planperemen

План перемен

06 декабря 2018

F

Тема политической активности российской молодежи стала вновь актуальной весной прошлого года, когда на антикоррупционные митинги Алексея Навального в разных российских городах вышло неожиданно большое количество студентов и школьников. И хотя особого продолжения протестные митинги пока не получили, для исследователей российского общества эти события стали поводом внимательно присмотреться к изменениям, которые постепенно происходят в молодежной среде. 

Денис Волков, социолог, эксперт Левада-центра. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Российская молодежь, в отличие от старших поколений, по-другому потребляет информацию, у нее постепенно формируются свои общественные и политические авторитеты. С недавних пор политические установки молодых россиян также начинают расходиться с «генеральной линией» и представлениями поколения родителей. Попробуем посмотреть на самые заметные отличия, которые удалось зафиксировать в социологических исследованиях Левада-Центра. 

Информационная независимость и новые авторитеты 

Наиболее заметная отличительная черта самых молодых россиян — активное пользование интернетом и социальными сетями. Интернет как источник информации обогнал телевидение в молодежной среде полтора-два года назад. При этом освоение интернета старшими возрастными группами идет медленно. Самые молодые регулярно пользуются сетью в восемь раз чаще пожилых россиян (74% против 9%). Среди первых практически не осталось никого, кто бы вообще не пользовался интернетом, среди пожилых таких остается две трети. В социальные сети самые молодые заходят в четыре раза чаще пожилых (93% против 26%).

Телевидение все еще остается важным источником информации для половины россиян моложе двадцати пяти лет. Совокупная аудитория молодых потребителей интернет-новостей всего на пару процентов больше совокупной молодежной аудитории новостей телевизионных программ. Влияние отдельных информационных телепередач и ток-шоу на порядок больше влияния отдельных интернет-ресурсов или видеоблогов. Так, с программами Владимира Соловьева и Дмитрия Киселева по охвату аудитории могут сравниться из  интернет-источников только новости Яндекса. И все-таки молодые смотрят эти телепередачи в два-три раза реже пожилых; телевизор «в целом» — почти в два раза реже. Поэтому в молодежной среде телевизор постепенно сдает свои позиции, телевизионная пропаганда начинает промахиваться.

Параллельно растут аудитории социальных сетей. Для молодых особенно важны следующие три: Вконтакте, Инстаграм и Youtube. Освоение альтернативных источников информации приводит к  тому, что у молодых людей начинают формироваться собственные авторитеты (для среднестатистического россиянина значимы лишь те общественные фигуры, которые постоянно появляются на ТВ). Например, журналист и видеоблогер Юрий Дудь — практически неизвестный старшему поколению россиян — у молодых пользуется таким же авторитетом, что и Дмитрий Киселев и Владимир Познер. Вплотную к ним приближается Ксения Собчак, которую молодежь воспринимает в том числе как журналиста. Таковы данные открытого опроса, когда респонденты без подсказок называли имена тех журналистов, «чье мнение авторитетно» для респондентов.

Опрос: Назовите журналистов, являющихся для вас авторитетами. Количество ответов не ограничено.

Похожая ситуация наблюдается в  отношении политиков, которым молодые «более всего доверяют». Большинство политиков, которые обычно входят в число наиболее популярных (такие, как Путин, Шойгу, Лавров или Зюганов), среди самых молодых пользуются заметно меньшей поддержкой, чем по стране в целом. По сравнению с людьми старшего поколения, молодые доверяют им почти в два раза реже.

Опрос: Назовите политиков, которым вы  доверяете. Количество ответов не ограничено.

Напротив, Владимир Жириновский и Алексей Навальный популярнее именно среди молодых людей. При этом Навальный вошел в десятку политиков, пользующихся доверием населения, не имея доступа к  федеральным телеканалам. В молодежной среде в минувшем сентябре политик обогнал по популярности Сергея Собянина и Павла Грудинина, заняв шестое место в общем списке. Возможность обращаться к своей аудитории в обход федеральных каналов через интернет и социальные сети -— одно из важных условий его успеха. На фоне стареющей политической верхушки Алексей Навальный смотрится современно и  говорит со своими молодыми сторонниками на понятном языке.

Расхождение с генеральной линией 

Молодые россияне отличаются от  представителей старших поколений и в своих оценках США и Запада. Согласно нашим замерам общественного мнения, молодежь лучше относится к Америке и Европе, нежели старшие возрастные группы. Исключение составляли недолгие периоды наибольшего противостояния России и Запада -— осень 2008 года и весна-лето 2014 (российско-грузинская война и российско-украинский конфликт), когда настроения молодежи «подтягивались» к настроенииям остальной части населения. Однако затем представления молодых быстро возвращались в исходное позитивное состояние. На  сегодняшний день разница во взглядах между теми, кому еще нет двадцати пяти лет и кто уже перешагнул пятидесятипятилетний рубеж, достигла максимальных величин. Например, самые молодые положительно относятся к США в три раза чаще пожилых (60% против 20%). Более того, позитив в отношении к США и Западу среди молодежи растет, в то время как среди пожилых отношение продолжает ухудшаться.

Текущий конфликт мало повлиял на привлекательность образа западных стран для молодых россиян. Германия, США и  другие страны Европы являются для них образцом для подражания (такие цифры мы  получили в ходе совместного опроса молодых жителей крупнейших российских городов, проводившегося совместно с Фондом Бориса Немцова). Подобные взгляды вряд ли подкреплены серьезными знаниями о культуре или политическом устройстве западных стран и наверняка являются поверхностными. Однако эти представления довольно устойчивы и находятся в явном противоречии с генеральной линией на  разрыв с Западом и соответствующими мотивами государственной пропаганды.

Другой сбой во взаимодействии государственной машины с молодым людьми проявился минувшим летом. Вплоть до этого времени на протяжении многих лет младшая возрастная группа демонстрировала самые высокие показатели поддержки президента  -— наравне с пожилыми. Сегодня оптимизм молодежи по этому поводу поубавился, наибольшие показатели одобрения деятельности президента и доверия к нему концентрируются в старших слоях населения. И хотя Владимир Путин  остается у молодых самым популярным политиком, его авторитет в их глазах заметно пошатнулся. Эти настроения зафиксированы неоднократными замерами, а значит, можно говорить о новом тренде в общественном мнении.

Пока сложно сказать, что именно вызывает разочарование молодежи во Владимире Путине. Скорее всего, это результат общего роста неуверенности в завтрашнем дне и неудовлетворенности жизнью, которые наметились в обществе в начале текущего года и обострились после объявления планов пенсионной реформы. Уже упоминавшийся опрос молодежи крупных российских городов показал, что серьезную тревогу респондентов вызвали экономические проблемы и широко распространенное ощущение того, что их права в  любой момент могут быть нарушены, общая тревога молодежи по поводу будущего своей страны.

Изменения на вырост

Итак, по перечисленным параметрам российская молодежь заметно отличается от старших возрастных групп. Однако в политическом плане все это может привести к изменениям лишь в  долгосрочной перспективе. Так, влияние интернета и социальных сетей на  политические установки молодежи ограничивается низким интересом молодых людей к  политике. Самые молодые следят за новостями, обсуждают политические темы с  коллегами и знакомыми в два раза реже, чем старшая возрастная группа; голосуют на выборах различного уровня в три раза реже. Поэтому в России, как и в других странах мира, молодые люди используют интернет прежде всего для развлечения и  общения с друзьями, а вовсе не для того, чтобы целенаправленно следить за  происходящим в стране и мире. 

Интерес к серьезным вопросам и  к политическому участию просыпается ближе к двадцати пяти-тридцати годам, когда молодые люди начинают жить самостоятельно, «своим умом». А до тех пор базовые представления по политическим и общественным вопросам большинство молодых некритически заимствуют у окружающих взрослых – родных, учителей, преподавателей. Во всем, что касается социально-политической проблематики, интернет и социальные сети оказываются инструментами «на вырост», когда молодые повзрослеют и чаще будут интересоваться анализом происходящего. Кроме того, по  многим историческим и общественно политическим вопросам значительное количество самых молодых (от трети до половины) просто затрудняются с ответом. Их взгляды по этим темам все еще должны сформироваться.

Дальнейшее ухудшение экономической ситуации может, в свою очередь, еще больше углубить наметившееся отчуждение молодого поколения от власти. Когда ресурсов становится меньше, приходится расставлять приоритеты. И очевидно, что для власти лояльность старшего поколения – более многочисленного и более политически активного – гораздо важнее, чем одобрение не участвующей в политике молодежи. В такой ситуации интересы сегодняшней молодежи и нынешней власти будут расходиться и дальше, молодые все чаще будут чувствовать себя проигравшими. Но оказывать сколько-нибудь значимое политическое влияние эти люди смогут лишь через десять-пятнадцать лет — по мере взросления, приобретения интереса и вкуса к  политике.

«Демократия – это политический режим, при котором партии теряют власть вследствие проигрыша выборов». Это определение американского политолога Адама Пшеворского наглядно демонстрирует, почему Россия не является демократией. Выборы в нашей стране на протяжении долгого времени не являются ни свободными, ни справедливыми. Российские власти успешно воздвигли барьеры на пути участия в них «нежелательных» партий и кандидатов и практикуют злоупотребления в ходе избирательной кампании, в день голосования и при подведении итогов (от «вбросов» бюллетеней до переписывания протоколов избирательных комиссий задним числом).  У тех избирателей, которых не устраивает нынешний российский режим, шансов проголосовать за своего кандидата на таких выборах практически нет. Но могут ли они навредить российским властям? От ответа на этот вопрос и зависит тактика голосования: как именно распорядиться своим голосом.

Автор: Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и университета Хельсинки. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Самый простой и доступный способ проявления политического недовольства – это личное неучастие в голосовании, индивидуальный бойкот выборов. Такой вид электорального поведения, однако, хотя и приносит избирателю моральное удовлетворение, едва ли хоть сколько-нибудь серьезно навредит Кремлю. Во-первых, участник бойкота становится не отличим от тех, кто не ходит на выборы из-за лени или безразличия. Во-вторых, хотя даже коллективный и организованный бойкот может повлиять на явку избирателей, но незначительное ее снижение нанесет не так много вреда российским властям, особенно если речь идет о региональных и муниципальных выборах, где явка и без всякого бойкота не слишком высока. Хотя при выборах главы государства организованный бойкот для российских властей более чувствителен, но, как показал опыт выборов в марте 2018 года, они вполне в состоянии компенсировать неучастие в голосовании и обеспечить требуемую Кремлем явку с помощью мобилизации подконтрольных им бюджетников, а то и фальсификаций. В-третьих, и это самое главное, неучастие в выборах не влияет на исход голосования, а, напротив, облегчает властям достижение заранее запланированного результата. Примером могут служить думские выборы 2016 года: хотя явка на них составила менее 48%, «Единая Россия», получившая 343 депутатских места из 450, едва ли оказалась разочарована их исходом.

Более тонкую тактику голосования предлагала российская оппозиция на думских выборах 2011 года, которые проходили исключительно по партийным спискам. Призыв голосовать за любую партию, кроме «Единой России», оказался весьма действенным средством политической борьбы. В результате голосования «партия власти», несмотря на все усилия Кремля и его подчиненных, смогла набрать менее половины голосов избирателей (49.3%), а многочисленные случаи фальсификаций и других злоупотреблений властей спровоцировали массовые протесты во многих городах страны. Характерно, что явка на тогдашних выборах составила 60.2%, и именно мобилизация протестных избирателей позволила оппозиционерам снизить результат «Единой России»: если бы они остались дома и не пошли голосовать, исход выборов был бы совершенно иным. Важно подчеркнуть, что эта тактика имела смысл при одном условии: голосовать стоило лишь за те партии, которые имели шансы преодолеть барьер в 7% голосов. Неудивительно, что бенефициариями думских выборов 2011 года оказались сателлиты Кремля – КПРФ, ЛДПР и «Справедливая Россия», которым и достались голоса многих оппонентов «Единой России», в то время как голоса, отданные за «Яблоко» (3.43%), напротив, как раз распределились прежде всего в пользу «Единой России» (в конечном итоге она получила 238 из 450 думских мандатов). Такой исход разочаровал многих сторонников оппозиции, которые не без оснований полагали, что партии-сателлиты для них ничуть не лучше, чем «единороссы». Однако непосредственно после выборов, когда протестные акции набирали обороты, представители этих партий в ряде регионов примкнули к протестующим, а лидер «Справедливой России» Сергей Миронов даже демонстративно прикрепил к лацкану пиджака символ протестов – белую ленточку. И лишь позднее, когда протесты пошли на спад, партии-сателлиты стали соревноваться и с «Единой Россией», и друг с другом в выражении лояльности Кремлю.

Но главная проблема тактики 2011 года состоит в том, что в прежнем формате она пригодна исключительно для голосования по пропорциональной избирательной системе, когда избиратель голосует исключительно за список той или иной партии, а одномандатных округов как таковых не существует. Между тем наученный этой неудачей Кремль пересмотрел прежние «правила игры», вернув в 2016 году смешанную избирательную систему на думских выборах и на выборах ряда региональных законодательных собраний: партийным спискам выделена лишь половина депутатских мест, а другую половину занимают депутаты, избранные в одномандатных округах по системе простого большинства. При таком голосовании депутатами становятся те, за кого подано наибольшее число голосов. Поэтому тот факт, что представители ЕР получали 35% голосов, а не 50-60%, роли не играл: они все равно побеждали конкурентов, голоса за которых рассеивались. Напротив, голосуя за любого кандидата, кроме представителя «Единой России», избиратели могут растащить свои голоса между ними, обеспечив кандидату-единороссу вполне комфортное избрание (или переизбрание), даже если количество полученных им (ей) голосов окажется незначительным. Поэтому реплика прежней тактики голосования вряд ли является оптимальным решением.

Вариант «умного голосования», который недавно предложил Алексей Навальный, представляет собой усовершенствование тактики 2011 года. Избирателям предлагается голосовать не просто за кого угодно, кроме кандидатов «Единой России», но целевым образом исключительно за тех кандидатов, которые имеют шансы, чтобы победить единороссов – независимо от того, от каких партий эти кандидаты выдвигаются. Чисто арифметически такой подход наиболее оправдан: объединение всех противников «Единой России» вокруг наиболее сильного конкурента «партии власти» действительно может привести к поражению единороссов. Но политически реализация этой стратегии может столкнуться с сильными препятствиями.

Прежде всего, опасаясь реальной конкуренции, российские власти и раньше систематически не допускали к участию в выборах по-настоящему сильных кандидатов – не только оппозиционеров, но и представителей партий-сателлитов. Можно ожидать, что на предстоящих выборах эти тенденции лишь усилятся. На практике это означает, что меню возможных альтернатив «Единой России» окажется не слишком привлекательным для избирателей. В лучшем случае, с «единороссами» будут бороться неизвестные «технические» кандидаты – условно говоря, избирателям предложат проголосовать за некоего Васю Пупкина от ЛДПР против ставленника Кремля. В худшем варианте нельзя исключить и того, что партии-сателлиты будут понуждаться Кремлем к тому, чтобы в избирательных бюллетенях от них были представлены заведомо неприемлемые для сограждан фигуры. И в такой ситуации мобилизовать избирателей на то, чтобы прийти на выборы и проголосовать за Васю Пупкина, окажется для оппозиции крайне нелегкой задачей. Наверняка, найдется немало тех, кто предпочтет безвредный бойкот выборов. Не приходится сомневаться и в том, что некоторая часть российских оппозиционеров будет готова поддержать тех идейных противников Кремля, которые, будучи достойными людьми, не имеют при этом никаких шансов на то, чтобы победить единороссов.

В самом деле, опасения скептиков вполне обоснованы: вероятность того, что Вася Пупкин, даже если его изберут депутатом или губернатором, по своим деловым и личным качествам окажется ничем не лучше нынешних путинских ставленников (если не хуже их), весьма высока. Но надо отдавать себе отчет в том, что у избирателей, которые, прежде всего, стремятся нанести реальный урон «Единой России» и ее кремлевским покровителям, возможностей не так много, и вариант «умного голосования», хотя далеко не оптимален, но является единственно возможным. И у Васи Пупкина, каким бы человеком и политиком он ни был, есть, по крайней мере, одно очень важное отличие от единоросса: победив ставленника Путина в условиях реальной конкуренции, он будет знать, что на следующих выборах избиратели могут лишить его власти точно так же, как он лишит власти своего предшественника. И именно поэтому выборы стоят того, чтобы постараться с их помощью поменять коллективного Путина на Васю Пупкина – в конце концов, даже если демократия и не приводит к власти лучших кандидатов, она помогает не допустить безраздельной власти худших правителей или как минимум ограничить ее.

Идея о необходимости безусловных выплат в мире существует с XVI в., но вплоть до середины XX в. она воспринималась, как левый утопичный подход к решению проблем общественного неравенства. Первые реалистичные предложения о введении похожего механизма на практике появились в США при президенте-республиканце Никсоне, а разработаны были ведущими экономистами Чикагской школы во главе с гуру неолиберализма Милтоном Фридманом.

Автор: Марат Смирнов, координатор российского пилотного эксперимента по Базовому доходу (t.me/BasicIncomeRU).  Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Экономист Джон Мейнард Кейнс в 1930-м в статье «Экономические возможности для наших внуков» писал: «Эффективность производства увеличивается такими темпами, что нам не удается приспособиться к этому росту и занять высвободившихся рабочих». И вот к началу XXI в. рост уровня автоматизации труда и перспективы вымывания целого ряда профессий ввиду грядущей роботизации вновь сделали тему базовых выплат крайне актуальными. Однако это не единственное основание утверждать, что безусловные выплаты будут в той или иной форме реализованы в мире в среднесрочной перспективе.

Тому есть несколько причин:

  1. Западноевропейская модель социального государства, бывшая долгие годы образцом для всего мира, переживает тяжелейший кризис. Даже самым богатым государствам становится все тяжелее нести на себе груз заботы о стареющем населении, перераспределять доходы для сглаживания неравенства. Ставится под сомнение текущий договор между государством и обществом: мы максимально трудимся в трудоспособном возрасте, а вы максимально заботитесь о нас в старости. Очевидно, модель государственного перераспределения больше не работает и на смену социальному государству придет нечто новое. Государство, гарантирующее Базовый доход, является очевидной и логичной альтернативой социальному государству, поскольку траты становятся более эффективными. Ключевым отличием от социальных пособий является безусловность выплат, а это значит, что можно обойтись без штата чиновников социального сектора, содержание которых составляет значительную часть социальных расходов. Также Базовый доход позволит устранить ловушку бедности, т.н. ситуацию, когда человек, получающий социальное пособие, не выходит на работу, чтобы это пособие не потерять. Еще одним важным отличием безусловных выплат от пособий по безработице является всеобщий характер Базового дохода – ведь если платить его лишь определенным слоям населения, это демотивирует трудиться остальных. Социальное государство стало неэффективным, и концепция безусловных выплат многим политикам и ведущим бизнесменам кажется правильным следующим шагом. К сторонникам Базового дохода относятся Барак Обама, Илон Маск, Джеф Безос, Рэй Курцвэйл и Ричард Брэнсон. На первых порах внедрение Базового дохода может происходить поэтапно, начиная с самых бедных слоев населения, как это происходит сейчас в Италии, однако в дальнейшем Базовый доход должен быть всеобщим. При этом для тех, кто не желает его получать или готов отказаться от него в пользу других, должен быть предусмотрен механизм отказа.

  1. Базовый доход позволит сделать более эффективными не только социальную политику государства, но и сам труд.  Сама идея труда переживает сегодня радикальную трансформацию. Труд меняется,   появляются так называемые bullshit jobs — бесполезные рабочие места. Изначально капитализм не предназначен для создания бесполезных рабочих мест, однако в процессе автоматизации и развития сферы услуг возникают ситуации, например, в консалтинге, когда прибыль зависит от длительности контракта и количества сотрудников, занятых на проекте. А значит, количество сотрудников и время выполнения ими работы резко возрастают в полном соответствии с законами капитализма. Эта ситуация порождает бесполезные рабочие места, убрав которые мир точно не пострадает, а может, даже станет лучше. Казавшаяся когда-то незыблемой вера в необходимость каждому ежедневно трудиться от восхода до заката для добывания хлеба насущного вызывает все больше сомнений. Постепенно возникает мир пост-ворк, требующий выработки новых правил и адаптации к ним всех участников трудовых отношений. Эффективность труда в промышленности, сельском хозяйстве, финансовом секторе благодаря техническому прогрессу выросла настолько, что люди могут позволить себе работать меньше без потери продуктивности, однако эта мысль противоречит капиталистической установке на максимизацию прибыли в оплаченные рабочие часы. Британский антрополог Дэвид Грэбер подробно анализирует данную проблему в книге  «Теория бесполезных работ» (Bullshit Jobs. A Theory) и предлагает решение в виде замены права на труд правом на Базовый доход. Подушка безопасности придаст дополнительную силу работникам в трудовых спорах с работодателями и позволит людям свободнее выбирать работу по душе, что сделает их труд более эффективным.

  1. Помимо сокращения бедности и решения проблемы экстремального неравенства доходов, есть и более частная, но не менее важная проблема гендерного неравенства и кризиса модели традиционной семьи. Женщины по-прежнему меньше зарабатывают, хотя по эффективности труда мужчинам практически не уступают, а в определенных аспектах и превосходят. Гендерное неравенство в доходах провоцирует семейное насилие, так как женщине, зависимой от мужчины не только в период родительских инвестиций, но и на протяжении всей семейной жизни, сложно уйти из семьи. Одной из причин, по которой правительство Никсона так и не запустило свой проект, стала информация, что безусловные выплаты приводят к росту числа разводов. В дальнейшем выяснилось, что это всего лишь статистическая ошибка, но скандал серьезно навредил проекту. Имущественное равенство делает женщину более свободной, и это ставит под угрозу существование традиционной семьи, в которой женщине изначально отводится более низкая стартовая позиция.

  1. Важным катализатором интереса к безусловным выплатам послужила актуализация креативности, творчества и самообразования в современном обществе. Развитию этих навыков не способствует постоянная однообразная работа в офисе по 40 часов в неделю и традиционное классическое образование. Сильнее всего уровень образования и успеха ребенка зависит от дохода родителей.  Увеличив родительский доход, мы увеличим число образованных и успешных людей в среднесрочной перспективе.

  1. Изменение климата — это еще одна глобальная угроза, ставящая под вопрос текущую модель существования человечества. Практически неизбежное повышение температуры на 2 градуса приведет к росту миграции и нестабильности во многих регионах планеты и с новой силой поставит вопрос гуманного и сознательного ограничения рождаемости для снижения влияния антропогенного фактора на планету. Доказано, что повышение доходов коррелирует с падением рождаемости, при этом сокращение рождаемости в данном случае происходит опосредованно, без прямого воздействия государства.  

Все перечисленные кризисы требуют решения и с разной степенью актуальны практически в любой стране мира, в том числе и в России. Поэтому y нас о Базовом доходе говорят сторонники самых разных политических лагерей: председатель Конституционного суда Владимир Зорькин предлагал ввести его в России, глава партии «Яблоко» Владимир Явлинский включил Базовый доход в свою политическую программу на последних президентских выборах, а соратник Алексея Навального Леонид Волков считает введение безусловных выплат неизбежным. Базовый доход как теоретическая концепция нивелирует разделение на правых и левых, которое в ХХ в. являлось ключевым фактором любого идеологического спора, и предлагает новый взгляд на решение назревших проблем. Эта мера сможет стать как ключевой темой нынешней российской власти для поднятия рейтингов в контексте заигрываний с левацкими настроениями и патернализмом, так и знаменем оппозиции, но скорее уже в либеральном ключе сокращения затрат на чиновников и права людей самостоятельно выбирать, на что тратить помощь государства.

Основным аргументом противников безусловных выплат является его дороговизна. И действительно, если ничего не менять и просто ввести новые налоги, то нагрузка получится внушительной, по разным оценкам до 35% ВВП. Однако введение новых налогов – это не единственный и далеко не самый оптимальный способ.

Основные механизмы финансирования безусловных выплат на сегодня выглядят так:

  • Прямая эмиссия. Высказываются опасения, что это приведет к инфляции, однако опыт программы количественного смягчения, примененной развитыми странами для борьбы с последствиями кризиса 2008г. показал, что центробанки готовы с ней справляться. США провели 3 раунда QE на 3,25 трлн долларов, а Великобритания – на 1 трлн. фунтов.

  • Рента. Этот механизм применим в странах, получающих рентных доход от добычи и продажи полезных ископаемых. Например, в Иране уже существует всеобщая ежемесячная выплата в размере 40 долларов. А в США с 1982г. работает Постоянный фонд Аляски, который выплачивает гражданам штата ежегодный доход от добычи полезных ископаемых. При этом исследования в Иране и США показывают, что безусловные выплаты не приводят к снижению занятости.

  • Отрицательный подоходный налог.

Идея была впервые предложена британской писательницей и политиком Джульет Райс-Вильямс в 40-ые гг. ХХ в., а теоретически разработана и оформлена позже Милтоном Фридманом в США. Именно ОПН планировал внедрить в США в 1960-ые гг. президент Никсон. Суть такова:  допустим, ставка ОПН 50%, а облагаемый доход свыше 1 млн.р. в год. Ставка субсидии равна ставке налога, то есть 50%. В таком случае по итогам года:

Если ваш доход 0, то правительство заплатит вам 500 тыс.р.

Если ваш доход 900 тыс.рублей, то вы получите 50 тыс.р.

Если ваш доход.1 млн.р., то вы ничего не получите и не заплатите.

Если ваш доход 2 млн.р., то вы заплатите налог 500 тыс.р.

Если ваш доход 10 млн. р., то вы заплатите налог 4,5 млн.р.

  • Гражданский сеньораж. Сейчас «новые» деньги попадают в экономику по следующей схеме: Центробанк — коммерческий банк — фирмы – домохозяйства. Но схема может выглядеть и по-другому: Центробанк — домохозяйства — коммерческий банк — фирмы. То есть посредством выплаты Базового дохода гражданам может осуществляться эмиссия денег в экономику. Подробно эта идея раскрыта в работе экономиста Томохиро Инуэ из Университета Васэда, Япония в работе «Economic Sustainability of Basic Income Under a Citizen-centered Monetary Regime». О ней позитивно отозвался экономист Сергей Гуриев, а инвестор Рэй Далио считает, что именно таким образом правительства ведущих стран будут бороться с грядущим финансовым кризисом.

Помимо государственного финансирования безусловных выплат разрабатываются и тестируются и иные:

  • IT-компании и социальные сети, которые зарабатывают на генерируемых нами данных, могут нам за них платить. Конечно, идея поделиться доходами со своими клиентами не очень понравится бизнесу. Возможно, в странах с функционирующей демократией, где люди могут влиять на правительства, люди будут требовать выплат от государства, а в странах с имитационной демократией, как, например, в России, будет больше шансов повлиять на частные компании через механизмы защиты прав потребителей.

  • Также существуют пилотные проекты типа Globle и Circles по организации Базового дохода в криптовалютах для участников блокчейн сетей.

Время покажет, какой именно механизм окажется наиболее эффективным, возможно, мы увидим некий симбиоз различных идей.

По данным European Social Survey, Россия входит в число стран с наибольшей поддержкой идеи введения Базового дохода — 73,2% жителей России выступают «за». При этом в выплатах больше всего заинтересованы молодые люди, а вот политические взгляды на поддержку идеи никак не влияют — сторонников идеи примерно поровну между правыми и левыми. Также незначительной оказалась роль религии, пола и образования.

Для России может быть очень показательным происходящее сейчас в Италии: популистское «Движение 5 звезд» сенсационно выиграло выборы в Парламент, пообещав Базовый доход в размере 780 евро. Данная мера грозит подорвать бюджет Италии, и Еврокомиссия пытается всячески повлиять на новое итальянское правительство в вопросе сокращения расходов, но пока безрезультатно. В бюджете на следующий год заложен Базовый доход для 4 млн людей из беднейших слоев населения. Если его действительно введут, это будет очень серьёзный прецедент для всего мира. Как скоро жители России и других стран потребуют аналогичного от своих политиков?

На данный момент ключевая активность по безусловным выплатам сосредоточена в экспериментах. Их результаты пока дают больше дополнительных аргументов сторонникам безусловных выплат, чем их противникам, однако почти все проводившиеся проекты, кроме канадского, не были идеальны с методологической точки зрения — ограниченность по срокам, нерепрезентативная выборка, крайне малые суммы выплат и т.д.

Мы считаем, что нужно наращивать количество качественных экспериментов по всему миру и необходимо провести современный, хорошо подготовленный эксперимент в России:

·        Рандомизированное контрольное испытание

·        3 000 человек в репрезентативной выборке

·        35 000 р. (медианная зарплата) в течение 5 лет без обязательств

·        Все участники будут отслеживаться по критериям занятости, здоровья, качества жизни, психики и пр.

·        Также понадобится Контрольная группа, не получающая выплаты

·        Задача эксперимента – определить, как безусловные выплаты влияют на занятость, качество жизни и предпринимательскую активность

·        Эксперимент большой и сложный, но вполне реализуемый

Внимание к столь масштабному проекту всего мирового сообщества и интерес спонсоров гарантированы. Проект будет затратным и изначально не окупаемым. Бюджет составит порядка 100 млн. долларов, из них 50 необходимы на запуск и первые два года работы.

Пока сложно рассчитывать на то, что подобный эксперимент профинансирует государство, однако в стране есть достаточное количество обеспеченных и думающих людей, которые могли бы оказать поддержку этому проекту.

Выход книги «Утопия» Томаса Мора (1615 г.), в которой автор жестко раскритиковал современное ему общество и предложил ввести безусловный базовый доход, ознаменовал собой конец феодальной эпохи и необходимость перемен. Похоже, сегодняшнее внимание по всему миру к этой теме означает, что людей перестали устраивать 8-часовой рабочий день, постоянная необходимость трудиться, чтобы выжить, и растущее неравенство. Тенденцию усугубляет страх населения перед повальной роботизацией, который сам по себе может стать серьёзным фактором дестабилизации. В современном мире появилось много интересных и жизненно важных дел, на которые нам пока просто не хватает времени. Базовый доход сейчас кажется невероятным, но еще 150 лет назад пенсия и МРОТ казались еще более невероятными, а теперь сложно представить жизнь без них.

Контакт автора: Marat.a.smirnov@gmail.com.

Одной из важных черт российской экономики является феномен «работающих бедных». Миллионы людей имеют постоянную работу, но при этом их доходы не позволяют обеспечивать достойный уровень жизни. У этого феномена может быть много разных причин — экономические монополии, низкая географическая мобильность населения, коррупция на многих уровнях государственного управления. Решение каждой из этих проблем может потребовать многих лет или даже десятилетий. Что при этом должно делать правительство, если «работающим бедным» необходимо помочь уже сейчас?

Автор: Максим Ананьев, политолог, лектор Калифорнийского Университета в Лос-Анджелесе. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

На этот вопрос нет простых ответов. Одно из предложений  состоит в повышении минимального оклада труда до 25 тысяч рублей (программа Алексея Навального). У этой меры есть достоинства и недостатки, которые уже обсуждались в деталях. Главным недостатком может являться искажающий эффект на рынке труда — фирмы, которые не могут позволить себе повысить зарплату, просто уволят часть работников или обанкротятся/уйдут в серый сектор. В итоге, утверждают критики, эта мера навредит тем самым людям, которым правительство хочет помочь. Насколько эта угроза реалистична в российских реалиях — судить сложно. С точки зрения экономической теории, такое действительно возможно на конкурентных рынках труда (на рынках, где фирмы конкурируют за работников). Предприятия уволят всех, кого смогут, а нагрузка на остальных работников возрастет; поскольку спрос на рабочие места повысится, работники, вероятно, будут терпеть увеличение нагрузки, чтоб не потерять место. Насколько конкурентны рынки труда в разных регионах России, очень сложно судить, исходя из тех данных, которые имеются в распоряжении экономистов.

Однако повышение МРОТ — это не единственная возможная мера. Государство может помогать людям напрямую, не перекладывая это на плечи работодателей, принуждая их увеличивать минимальную зарплату. Один из возможных вариантов государственной поддержки — это налоговый вычет на заработанный доход (earned income tax credit, EITC). По сути, это государственная субсидия бедным семьям, которая до определенного уровня дохода увеличивается вместе с доходом, потом не изменяется, а потом постепенно уменьшается. По нынешним правилам, домохозяйства с одним ребенком и нулевым доходом не получают эту субсидию (для них есть другие способы поддержки). Затем с каждым дополнительным долларом дохода увеличивается размер субсидии. Например, домохозяйства с годовым доходом в тысячу долларов получают 410 долларов из бюджета, домохозяйства с доходом в 7 тысяч долларов в год получают примерно 2400 долларов, домохозяйства с доходом в 10 тысяч долларов – 3400 долларов  Затем размер субсидии постепенно уменьшается: домохозяйства с доходов в 30 тысяч долларов получают 2500 долларов, а домохозяйства с доходом в 55 тысяч долларов не получают ничего. Такая немонотонная шкала, при которой государственная субсидия сначала увеличивается с доходом, а потом уменьшается, призвана с одной стороны мотивировать людей искать работу, но при этом не тратить деньги на семьи, которым помощь нужна меньше. Подобные схемы применяются, не только в США, но и в Великобритании, Австралии, Швеции, Финляндии и других странах.

Следует отметить, что историческое название этой меры – «возврат налогов» – не очень удачное, потому что размер государственной поддержки по этой программе может быть выше, чем сумма уплаченного подоходного налога. В таком случае разница покрывается за счет бюджета. По сути, это государственная программа субсидий для бедных домохозяйств.

Главный недостаток этой схемы поддержки бедных семей состоит в том, что она увеличивает государственные расходы. Если увеличение МРОТ (при максимально благоприятных предположениях) перераспределяет прибыль фирм от их владельцев к работникам, то EITC — это перераспределение от всех налогоплательщиков к  наиболее бедным семьям. Иными словами, EITC придется финансировать повышением налогов (или значительным увеличением эффективности госуправления, которого вряд ли можно достичь за короткое время).

Впрочем, в российских реалиях это вряд ли является большим недостатком по сравнению с повышением МРОТ, поскольку повышение МРОТ в значительной степени затрагивает бюджетников, оно также потребует значительного увеличения государственных расходов. В связи с этим выгоды МРОТ по сравнению с государственной субсидией работникам с небольшой зарплатой неочевидны.

Главное преимущество госсубсидии состоит в том, что она явным образом не искажает конкурентный рынок труда. Поскольку деньги домохозяйствам поступают из бюджета, то у работодателей не возникает дополнительных прямых стимулов увольнять сотрудников. Конечно же, это не отменяет возможности косвенных искажающих стимулов, если, например, субсидия будет финансироваться за счет повышения налогов на фирмы.

Второе преимущество EITC перед повышением МРОТ состоит в том, что, поскольку у EITC нет прямого эффекта на издержки фирм, у фирм нет стимулов перекладывать эти издержки на потребителя (опять же — речь только о прямых эффектах). МРОТ часто критикуют именно за такое возможное перекладывание издержек: например, если ресторан быстрого питания поднимет зарплаты, то он будет вынужден поднять и цены, а поскольку многие клиенты ресторана могут быть немногим богаче его работников, то МРОТ в этом случае служит инструментом перераспределения от клиентов к работникам, а не от собственников фирмы к работникам.

Поскольку EITC финансируется из бюджета, его перераспределительные эффекты зависят от дизайна налоговой системы. При  прогрессивной налоговой системе EITC – это инструмент перераспределения от богатых к бедным.

Наконец, третье важное преимущество EITC перед повышением МРОТ состоит в том, что  его расчет основан на общем доходе семьи, а не индивидуальном доходе. МРОТ иногда критикуют за то, что далеко не всех работников, которые получают низкую зарплату, можно считать по-настоящему бедными (например, студенты из семей среднего класса могут работать на низкооплачиваемых позициях, но при этом большую часть их расходов оплачивают родители). Поскольку EITC основан на общем доходе всех членов семьи, проживающих вместе, и на количестве детей, то он может позволить более эффективно таргетировать бедные домохозяйства.

Экономисты, которые исследовали EITC, находили в основном позитивные эффекты.  Согласно этим исследованиям, EITC помогает семьям выбраться из бедности, снижает младенческую смертность, оказывает положительное влияние на здоровье матерей. Один из эффектов EITC, который необязательно позитивный, состоит в том, что он, как и предсказывает экономическая теория, может снижать стимулы людей участвовать в рынке труда. Например, в ситуации, когда один из взрослых членов семьи работает, а другой нет, выход на работу второго члена семьи (если эта работа не особо хорошо оплачивается) может не увеличить общий доход семьи. В частности, EITC может создавать женщинам отрицательные стимулы для участия в рынке труда.

Сможет ли EITC работать в России? Даже если отвлечься от возможных фискальных проблем, которые создаст введение новых выплат гражданам из бюджета, то все равно остается несколько препятствий. Во-первых, выплата субсидии сложна в администрировании -— она требует сбора информации обо всех источниках дохода всех членов домохозяйства и проверки этой информации. Легко представить, что многие станут скрывать свой дополнительных доход, чтобы максимизировать субсидию от государства. Насколько современное российское государство способно такое отслеживать и насколько дорогим в итоге окажется администрирование EITC -— вопрос, на который пока сложно однозначно ответить.

Второй возможный недостаток EITC в России  — чуть более сложный. Сторонники повышения МРОТ утверждают, что во многих городах России есть только один крупный работодатель и работникам некуда больше идти. В этом случае работодатель может устанавливать сколь угодно низкую зарплату (в экстремальном случае — только чтобы обеспечивать физическое выживание работника, но не более того), и работнику ничего не остается, как с этим смириться. В этом случае выплата субсидии совсем не поможет исправить эту ситуацию, поскольку работодатель сможет снизить зарплату работника на величину субсидии. По сути, произойдет перераспределение от налогоплательщиков к владельцам фирм, а уровень жизни работников не поменяется.

Таким образом, какая из мер способна более эффективно помочь людям выбраться из бедности — МРОТ или EITC, зависит от того, как устроены рынки труда в тех местах, где живут люди, которым правительство хочет помочь, Если там существует настоящая конкуренция фирм за работников, то EITC может быть более эффективен. Если такой конкуренции нет, то выплата субсидии вряд ли достигнет желаемого эффекта, и, возможно, будет более эффективно повышение МРОТ.

Следует, однако, отметить, что в некотором смысле и МРОТ, и EITC — это лекарства, которые могут лечить симптомы. Причины бедности многих людей в России заключаются в общей неэффективности многих сфер экономической жизни, неоптимальных бюджетных приоритетах, низкой географической мобильности и несовершенстве институтов. МРОТ и EITC, при правильной имплементации, могут улучшить жизнь людей, но они не заменят более фундаментальных реформ.


Со времен железнодорожного бума, строительства БАМа, появления автобанов в Германии и США у нас в стране сложилось устойчивое мнение, что крупные инфраструктурные проекты являются панацеей для развития экономики страны и главная задача состоит в том, чтобы найти средства на эти проекты и вовремя их реализовать. За этими рассуждениями стоит очень простая логика. Транспортные проекты создают инвестиционный спрос, увеличивают возможности развития других отраслей за счет лучшего использования инфраструктуры, а рост транспортных потоков увеличивает спрос на обслуживающую их экономику и в итоге приводит к росту всей экономики страны. В теории все выглядит очень убедительно, поэтому обратимся к реальным данным.

Автор: Николай Кульбака, кандидат экономических наук, доцент кафедры политических и общественных коммуникаций РАНХиГС. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Германские автобаны 30-х годов

Немецкие автобаны, где нет ограничения скорости, — наиболее известный и популярный пример, на который ссылаются многие апологеты инфраструктурного развития экономики. Действительно, экономический рост второй половины 30-х годов сопровождался строительством скоростных автомобильных дорог, длина которых составила несколько тысяч километров. Однако если два процесса изменяются одновременно, это еще не означает, что между ними существует причинно-следственная связь. В данном случае экономический рост Германии был обеспечен отнюдь не строительством автострад, а, прежде всего, ростом военных расходов, ликвидацией профсоюзов и принудительным трудом. Что касается вклада автомобильных дорог в экономику, то для Германии, уже покрытой одной из лучших в Европе развитой сетью железных дорог, скоростные автобаны стали дорогой игрушкой, которая была не нужна ни армии, ни гражданской экономике. Германия 30-х по обеспеченности автомобилями на душу населения в два раза отставала от Франции с Великобританией и в девять раз от Соединенных Штатов. Большинство грузов в Германии перевозилось по железным дорогам, сеть которых по плотности уступала только Великобритании.

Влияние транспорта на экономику Германии в тридцатые годы прошлого века можно легко увидеть, если мы обратимся к моделям межотраслевого баланса, показывающим влияние отраслей друг на друга. Согласно имеющимся данным, удельное влияние транспорта и коммуникаций на экономику Германии было намного меньше, чем у металлургии. В итоге Германия смогла воспользоваться сетью скоростных автомобильных дорог, но случилось это намного позже – в семидесятые годы, когда их протяженность удвоилась, но к этому времени разбогатевшие немцы уже обзавелись автомобилями, экономические характеристики которых позволяли автотранспорту успешно конкурировать с железными дорогами. Однако это уже другая история.

Система межштатных магистралей США

Этот проект интересен тем, что является в некоторой степени подражанием немецкой системе автобанов. Инициатор его создания, президент США Дуайт Эйзенхауэр, руководя военными операциями в Европе, смог познакомиться с немецким опытом и постарался его перенести на американскую землю. Получилось, в принципе, довольно успешно. По крайней мере, активность использования этих дорог может оценить любой, кто посетит Америку. Однако если рассматривать это как инвестиционный проект, стоит признать, что окупаемость его в рамках страны если и была достигнута, то только спустя много лет. Да и сам проект в процессе выполнения оказался дороже более чем в четыре раза и затянулся на 35 лет вместо предполагаемых 12, причем его общая стоимость составила примерно десятую часть годового бюджета всей страны. Тем не менее выгода за первые 40 лет существования системы межштатных магистралей, по некоторым источникам, оценивается более чем в 2,1 триллиона долларов, что примерно в 7 раз больше первоначальных инвестиций в систему. Впрочем, эта оценка весьма неточна и, скорее всего, серьезно завышена.

Что же реально получила Америка от этого грандиозного проекта? Прежде всего, конечно, рост мобильности населения и ресурсов. Во многом благодаря этому уровень регионального неравенства в США за XX век сократился в несколько раз. И это, конечно, прекрасный результат. Но вот на экономический рост в стране в целом это повлияло не слишком сильно.

От Транссиба к БАМу

Россия тоже может похвастаться гигантскими инфраструктурными проектами. Прежде всего, это Транссибирская магистраль. Самая протяженная в мире железная дорога длиной 7 тысяч километров, это истинная ее длина от Миасса до Владивостока, строилась 17 лет. Ее общая стоимость в предвоенном 1913 году была всего вдвое меньше всего государственного бюджета России. К сожалению, магистраль оказалась значительно менее функциональной, чем могла бы быть. Прежде всего, значительная ее часть долгое время оставалась однопутной. В среднем ее пропускная способность не превышала в первые годы 10 пар поездов в сутки, для сравнения, еще в 1892 году между Москвой и Петербургом ходило 47 пар поездов. В итоге, она не смогла обеспечить ни победу в Русско-японской войне, ни снабжение в Первой мировой, ни поддержку в Гражданской войне. Впрочем, именно благодаря Транссибу стала возможной Столыпинская аграрная реформа, вызвавшая поток крестьян-переселенцев в Сибирь. По железной дороге шел основной поток переселенцев, и вдоль нее они в основном и селились. В итоге основной прирост производства в Сибири все-таки был связан не просто с наличием железной дороги, а с другими реформами, использовавшими построенную инфраструктуру.

Звездный час Транссиба наступил во время Великой Отечественной войны. Именно по нему шел основной поток помощи из Америки – почти столько же, сколько через Иран и Мурманск, вместе взятые. Общий объем грузов, перевезенных тихоокеанским маршрутом, составил 8224 тыс. тонн, что потребовало для перевозки не менее 8 тысяч составов.

Что в итоге? Безусловно, только благодаря Транссибу России удалось закрепиться на Дальнем Востоке и получить доступ к прямой торговле с Америкой. Но развитие Сибири и Дальнего Востока в основном так и осталось узкой полосой вдоль Транссиба. Препятствием к дальнейшему развитию стали низкая плотность населения и отсутствие поддерживающей региональной дорожной сети, поскольку железная дорога на небольших расстояниях, как правило, весьма убыточна.

http://www.geo-asset.com/geoigry/map3/karta_shhilnosti_naselennja_rosiji.jpg

Рисунок 1. Плотность населения России 2009 г.

Роль инфраструктуры в экономике

Транспорт сам по себе является обычной отраслью экономики, развитие которой требует прибыльности или хотя бы окупаемости в обозримом будущем.

Ни одна транспортная магистраль не может самостоятельно служить генератором развития регионов. Любой инфраструктурный проект будет успешен только тогда, когда есть предпосылки к его экономическому использованию. Например, германские автобаны стали востребованы после массовой автомобилизации страны. В условиях экономического спада наличие транспортной инфраструктуры приведет просто к росту миграции из отстающих регионов. Ровно так и произошло в 90-е годы в Сибири и на Дальнем Востоке, но точно так же и в благополучных Соединенных Штатах на протяжении всего XX века шел отток из бедных в богатые регионы.

Основную долю транспортных услуг составляют локальные перевозки на расстояние до 1000 км. Ни один крупный сетевой инфраструктурный проект не может без этого обойтись. А это значит, что транспортное развитие территории невозможно без участия малого и среднего бизнеса, который в состоянии сформировать местный спрос на транспортные услуги. Поэтому для развития любой магистрали необходимо, по меньшей мере, наличие дополнительной региональной транспортной инфраструктуры. Именно ее отсутствие долгие годы препятствовало освоению территорий, примыкающих к железнодорожным магистралям. Все виды транспорта при правильном развитии дополняют друг друга, вытесняя конкурентов из тех сегментов, где имеют подавляющее преимущество. Это хорошо видно на примере Соединенных Штатов.

Рисунок 2. Среднее расстояние пассажирской поездки в США 1960-2010 (в милях)

Рисунок 3. Среднее расстояние перевозки грузов в США, 1960-2010 (в милях)

Как показывают диаграммы, большинство видов транспорта в США работает в своей нише, не мешая, а помогая друг другу. На расстояниях до 400-500 миль (650-800 км) грузы перевозят автомобили, дистанцию в 800-900 миль (1300-1450 км) «застолбили» железные дороги, а дальше или каботажное плавание, или самолеты. Похожая картина сложилась и в пассажирском транспорте.

Если магистраль является убыточной и незаполненной грузами, то причины надо искать не в недостатке инвестиций, а в ее невостребованности или высоких издержках на обслуживание, мешающих использованию. Транзитные грузы везут не по Транссибу, а по морю из-за того, что морской путь через Суэц на 30% дешевле.

Наиболее грамотным развитием транспортной инфраструктуры будет поиск и «расшивание» узких мест, либо снижающее загрузку транспортной сети, либо ведущее к резкому сокращению транспортных издержек. Такими проектами были в свое время Суэцкий и Панамский каналы, а в России — Мурманский порт. Первый в полтора раза сократил путь из Китая в Европу, второй почти в 2,5 раза сократил расстояние между восточным и западным побережьем Северной Америки, а третий создал возможность круглогодичной навигации на Севере России.

Для удаленных и малоосвоенных регионов возможно использование отдельных видов транспорта или сочетания некоторых из них. Например, Аляска имеет около 400 действующих аэропортов, что почти в два раза больше, чем их количество, указанное в Государственном реестре аэродромов и вертодромов гражданской авиации Российской Федерации.

Выводы

Исходя из сказанного выше, ни один из заявленных в последнее время транспортных проектов не принесет стране ощутимой выгоды. Ни расширение БАМа и Транссиба, ни освоение Северного широтного хода не дадут серьезного экономического эффекта. Они не приведут  ни к существенному удешевлению перевозки, ни к заметному сокращению времени в пути.

Это не означает, что стране не нужно развитие инфраструктуры, но любой транспортный проект будет успешен при следующих условиях:


  • если он опирается на экономический потенциал регионов, которые он охватывает, а не на перевозку транзитных грузов;


  • если он позволяет резко сократить транспортные издержки (в том числе время груза в пути);


  • если он сочетает в себе комплексный подход к развитию территории;


Для России в настоящее время безусловным приоритетом должно быть строительство скоростных шоссе, соединяющих между собой соседние областные центры. Это позволит снизить время сообщения между ними в среднем на 30%, существенно снизит транспортные расходы и поможет развитию региональных экономических связей. Остальные средства на развитие транспортной инфраструктуры необходимо оставлять в регионах, где открыто, с привлечением специалистов, общественных и политических организаций искать узкие места в местной транспортной системе (мосты, развязки, путепроводы) и последовательно их устранять.

Другим направлением может служить расширение существующих и создание новых пограничных переходов, снижающих затраты как на импорт, так и на экспорт.

Все остальные проекты, особенно глобальные железнодорожные маршруты, рассчитанные на международный транзит, будут варварским зарыванием денег в песок.

 

Справка от редакции:

Европейский Банк Реконструкции и Развития подсчитал экономический эффект от китайского проекта «Пояс и дорога». 

Базовый проект (сплошные линии на карте) принесет мировой экономике повышение на 0,2% ВВП, китайской – на 0,1% ВВП, российской – 0,1% ВВП.

Амбициозный проект (штрихпунктирная линия), его выполнение под вопросом, принесет мировой экономике 0,4% ВВП, Китаю – 2% ВВП, России — 1,7% ВВП.

Обсуждение дальнейшей судьбы партийной системы, возможных новых слияний и поглощений вновь становится одной из основных тем политической жизни. Причина понятна – электоральные проблемы власти при напоминающей творение таксидермиста партийной системе, где все не совсем то, чем кажется. Нормальные партии должны выражать и представлять интересы избирателей, наши «партии» скорее призваны утилизировать раздражение и недовольство граждан. Причем многие граждане это все более отчетливо осознают.

Автор: Александр Кынев, политолог. Статья подготовлена для аналитического проекта «План
Перемен»

К сожалению, вся дискуссия вокруг будущего наших партий не о том, что появятся живые партии, объединяющие граждан. Для этого нужна готовность власти принимать и регистрировать структуры, которые граждане создают. Но этой готовности нет, и не предвидится до тех пор, пока у власти будут жить надежды, что  с избирателей хватит и муляжей. И только если возникнет ощущение тупика построенной конструкции, возможны системные изменения. Только тогда, но никак не раньше. Есть еще шанс на добровольное самореформирование как акт доброй воли, но российская политика – не о том, как должно быть правильно для общественного развития. Она о том, как должно быть самой власти выгодно. Поэтому вся дискуссия о будущем партийной системы, по сути, сводится к вопросу, какое следующее партийно-политическое чучело изготовят отечественные политические таксидермисты.  Муляж чего это будет – новых левых или правых популистов, новых либералов или чего-то еще.

Итак, что же будет происходить с нашими партиями и чего с ними точно не произойдет.

Во-первых, произойдет ли. Произойдет, но не сразу. Система устроена крайне инерционно и до последнего будет пытаться держаться за статус-кво. Казалось бы, очевидное по итогам выборов 9 сентября усиление протестных настроений в стране, которое выразилось в крайне неприятных для партии власти результатах выборов (как основных, так и вторых туров губернаторских выборов), несомненно, должно привести к определенным изменениям политики в отношении партий, выборов и избирательной системы. Они и наступили, но пока не системные, а частные. Логика такая: произошли технологические ошибки, и мы их исправим. Просто кто-то должен ответить за провал – иначе бюрократическая машина работать не умеет. В числе явных жертв технологи-неудачники, губернаторы-потенциальные участники следующих выборов, которых начинают менять заранее даже там, где в этом не было необходимости. В ближайшее время власть будет форсировать обновление губернаторского корпуса и самой партии власти. При этом неспособность соблюсти разумные границы может принести больше вреда, чем пользы при применении различных технологий ослабления системной оппозиции (яркий пример – дискредитация КПРФ, не ставшей выдвигать кандидата на новых выборах губернатора в Приморье). Только если и в результате выборов 2019 года выяснится, что технологические меры не помогают и риски выживания политической системы растут, дело может всерьез дойти до обсуждения более жестких и системных решений.

Во-вторых, что именно может поменяться после 2019 года и чего точно не произойдет.

Очевидно, что уже давно существует проблема постоянно откладываемой перезагрузки партийной системы («кризис возрастов» стареющего руководства системных партий, которое утратило энергию и политическую эффективность, на фоне роста амбиций и активности несистемной оппозиции в лице «новых популистов», в первую очередь Алексея Навального). Есть  вопрос со сценарием выборов Государственной думы 2021 года и с неизбежной ликвидацией в 2019-2020 многих созданных в 2012-2013 годах политических партий, не отвечающих требованиям закона «О политических партиях» о минимально допустимом уровне участия в федеральных, региональных и местных выборах в течение семи лет после создания. Вопрос придется решать или через изменение закона, или путем создания новых партий, или через существенный ребрендинг части партий, которые сохранятся с учетом политтехнологических замыслов нынешнего блока внутренней политики в Администрации Президента РФ.

Общее недовольство властью и усталость от ее конкретных представителей в регионах привели к парадоксальной ситуации – в условиях недопуска на выборы серьезных претендентов избиратели готовы голосовать даже за откровенно слабых и не готовых к управлению оппонентов, которые фактически не вели избирательной кампании. Нечто похожее происходило на первых свободных выборах в СССР в 1989 и 1990 годах, когда во многих округах имело место протестное голосование против представителей номенклатуры.

Резкое усиление протестных настроений на фоне непопулярных социальных реформ при одновременном росте налогов и снижении доходов граждан неизбежно должно вести к усилению политических позиций системной оппозиции. Предпосылки для этого создала сама власть, приняв весной 2014 года поправки в законодательство, лишившие большинство новых партий льгот при регистрации своих кандидатов и партийных списков. В результате именно парламентские партии наиболее защищены при выдвижении и регистрации кандидатов и партийных списков — во многих случаях в бюллетенях на региональных выборах оказываются только их представители. Фактически у большинства избирателей просто не остается иного выхода, как голосовать или за КПРФ, или за ЛДПР, или за «Справедливую Россию». Стремление защитить свои политические инвестиции ведет к тому, что именно к системной оппозиции в первую очередь обращаются силы, заинтересованные в продвижении своих кандидатов и по какой-либо причине не желающие связываться с «партией власти». Рост протестного голосования делает участие в выборах от этих партий более привлекательным для потенциальных кандидатов и их спонсоров

КПРФ, несомненно, — главный бенефициар роста протестного голосования. В большинстве регионов после снижения результатов партии в 2013-2017 годах они вновь близки к показателям 2011 года. Более того, по сравнению с 2011 годом отмечен существенный рост поддержки партии в Хакасии, Забайкальском крае, Якутии, Ивановской, Иркутской, Ульяновской областях. Единственным явно девиантным случаем сохранения низких результатов КПРФ и «невозврата» к 2011 году является Калмыкия. На выборах региональных парламентов списки КПРФ лидируют в большинстве ТИК крупных городов.  

Поддержка ЛДПР в большинстве регионов сохраняется на достаточно высоком уровне, достигнутом в 2016 году. Хотя в ряде случаев отмечено ее снижение (так в Забайкальском крае, традиционно базовом для ЛДПР, ее догнала КПРФ, что представляется следствием слишком тесного сотрудничества партии в крае с администрацией).

Из парламентских партий «Справедливая Россия» показывает наихудшую динамику, хотя и ее результаты выше уровня голосования на аналогичных выборах 2013 года (в первую очередь, из-за уменьшения числа партий в бюллетене и снижения распыления голосов). Однако этого все равно не хватает для восстановления пиковых показателей партии на выборах 2011 года, и в большинстве случаев она уступает и КПРФ, и ЛДПР, получая на уровне 7-9%.  Агиткампания партии из всех парламентских партий была самой малозаметной и неяркой, во многих регионах ее агитационной кампании либо фактически не было, либо она повторяла ранее известные агитационные образы, что означало отсутствие какого-либо эффекта новизны, при этом само политическое позиционирование партии становится все более невнятным, а выступавшие ее основным ресурсом местные лидеры активно уходят либо в другие проекты, либо вообще покидают публичную политику.

Из иных партий можно отметить «Яблоко», которое прошло в гордумы Великого Новгорода и Екатеринбурга (здесь впервые). В Рязани, судя по всему, партии помешали пройти в гордуму нарушения при подсчете голосов. Существенно выросло голосование даже за политических фриков-спойлеров КПРФ, которых власть выдвигает для сдерживания «системной» оппозиции. Во многих регионах полувиртуальные партии «Коммунисты России» и КПСС (Коммунистическая партия социальной справедливости) набрали 5-6% голосов, что можно расценить как рост протестного голосования не только против власти, но даже и против системной оппозиции. Как представляется, эти партии получили часть роста протестных голосов, причем в их случае это протестное голосование, вероятно, уже не только против власти, но и против «системной» парламентской оппозиции в ее нынешнем виде. Столь высокие проценты данных партий вряд ли могут объясняться только ошибками избирателей и местом партий в бюллетене.

Усиление политических позиций и электорального веса «системных» партий неизбежно повысит личные политические амбиции их конкретных представителей.  Это означает, что будет снижаться их психологическая зависимость от органов власти, будут увеличиваться попытки фрондировать, будут расти амбиции и запросы в ходе политического торга.

Можно отметить, что в регионах при этом одновременно продолжается процесс существенного кадрового обновления руководства региональных отделений КПРФ, за которым следует и обновление депутатского корпуса. Более молодые, амбициозные фигуры внутри партии, очевидно, усиливаются, и в отличие от старой части ее руководства, привыкшего к «договорным матчам» и вполне комфортной жизни в привычных кабинетах, эти новые лидеры имеют амбиции, желание и личную энергию чего-то добиваться (Хакасия и Приморье – яркий пример). Похожее поколение сформировалось и в ряде региональных организаций ЛДПР (амбициозные молодые люди 30-40 лет).

Как будет реагировать Кремль?

В России власть довольно плохо анализирует последствия принимаемых решений в будущем, предпочитая чисто «политтехнологические» меры по принципу «здесь и сейчас», а лишь затем реагируя на «побочные эффекты» уже принятых решений. Для сегодняшнего момента это означает, что борьба с усилением системной оппозиции, которое для власти стало побочным эффектом проводимой социальной политики и чрезмерной зачистки политического поля, станет одной из главных задач кремлевских политтехнологов. Если ранее основной задачей были восстановление контроля над «системными партиями» и недопуск на выборы «внесистемной оппозиции», то теперь актуальной проблемой становится сдерживание усиления уже и «системной оппозиции».

Решать эту проблему, скорее всего, будут традиционными способами:


  • Диффамационные кампании, информационные провокации, черный PR;


  • Стимулирование внутренних конфликтов;


  • Попытка подкупа части партийного менеджмента и сговора;


  • Поддержка спойлерских проектов с целью распыления протестных голосов (по принципу «лучше иметь семь конфликтующих друг с другом оппозиционеров, чем одного»)


При этом поддерживаемые спойлерские проекты, с точки зрения интереса власти, также не должны становиться слишком сильными. Любые сценарии «двухпартийной системы» представляются для власти крайне рискованными и скорее «фантазийными», так как поляризация и концентрация протеста вокруг одного полюса несет слишком большие риски «опрокидывающих выборов» (нечто похожее уже произошло в ходе вторых туров губернаторских выборов в сентябре 2018).

Кроме того, и сами двухпартийные системы в мире почти не встречаются, тем более в странах с применением пропорциональной избирательной системы. Из «классической» политологии известно, что двухпартийности способствует мажоритарная система относительного большинства (именно такая система действует в США и в Великобритании), когда «победитель получает все» независимо от отрыва от оппонентов. Данная система обычно делает выбор дуалистичным, когда политические силы естественным путем концентрируют силы на противоположных полюсах. Для достижения успеха в такой системе желательно задолго до выборов определить единого кандидата для максимально широкого спектра сил. В ряде стран это достигается с помощью института «праймериз» (первичных выборов), когда проводятся внутрипартийные выборы общего кандидата, в других странах действует механизм взаимных консультаций и определения наиболее конкурентоспособного кандидата. Однако даже подобная избирательная система не всегда гарантирует двухпартийности, так как в разных частях страны могут доминировать разные партии (проще говоря, пара лидеров в каждом округе может быть разная). Кроме того, жизнь редко можно свести к одному дуализму — на практике происходит напластование различных размежеваний (правые–левые, националисты–западники, город–периферия и т.д.), и таким образом их взаимное перекрещивание приводит к многопартийности. Реальная совместимость дуализмов и дает итоговое число партий, представляющих основные общественные интересы. На эти естественные расколы накладывается стимулирующее действие избирательного законодательства конкретной страны, и в результате мы имеем ту или иную партийную систему. В результате на практике «чистых» двухпартийных систем нет почти нигде в мире, за исключением уникальной системы США, ряда систем маленьких стран Карибского бассейна и некоторых стран Африки. Часто две или три партии крупнее остальных, но в парламенте обычно есть и иные игроки.  Есть страны, в которых двухпартийность, в силу их крайней внутренней неоднородности и множества противоречий, в принципе невозможна, к ним, очевидно, относится и Россия. Опыт последних 25 лет говорит, что любые жесткие схемы не способны объединить в рамках двух или даже трех партий все разнообразие региональных, клановых, социально-классовых и этнических интересов, имеющихся в России.

Поэтому сценарий раскрутки партий-спойлеров представляется основным. Скорее всего, активизация спойлеров будет выражаться в «накачивании» «альтернативных коммунистов» («Коммунисты России» Максима Сурайкина и КПСС Андрея Богданова), но их электоральный потолок слишком очевиден по причине очевидной фриковости и карикатурности для большинства образованных избирателей.

Однако не исключено и усиление кого-то из партий «второго эшелона» (Российская партия пенсионеров за справедливость; «Партия пенсионеров России»; Российская экологическая партия «Зеленые»; «Родина») по сценарию 2003 года, когда именно РПП и блок «Родина» изначально имели целью распыление протестных голосов и ослабление КПРФ.

В более радикальном сценарии речь может идти о создании нового политического проекта или путем учреждения новой партии, или путем переименования одной из старых (так же, как в прошлом, создавались СПС в 1998-1999, «Правое дело» в 2008-2009, «Справедливая Россия» в 2006, «Патриоты России» в 2004). Подобный проект вызовет общественный интерес и явно оттянет часть голосов антисистемно голосующих избирателей в силу «эффекта новизны» (голосование за новичков – наиболее частый и простой для избирателей пример антиэлитарного голосования). Имиджево он поможет как левопопулистским, так и правопопулистским, не исключено и появление параллельных новых проектов одновременно на левом и правом фланге. Это было бы особенно оправданно с учетом явного кризиса «Справедливой России» и «политического дожития» ЛДПР, которая так и осталась публично партией одного человека в условиях неизбежного все более явного старения В.Жириновского.

Теоретически возможна перезагрузка одной из старых системных партий (СР, ЛДПР), но эффективность этого сомнительна с учетом накопившихся имиджевых проблем и явных публичных ассоциаций. Большинство избирателей вряд ли сочтут их «действительно новыми».

При этом вопрос о формате новых проектов (новые партии или возвращение института политических блоков) представляется вторичным.

Допуск на выборы «внесистемной» оппозиции, как уже отмечено, представляется возможным только в самом крайнем случае  и лишь как часть сценария «пусть оппозиция воюет друг с другом, но не с властью». На него власть может пойти только от безысходности, если станет понятно, что искусственные политтехнологические проекты не работают.

Совсем малореальным представляется сценарий разделения партии власти и замена его на коалицию ряда провластных партий – работать в столь сложной системе нынешняя российская власть явно не готова. Роль медиатора, стоящего над несколькими равновеликими игроками, требует политической мудрости и мастерства. В современной же России господствуют схемы строго иерархические, по-другому в нынешней властной системе работать просто не умеют. Если это и случится, то только после жесткой трансформации системы российской власти как таковой.

Возможным направлением «корректировки» избирательной и партийной системы, в случае если 2019 год не даст электоральной стабилизации для власти, могут быть замены двухтуровой системы губернаторских выборов на однотуровые выборы по системе относительного большинства и/или изменение избирательной системы на выборах депутатов Государственной думы через усиление мажоритарной части; радикальный пересмотр Конституции и т.д.

В  нормальной среде планы реформ обсуждаются в стандартном режиме – как система мер по оптимизации.  Но если реформы раз за разом проваливаются, то прежде всего надо реформировать сам подход к  проблеме. Совершаются одни и те же ошибки, срабатывают те же механизмы реакции – и в результате более или менее нормально стартовавшие преобразования начинают буксовать, срываются в имитацию реформы, а затем и вовсе в контрреформу.  Для нас это почти типовой вариант.

Автор: Александр Рубцов, руководитель Центра философских исследований идеологических процессов Института философии РАН. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Классический случай – судьба реформы технического регулирования в России – системы обязательного нормирования (ГОСТы, СНИПы, СанПиНы, правила безопасности, стандарты и т.п.), допуска на рынок (сертификация, лицензирование, регистрация, экспертиза, аккредитация), государственного контроля и надзора (от санитарного, строительного и пожарного до электромагнитной совместимости, радиочастот и  радиации). В той мере, в какой не учитывается системное сопротивление и то, что институции, под ответственность которых отдается реформа, жизненно заинтересованы в её провале, результат неизменно оказывается в лучшем случае половинчатым, а  то и вовсе нулевым. В итоге идут бурные обсуждения, что должно быть сделано и  что должно получиться, без должного внимания тому, кто и как именно все это будет делать в существующей реальности либо даже в идеальной модели.

Разработка любого проекта реформы начинается с критики того, что есть. В отношении академической науки в России как будто все сходятся в оценке недостатков, и споры идут о том, как лучше их исправить: усовершенствовать систему госрегулирования или, наоборот, резко повысить уровень самоорганизации науки; провести полномасштабную ревизию и реконструкцию модели или же пока ничего не трогать в  ожидании лучших времён. 

Но прежде чем говорить о реформе, нужно договориться о «самоочевидных» предпосылках, которые на деле совсем не очевидны. 

Можно выделить как минимум три таких «территории заблуждений».

Во-первых, отсутствие хотя бы приблизительного консенсуса относительно того, зачем в  принципе нужна наука – в целом и в нынешней российской ситуации в частности. В  том числе это проблема соотношения прикладного значения науки и её самоценности, практического применения знания в экономике и технологиях и его символической значимости для государства и нации. От выбора в этой системе ценностей зависят целевые установки, распределение приоритетов, а также вся система оценки результативности науки, ее подразделений и личного вклада ученых. 

Во-вторых, это представление о том, что наука достаточно автономна от экономического и  социально-политического контекста, чтобы можно было обеспечить результативность до преобразований в иных сферах. Обычно даже в лучших проектах реформ это не обсуждается, и, например, с «вечной» проблемой внедрения научных достижений в производство продолжают разбираться так, будто это проблема самой науки, но не  сырьевой модели экономики и ресурсного социума.

В-третьих, недостаточно обсуждается вопрос о том, что реорганизовать систему управления наукой и производством знания можно существенно быстрее, чем изменить институциональную экономическую среду, а тем более саму модель, в которую наука встроена. Это важно обсуждать для выбора между стратегиями, ориентированными, например, на сохранение ресурсов производства знания для рывка в будущем, а не на быстрый «прорыв» и  мобилизационный рост результативности.

Зачем нужна наука

В  основе идеологии любой реформы такого рода должны быть  сформулированы представления о ценности науки, знания и системы его производства.

Практически во всех разговорах о реформировании науки по умолчанию подразумевается, что наука и само знание в России есть безусловная ценность – как  «везде и всегда». Автоматически полагается, что государство действительно хочет иметь передовую науку, а экономика только и  ждёт, когда отечественные учёные и конструкторы одарят её потоком новейших открытий, изобретений и разработок – НИР, НИОКР и пр. Также неявно подразумевается, что власть, идеология, культура, общественное мнение так же  ценят науку и учёных, как это было во времена «Девяти дней одного года», «Иду на грозу», «Укрощения огня», «Открытой книги», «Белых одежд» и пр. Или хотя бы  «Весны». Но это риторика и поза, за которыми не всегда стоит реальность. В  существующем положении можно допустить, что за этим не стоит вообще ничего.

Ничуть не меньшая проблема заключается в таком же безоговорочном допущении по умолчанию, что всё резко изменится в лучшую сторону при смене политического руководства и  (или) курса. Сейчас даже признание ценности науки, как правило, сильно отдает плоским утилитаризмом. В этой системе координат наука нужна, прежде всего, для приращения богатства нации, повышения благосостояния населения, укрепления обороноспособности и т.п. Однако, даже если рассчитывать на идеальное политическое руководство, не очень понятно, откуда во власти, даже существенно обновлённой, возьмутся люди с другими установками и представлениями о ценностях знания. Более того, если дойдёт до дела, выяснится, что всем этим людям просто неоткуда впитать другую идеологию – ни от живых идеологов, ни из адаптированных для политики текстов (отдельные фрагменты специализированной литературы не в счёт). 

Эта проблема имеет более широкий, можно сказать цивилизационный горизонт. Одна из  основных особенностей постнеклассического этапа развития науки как раз и  заключается в том, что наука перестаёт быть священной коровой и вступает в почти  паритетные взаимоотношения с обществом. Она оказывается вынужденной объяснять и  доказывать людям свою значимость в конкретных проектах и в целом. Из этого следует, что нельзя просто рассчитывать на появление во власти людей со сколь угодно уважительным и конструктивным отношением к науке. Эти ценности надо каждый раз заново обосновывать и делать это теперь необходимо публично, подразумевая гораздо более широкую аудиторию, чем мы привыкли иметь в виду при обсуждении подобных вопросов. 

 В системе ценностей науки  можно выделить три основных блока. 

1)   Первый, хотя для многих и спорный, блок связан с пониманием науки как формы институционализации естественной, «природной» потребности человека в познании, расширенной с личностного на общественный уровень. В этом смысле наука самоценна, и разница лишь в том, что эту «очевидность» теперь приходится объяснять, обосновывать и доказывать, делая это публично и  доходчиво, чтобы не сказать популярно. Более всего сюда подходит формула академика Льва Арцимовича, определяющая науку как «лучший способ удовлетворения личного любопытства за государственный счёт». При этом важно показать, что без  естественной страсти к познанию наука не может развиваться – в том числе в её практических, утилитарных проявлениях. В  Концепции реформы науки этот аспект должен быть убедительно и бюрократически понятно зафиксирован со всеми вытекающими выводами в части управления, распределения ресурсов и оценки результативности. 

2) Следующий аспект связан с пониманием особой ценности науки как символического атрибута сильного и продвинутого современного государства, а также цивилизованной просвещённой власти. Этот идеологический, символический «утилитаризм» кажется весьма далеким от «истинных ценностей познания», однако он крайне важен для выстраивания отношений науки с властью  и обществом. Особенно это важно в такой стране, как Россия, с её вековыми традициями научного лидерства и даже почти  уникальным опытом полного научного комплекса. Тем более это играет роль в  риторике «вставания с колен» и пр. Для самой науки этот аспект может казаться сугубо второстепенным, однако для страны имеет значение, как государство и  общество понимают главные составляющие достоинства нации: в науке и культуре или в силе и влиянии. 

3) На  этом фоне прикладное и утилитарное значение науки выглядит даже не самым важным, хотя в логике власти при построении проектов реформ доминируют как раз аспекты, связанные с богатством, благосостоянием и обороноспособностью. При этом классическая формула, идущая, кажется, от Канта через Кирхгофа и далее, согласно которой «нет ничего практичнее хорошей теории», воспринимается скорее как красивая метафора. Тем не менее эта формула при желании вполне достоверно верифицируется, что, в частности, показал опыт консультаций в ЦЕРНе, в котором попутно было сделано множество практически значимых открытий, без которых современность просто немыслима. Из этого следует, что практическая ценность познания как минимум нелинейно зависит от того, насколько сама наука в данном сегменте ориентирована на практические приложения либо на чистую теорию и  «удовлетворение личного любопытства». Проще говоря, ещё неизвестно, что в итоге практичнее.  

***

Все эти рассуждения имеют самое прямое отношение к концепциям реформирования науки. От этого зависят приоритеты и статусы, пропорции финансирования и прочего ресурсного обеспечения, а также сочетание и формы взаимодействия между наукой и  системой управления, академическим сообществом и политикой, наукой и  обществом. 

Этим также определяются целевые показатели и критерии оценки результативности. При этом необходимо избавиться от иллюзий, что в современном обществе наука в  принципе может ускользнуть от вмешательства власти и общественного контроля, в  том числе в форматах «гуманитарной экспертизы» (Борис Юдин). Однако такого рода внешнее участие поднимает ряд новых проблем: 

·       в какой мере целевые показатели и критерии оценки результативности соответствует тем мировоззренческим ориентирам, которые кладутся в основу понимания ценности знания и смысла познания;

·       каким образом можно использовать вынужденность постнеклассических контактов и взаимодействия науки с государством и обществом «в мирных целях», чтобы это не отягощало работу вмешательством дилетантов, но  способствовало росту самосознания самой науки, понимания ею приоритетных задач и профессионального самосохранения; 

·       что необходимо сделать, чтобы максимально использовать рационализирующий, просветительский (в самом широком смысле этого слова) потенциал науки для гуманитарной и политической модернизации общества, впадающего в тренды демодернизации, политической мифологии и идеологического оккультизма. 

Учёт всех этих проблем наводит на существенно иные модели реформ, чем связанные с  перебором известных или, хуже того, вновь изобретаемых моделей управления наукой. 

Участники многодневного митинга в Магасе (Ингушетия) разошлись по домам. Митинг – на пике около 20 тысяч человек – длился несколько дней. Стоило ему начаться, как зазвучало слово «майдан». Охранители повторяли привычные формулы об иностранной провокации, оппозиционеры воодушевились: большой митинг против власти, отказались расходиться, и пусть в неблизкой Ингушетии, не все еще потеряно.

Автор: Иван Сухов, журналист ИД «КоммерсантЪ». С 2000 по 2015 год освещал события на Кавказе. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Разумеется, участники митинга сочли бы оскорблением, если бы кто-нибудь решился им в лицо высказать версию о том, что они марионетки «мирового закулисья». Но и брататься с участниками столичных протестов они тоже едва ли были готовы: слишком разная повестка. Обе оценки (что про пособников внешнего врага, что про демократических революционеров) не свидетельствуют ни о чем, кроме неудовлетворительного уровня знаний граждан о собственной стране. И еще, пожалуй, о слабости публичной кавказоведческой экспертизы. И Федеральное агентство по делам национальностей, специально созданное для анализа и предупреждения подобных ситуаций, и несколько специализирующихся на Кавказе центров политологической мысли, и персонально именитые исследователи Кавказа как минимум в первые дни митинга хранили удивительное молчание, словно ожидая, как отнесется к происходящему Кремль. Хотя решениям исполнительной власти должна предшествовать экспертиза, а не наоборот.

Что же произошло? Какими были риски и какие из них сохраняются?

Главы Чечни и Ингушетии, Рамзан Кадыров и Юнус-бек Евкуров, подписали соглашение об административной границе регионов. В Чечне оно не вызвало никакой реакции. Не только потому, что там вообще не приветствуется какая-либо, кроме одобрительной, реакция на действия руководства. Но и потому, что по соглашению Чечня, в общем, ничего не теряет. В Ингушетии сначала было объявлено, что парламент соглашение поддержал. В ответ люди вышли на площадь. Тогда часть депутатов заявили, что соглашение на самом деле не поддерживали, все это ошибка счетной комиссии, и ни в коем случае нельзя допустить вступления соглашения в законную силу. Когда Юнус-бек Евкуров пришел на митинг, его забросали пластиковыми бутылками. Затем прошло несколько дней, в течение которых власти Ингушетии согласились считать митинг законным: он был согласован до 17 октября. 16 октября было объявлено о вступлении соглашения о границе в законную силу. Организаторов митинга пригласили на встречу с полпредом президента России на Северном Кавказе, а там позвали войти в комиссию по границе, которая будет реализовывать заключенное соглашение. Организаторы заявили, что ушли со встречи, не подав рук, но 17 октября площадь в Магасе опустела.

Зачем понадобилось соглашение?

Чечня и Ингушетия были двумя регионами, граница которых де-юре не существовала. До сих пор не было ни одной карты, где между Чечней и Ингушетией была бы начерчена такая же ясная линия, как, например, между Чечней и Ставропольским краем. Это произошло потому, что, когда в 1991 году вместе с Советским Союзом перестала существовать советская Чечено-Ингушетия, Чечня провозгласила независимость, а Ингушетия заявила о создании республики в составе России. Граница с Чечней у официально созданной 4 июня 1992 года Ингушетии была установлена, но проблема была в том, что сепаратистское правительство Чечни, участвовавшее в этой процедуре, не было годным и правоспособным субъектом с точки зрения федерального центра.

К счастью, несмотря на отсутствие формальной чечено-ингушской границы в том числе и на военных картах во время чеченских войн, военные границу соблюдали – это сделало Ингушетию спасительной для десятков, а на пике второй войны и для сотен тысяч чеченских беженцев, для которых ингуши являются ближайшими этническими родственниками. Как говорят сами вайнахи, гораздо более близкими, чем русские с украинцами, которым, правда, это не помешало оказаться там, где они сейчас находятся. Так или иначе, когда интенсивность боевых действий стала снижаться, а в Чечне появилась лояльная по отношению к России кадыровская администрация, стало ясно, что для самих Чечни и Ингушетии граница является спорной.

Основные связанные с ней вопросы относились к нефтеносным участкам равнинного Малгобекского района, к селам в Ингушетии с существенным (и выросшим в войну) чеченским компонентом и к предгорной и горной части Сунженского района, который после разделения ЧИАССР также был разделен между республиками.

Вопросы Малгобека и чеченских сел не вызвали в итоге ни конфликтов, ни полемики. А вот граница Сунженского района Ингушетии вызвала. По нынешнему соглашению Чечне отходит часть правого берега реки Фортанга – как пояснил Евкуров, в обмен на равный по площади участок на равнине, в районе Горагорского. Митинг начался именно из-за правобережья Фортанги: его участники заявили о готовности не уступить ни пяди, в ответ из Грозного тоже раздались слова о готовности воевать.

Правобережье Фортанги – лесистое и луговое предгорье. Живет там в общей сложности существенно меньше людей, чем вышли на площадь в Магасе. Земли и села эти считаются орстхоевскиими. Орстхой – это субэтническая группа, которую своей считают и чеченцы, и ингуши. На этой территории расположены также средневековые башни и замки, которые своим наследием считают и чеченцы, и ингуши. Ингуши, судя по репликам последних недель, в большей степени,  но многие чеченцы, как они сами говорили в личных беседах, вообще воздерживались от комментариев, чтобы не подвергать сомнению и испытанию вайнахскую общность чеченцев и ингушей. К слову, орстхоевское сообщество 17 октября заявило, что с организаторами митинга не согласно.

Почему соглашение было воспринято так болезненно?

Во-первых, потому что у Ингушетии не единственная пограничная проблема.

Чечено-Ингушская автономная область была создана в 1934 году, а в 1936 стала республикой. В 1944 году республику ликвидировали, а всех чеченцев и ингушей депортировали. В 1957 году Чечено-Ингушетия была восстановлена, в нее вернулись почти все территории, которые отторгли после депортации от вновь созданной Грозненской области и передали соседям. Среди не вернувшихся в 1957 году территорий оказался нынешний Пригородный район Северной Осетии. До слияния с Чечней в 1934 году Ингушская автономная область на западе достигала Терека и Владикавказа, который был ее центром, сохраняя статус отдельного округа, как и тогдашний Грозный. Утрату Пригородного ЧИАССР в какой-то мере возместила переданная ей часть Ставропольского края, но эти районы после «развода» Ингушетии и Чечни в 1991 – 1992 годах остались в Чечне. Осенью 1992 года из-за Пригородного района начался осетино-ингушский вооруженный конфликт. В результате район так и остался в Северной Осетии, ингуши, поселившиеся там после 1957 года, вынуждены были его покинуть, а процесс их возвращения очень затруднен и тянется до сих пор. В Ингушетии Пригородный район называют «Западной Ингушетией». Когда Евкуров осенью 2009 года провел первые в истории Ингушетии муниципальные выборы – разумеется, без учета «Западной Ингушетии» -— многие ингуши расценили это как официальную «сдачу» «Западной Ингушетии».

Зато федеральный центр увидел в этом готовность ингушей закрепиться в существующих муниципалитетах и перестать считать границу с Северной Осетией линией фронта, а Пригородный район – оккупированной врагом территорией. Переназначая Евкурова в сентябре 2018 года, в Кремле об этом наверняка помнили. И видимо, рассчитывали довести до конца также и решение чечено-ингушской пограничной проблемы. Отчасти она была решена муниципальными выборами 2009 года – в Чечне они прошли тогда же. Но если линия между Северной Осетией и Ингушетией, кроме совокупной границы муниципалитетов, закреплена существующей с 1944 года восточной границей Северной Осетии, то чечено-ингушская граница формально определялась только границами муниципалитетов. Они вызывали вопросы, а решать их через суд или референдумы было нельзя: оспорить и изменить можно только существующую границу субъектов, а здесь границы субъектов не было.

Спешно принятое соглашение на фоне недооцененного напряжения ингушей по поводу границ, по-видимому, и привело к вспышке недовольства. Если бы спешки не было, у Евкурова было бы время на подготовку общественного мнения. Например, было бы время обратить внимание сограждан на то, что на картах Ингушской автономной области до 1934 года, на которых нынешний Пригородный район являлся частью Ингушетии, правый берег Фортанги на ныне спорном участке отнесен к Чеченской автономной области. То есть у чеченской стороны как минимум есть основания заявлять свои права на этот участок. С чеченской точки зрения, граница Чечни и Ингушетии сразу после развода и разграничения начала 1990-х годов повторяла этот рисунок, но позже, во время чеченской войны, ингушский Сунженский район выдвинул свою границу к востоку. Такая спрямленная конфигурация границы перекочевала на все карты и схемы Ингушетии с середины 2000-х годов и была закреплена муниципальными выборами. Если бы эта аргументация была совсем лишена оснований и была сугубо грозненским вымыслом, едва ли митинг в Магасе удалось бы так сравнительно легко свернуть 17 октября.

Анализ карт, вообще говоря, наталкивает на мысль о попытке организаторов осуществить манипуляцию общественным мнением с целью ослабить позиции Евкурова – тем более, что среди участников и сочувствующих были замечены разные его политические противники. Напомним, что за несколько дней до начала митинга в Ингушетии произошли волнения в Кабардино-Балкарии, в которые оказались вовлечены кабардинские и балкарские активисты. В КБР дело дошло до столкновений с полицией и «Росгвардией», а затем, в течение нескольких дней – до замены главы региона. Оппонентов главы Ингушетии этот пример мог воодушевить. Но федералы, которые вообще старались избегать замены глав регионов под давлением, в ингушском случае сначала провели переназначение, а затем взялись за границу.

Свертыванию митинга способствовали скорее не аргументы о картах и версии о политических манипуляциях (последние могли бы вызвать лишь дополнительное раздражение). Дело, по-видимому, в аргументе о том, что проведенную границу легче оспорить законным порядком, чем не проведенную. А также в проявленной во время встречи организаторов с полпредом президента решимости центра не уступать,

Существовала ли возможность разгона митинга, и к чему он мог бы привести?

Сдержанность властей во время митинга, готовность признать его законным и вступить в переговоры с организаторами выглядит крайне нетипичной для нынешней России. Возможно, в любом другом регионе все было бы иначе. Но для Ингушетии это, в общем, было единственным разумным выходом. Ингушские власти отказались принять помощь полиции и Росгвардии из других регионов, а ингушские полицейские молились сообща с митингующими. Если бы части из других регионов все же были введены, это могло привести к немедленным вооруженным столкновениям. То, что такое решение принято не было, позволило минимизировать риск, возникший из-за бросающейся в глаза поспешности с решением вопроса о границе.

В имиджевом плане и Евкуров, и федеральный центр пока выходят из этой ситуации «в плюсе» -— граница есть, митинга нет. Но не факт, что фактический отказ Ингушетии впустить к себе чужой ОМОН вызывает исключительно добрые чувства у всех в Москве.

Впрочем, пока митингующие готовы вернуться на площадь. Власти Ингушетии объявили о готовности считать законным митинг с 31 октября по 2 ноября.

В 2018 году впервые с 2007 года численность населения России сократится. Главная причина в снижении числа новорожденных. При чем тут трудные девяностые, почему программа материнского капитала, стимулировавшая рост рождаемости, не спасла и какие меры нужно предпринять, чтоб обратить тенденцию вспять?  

Автор: Алексей Ракша, демограф. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Россия далека от оптимальной численности населения; для страны, занимающей столь обширную территорию, – чем больше, тем лучше. По обеспеченности природными ресурсами на душу населения мы сейчас делим первенство с Канадой, но, судя по динамике, скоро ее перегоним. В Канаде численность населения за  последние 70 лет утроилась и ещё вырастет на 60% до конца века за счет иммиграции. Население России вследствие катаклизмов XX века драматически сократилось  – сейчас количество россиян могло быть порядка 300 млн (к началу Первой Мировой войны подданные Российской Империи составляли 9,2% населения планеты, на  данный момент – 2%, к концу XXI века будет 1,2%). Труднодостижимой, но реальной мегацелью для России может быть уровень рождаемости 2-2,1 ребенка на одну женщину, и даже это позволит лишь остановить спад численности населения.

Снижение числа новорожденных отчасти связано с тем, что дети 90-х, которых родилось в 2 раза меньше, чем в восьмидесятых, сами неизбежно переходят в тот возраст, когда создают семьи и рожают детей (20-35 лет). В ближайшие годы число женщин репродуктивного возраста в России резко сократится. «Эхо» демографического спада исчерпается лишь после 2030 года, поскольку в девяностые минимум новорожденных был зафиксирован в 1999 году (тогда родилось всего 1,2 млн человек, для сравнения в 1986-1987 – 2,5 млн человек,  в 2012-2016 гг. – 1,9 млн человек). В итоге, даже если рождаемость останется неизменной, число новорожденных к 2030 г. упадет на 25% относительно 2017 г.. Ежегодно этот фактор снижает число рождений на 3%.

Однако дело не только в  «эхе девяностых». За прошедшие 3 года число новорожденных упало вовсе не на 8-8,5%, а на целых 17%, из них только в 2017 году – на 11%. Коэффициент суммарной рождаемости снизился с 1,78 ребёнка на 1 женщину в 2015 году до 1,59 в 2018-м, и именно это послужило главной причиной спада. Это произошло на  контрасте с ещё недавней эйфорией властей от успехов в демографической сфере и  вопреки новым демографическим инициативам, запущенным с 2018 года.

Что же произошло? Мне как специалисту очевидны две главные причины: во-первых, экономический кризис, всю тяжесть которого приняло на себя население, а во-вторых, изначально порочная, а в дальнейшем непоследовательная политика с временным характером программы материнского капитала.

С первой причиной всё просто: во всём мире рождаемость в кризис падает. Однако в большинстве развитых стран это отражается главным образом на рождении первых детей, радостное событие откладывают до лучших времён. У нас же сильнее всего упала рождаемость вторых детей. Мною обнаружена сильнейшая корреляция доходов населения и коэффициента суммарной рождаемости вторых детей год спустя – 0,96 на участке 1991-2018 гг., то есть кривая рождаемости год спустя практически повторяет кривую доходов, тогда как корреляция третьих рождений с доходами немного слабее, а первых –  практически отсутствует. Сильнейшая связь рождаемости вторых детей с доходами возникла в  2007 году – в момент запуска программы материнского капитала.

Доходы населения росли вплоть до середины 2014 г., и согласно данной гипотезе падение рождаемости должно было начаться во второй половине 2015 года. Однако вплоть до лета 2016 года рождаемость вторых детей продолжала расти, достигнув очень высокого для развитых стран уровня, и начала резко падать только с сентября 2016 г. Решение о продлении программы материнского капитала (пМК) было принято за 9 месяцев до этого, 3 декабря 2015 года.

Моя гипотеза состоит в том, что жаркая дискуссия о целесообразности продления пМК, разгоравшаяся между социальным и экономическим блоками Правительства в 2013-2015 гг., нашла живой отклик у тех, кто планировал обзавестись вторым ребёнком. Учитывая угрозу отмены материальной помощи, часть людей поспешили родить второго ребенка, пока еще программа действовала, и  сейчас мы наблюдаем провал (многие из тех, кто мог и хотел родить, уже родили). Тем не менее рождаемость вторых и последующих детей намного превышает уровень 2006 года и, видимо, до него уже не опустится.

Материнский капитал как минимум отчасти станет причиной того, что у  поколения женщин, родившихся во второй половине 80-х гг., доля родивших второго ребёнка из тех, кто уже имеет одного, превысит 70%. В последний раз такое было у поколений 50-х гг. рождения, чей репродуктивный период в основном пришёлся на  80-е годы, когда ввели декретный оплачиваемый отпуск и запустили антиалкогольную кампанию. Рождаемость третьих детей после запуска пМК выросла ещё сильнее: уже сейчас у матерей 1978 года рождения с двумя детьми 30% имеют третьего. По прогнозам, у женщин поколения второй половины 80-х эта доля превысит 35%.

Программа материнского капитала стала российским ноу-хау, мерой, которая не  имела точных аналогов в мире и которая, очевидно, положительно повлияла на рождаемость. Она имеет как общероссийский федеральный вариант — 453 тыс. рублей за рождение или усыновление второго ребенка (деньги, которыми можно сразу погасить ипотеку или помочь ребенку-инвалиду, или потратить не ранее чем через три года на улучшение жилищных условий, образование ребенка, или вложив в накопительную часть пенсии матери ребенка), так и региональные выплаты, которые различаются в зависимости от региона, обычно составляют за третьего ребенка от 50 до 300 тысяч рублей.

Семейная политика в развитых странах

Однако успехов вследствие запуска пМК всё равно недостаточно. Во-первых, рождаемость первых детей с 90-х гг. не выросла, а в последний кризис упала. Во-вторых, если сравнивать рождаемость России с развитыми странами (а по  структуре она ближе к развитым странам, чем к развивающимся, да и полной статистики для развивающихся нет), то видно, что во множестве стран рождаемость вторых детей существенно выше, чем в России. В первую очередь это касается стран Северной Европы, наряду с англоязычными странами и Францией. Правда, в этих странах на демографическую и семейную политику тратится ежегодно более 2,5% (до 4,5%) ВВП, в то время как у нас около 1% ВВП. Ряд развитых стран имеет и более высокую рождаемость третьих детей, прежде всего США, а также Ирландия, Исландия, Швеция и, видимо, Франция и Новая Зеландия. И если в США это объясняется большой долей меньшинств и высокой степенью религиозности и консерватизма значительной части населения, то в других странах это может быть результатом успешного построения социального государства, то есть «капитализма с человеческим лицом», что подразумевает большие расходы на последовательную семейную политику, которая облегчает жизнь женщин и семей с детьми.

В современном мире рождение ребёнка, а тем более нескольких детей, совершенно не выгодно экономически. 

Если в аграрном обществе дети приносили пользу уже с малых лет, то сейчас весь поток благ, включая время, идет от родителей к детям, вплоть до достижения ими возраста родительства или даже позже. А число вариантов занятости и досуга, помимо детей, постоянно растет. В этом и есть одна из фундаментальных причин снижения рождаемости. 

Ни в одной развитой стране мира рождаемость не обеспечивает полного замещения родительских поколений даже в перспективе. Однако ближе всего к  порогу простого воспроизводства населения находятся уже упомянутые США, Новая Зеландия, Исландия, Ирландия и Франция, чуть хуже ситуация в Англии, Швеции, Норвегии и Австралии. На противоположном полюсе страны с экстремально низкой рождаемостью: все азиатские «тигры» — Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг, и почти вся южная Европа — Испания, Италия, Португалия, Греция, Кипр.  

В чем ошибки российской демографической политики 

В 2015 году Россия входила в первую десятку из 50 стран с самой высокой рождаемостью и даже сейчас, после падения, находится примерно в середине. До  введения пМК мы стабильно находились или в самом конце списка снизу, или в  нижней трети стран по уровню рождаемости.

Однако новые меры, внедренные с прошлого года, а именно ежемесячные выплаты малоимущим, у которых рождается первый или второй ребенок, длящиеся до достижения детьми возраста полутора лет, не смогли обеспечить рост рождаемости. Это неудивительно, поскольку такой подход является странным куцым гибридом демографических и социальных мер. От демографии тут взят контроль над очерёдностью (выплаты только первым и вторым детям) и ограничение года рождения (только с  2018), а от социалки – строгий критерий нуждаемости (среднемесячный доход в  семье не выше 1,5 прожиточных минимумов на человека); в довершении всего выплаты продолжаются всего полтора года. Экономия налицо — сумма выплат по  новым мерам не превысит 50 млрд рублей в год, в то время как по пМК ежегодно выплачивается около 350-400 млрд. рублей. В то же время известно, что строгая адресность мер по критерию дохода «убивает» любой демографический эффект. Заведомая неэффективность новых мер — результат того, что чиновники, принимающие решения, постоянно путают демографическую политику с  семейной. Они явно не анализировали зарубежный опыт, который показывает, что на одни и те же меры демографической политики рождаемость первых детей реагирует гораздо слабее, чем вторых и третьих.

Необходимые меры для повышения рождаемости

Очевидной и эффективной мерой поддержки рождаемости стало бы расширение пМК на третьего ребёнка — выплата дополнительного миллиона рублей к уже существующей пМК за второго ребёнка. Сейчас третьих детей рождается в 2,5 раза меньше, чем вторых, так что расходы на новую меру окажутся примерно такими же, как сейчас на пМК, с гарантией позитивного эффекта. Такая сумма эквивалентна дополнительной комнате в квартире в большинстве городов, за исключением Москвы, Московской области и  Санкт-Петербурга. При этом необходимо убрать любые декларируемые сроки окончания пМК, объявив программу бессрочной. Ведь именно стабильность и уверенность в завтрашнем дне действительно способны поднять рождаемость.

Возможно, стоит расширить направления использования маткапитала, например, на покупку инвестиционных товаров (сельхозтехники, грузового транспорта) или семейных автомобилей отечественного производства с числом посадочных мест больше 5. Сейчас стимулирование рождения третьих детей лежит на региональных бюджетах, в то время как введение пМК на федеральном уровне позволит передвинуть все региональные программы на одного ребёнка «выше», что позволит сократить расходы регионов по этим программам примерно в 3-4 раза.

Также стоит рассмотреть вопрос о введении безусловных ежемесячных выплат на  каждого ребёнка (а если и делать ограничение по уровню дохода, то на уровне 10-15 прожиточных минимумов), как в Евросоюзе. Размер только прямых выплат в  рамках семейной и демографической политики необходимо довести до 2-3% от ВВП.

Помимо прямых выплат, необходимо предложить работодателям стимулы в виде налоговых льгот и уменьшенных прочих отчислений в государственные фонды с  доходов родителей, имеющих трёх и более детей. Наконец, можно подумать о  дифференцированной ставке подоходного налога в зависимости от числа детей.

Многое уже было сказано про строительство детсадов и яслей. Однако практически ничего –  про излишнее госрегулирование таких заведений со стороны всевозможных проверяющих органов, что делает массовое появление семейных детсадов (как во Франции) маловероятным.

Перспективным выглядит создание института государственных субсидируемых нянь, расширение масштабов их подготовки на базе медицинских и педагогических ВУЗов.

Наконец, самое мощное решение, на мой взгляд, – это изменение солидарной пенсионной системы на семейную. Например, когда дети полностью или частично выплачивают деньги родителям на пенсии со своей зарплаты. Такая система будет стимулировать рост не только количества, но и «качества» детей, а также обеление рынка труда. Даже в рамках существующей солидарной распределительной пенсионной системы за каждого последующего ребёнка, начиная с третьего, необходимо снижать возраст выхода на пенсию не на смешной 1 год, а на 5. Ведь если бы у всех было по одному ребёнку, то в существующих условиях рано или поздно пришлось бы поднять пенсионный возраст до 73-75 лет и выше; если бы по 2 – то до 64-66 лет, а если бы по 3 ребёнка – то только до 58-60 лет.

Про миграционную политику разговор особый. Кратко: Россия далеко не  настолько экономически привлекательна для мигрантов, чтобы нам было из кого выбирать. Поток мигрантов из Украины иссякает. Из-за спада в экономике и  падения рубля зарплаты в Китае стали выше наших, и среднеазиатские работники начинают переориентироваться на огромный и уже вовсю дефицитный китайский рынок труда. К тому же России нужна не столько временная трудовая миграция, сколько на ПМЖ и более сбалансированная по полу. Программа возвращения соотечественников после долгой пробуксовки заработала и сейчас позволяет принимать около 100 тысяч иммигрантов в год на ПМЖ. Однако этого недостаточно.

В большинстве авторитарных режимов, где все-таки проходят выборы, электоральные правила и практики являются предметом борьбы и торга между властью и оппозицией. Власть занимается электоральными манипуляциями, оппозиция пытается добиться более честных выборов путем протеста или оказывая поддержку власти по каким-то другим важным для нее вопросам. Бойкоты, уличные протесты, сделки с властью имеют разные последствия, но режим во всех случаях испытывает давление и вынужден постоянно калькулировать выгоды и издержки электоральных изменений или их отсутствия.  

Автор: Сергей Рыженков, политолог. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен»

Зимой 2011–2012 годов в России возникло массовое движение «За честные выборы!». Небывалое количество участников уличных акций свидетельствовало о понимании обществом важности электоральных требований. Однако в дальнейшем оппозиция не смогла использовать мобилизационный потенциал выборной тематики, а уступки со стороны власти оказались косметическими: вернули выборы губернаторов, но ввели муниципальный фильтр для кандидатов; снизили требования к регистрации партий, но продолжили регистрировать не по закону, а по желанию и т.п. Последние президентские выборы вновь поставили вопрос о роли электорального протеста в актуальной российской политике.

Забастовка избирателей: ставки и выигрыши

В 2018 году на президентских выборах главным инструментом манипуляции стало недопущение претендента от внесистемной оппозиции к участию в выборах. В предыдущие годы оппозиционные кандидаты также получали отказы в регистрации, и поэтому выборы нельзя было считать свободными (free), но эта тема оставалась в тени вопроса о честных и справедливых (fair) выборах. Это было связано с тем, что претендентов в кандидаты на пост президента, способных составить конкуренцию представителям власти, не было. Поэтому отказ в регистрации Владимиру Буковскому в 2008 году и Эдуарду Лимонову в 2012 году, непринятие ЦИК подписей за выдвижение Григория Явлинского в том же 2012 году не становились источником антиавторитарной мобилизации общества – события оставались точечными, новостными, не имевшими никакого продолжения.

То, что не допущенный к выборам по откровенно надуманным основаниям Алексей Навальный мог стать реальным конкурентом Владимиру Путину, подтверждается фактом довольно эффективной борьбы оппозиционного политика с многократно превосходящими силами на выборах мэра Москвы в 2013 году. И судя по деятельности оппозиционного политика в последующие годы и особенно в год, предшествующий выборам, его популярность и возможности выросли. Возникла полусетевая-полупартийная организация, проводящая в десятках городов страны массовые протестные уличные акции, в том числе несогласованные, появились интернет-ресурсы, имеющие многомилионную аудиторию.

Однако сам по себе факт недопуска реального конкурента власти не вызвал массового возмущения среди избирателей. Это можно считать свидетельством успешности манипулятивной политики режима. С одной стороны, в России выборы верховной власти с самого начала являлись разовой краткосрочной процедурой, слабо связанной с межвыборным периодом. От выборов к выборам дезориентировать и обманывать не имевших никаких политических знаний и минимальный опыт политического участия граждан становилось всё проще. С другой стороны, персонализация власти, особенно в послекрымский период еще в большей степени, чем ранее, побуждала бóльшую часть избирателей не придавать значения процедурным вопросам.

Но протест против недопуска кандидата не ограничился, как в прежние годы, сферой обличающей риторики и попытками юридического оспаривания. Навальный объявил и организованно провел забастовку избирателей: проходили уличные акции, активно велась агитация избирателей за неучастие в несвободных выборах, рекрутировались наблюдатели, готовые отслеживать нарушения, направленные на фальсификацию данных о явке.

Режим, разумеется, ожидал несогласия Навального с исключением из выборов президента, но, контролируя СМИ и поведение других кандидатов, рассчитывал на максимальное стирание из повестки выборов этой темы. Однако забастовка избирателей набирала обороты, и власть решила активно противодействовать ей, так как в случае ее успеха – ощутимого уменьшения явки – возникала угроза снижения рейтинговой популярности Путина, и серьезно увеличивался политический вес Навального и внесистемной оппозиции.      

Результаты деятельности власти на этом фронте противоречивы. Задача по получению нужных цифр и беспроблемному переизбранию Путина была решена, но кампания по проведению забастовки избирателей, усиленная противодействием властей, позволила Навальному играть важную роль в президентских выборах, формально в них не участвуя. Непреднамеренным эффектом стало превращение темы явки в одну из главных тем президентских выборов и, как следствие, фактическое признание властью Навального единственным оппонентом, конкуренция с которым несет угрозу. Интерпретация цифр отошла на второй план.

Не менее важно, что в выборной тематике после 2011–2012 годов вновь обнаружился протестный мобилизационный потенциал (чего нельзя сказать о парламентских  выборах 2016 года). Очевидно, что это не относится к так называемому «пропутинскому большинству», но в оппозиционном сегменте граждан помимо политических сторонников у Навального появились новые последователи, готовые поддерживать его антиавторитарную деятельность, включая борьбу за свободные и честные выборы. Наверное, одной из самых популярных фраз в репортажах с уличных акций и в дискуссиях в соцсетях стало варьируемое на разные лады заявление: «Я не во всем согласен с Навальным, но…»

Эволюция без борьбы?

Ситуация может показаться парадоксальной, но системные партии, признавая авторитарные выборы нечестными и несправедливыми, стремятся только к тому, чтобы президенту принимать постоянное участие в этих электоральных постановках. Стандартным публичным объяснением такого поведения является возможность донести до избирателя какие-то важные идеи. Но каждый раз идеи получают довольно низкую поддержку. Тогда в ход идут заявления о том, что условия конкуренции были несправедливыми, а подсчет голосов нечестным. В следующем электоральном цикле всё повторяется.  Значимых усилий по изменению электоральных правил и практик не прилагается, но системные партии вновь заявляют о стремлении донести идеи, будто бы что-то в электоральных правилах и практиках изменилось. Показательно, что в 2011–2012 годах системная оппозиция дистанцировалась от движения «За честные выборы!».

Вероятно, системные партии, выходя на выборы, занимаются не только обманом избирателей, но и самообманом. Они могут руководствоваться соображениями, схожими с теми, которые уже встречались в истории. Самюэль Хантингтон  приводил 14 примеров «опрокидывающих», или «ошеломляющих» (stuning),  выборов в разных странах мира — когда авторитарный режим спонтанно терпел поражение.  Однако во всех этих случаях демократизация происходила вследствие референдумов или проведения первых выборов после долгого перерыва. Ни одного примера победы оппозиции на главных выборах в долгоиграющих авторитарных режимах, держащих выборы под контролем, в списке нет. Тем не менее идея электорального перехода к демократии получила развитие: Андреас Шедлер и Стаффан Линдберг стремились теоретически обосновать такую возможность. Однако первый в явном виде указывал на фактор борьбы оппозиции за изменение электоральных правил (чего в случае системной оппозиции в России не наблюдается), второй ссылался на опыт демократизации Ганы, в котором такая борьба в 1992–2000 годах имела место. Идея, что демократизация может быть достигнута эволюционным путем, без особых усилий со стороны оппозиции за электоральные изменения не подтверждается ни эмпирически, ни теоретически. Тем не менее, похоже, она служит ядром идеологии, оправдывающей образ действия (= бездействия) системной оппозиции.

Перспективы электорального протеста

По завершении президентских выборов возможности протестной мобилизации, связанной с электоральной тематикой, естественно, иссякли. Ее остроумное соединение с протестом против планов повышения пенсионного возраста в рамках всероссийской акции 9 сентября вряд ли можно считать в этом плане чем-то большим, нежели напоминание о важности борьбы за выборы. Люди вышли на улицу именно против пенсионной «реформы» и политики российских властей в целом.

Вероятнее всего, до парламентских выборов 2021 года протест если и будет развиваться, то по другим – не электоральным – тематическим линиям (попытка внесистемной оппозиции принять участие в выборах в московскую городскую думу в 2019 году вряд ли вернет силу электоральному протесту). Далеко не всякая политическая кампания, приуроченная к этому периоду, может принести успех внесистемной оппозиции. Если недопуск лидера внесистемной оппозиции к участию в президентских выборах не вызвал массового возмущения в обществе и не стал стимулом для системной оппозиции для пересмотра стратегий, то факт нерегистрации партии Навального и, следовательно, ее неучастия в выборах в Госдуму имеет еще меньше шансов стать основанием для массовых протестов.  

Между тем, режим будет вести последовательную работу по подготовке к президентским выборам 2024 года, манипулируя, если понадобится правилами игры во всех сферах политики. В частности, уже сейчас можно зафиксировать успешный выбор момента для повышения пенсионного возраста и налогов: к выборам 2021 года эта тематика утратит какую-либо остроту. При этом неизбежное принесение в жертву результатов некоторых региональных выборов в нынешнем и, возможно, следующем сентябре не только является малой платой за пенсионную «реформу», но и способствует тому, чтобы системная оппозиция не пересматривала свои стратегии в расчете на сохранение или даже увеличение парламентского представительства в 2021 году.

Однако надо учитывать, что, не регистрируя партию Навального и не допуская ее на следующие парламентские выборы, режим стимулирует внесистемную оппозицию сосредоточиться на мобилизации массовой поддержки в других формах: уличных акциях, расследовательской деятельности, развития оппозиционных медиа, политического волонтерства, денежных пожертвований, возможного выхода на кампании неповиновения и т.п.

Чтобы препятствовать росту протестных настроений и неизбежному в этом случае повышению популярности Навального, нужны будут не только полицейские меры, но и политические действия, сопоставимые по силе воздействия с присоединением Крыма. А это в свою очередь даст новую пищу для контрмобилизации со стороны оппозиции.

В этих условиях стимулы для ведения собственной игры могут получить партии  системной оппозиции, в том числе – в зависимости от количества полученных в 2021 году мест в парламенте. Как резкое увеличение, так и снижение представительства в парламенте (это уже случалось с КПРФ — в 2003 году она получила 51 место в Госдуме, в 2007 – 57. После скачка в 2011 году до 92 мест в 2016 году произошло снижение – 42 места) может стать причиной для пересмотра стратегии в преддверие 2024 года.  Примеры того, как лояльные режимам оппозиционные партии входили во вкус настоящей политической борьбы по мере нарастания проблем у авторитарных властей, можно найти в истории Бразилии, Мексики, Уругвая, Сенегала, Ганы и других стран.

В любом случае электоральная проблематика в протесте будет периодически возникать. Нельзя исключать, что она может даже оказаться на первом месте в связи с решением проблемы «второго третьего» срока Путина. Примеры, когда подобное происходило, правда, в еще более невыгодных для режимах контекстах, – Бразилия и Южная Корея в 1980-х годах: там проводились парламентские выборы, но выборы президента были непрямыми, поэтому объединяющим оппозицию лозунгом стало требование прямых выборов. В Мексике, как и в Бразилии в 1990-е годы основным требованием оппозиции стало проведение электоральных реформ. Во всех этих случаях дело закончилось демократизацией.


Страницы проекта в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире