситуации, «перегруппировка» и затем новые коалиции. Сроки процесса и длины фаз везде разные – в зависимости от личности, региона и времени назначения.

В 2018 году мы уже наблюдали, как покидающие «Единую Россию» кадры в результате пополняют иные партии или идут на выборы самовыдвиженцами. Этот процесс заметен в Бурятии, Якутии, Забайкальском крае, Ивановской, Кемеровской, Ярославской областях и других регионах. Персонализация региональной политики, сочетание эффекта вытеснения из ЕР со стремлением диверсификации политических рисков проявляется и в том, что региональные элитные группы идут на выборы одновременно по разным спискам и этот процесс имеет все шансы усилиться.

Обновление происходит не только в регионах, но и в самих партиях

Внутри «системных» партий началось усиление более оппозиционно настроенных активистов и молодых лидеров. В частности, депутатами стали многие критически настроенные к власти молодые представители КПРФ. Этот процесс имеет и свои внутренние причины, в первую очередь объективную смену поколений, но при этом катализируется общей ситуацией «цепного кадрового обновления».

Новые губернаторы, строя свои кампании на теме обновления и перемен, тем самым дополнительно пропагандируют (фактически легитимизируют) их необходимость и де-факто работают против «Единой России». Ведь если перемены – это хорошо и необходимо, то совершенно логичным представляется голосовать за кого-то нового не только на выборах губернатора, но и на других выборах, и чаще всего это оппозиция, пусть даже системная. В результате в сентябре 2018 года по многим крупным городам в одномандатных округах никому не известные молодые кандидаты (часто – коммунисты) победили политических тяжеловесов. По итогам выборов 2018 года почти в половине регионов полностью обновились фракции КПРФ в местных парламентах. Ставший новым главой Хакасии, а незадолго до этого депутатом Верховного Совета Хакасии Валентин Коновалов 1987 г.р., до этого добившийся лишь поста депутата Абаканского горсовета, – очень яркий и показательный пример. Почти все нынешнее руководство хакасской организации сейчас – его ровесники. Депутат Верховного совета Николай Бозыков, который был первым секретарем хакасского рескома до 2018, вообще не выдвигался, как и депутаты прежнего Верховного совета Владимир Керженцев (руководитель фракции КПРФ, бывший первый секретарь рескома) и Игорь Чунчель (экс-кандидат в главы Хакасии). Из статусных прежних лидеров коммунистов в Хакасии остался только депутат Верховного совета Хакасии, гендиректор ООО «Транс и Компания» Александр Семенов (второй номер списка). Но уже третьим шел главный редактор газеты «Правда Хакасии» Тайир Ачитаев 1985 г.р. Во главе территориальных групп были секретарь рескома и первый секретарь Абаканского горкома Роман Закорецкий 1980 г.р. и др.

Список КПРФ на выборах депутатов Законодательного Собрания Ульяновской области, где КПРФ также в сентябре 2018 года заняла в результате первое место, возглавляли первый секретарь обкома, депутат Госдумы РФ Алексей Куринный, депутат ЗС Айрат Гибатдинов 1986 г.р. и секретарь Засвияжского райкома КПРФ Ульяновска, главный редактор газеты «Левый марш» Виталий Кузин 1989 г.р. При этом в тройке не было бывшего депутата Госдумы, многолетнего лидера ульяновских коммунистов А.Кругликова.

Во Владимирской области вслед за федерально известным Максимом Шевченко список КПРФ в Заксобрание возглавили  новый первый секретарь обкома Антон Сидорко 1987 г.р. и депутат ЗС Лариса Емельянова. Вообще не было в списке первого секретаря до 2017 года, бывшего спикера регионального парламента и бывшего кандидата в губернаторы в 2013 году Анатолия Боброва.  На выборах в Ивановскую облдуму список КПРФ возглавил новый первый секретарь Ивановского обкома КПРФ Александр Бойков 1989 г.р., в списке было большое число кандидатов 1980-х-1990-х годов рождения. В Башкортостане из десяти депутатов предыдущего созыва Госсобрания вновь баллотировались лишь семеро, в Калмыкии из пяти депутатов Народного хурала в списке было лишь двое. На выборах в Госсобрание Якутии за давним лидером отделения, первым секретарем Виктором Губаревым 1949 г.р. шли зам. министра по делам молодежи и семейной политике Якутии Савва Михайлов 1984 г.р. и предприниматель, председатель Молодежного совета Ассоциации долган Надежда Андросова 1983 г.р.

Похожая ситуация и во многих иных регионах. В Улан-Удэ, например, внезапно в одном из округов выиграл молодой преподаватель университета, кандидат от КПРФ Баир Цыренов.

Конечно, молодые коммунисты очень разные – среди них есть и откровенные циники и прагматики, есть и идеалисты, есть и те, кто реально никакой не коммунист, но использует КПРФ как юридически наиболее удобную площадку для участия в выборах для оппозиционеров. Нередко на локальном уровне эти молодые коммунисты взаимодействуют вместе с местными навальнистами, которым они часто ближе, чем властная номенклатура, в том числе по возрасту.

Однако в отличие от старых, привыкших обо всем договариваться представителей партийной номенклатуры, которым это проще и удобнее, чем жесткая борьба на выборах, циничная и прагматичная часть «молодых коммунистов» обычно более энергична и амбициозна. У них, как правило, есть драйв и желание чего-то добиться, которых у коммунистов старых давно нет.

Отдаленно напоминающие происходящие в КПРФ процессы смены поколений происходят и в ЛДПР, от которой тоже нередко на выборы идут молодые и энергичные кандидаты. Разница лишь в том, что среди новых кандидатов идеологически пестрой популистской ЛДПР по понятным причинам почти нет идеалистов, а доминируют прагматики. Лишь в «Справедливой России», похоже, не происходит ничего, кроме медленного распада остатков прежней сети.

При этом власть делает все, чтобы это новое поколение представителей системной оппозиции радикализировалось, пытаясь с ним бороться, а не кооптировать. Показательно стремление власти вместо кооптации «нежелательных» победителей новых выборов там, где в стратегически важных регионах фактически побеждали представители оппозиции (Приморский край, Хакасия), сохранить контроль над ситуацией любой ценой, даже путем дискредитации политических институтов, включая выборы. Казалось бы, самое разумное – это договориться с победителями, используя, например, в качестве посредника федеральное руководство партии. Причем сами победители как могли демонстрировали свою готовность к сотрудничеству. Но их просто не хотят слышать – и это не их проблема, это внутренняя проблема самой власти, не готовой ни к какому диалогу и рассматривающей политику только как односторонний диктат. Например, Андрей Ищенко в Приморском крае в интервью, которое он успел дать между моментом своего лидерства при подсчете голосов и фальсификацией в пользу Тарасенко, прямо заявил о готовности работать со всеми политическими силами: «Будем взаимодействовать со всеми политическими силами. Нельзя ставить партийную принадлежность во главе угла: без разницы — ты член КПРФ, Единой России, ЛДПР, Справедливой России, другой какой-то парламентской партии. Все нужно направлять на то, чтобы люди в Приморском крае понимали, что есть власть, которой они доверяют, которая заботится о них. Без принадлежности к партии». Однако несмотря на его умеренность и прагматизм, Ищенко не только не дали победить, но и вообще отменили итоги выборов и не пустили на новые. Не потому, что он какой-то радикал, а потому, что для кого-то в Москве «не свой». Коновалов в Хакасии строит коалиционное правительство, в том числе взаимодействуя с ЛДПР. С ним пытаются договориться? Нет, вместо этого устраивают травлю и информационную войну.

Очевидно, что слишком жесткая политика власти в отношении системной оппозиции (в первую очередь речь о КПРФ), продиктованная прежде всего инстинктивным страхом, когда побеждает кто-то несогласованный, и стремлением чиновников защищать своих прежние решения, включая кадровые ошибки, не приведет ни к чему другому, кроме радикализации оппонентов, может дополнительно усилить внутренние конфликты между представителями старого и нового поколения коммунистических лидеров. Переизбыток непродуманных решений, стремление ради интересов тех или иных ФПГ, отдельных чиновников или групп федеральной элиты в отдельных регионах жертвовать интересами стабильности политической системы как таковой несет для системы крайне высокие и долгосрочные политические риски.

Дополняет картину «параллельная» самоорганизация в несистемной оппозиции, где кадровым ядром являются представители молодежи (большинство 17-25 лет), часто вообще не имеющие никакого политического прошлого. Эти группы, часто структурирующиеся вокруг региональных штабов Алексея Навального, обычно вообще не пересекаются с традиционными региональными элитами, которые часто просто не знакомы с ними, но и не имеют представления о их составе. При этом этой сети еще несколько лет назад просто не существовало, сейчас внутри нее идут активные процессы социализации, которые усиливаются и крепнут, в том числе благодаря внешнему давлению силовых структур и возникновению внутри специфического формата межличностных отношений, напоминающих «боевое братство».

Таким образом, происходит усиливающееся дальнейшее существенное обновление региональных и местных элит, происходящее параллельно как в самих органах власти, так и внутри оппозиции, как системной, так и не системной. Вопрос лишь в том, кто сумеет этим воспользоваться и кого в итоге вынесет наверх новая политическая волна.

Одна из основных характеристик современного мира – постоянно возрастающая неопределенность, и мало что иллюстрирует этот тезис лучше, чем ситуация, сложившаяся в Венесуэле. О том, как она повернется, можно лишь гадать. Этим и займемся, используя классическую формулу русского гадания – «что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится». Впрочем, на первый из этих вопросов ответить несложно.

Автор: Григорий Голосов, доктор политических наук. Статья подготовлена для аналитического проекта «План
Перемен»
.  

Что было?

В 1999 году во главе Венесуэлы оказался социалист Уго Чавес. Это стало расплатой правящих кругов страны за эгоистическую классово-корыстную политику, которую они проводили в 1970-х – 1980-х годах. Основным приоритетом тогдашних венесуэльских правителей было собственное благополучие, а также благополучие их бизнес-клиентов. На это уходила львиная доля нефтяных доходов страны, которые при благоприятной конъюнктуре на мировом рынке энергоносителей были колоссальными. У Венесуэлы самые большие в мире разведанные запасы нефти.

Но эти богатства не шли на пользу основной массе населения Венесуэлы. Социальное и имущественное расслоение достигло колоссальных масштабов. Призыв «надо делиться» и стал основным содержанием программы Чавеса, которую с энтузиазмом поддержали бедные слои населения. Именно перераспределение доходов нефтяной отрасли стало основой «социализма XXI века», о строительстве которого в Венесуэле говорил Чавес.

Чтобы провести такую программу в жизнь, пришлось пойти на широкомасштабную национализацию отрасли путем создания гигантской госкорпорации PDVSA. Никаких других существенных изменений структура венесуэльской экономики не претерпела. Это был вовсе не социализм в советском понимании, а государственный капитализм с его обычными пороками – крайне низкой экономической эффективностью и коррупцией. Но покуда цены на нефть были высокими, Чавесу удавалось перенаправить часть нефтяных доходов на нужды бедняков. Им просто раздавали бюджетные деньги в рамках разнообразных социальных программ.

В конце своего правления Чавес успел застать падение мировых цен на энергоносители, а значит,  и крах созданного им «социализма». Обеспеченных нефтяными доходами денег, которые можно было бы раздать населению, стало слишком мало. Но раздавать по-прежнему хотелось. Поэтому Чавес распорядился их печатать. Точно такую же экономическую политику проводит его преемник Николас Мадуро, пришедший к власти в 2013 году.

Последствия этой политики, которые усугубляются низкой эффективностью нефтяной госкорпорации и тяжелыми последствиями американских санкций, общеизвестны. Это превысившая в прошлом году миллион процентов в годовом выражении инфляция, дефицит импортных товаров (а импортирует Венесуэла почти всё), обнищание населения и массовая эмиграция. Венесуэльский режим зашел в экономический тупик. К сожалению, нет никаких признаков того, что власти страны способны исправить ситуацию. Катастрофа только нарастает.

Что будет? Чем дело кончится?

Нынешнее обострение политической ситуации в Венесуэле связано с тем, что глава Национальной ассамблеи страны Хуан Гуаидо объявил себя временным президентом. В этом качестве он был немедленно признан Соединенными Штатами, большинством латиноамериканских и рядом европейских стран. Естественно, Мадуро счел действия Гуаидо попыткой государственного переворота. Так же характеризуют ситуацию в Венесуэле российские власти и СМИ. Но в действительности ситуация с легитимностью венесуэльских властей далеко не однозначная.

Мадуро был избран президентом на выборах, прошедших в мае прошлого года. От участия в этих выборах были отстранены все сколько-нибудь заметные оппозиционные политики, а явка избирателей, 46%, стала самой низкой в новейшей истории Венесуэлы. Для российских властей и официальных комментаторов фиктивный характер выборов, на которых побеждают диктаторы, никогда не был аргументом. Но дело в том, что и с процедурной точки зрения эти выборы были сомнительными. В нарушение основного закона страны они были досрочно назначены не Национальной ассамблеей, а созванным опять-таки вопреки закону Конституционным собранием. С правовой точки зрения, Мадуро может рассматриваться как узурпатор, и в этой ситуации президентское кресло должен занять глава  Национальной ассамблеи. Что, собственно, и произошло с точки зрения признавших его стран.

Но каковы последствия этого признания? На прямой вопрос о том, рассматривают ли США «военный вариант» разрешения ситуации, Дональд Трамп ответил, что все варианты «на столе». Но так он высказывался с позапрошлого года. На данный момент военная операция США в Венесуэле кажется маловероятной. Она была бы чревата серьезными жертвами и сильно ударила бы по репутации США. Более привлекательным вариантом стала бы международная операция по мандату Организации американских государств (как это было в 1965 году в Доминиканской Республике), но далеко не очевидно, что латиноамериканские страны на это согласятся.

Скорее всего, Мадуро будет действующим президентом ровно столько времени, сколько отведут ему венесуэльские военные, ставшие главной опорой его власти. Думаю, что и стратегия США состоит в том, чтобы поставить руководство вооруженных сил Венесуэлы перед выбором. Один вариант –  развязать широкомасштабное кровопролитие. Но это будет чревато для них серьезными долгосрочными рисками и сделает перспективу внешнего военного вмешательства гораздо более реальной.

Другой вариант – отказаться от поддержки Мадуро в обмен на гарантии личной безопасности и свободы от преследований. Такие гарантии они могут получить от международно признанного президента, то есть от Гуаидо, которому США уже предложили существенную материальную поддержку. Придя к компромиссу с противниками режима, военные даже не нуждались бы в том, чтобы свергать Мадуро. Им было бы достаточно вынудить его назначить и провести свободные выборы. Понятно, что это длительный и очень нервный, но по существу переговорный сценарий, в ходе реализации которого население Венесуэлы будет жить в условиях свободного падения экономики и испытывать жестокие страдания.

Чем сердце успокоится?

Открывает ли венесуэльская ситуация перспективу душевного покоя для российских властей, которые выступили в поддержку Мадуро с заслуживающим лучшего применения энтузиазмом? Экономические интересы России в Венесуэле ничтожны по сравнению, скажем, с китайскими. Однако Китай ведет себя довольно скромно, поскольку рассчитывает на продолжение экономической экспансии в Венесуэле и после неизбежного падения Мадуро. «Экономическое сотрудничество» между нашей страной и Венесуэлой сводится преимущественно к поставкам вооружений, за которые Мадуро расплачивается российскими же кредитными средствами. Вероятно, любой следующий венесуэльский президент вернул бы какую-то часть этих кредитов, но от Мадуро этого ждать не приходится.

В действительности интерес России состоит не в том, чтобы венесуэльский кризис разрешился, а в том, чтобы он продолжался как можно дольше. Колоссальное падение нефтедобычи в Венесуэле, ставшее прямым последствием авантюризма и неэффективности властей страны, внесло значительный вклад в стабилизацию мирового нефтяного рынка. Похоже, российские власти хотели бы если не предотвратить, то отсрочить разрешение кризиса. Однако открыто признать такую мотивацию было бы просто неприлично, поскольку на другой чаше весов национальная трагедия страны, которую мы вроде бы считаем дружественной. Отсюда разговоры о «легитимности» и «госперевороте». К сожалению, в современном мире такие разговоры слишком часто используются для прикрытия корыстных мотивов.

Когда нет возможности достучаться до властей, жители начинают действовать сами. Смог является настолько острой проблемой в Красноярске, что горожане создали свою систему мониторинга состояния окружающей среды, которая через мобильные приложения показывает качество воздуха, и не опасно ли выходить из дома. Следующий шаг – определять главные источники загрязнения.
В проекте «Герой нашего времени» один из создателей проекта – художник компьютерной графики Игорь Шпехт.

Если ты следишь за тем, чтобы выборы проходили честно, ты можешь потерять работу. Однако жизнь на этом не заканчивается. Один из самых известных людей в Иркутске – историк, краевед, популяризатор, региональный координатор движения «Голос» Алексей Петров в проекте «Герой нашего времени».

Военные расходы являются основной статьей федерального бюджета, которую либеральные экономисты предлагают подрезать для перераспределения денег на образование, науку и медицину в Прекрасной России Будущего. На сколько можно сократить расходы на армию – вопрос дискуссионный. Даже снизив численность военных и отказавшись от обязательного призыва, придется повысить расходы на достойные зарплаты контрактникам.

Автор: Павел Лузин, военный эксперт. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».  

Большинство специалистов сходятся на том, что экономию может принести реформа военно-промышленного комплекса. На производство вооружений и военной техники из федерального бюджета ежегодно уходит порядка 1,5–1,7 трлн рублей (1,63–1,85 % ВВП): это половина расходов по статье «Национальная оборона» или около трети совокупных расходов на оборону и безопасность.

«Военная тайна» — привычная мантра правительства для того, чтоб засекретить большую часть этих расходов и создать для военных госкомпаний особые условия, избавляющие их от конкуренции и обязательств по публичному аудиту издержек. По сути, россияне вообще не в курсе, на что тратятся их налоги, кому это нужно и зачем. Нам только демонстрируют кадры запусков ракет, рассказывают об угрозе Запада, неких «национальных интересах», требующих от российских граждан жертвовать своим благополучием и платить все больше налогов и сборов.

Если изучить открытые данные, становится ясно, что в России государственный оборонный заказ поддерживает на плаву зачастую убыточные государственные компании, качество продукции которых под большим вопросом, – достаточно вспомнить, что происходит в космической промышленности, наиболее технологически развитой отрасли ВПК.

Для сравнения, в странах НАТО абсолютное большинство военных компаний находится в частных руках, а государственные предприятия вынуждены конкурировать с частными на общих основаниях на внутренних и внешних рынках. От этого обороноспособность и бюджет только выигрывают.

Полезной информацией для будущих реформаторов может послужить наблюдение за реформой ВПК в Украине, реализация которой проходит с 2016 г. Первые результаты можно наблюдать уже сейчас.  

Постсоветское наследие ВПК

Стартовые условия очень похожи. Изначально до трети советского военно-промышленного комплекса находилось в Украине. Постсоветская конверсия украинской военной промышленности не увенчалась успехом —  за редким исключением предприятия не смогли ни переориентироваться на гражданскую продукцию, ни включиться в международную промышленную кооперацию (кроме российских военно-промышленных компаний), ни стать экономически эффективными в целом. К 2014 г. в том или ином виде сохранились лишь те предприятия, чья основная военная продукция, производимая с советских времен, имела внешний спрос (экспортные контракты были заключены преимущественно с Россией и Китаем), и которые могли выставить на продажу запасы металла, оборудования и комплектующих и/или наладить простое металлургическое производство. При этом даже сохранившиеся заводы и компании оказались не способны существовать без постоянных государственных субсидий. Хотя в абсолютном значении госсубсидии Украины были намного скромнее, чем в России, относительно бюджета страны они оказались весьма существенными. Так, например, только в 2013–2014 гг. планировалось привлечь до $600 млн кредитных средств на развитие ВПК под гарантии украинского правительства. Эта цифра сопоставима с расходами Киева на государственный оборонный заказ в те годы. В целом за 2006-2016 годы Украина потратила на закупку вооружений внутри страны порядка $4,5 млрд и экспортировала вооружения на $6,8 млрд (экспортом занималась одна компания – «Укрспецэкспорт»). Для сравнения – в России в 2006-2016 годах объем экспорта военной продукции составил порядка $100 млрд, а на закупку вооружений и военной техники Россия потратила примерно $242,3 млрд с учетом среднегодовых курсов.

Украина попала в ловушку – с одной стороны, военная отрасль являлась вотчиной государства (частная компания была лишь одна – «Мотор Сич», производящая авиационные двигатели, но она тоже требовала государственных субсидий), с другой стороны, государство вкладывало в поддержку военной промышленности крайне скромные суммы. Впрочем, как показывает опыт России, увеличение субсидий в военную промышленность советского образца не является панацеей – компании по-прежнему не могут вылезти из убытков, что хорошо видно по реализации государственной программы вооружения на 2011–2020 гг. (раз, два).

Военные действия, начавшиеся на востоке Украины, обнажили проблемы неэффективности ВПК. Несмотря на то, что необходимость срочной реформы стала очевидна, украинские государственные компании максимально задействовали административный ресурс, чтобы сохранить свои монополии и преференции.

Реформа ВПК в Украине: ее суть и предварительные результаты

Зеленый свет частному бизнесу.

Революция, война и сопутствовавший этим событиям национальный подъем дали толчок развитию украинских частных оборонных компаний. Несмотря на сопротивление государственного ВПК, украинское правительство испытывало давление как объективных обстоятельств, так и предпринимателей. В декабре 2016 г. предпринимателями была создана Лига оборонных предприятий Украины. Главной её целью стала либерализация экспорта вооружений и военной техники. В 2017 г. была образована Ассоциация украинских оборонных производителей, помогающая решать проблемы бизнеса в создании вооружений. По большому счету, инициатором преобразований в украинском ВПК являлись не правительство и политическая элита, а именно бизнес.

В итоге в 2018 г. украинским частным военным производителям было разрешено экспортировать свою продукцию без посредников и без ограничений импортировать необходимое оборудование и комплектующие, другими словами, удалось серьезно ослабить монопольное положение «Укроборонпрома» и «Укрспецэкспорта». Доля частных компаний, поставляющих вооружение и военную технику по государственному оборонному заказу, в этом же году превысила 50%.

Спектр частного производства вооружений и военной техники оказался довольно широк: от беспилотников и систем радиолокации до минометов, катеров и бронеавтомобилей. Впрочем, возможности Киева по закупке всей этой продукции очень ограничены. В 2018 г. на эти цели было выделено более $720 млн, в 2017 г. — $520 млн., в довоенном 2013 г. — примерно $440 млн. По сути, Украина по военным расходам сейчас подошла к пределу своих возможностей, и этот дефицит ресурсов служит ограничителем качественному развитию бизнеса в ВПК. Большой вопрос, как много из нынешних частных компаний в украинской военной индустрии сможет развиваться за счет внешнего рынка или диверсификации и выпуска гражданской продукции.

Реформа государственной промышленности.

Официально реформу «Укроборонпрома» начали в 2014 г. В 2016 г. была опубликована стратегия оздоровления и преобразований в государственном украинском ВПК.

  1. Электронные торги. С 2014 г. госкорпорация начала вести закупки через открытую электронную систему торгов, однако в полную силу эта система заработала в 2016 г. Уже в 2018 г. встала проблема отсечения от торгов фирм-однодневок. Их наличие говорит о том, что электронные торги сами по себе не панацея от коррупции и неэффективности.

  1. В 2017–2018 гг. «Укроборонпром» с помощью открытого тендера ведет поиск международной аудиторской компании для проведения аудита своей деятельности к 2020 г. Оплатить такой аудит вызвались Соединенные Штаты. Стоит заметить, что затянувшаяся процедура торгов может свидетельствовать о сознательном сопротивлении подобной процедуре внутри государственной корпорации.

  1. Налажена постоянная производственная кооперация  «Укроборонпрома» с почти 450 украинскими производителями, из которых до 70% представляют малый и средний бизнес, выпускающий необходимые комплектующие.

  1. В 2017 г. украинские власти решили перевести авиакомпанию «Антонов» и «Завод 410 гражданской авиации» в публичные акционерные общества, чтобы затем распространить такую форму на все предприятия «Укроборонпрома». Более того, принято решение о постепенной передаче предприятий, больше не занятых в производстве военной продукции, в фонд государственного имущества для последующей приватизации. Не очень понятно, означает ли это курс на раздробление и приватизацию всего «Укроборонпрома» или только попытку привлечь инвесторов и зарубежных партнеров в капиталы компаний без отказа государства от контрольных пакетов.

  1. Начало перехода на производственные стандарты стран НАТО и, соответственно, попытка наладить производственную кооперацию с европейскими компаниями. О весомых результатах этих начинаний говорить пока рано.

Если посмотреть на финансовые результаты компании, то может показаться, что реформа состоялась. В 2014 г. выручка «Укроборонпрома» составила 16 млрд гривен (немногим более $1 млрд) при чистом убытке почти в 1 млрд гривен (больше $63 млн.). А вВ 2017 г. выручка уже 28,5 млрд гривен (все тот же $1 млрд)(почти столько же удалось получить и в 2016 г.), чистая прибыль — 1,5 млрд гривен ($53,6 млн.). При этом 18,2 млрд гривен ($650 млн.) — это выручка от экспортных контрактов на военную технику и ее обслуживание, а 10,2 млрд ($364,3 млн.). — поставки на внутренний рынок, из которых на оборонный заказ пришлось только 5,2 млрд гривен ($185,7 млн.). Однако на 2016–2017 гг. пришлось выполнение крупных зарубежных контрактов, поэтому итоги 2018 г. и дальнейшие финансовые результаты корпорации могут оказаться не столь радужными. Более того, с учетом курсовой разницы общая выручка корпорации в 2017 г. была несколько меньше уровня 2016 г. ($1072 млрд. против $1074 млрд.), а экспорт вооружений снизился на 16,4% — до $684,5 млн.

Результаты перехода предприятий на IPO и приватизации будут видны в ближайшие годы: инвесторы либо появятся, либо нет. Именно это и станет реальным тестом того, насколько глубока проводимая реформа.

Главные риски

Крупные оборонные компании испытывают трудности с тем, чтобы предложить на внутренний и внешний рынок конкурентоспособную гражданскую продукцию, без чего их развитие в долгосрочной перспективе остается сомнительным. Исключением здесь можно было бы назвать частную «Мотор Сич», но эта компания потеряла российский рынок для своей гражданской и военной продукции, на который приходилось 40% производства. К тому же, для созданных ею гражданских авиационных двигателей в Украине просто не производится достаточного количества самолетов — «Антонов» пока не может найти свою нишу за рамками мелкосерийного производства и модернизации военно-транспортных самолетов.

Под давлением находится космическая промышленность: в 2018 г. ее финансирование сократилось  на 30% до $70 млн., отрасль не получила оборонного заказа, который составлял более $30 млн. годом ранее. Однако объем экспортных поставок в первом полугодии 2018 г. составил примерно столько же — $30 млн.

Сегодня  украинский ВПК вне зависимости от форм собственности пока далек от включения в международную промышленную кооперацию. Экспортные поставки позволяют держаться на плаву, но не более того. Проекты сотрудничества украинских оборонных предприятий с компаниями из Китая или Пакистана пока представляют передачу в эти страны сохраняющих свою актуальность технологий. Так что сделанных шагов пока не достаточно для устойчивого развития украинской военной промышленности. Для успеха в этой сфере нужен успех в экономике, образовании и других ключевых направлениях, поскольку ВПК не существует вне общего политико-экономического и социального контекста страны. Но даже из этих трудностей Украины мы можем извлечь урок.

Выводы для России

В силу больших масштабов инерция российской военной промышленности гораздо выше, и реформировать ее будет сложнее. Однако в силу неизбежного сокращения расходов на оборону и безопасность в постпутинской России эту реформу проводить придется. И в самом начале преобразований необходимо сделать следующие шаги:

  1. Ликвидировать монополию «Рособоронэкспорта» в сфере экспорта вооружений и сократить регулирующие полномочия либо ликвидировать Федеральную службу по военно-техническому сотрудничеству. Это откроет частной российской инициативе возможности для выхода на мировой рынок вооружений и военной техники;


  1. Создать правительственную гражданскую закупочную службу, отделенную от вооруженных сил и спецслужб, которая будет заниматься независимым аудитом запросов со стороны армии на новые вооружения и технику и проводить открытые конкурсы на поставку такой продукции;


  2. Сохранить в руках государства только ядерный оружейный комплекс и производство носителей для ядерного оружия, в остальных секторах продавать пакеты акций оборонных компаний, находящихся сегодня в собственности «Ростеха», либо у Росимущества, в руки частных инвесторов — российских и иностранных – с учетом объективных интересов страны в сферах внешней политики и обороны. При этом непрофильные активы могут быть проданы раньше, а собственно оборонные компании и заводы, входящие в тот же «Ростех», — по мере появления инвесторов;


  1. Создавать условия наибольшего благоприятствования для бизнеса в России в целом и гражданского промышленного производства в частности, чего сегодня пока не сделано в Украине. Главные механизмы здесь: снижение налогов и зарегулированности,  установление прозрачных и понятных правил ведения бизнеса, а также отмена избыточных ограничений по секретности и лишение спецслужб большей части контрольных полномочий в этой сфере. Так, у существующих оборонных компаний появится возможность нарастить выпуск гражданской продукции, а в частный сектор придут новые компании.

При этом важно понимать, что промедление с этими шагами приведет к тому, что государственная военная промышленность сформирует активное сопротивление любым преобразованиям. В свою очередь те сотни тысяч сотрудников ВПК, которые неизбежно потеряют рабочие места (этот процесс начался уже сейчас), не смогут стать бенефициарами реформ и превратятся в электоральную базу реакции.

Ничего из истории начала ХХ в. не имеет отношения к сегодняшнему дню, кроме структурной диспозиции: движение Навального даже само (в одном из названий партии) признает свой прогрессистский «надфракционный» характер, и есть вероятность, что оно победит «завтра» и пропадет, если не задумается о «послезавтра». Понятно нежелание Навального сужать свою социальную базу и определяться с программой – будь то экономический сектор или крымский вопрос (обязательно вызвав неприятие тех или иных нынешних сторонников). Это нормально для классического прогрессивизма, который опирается не на институты, а на массовую мобилизацию по конкретным вопросам – местные выборы в Костроме или Приморье, разоблачение вице-премьера правительства, ремонт дороги в Архангельске. Зачем сокращать поддержку по реальному поводу четкими «партийными» лозунгами по абстрактным (сегодня) вопросам? Незачем – в начале движения. Если же признать, что и лично Алексей Навальный уже заработал моральный капитал лидера страны, и его сторонники доказали, что являются единственной альтернативой существующему режиму, то необходимо начать осмысленное обсуждение «послезавтра». Это единственный способ быть узнанным и признанным, когда все привычные социально-политические декорации исчезнут, и денег-то на карточку не переведешь – не то, что не проголосуешь за «Россию будущего». Необходим нарратив, который окажется востребован именно тогда.

Автор: Илья Герасимов, историк, редактор журнала Ab Imperio. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»
Нарратив для «послезавтра» может показаться ультрарадикальным сегодня и отпугнуть многих. Ситуация осложняется тем, что его нет в готовом виде нигде – ни в США, ни в Западной Европе, которые сами ищут новые политические и экономические решения. Как говорится, у нас проблемы не от того, что Путин, а Путин, от того, что у нас проблемы. И Трамп, и Орбан, и PiS в Польше, и Брекзит (далее по списку) – отражение проблем современного общества, а не причина. Поэтому решение должно быть творческим и комплексным, выведенным не из переводных учебников (как во времена «прорабов перестройки»), а из непредвзятого анализа ситуации и четкого формулирования приоритетов.

Понятно, что сращивание собственности и власти в РФ не оставляет шансов обычной «оптимизаторской» экономической программе (в том числе прошлогодней президентской Навального). Сама ли отпадет нынешняя элита от власти, высосав последний рубль из бюджета, или ценой ее «сковыривания» станет разрушение экономики, но очевидно: «послезавтра» – это общество нищих и дезориентированных людей, которые просто не услышат общие благонамеренные рассуждения нынешней программы. В атомизированном обществе послезавтра самыми сплоченными и потому влиятельными группами будут немногочисленные националисты, поэтому общие лозунги про «власть народа» будут играть скорее на руку национальным лидерам, стремящимся установить контроль над местными ресурсами. Новый нарратив для послезавтра должен исходить из этой базовой ситуации, а не «вчерашней» экономической и политической конъюнктуры 2017 года или даже сегодняшней – ухудшившейся, но в целом воспроизводящей старый порядок. «Народ» (российскую политическую нацию) надо будет создавать после полного краха этого порядка из сторонников ясной и четкой программы, адресованной индивидам с разнообразными и конфликтными интересами, а не фикции единого солидарного общества.

ПРБ необходимо придумывать с самого начала, не соглашаясь друг с другом, но проговаривая как можно больше нюансов. Сегодня мы понимаем, что «гражданство» включает в себя все аспекты «долевого участия» в обществе, и политические, и экономические. Если ПРБ про реализацию гражданских прав каждого (а не восстановление СССР, к примеру), об этом надо четко сказать. Нужно прописать конкретный алгоритм реализации «прав человека» как конкретной уникальной личности и объяснить, как именно он или она почувствует в своей повседневной жизни предлагаемые перемены. Так, если гражданин имеет право на долю в экономике, необходимо определить не счетную, а реальную потребительскую корзину, определяющую минимум достойного существования современного человека. Индексировать по регионам и климатическим зонам, номинировать в нескольких валютах – и запомнить. Даже главный конкретный тезис старой программы Навального (так испугавший всех своим радикализмом) – поднять МРОТ до 25 тыс. рублей – будет выглядеть странно, если инфляция достигнет хотя бы уровня России 1993 года (а если России 1922 года?). Нет, объективной нормы не может быть (считать ли только яблоки зимой, или ещё и ананасы, водку или коньяк, и по сколько «на грудь»?). Но демократия (и общество в целом) – это процесс, а не фиксированное состояние, общество жизнеспособно, пока спорит на общие темы. Важно, если политические споры о конкретной величине МРОТ будут разворачиваться в рамках общего социального воображения, общего нарратива.


В разоренной экономике «послезавтра», отягощенной необходимостью выплачивать репарации Украине, просто не будет иного источника финансирования перемен (включая стимулирование мелкого бизнеса), кроме природных ресурсов. Сегодня мы понимаем, что рыночная экономика как система обратной связи неотделима от демократии (важной опять же как система обратной связи), но природные ископаемые не имеют к ней никакого отношения. Форма собственности на природные монополии не имеет значения в демократическом обществе. При условии, что граждане имеют возможность эффективно влиять на распределение бюджета, содержание недр должно быть деприватизировано, собственность сырьевых олигархов реквизирована сверх некой ставки оплаты топ-менеджмента (среднемировой, не российской). Это будет актом укрепления частной собственности, а не подрыва ее, потому что в обществе – в том числе благодаря движению Навального – сложился консенсус о неправомерном приобретении олигархической собственности. Или лозунг «собственность – это кража» начнет применяться к любым предпринимателям, или его избирательно применят к тем, кто при старом режиме конвертировал политический ресурс в финансовый капитал.

Отличие от этатистских фантазий Глазьева и Ко заключается в радикальном переизобретении самого государства. Любой гражданин должен иметь реальное политическое право влиять на него – не только через «честные выборы» неизвестных ему кандидатов (потому что большинство населения не интересуется актуальной политикой). А через возможность распределять свои налоги. «Электронная демократия» должна быть не про гаджеты, а про реализацию прямой демократии – в частности, возможность каждого гражданина ежегодно ранжировать распределение собственных доходов по 5-7 графам: местный бюджет (любой), бюджет региона/республики (не обязательно собственной), федеральный (армия, образование, медицина, наука, внешняя политика и пр.). Захочет большинство вместо больниц финансировать восстановление Сирии или армию – будет армия. Не захочет – помимо предусмотренного минимума, не будет никакой армии. (Да и ту надо переосмысливать с нуля: в начале 1990-х проекты «офицерских полков» казались экзотически-архаичными и самодеятельными. Но изобретая страну с нуля, никакие сценарии не надо сбрасывать со счетов.) Заинтересует правительство Татарстана население республики и московских или тюменских татар – получит их налоги. Отпугнет марийцев и русских республики национализмом – останется без их денег.

Эти базовые принципы тянут за собой необходимость проговаривать огромное количество вытекающих обстоятельств. Например, деприватизация недр не означает национализации, поскольку, очевидно, дополнительные права на них должен иметь регион и/или местное население, что особенно актуально в Сибири. Но как рассчитывать эти доли? Как стимулировать менеджмент к максимальной защите экологии (вместо хищнического отношения в советских государственных и РФ-шных частных компаниях)? Как совместить социальную поддержку неимущих с необходимостью экономии государственных расходов и налогов, уходя от знакомой – а значит, уже устаревшей – этатистской модели welfare state?  

Критерием продуктивности того или иного предложения должна быть его небывалость. То, что сегодня кажется радикальным, послезавтра окажется единственно разумным и понятным людям. Никакая новая власть не сможет привлечь к себе сторонников общими лозунгами, если любому не будет отчетливо ясно, в чем заключается личный интерес в новом гражданстве. Главная проблема современной РФ – отсутствие оснований (и желания) у людей жить вместе, в одной стране, в одном городе, в одном доме (что компенсируется сегодня лишь нагнетанием атмосферы «осажденной крепости»). Значит, ПРБ должна предлагать не просто федерализм – а некий постфедерализм, позволяющий сохранять общее культурное и экономическое пространство желающим и при этом возможность организовывать жизнь по своему усмотрению, автономно.

Эта труднейшая задача не решается формальными договорами, она требует переизобретения всех основных общественных институтов. Значит, в частности, школа должна стать неузнаваемой. Например, за счет объединения преподавания русского языка и литературы должно высвободиться место для трех обязательных параллельных языковых треков: родной язык, иностранный язык, региональный язык. От реформированного местного школьного совета будет зависеть, какой именно язык считается родным, какой – «региональным», то есть любым постсоветским. Это может быть и казахский в Омске, эстонский в Пскове, украинский в Ростове (или хоть во Владивостоке), русский в Поволжье или на Кавказе. В то же время новая система перераспределения налогов и дотаций должна подрывать претензии как центра (разумеется, выведенного территориально из Москвы), так и региональных/республиканских элит на монополизацию ресурсов. Не вступая в конфликт из-за формальной административной структуры, необходимо будет предусмотреть возможность городам вступать в альянсы против республиканского руководства или против федерального центра, вести внешнеэкономическую деятельность. Потому что нет ничего самоочевидного и «необходимого» в существовании единого политического образования в границах современной РФ (как в 1991 г. оказалось, что нет ничего «объективного» в границах СССР). Те, кто претендуют на сохранение одной страны в этих границах, должны заинтересовать население в этом политическом проекте и заранее нейтрализовать угрозу узурпации власти локальными группами интересов.

Я привожу конкретные примеры «прожектерства» как пример («рыбу») нового нарратива. Чтобы сформулировать его в ходе дискуссии, необходимо наглядно представить характер «небывалости» шагов, которые потребуется предпринять послезавтра. Они должны вытекать из фундаментальной презумпции приоритета широко понимаемых гражданских прав, по отношению к которым любые формы группности – нации, государства, религии и пр. – являются вторичными, а частный выбор в пользу той или иной группности не ущемляет права других. Принципиальным условием преодоления кризиса современного («западного») общества является отказ от дискурса «меньшинств», который при всей своей «правозащитности» неизбежно конструирует некое нормативное «большинство» и норму. Право быть «меньшинством» должно стать нормой, при этом не превращаясь в новое «большинство» (чего опасаются гомофобы или националисты), -— никто не должен навязывать другому свои стандарты. Речь идет не о механицистском либертарианстве, мечтающем о состоянии «каждый сам по себе», но не предлагающем никаких практических механизмов гармонизации конфликтных интересов и координации общества как единого многомерного пространства. Новый нарратив должен предлагать позитивную программу взаимной заинтересованности и полуавтономного сосуществования.

Общество ХХ века было обществом большинства; необходимо начать проговаривать возможность нового общества как федерации меньшинств, когда человек одновременно принадлежит к нескольким разным «меньшинствам» (что и происходит в реальной жизни). Это утопическая сверхзадача, но никакие более скромные требования не спасут общество РФ послезавтра. Более того, новый нарратив «послезавтра» и является асимметричным ответом оппозиции на ограничения публичной протестной деятельности сегодня. Потому что успех уличной протестной кампании Навального стал следствием формулирования и распространения нового нарратива сопротивления и доказательством политической бескомпромиссности – но главным политическим фактором стал именно нарратив, а не митинги как таковые. Точно так же четкий нарратив будущего общества приведет к его реализации на практике. Нынешний режим буквально испарится (вместе со всей своей прикормленной репрессивной машиной), как только не 0.2% населения (сознательных активистов), а 86% обычных граждан, не видящих лично для себя смысла в перемене власти, вдруг увидят конкретные и понятные преимущества ПРБ. Только это должен быть совершенно небывалый нарратив послезавтра, в котором историк не сможет разглядеть знакомые черты – ни бороду Линкольна, ни усы Столыпина, ни фуражку Пиночета (или кепку Ленина и сапоги Сталина).


Подписывайтесь на нас в соцсетях: FaceBook, ВКонтакте, YouTube.

Основная социальная функция историков – вовсе не уточнять даты великих сражений, а давать современникам новые направления для размышления («возможности представления»). Обсуждение свершившихся событий помогает осмыслению социальной реальности. Именно этот эффект передается мемом «А что, так можно было?». Общественный долг профессионального историка заключается в представлении новых способов – «как еще можно было». Потому что история никогда не повторяется и никого никогда ничему не учит, совершенно бесполезно искать в ней «прецеденты» и «предзнаменования», все равно выйдет что-то небывалое. Люди приспосабливают к своим обстоятельствам новые «возможности представления», совершенно безотносительно конкретных исторических сюжетов, которые анализировал историк. Поэтому будущее и отличается от прошлого.

Автор: Илья Герасимов, историк, редактор журнала Ab Imperio. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

Однако этот механизм работает и в обратную сторону: если люди, наоборот, приспосабливают свои обстоятельства и социальное воображение к неким историческим лекалам и стереотипам, их способность создавать новую жизнь блокируется. «Историческое наследие» – вообще, актуализируемое сегодня прошлое – не «передается от», а «отбирается из» современными предпринимателями от культуры. Иными словами, история начинает напрямую влиять на будущее только в результате самосбывающегося пророчества современного культурного авторитета. Причем это может быть ошибочное и просто фантастическое представление об истории, но именно оно начинает сбываться («актуализироваться»), если в обществе распространяется убеждение в цикличности истории или вера в зависимость от «наследия». Тогда будущее и впрямь начнет напоминать прошлое и приводит в тупик – не от того, что существуют научные законы истории или мистическая судьба страны или народа, а потому что верх одерживают старые способы социального воображения. И если историк начинает узнавать в этой формирующейся современной картине мира знакомые черты прошлого – это верный повод для беспокойства. Значит, выученное прошлое (как выученная беспомощность) сковывает воображение людей и отрезает путь к подлинно беспрецедентному будущему.

С точки зрения грамотного историка главная угроза для Прекрасной России будущего (ПРБ) исходит из нежелания помыслить ее вне знакомых исторических прецедентов и даже, в конце концов, вне путинской РФ. Радикальными и скандальными считаются сейчас предложения провести люстрацию – это предел современного социального воображения. В остальном все сходятся на том, что «лучше быть богатым, но здоровым». Что нужны честные выборы и конкурентная экономика, социальные программы и культурный плюрализм. В общем, все, как сейчас, только «еще лучше». Обсуждение идиллии, с которой все согласны, беспредметно, а потому отсутствуют даже споры на тему реального устройства ПРБ. Нет дискурса и нарратива о ПРБ, а значит, она невозможна. Хотя бы потому, что в «час Х» мы не сможем найти слов, чтобы помыслить и осмыслить новую реальность, а тем более достичь компромисса.

Между тем, именно создание нового нарратива сопротивления – главное достижение Алексея Навального и его сторонников (не случайно, за немногими важными исключениями, человек с умной и грамотной речью – сторонник Навального, а коалиция путиноидов как на подбор косноязычна при любых ВАКовских дипломах). Первые десять лет путинского режима массовая политическая оппозиция была структурно невозможной именно в силу неартикулированности ее позиции. Моральное неприятие режима («демшиза») не может стать основой массового движения, между тем режим систематически перехватывал любые попытки нащупать альтернативное политическое поле, апроприируя все общественные инициативы и создавая их клоны (вплоть до недавнего рейдерского захвата «Бессмертного полка»). Прочность режима держалась не столько на экономической системе перераспределения доходов и растущей репрессивной машине, сколько на монополии на политическую повестку. Структурно сломать эту машину можно было, только создав такой нарратив, который режим не смог бы безнаказанно присвоить. Именно им стал «антикоррупционный» дискурс Навального – может, и «популистский» и «поверхностный», однако совершенно убийственный для Кремля. Это единственное общественное движение, которое путинский режим не может присвоить и возглавить, не разрушив себя.

В его успехе заключается и главная угроза этому движению. Оно идеально адаптировано к условиям путинской РФ, тактически переигрывает режим и переживет его. В своем нынешнем виде – на один день. Потому что вне реалий нынешней РФ, которые задают правила игры, исчезнет и вся система координат, в которой умело ориентируется оппозиция. Как только шахматист поставит мат сопернику, он обнаружит себя не с лавровым венком на шее, а в совершенно новой игре – на воротах в хоккейной коробке, без клюшки и маски. «Тогда и подумаем» – не разговор, потому что скорость полета шайбы в створ ворот – свыше 150 км/ч.

Необходимо уже сейчас иметь план практических действий как готовый нарратив ПРБ: не жесткий проект, но саму логику нового социального воображения, «возможность представления». Не жесткий проект, но саму логику нового социального воображения, «возможность представления».

Наглядно представить себе, о чем идет речь, позволяет история: не в качестве «урока», а как модель структурно аналогичной ситуации. Довольно серьезная модернизация российского общества после революции 1905 г. была достигнута усилиями межпартийного и надпартийного общественного движения прогрессистов – части трансатлантического реформистского движения, разделяющего общую идеологию модернизации без участия государства. Прогрессивизм в США возник в 1890-х гг. в результате разочарования в партийной машине и коррупции политической сферы, а в России (вырастая из теории «малых дел») – как реакция на отсутствие демократии и легальной партийной системы (даже кадеты не были формально зарегистрированной партией). Казалось, что прогрессисты нашли способ обойтись без политики: сложная проблема разбивается на цепочку простых частных вопросов, каждый из которых можно «технически» решить без участия государства, через мобилизацию общественной поддержки. Если цель – не реализация некой идеологии, а реальные перемены в жизни людей, то вместо глобальной борьбы за власть рабочих, к примеру, можно отдельно добиваться улучшения условий труда (через профсоюзы), отдельно решать проблему дешевого качественного жилья (через строительные кооперативы в партнерстве с бизнесом), параллельно лоббируя запрет алкоголя, организуя детские сады и ясли, развивая сеть народных школ и театров. И вот, революции нет, а положение трудящихся улучшилось. То же самое происходило в любой другой сфере, требовавшей радикального улучшения (прежде всего, в деревне) . В феврале 1917 г. именно прогрессисты (прогрессивный блок Государственной Думы) снесли монархию в Петрограде, в Киеве заседания новой власти начались в Клубе прогрессистов, лидерами Центральной Рады стали прогрессисты (включая М. С. Грушевского). Прогрессисты мастерски оптимизировали ограниченные ресурсы при старом режиме, добиваясь реальных результатов. Они создали нарратив социального реформизма, который пыталось заимствовать правительство (в лице Столыпина).

Тем не менее, их смели осенью 1917 г. – не большевики, а обстоятельства, которые резко изменились. Нечего оптимизировать в обстановке the failed state, распада институтов, атомизации общества. Так же, как в ситуации противостояния политическому режиму после 1905 г., необходимо было взять на себя инициативу и предложить принципиально новую повестку, способную захватить воображение общества. Но российские прогрессисты самых разных политических взглядов (от эсеров до генералов) заняли пассивную позицию, откладывая план перемен до созыва Учредительного собрания и пытаясь по привычке рационализировать вбрасываемые радикальными политиками лозунги. Они действовали совершенно рационально, если предположить, что их понимание общества («народа», «нации») было адекватно: общество – это объективно существующий солидарный коллектив. Он должен изъявить свою волю на Учредительном собрании или подчиниться воле передового меньшинства (партийного или экспертного). Этот тип социального воображения, зафиксированный советским обществоведением, до сих пор господствует в российском обществе.

Но есть и альтернативное современное представление об обществе как совокупности различных групп интересов, меняющих свою конфигурацию и масштаб в зависимости от ситуации. Никакого готового общего мнения по широкому кругу вопросов не существует у тех, кто причисляет себя к сообществу сослуживцев, или молодых мужчин, или жителей новостроек, или молодых матерей, или фанатов «Игры престолов», или православных, или кошатников, или татар, или веганов, или пенсионеров, или автомобилистов, или… – тем более, что одновременно человек состоит в нескольких сообществах. Но это не значит, что эти 86% или даже 96% политически не ангажированного населения не способны рационально осмыслить свои интересы. Мобилизация этого многомерного агломерата в структурированное общество (политическую нацию) достигается при помощи формулирования общего нарратива, с которым начинает себя соотносить большинство. Неспособность лидеров сформулировать осмысленный нарратив может компенсироваться террором как способом навязать населению свою убогую картину мира как общий нарратив (выбор Сталина и неизбежная перспектива путинизма).

Свободные выборы важны именно как «ярмарка смыслов», когда получивший наибольший резонанс среди разных групп населения нарратив зарабатывает большинство голосов для продвигающей его партии. Даже при авторитарном режиме – после 1905 г. или после 2010 г. – популярный нарратив добивается мобилизации общества. Движение Навального доказало, что можно преодолеть глубокую политическую демобилизацию в реально репрессивной государственной системе.

В 1917 г. дискурс «прогрессивной общественности» привел к почти бескровному падению монархии, потому что его разделяло большинство образованного населения, включая министров и генералов. Но вот что делать «послезавтра», т.е. назавтра после победы, этот нарратив толком не сообщал. Чем привлечь очень разные группы населения после буквального переворота привычного мира, когда нет больше ничего «рационального» и лозунг «Умри ты сегодня, а я завтра» выглядит консервативной мудростью? В этом перевернутом мире террористическая народническая партия эсеров стала считаться «правой», а бывшие маргиналы-большевики вдруг оказались лидерами, потому что у них имелся готовый нарратив ровно на такой случай. Их революционаристский нарратив считали бредом, пока старый порядок не рухнул, – и оказалось, что это единственное членораздельное высказывание в новых условиях. Никто не смог противопоставить ему сколько-нибудь связную картину мира и готовый план действий, кроме восстановления тех или иных элементов старого строя. В сочетании с систематическим террором большевистский нарратив обеспечил им незначительный перевес в гражданской войне. Выяснилось, что никакого собственного готового общего плана у «народа» нет, и преимущество большевистского нарратива заключалось в том, что он один предлагал сценарий нового общего будущего, а не улучшенного чьего-то отдельного прошлого.

Для удержания ситуации под контролем после победы над режимом требуется предложить атомизированному населению практичный и привлекательный нарратив общежития, способный мобилизовать его в сообщество.


Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире