planperemen

План перемен

10 августа 2018

F

Ролик подготовлен проектом «План Перемен». Наши страницы в Facebook, «ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен».

Говоря о необходимых нашей стране переменах, мы обычно имеем в виду преобразования политических и экономических институтов. Но обычно в теории модернизации выделяется еще один важный момент, без которого преобразования невозможны: способность общества адаптироваться к переменам, в том числе к тем, которые произойдут в ходе будущих экономических и политических реформ.

Если с институтами у нас благодаря Путину и его команде дело обстоит очень плохо, то с адаптацией российских граждан к переменам более или менее нормально. Еще трудные девяностые годы показали, что народ перемены проклинает, но вымирать упорно отказывается, адаптируется, несмотря ни на что.

Автор: Дмитрий Травин, научный руководитель Центра исследований модернизации ЕУ СПб. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

В те годы адаптация была самой что ни на есть примитивной, но вполне работоспособной. Сразу после гайдаровской реформы люди, потерявшие привычный заработок, бросились подхалтуривать всюду, где придется. Вчерашние инженеры становились челноками, ввозившими импорт. Вчерашние офицеры – бандитами, крышующими новоявленных предпринимателей. Простые мужички калымили на своих машинах, развозя днем и ночью пассажиров. Простые бабки высыпали в людные места с продуктами, продавая батоны тем самым калымящим мужикам, у которых не было времени найти магазин. Поначалу бабки стояли с одним батоном (поскольку на второй уже не было «оборотного капитала»), но со временем превращались в «акул капитализма». Капитализм был диковатым, но адаптивным.

Понятно, впрочем, что такая адаптация не слишком хороша. Она характерна для уходящих поколений. Для тех, что выросли в старой системе и не обрели навыков к адаптации. К возникшей в пореформенное время сложной ситуации эти люди стали приспосабливаться не потому, что умели жить по-новому, а лишь благодаря своей жизненной силе, не дававшей им забиться в угол и скулить от жалости к себе.

Новые поколения стали адаптироваться иначе. Они с самого начала своей взрослой жизни привыкали к мысли, что ничего гарантированного в этом мире нет, а потому надо обладать навыками, которые позволят временами менять работу и место жительства да, возможно, и привычный образ жизни. Надо улыбаться клиенту и начальству. Надо работать там, где есть деньги. Надо исходить из имеющихся возможностей, а не следовать тупо раз и навсегда избранной жизненной цели.

Подобная адаптация новых поколений к рынку идет и сейчас, несмотря на всю застойность путинской системы. Прогрессивные реформы власть остановила, чтобы не осложнять себе жизнь, и тем самым затормозила модернизацию. Но остановить склонность молодых людей адаптироваться к реальности совершенно невозможно. Это все равно, что остановить саму жизнь – переменчивую, нестабильную, склонную то бить ключом, то бить по голове.

Правда, нынешняя адаптация тоже не без греха. В искаженной экономике рационально мыслящий человек и адаптируется с искажениями. Наукой, на которую власти махнули рукой, занимается все меньше молодых людей, а в госкомпании и в силовики устремляется все больше. Минусы этого поведения очевидны. Но так бы вели себя при режиме путинского типа и немцы, и англичане, и американцы – представители наиболее модернизированных обществ современного мира. В стране с уродливыми правилами игры игра неизбежно будет уродливой. Поэтому нам нужны реформы. Плохая «новость» состоит в том, что их при Путине мы уже не дождемся. Но хорошая в том, что молодые люди, которые рано или поздно окажутся в ситуации перемен, будут к ним готовы значительно лучше, чем поколения, столкнувшиеся с преобразованиями в девяностых.

Что это означает для будущих реформаторов? К тому времени, когда в России откроется, наконец, окно политических возможностей для осуществления перемен, у нас сложится ситуация, с одной стороны, похожая на ту, что сложилась к началу 1990-х гг., а с другой – совершенно не похожая.

Похожей она будет в том смысле, что многие рабочие места придется ликвидировать, поскольку нормально развивающаяся страна не может нести столь большого бремени военно-промышленного комплекса, армии, правоохранительных органов, неэффективных госкомпаний, коррумпированного чиновничества. Конечно, масштабы структурной перестройки будут значительно меньше, чем в прошлом, поскольку Путин с Медведевым напортачили не так сильно, как Сталин с Брежневым. Но все же люди неизбежно станут терять работу.

Непохожей ситуация окажется в том смысле, что по своим взглядам, по устремлениям, по жизненному опыту «жертвы» новых реформ будут людьми совершенно иного типа, чем их дедушки и бабушки. И оказавшись в похожем положении, желать они будут совсем иного, чем «жертвы» реформ минувших лет.

Парадоксальность положения страдальца 1990-х гг. состояла в том, что он не знал, как ему адаптироваться к новым условиям жизни, но при этом, как правило, не склонялся к левой идеологии. Возвращения к социализму большая часть населения России не желала. Слишком еще свежи в памяти были товарные дефициты, переходящие порой в пустые прилавки, и унылое идеологическое давление, при котором даже непартийные люди должны были в той или иной степени отдавать дань бессмысленному коммунистическому ритуалу. То, что люди не хотели возврата к прошлому, показали и результаты референдума 1993 г., и голосование (через «не хочу») за разочаровавшего уже к 1996 г. Бориса Ельцина, и отсутствие симпатий к КПРФ, которую поддерживала часть населения, но без особых надежд.

Люди той эпохи были деморализованы сложными и непонятными им обстоятельствами. Они в равной степени не хотели и левого поворота, и тех реформ, которые приходилось терпеть. Отсюда, кстати, быстрое увлечение в нулевые годы Владимиром Путиным, при котором и доходы подросли, и возврата к пустым прилавкам не случилось.

Парадоксальность положения будущих страдальцев состоит в том, что они смогут гораздо легче адаптироваться к новым обстоятельствам, но при этом склонны будут, по всей видимости, к левому повороту в политике. Необходимость адаптации к переменам станет для них неприятным, но вполне понятным сюрпризом, поскольку они выросли уже в мире, где все постоянно меняется. А симпатии к левым идеям, к мерам по снижению неравенства, к проведению антиолигархической политики постепенно начнут доминировать из-за того, что нынешний режим с его право-консервативными ценностями, клерикализмом идеологов, цинизмом правителей и очевидной несправедливостью социального устройства будет к тому времени вызывать примерно такое же моральное отторжение, какое в свое время вызывал брежневский режим – столь же лживый, циничный и бесперспективный, как путинский.

В принципе это не такая уж плохая ситуация для реформ. Если в 1990-е гг. российские власти при сохранявшейся долгое время либеральной риторике быстро перешли к самой что ни на есть примитивной левой социально-экономической политике (нищенские и почти уравнительные пенсии, государственные подачки неэффективным предприятиям для бессмысленного сохранения трудового коллектива, денежная эмиссия, обесценивающая честно заработанные сбережения), то в новых условиях подобная политика вряд ли будет восприниматься жертвами структурной перестройки с удовлетворением. Люди, умеющие адаптироваться к трудностям, скорее, пожелают, чтобы им дали возможность найти себя на новом месте, чем захотят получить подачки, позволяющие доживать свою жизнь в нищете, ничего толком не желая и кляня судьбу за внезапно свалившиеся с неба перемены. Таким образом, реформы будущего для адаптации к ним населения потребуют на практике, скорее, либеральных мер, чем популизма. Но вот в риторике левизна, бесспорно, будет доминировать. Церковные иерархи и торговые олигархи, манипуляторы финансовые и манипуляторы парламентские, силовики, подавляющие свободу, и смысловики, играющие сознанием, – все будут вызывать столь же сильное отторжение, какое вызывали партийные аппаратчики в прошлом.

Какой может и должна быть люстрация в судебной системе? Можно ли уволить всех судей, которые принимали неправомерное решение? Как набирать новых судей? Второй круглый стол проекта «План Перемен» на тему судебной реформы был посвящен вопросам очищения судебной системы.

Участники:

Кирилл Титаев, ведущий сотрудник Института проблем правоприменения при Европейском университете в Санкт-Петербурге.

Михаил Беньяш, адвокат

Денис Примаков, юрист, международный эксперт ОБСЕ

Ирина Яценко, общественный защитник

Ольга Попова, главный редактор «Плана Перемен»

Можно ли полностью очистить судебную систему следующим способом: вывести всех судей за штат, объявить новый конкурс (все это время судьи продолжают работать), а в один прекрасный день объявить новые составы судов?

Кирилл Титаев: Почему этот вариант приведёт только к радикальному ухудшению? У нас плюс-минус 30 тысяч судей. Из них примерно половина работает в поселениях с низкой численностью населения, низкой представленностью людей с высшим юридическим образованием. Если мы возьмем нормальный райцентр или небольшой город, как правило, судьи районного суда – наиболее квалифицированные юристы из тех, что есть. Попытаться взять всю «Пепеляев Групп» (сколько у них? 1000 человек?) и разогнать их по Анадырям и Усольям-Сибирским. Есть подозрение, что это не сработает. Ссылка и высылка элиты как инструмент усиления окраин примерно с 50-х годов XIX века не очень работает. Раньше удобно было: совершил образованный человек уголовное преступление, убил кого-нибудь и его — хоп, на 20 лет в Сибирь помощником губернатора. Вот польза. Сейчас, я боюсь, не получится. Поэтому идея про тотальную проверку, тотальное обновление и тотальный новый наем очень симпатичная, но просто нереалистичная.

Ольга Попова: А почему это противоречит? Ну вот объявляется новый набор.

Кирилл Титаев: Зачем объявлять новый набор, если мы все равно наберем старых?

Ольга Попова: В сёлах, допустим, будут те же судьи, если правильно то, что вы говорите. А может быть, туда вернется чей-нибудь сын или внук. Суть в том, что это не мешает набрать нам тех же, но где-то произойдёт обновление.

Кирилл Титаев: Вы не сможете даже на 2 месяца оставить страну без судов первой инстанции. Соответственно, в этой ситуации, как только вы всех выводите за штат, проверка становится имитационной процедурой. Всегда, с неизбежностью в любой стране. Поэтому тотальный перенаем — это будет как перенаем полиции. Там тоже сделали переаттестацию всех. Кто делал переаттестацию? Местные руководители.

Предположим, вы не доверяете представителям судебной системы. Вот у вас в каждом регионе нужно создать аттестационную комиссию. Это не Москва и Петербург. Мы берём, например, Краснодар, и нужно из местных юридических кадров создать аттестационную комиссию. Мы возьмём трех ректоров местных университетов, юристов по образованию — не идёт. Представителей адвокатского сообщества будете набирать? А там будут вопросы личной мести. Представителей гражданских активистов? А у них есть достаточная квалификация, чтобы оценить квалификацию судей? Кто будет отбирать? Депутаты местных заксобраний?

Подобная система реалистична только в том случае, если у вас власть захватывает насильственно партия, и члены этой партии, руководствуясь революционной целесообразностью, а никак не меритократическими критериями, фильтруют этот судейский состав.

Полный перенаем — это нереалистичная история без экспорта 30 тысяч инопланетян с высочайшей судейской подготовкой.

Ольга Попова: У меня только одно замечание, что всё это время суды продолжают работать. То есть речь не идет о том, что на время конкурса они отстраняются.

Кирилл Титаев: Так не бывает.

Ольга Попова: Почему не бывает?

Кирилл Титаев: Есть прекрасная цитата Сергея Степашина: «Что делает любая структура, которая находится в состоянии реорганизации, с которой все выведены за штат? Она перестаёт работать». У вас судьи изобретают себе больничные, внеочередные отпуска, больных детей. Мы так наблюдали реорганизацию в нескольких больших ведомствах. Прокурорское следствие, например, в процессе создания следственного комитета лежало примерно 2 месяца. У них там направляемость дел была… В общем, там такое масштабнейшее падение. Просто заболела любимая бабушка, старый отпуск нужно отгулять. То есть то, что вы таким образом ломаете судебную систему в ноль на какой-то период, в общем, не обсуждается.

Ольга Попова: И второй вопрос по вашим тезисам. Допустим, не хватает людей, чтобы направить всех судей обновить, но в аттестационную комиссию можно направить в Краснодарский край, например, нескольких человек из Москвы?

Кирилл Титаев: По какому принципу вы их будете отбирать?

Ольга Попова: Допустим, есть судейское сообщество. Бывшие судьи, разные инстанции, есть адвокатские конторы с хорошей репутацией.

Денис Примаков: У адвокатов будет если не месть, то некоторое специфическое отношение к судьям. Представитель из Краснодарского края подтвердит, что они не очень-то любят судей. Так же и прокуроры. Прокуроры так же не любят судей, как судьи не любят прокуроров. Поэтому получается замкнутый круг. Правильно Кирилл говорил: «Кого мы будем набирать?». Даже для квалификационной коллегии судей.

Может быть одна из высказанных вами идей — привлечь бывших судей. В некоторых странах это производилось, когда специальные комиссии возглавлялись бывшими судьями, бывшими судьями Верховного суда, Конституционного суда, и они готовили отчет, но не производили отбор. Они могут подготовить отчёт о том, что кто-то годен, кто-то не годен, но не будут это делать ручками, как это называется. Поэтому я соглашусь с Кириллом полностью, это нереалистично в данных мерках.

Михаил Беньяш: У меня иногда розовые кровавые мальчики в глазах гуляют после некоторых процессов, мне хочется просто всех разогнать. Но это такие мечты. Я понимаю, что, к сожалению, этого нельзя сделать.


Можно ли обновить судебную систему постепенно, начиная с Верховного суда?

Михаил Беньяш:  Александр Верещагин в нашу прошлую встречу высказался, что судебной системы нет, и её необходимо не реформировать, а создавать.  Когда мы в прошлый раз встречались, я был не согласен с ним, с тех пор прошло почти полгода, у нас в Краснодарском крае произошел ряд неких событий, после чего я пересмотрел свою позицию. Я считаю, что в тезисе «надо создавать с нуля» он прав. Единственная оговорка — создавать с верхних, с высших судов, опускаясь вниз. То есть начиная создание с нуля Верховного суда, кассационных судов с нуля, апелляционных судов с нуля. А если к тому времени, когда будут воссозданы апелляционные суды, в судах первой инстанции еще останется не зачищено, тогда заняться и ими.

Кирилл Титаев: Если мы имеем в виду модель, о которой говорил Михаил, когда мы сначала обновляем Верховный суд, потом обновляем некоторые окружные суды, потом, может, субъектовые суды и только потом суды первой инстанции, это та модель, которая хотя бы теоретически реализуема. У неё есть свои минусы, но она реалистична.

Михаил Беньяш: У нас есть пример реалистичности (не знаю, насколько он позитивный, но в принципе выполнимый) — это разгон бывшего арбитража и набор коллегии по экономическим спорам. Страна, по большому счёту, примерно год жила без высшего арбитража, и у нас суды из округов тоже потряхивало, ломало, но в целом мы увидели, что жить стало неприятно, но коллапса не произошло. Мы стали проигрывать больше налоговых споров, практически все. Предприниматели скрипнули зубами, адаптировались и к этому.

Но если говорить о Верховном суде, полторы сотни «бездельников» выгнать и набрать адекватных юристов, я думаю, со скрипом мы сможем. Конституционного суда у нас как бы нет, и мы уже привыкли жить без него вообще. А вот 150 юристов уже нормальных у «пепеляевцев» набрать, у других — из адвокатуры, профессуры.


Может судебная система реформироваться сама, если просто дать ей независимость от других ветвей власти (отменить назначение всех судей Администрацией президента)?

Денис Примаков: Если это власть, то у неё должны быть полномочия, она себя должна воспринимать, как власть. На сегодняшний момент судьи воспринимают себя, как ведомственные чиновники, они не видят себя отдельно от всей этой властной структуры. В первую очередь нужно их обучать, они должны взять независимость сами. Как там у нас было — свободу не дают, её берут.

Пока они сами не почувствуют, что не подчиняются властному установлению администрации, председателю суда и тем более прокурору, ничего не поменяется. Вы можете набрать абсолютно честных, хороших. У них через год-два будет такая же деформация, как у нынешних судей. И мы придём через 5 лет к таким же ситуациям, которые есть сейчас. В 36-м году в США Рузвельт затеял big deal, что называется «большая реформа». Много было споров, которые дошли до Верховного суда в Соединённых Штатах Америки. Я напомню, там всего 9 судей, и 7 из них выступили против этого big deal-а. Тогда появилась конструкция судейского активизма, judicial activism, установилась теория, что судьи сами должны решать и не бояться. Если вы посмотрите, у нас особых мнений и не осталось, теперь даже в Конституционном суде одно-два, может, за год они выносят. А это один из показателей независимости.

Ольга Попова: Как этого достичь практически? Вот приходит новая власть.

Денис Примаков: Через обучение. Пока мы их не обучим этому, ничего не произойдёт.

Кирилл Титаев: Я полностью согласен с тем, что говорил Денис. Первое, что важно понимать: за условные 4 года добиться существенных сдвигов в этом направлении в лучшую сторону невозможно. Любой реформатор, который вам говорит: «Мы сейчас придём и в первые  6 месяцев нового президентства сделаем что-то такое, что приведёт к изменениям, которые почувствуют граждане», — беззастенчиво врёт, осознанно или неосознанно.

Заменить все кадры невозможно. Изменения кадровые без изменений структурных не дают в общем более или менее ничего, а структуры быстро не меняются. Но есть некоторый пакет историй, которые более глобальны, которые могут давать, могут закладывать основу этих изменений. Это то, о чём мы говорили в тот раз. Это изменение власти председателей, это то, что мы говорим о независимости. В этом случае мы видим, как судьи начинают менять свое поведение, потому что у нас есть довольно большая региональная вариация. Там, где исторически сложившаяся тотальная вертикализация, совершенно иное поведение судей, чем в регионах, где есть некоторые свободы и относительная конкуренция внутри сообщества. Значит, одна из важнейших историй, я присоединяюсь, — это образование и рекрутинг.

Существующих судей не нужно образовывать. Нужно учить тех людей, которые становятся судьями. Во-первых, у нас должна прекратиться ситуация, когда 75 процентов всех лиц, вступающих в судейскую должность, имеют опыт секретаря и помощника и никакого другого. Этот человек пришёл на достаточно простую механическую работу, в этой работе себя проявил, и проявлял в этом качестве довольно долго, и поднялся. Всё, он уже подчинённый. Это люди, которые не стесняются при мне, при постороннем человеке звонить председателю и уточнять, как надо решить дело. Не в режиме «посоветоваться со старшим коллегой», а в режиме «Иван Иваныч, скажите, что тут решать». Для них это уже норма. В этой ситуации изменение требований к судьям на входе и до того, как они куда-то пропадают, и это можно сделать законными средствами, в отличие от люстрационных механизмов.

Длинная, большая подготовка новых судей. Длинная — это год-два. Французско-португальская модель, которая позволяет добавлять туда относительно свежие независимые силы с выпускниками, которые, по сути, становятся профсоюзом новых судей против старых судей, и тем самым позволяет им, будучи заброшенными куда-то, где была открытая позиция, не попадать тотально под местную власть, под председателей и так далее. Тогда в перспективе 10-15 лет, как и любая судебная реформа (они быстрее не делаются), мы получаем ощутимые, видимые глазом изменения.

Денис Примаков: Нужно поднять возрастной ценз для судей до 40-50. Потому что когда молоденькие судьи, которым 26 лет, после окончания рабочего дня идут в клуб, это немножко диссонирует с их статусом, который они должны нести. Поэтому 35 — минимум.

Ольга Попова: У меня здесь просто ворох вопросов. Во-первых, если такой возраст, получается, что новых судей мы воспитаем действительно очень не скоро. Мне, как человеку, который задумывается о реформах, кажется, что это очень рискованно, поскольку в какой-то момент может произойти откат назад. Придёт новое правительство, потом опять могут прийти реакционеры, и тогда это всё вообще лишено смысла, получается. Есть такое мнение, что в целом для реформ примерно 2 года окно существует. Пусть за эти 2-4 года так сильно не почувствуется эффект от реформы, но можно ли заложить механизмы, так обновить систему, чтобы она дальше двигалась в нужном направлении?

Кирилл Титаев: На нашем уровне развития шансов улететь в тотальную диктатуру очень мало. В рамках имитации демократических институтов ничего не получается демонтировать. Как вы будете аргументировать откат этой реформы, оставаясь в рамках демократического театра кукол? Даже в короткое окно возможностей можно сделать довольно много, что потом сложно демонтировать даже при консервативном откате.


Нужна ли люстрация и какая?

Ирина Яценко:  В регионах сращение судебной системы, судей, прокуроров, следователей, мэров, всяких других чиновников, мне кажется, намного больше, чем в Москве. Потому что в правозащитные организации обращаются люди, которые связаны не только с политикой, абсолютно обычные люди, столкнувшиеся с судебной системой, когда невозможно доказать свою правоту. Говорить, что мы можем пару судей поменять, а потом постепенно-постепенно что-то реформировать, мне кажется, не получится, к сожалению.

Я вижу выход действительно в увольнении всех судей – да, какое-то время система не будет работать. Пусть это будет месяц, три месяца. Но, к сожалению, моё мнение — мы должны через это пройти. По-другому никак.

К сожалению, то, чего я за год насмотрелась в этих судах, не позволяет видеть других перспектив. На уровне районных городских судов кем заменить — самый главный вопрос. На мой взгляд, должны быть люди, которые будут избираться другими людьми. Возможно, это могут быть люди из коллегии адвокатов, которые избираются муниципальными собраниями. Я не согласна с возрастным цензом, потому что встречала очень много достаточно разумных людей, которым по 20-27 лет. И встречала абсолютно, извините меня, неадекватных, которым по 45.

Если говорить о контроле, то ничего, кроме внешней юрисдикции на первое время, я не вижу, к сожалению, для Российской Федерации. Хотя бы на уровне областных или того же Верховного суда она нужна.

Кирилл Титаев: Можно справочно? Потому что можно услышать несколько вариантов того, что люди называют люстрацией. Полная люстрация прошла вот только в одной стране мира. Называлась она денацификацией и проводилась оккупационными властями. Во всех остальных случаях люстрации практиковались 2 видов.

Первое — это так называемая проверка. По этому пути пошла большая часть Восточной Европы. Когда раскрывались архивы и персональная информация, люди проверялись на сотрудничество, на совершение осознанных преступлений, которые подтверждались документально. Принципиальное отличие от судебного процесса там было в том, что не действовали оправдания того рода, что «я делал это по приказу, по принуждению». Потому что понятно, что в большей части случаев сотрудничества со спецслужбами это было связано с давлением, шантажом и т.д. Если бы это был обычный уголовный процесс, а не люстрационный, суды бы приняли во внимание и оправдали человека, который совершал преступление, сотрудничая со службами. Соответственно, это 2-я люстрационная модель.

Более частая и такая вот более или менее происходящая в переходных обществах, когда создаётся некоторый блэкбук, то есть набор некоторых событий, реже лиц, которые объявляются преступлениями постфактум, и по ним производится какое-то рассмотрение дел людей, которые были вовлечены в эти события. Иногда это захваты власти, иногда пытки, иногда какие-то судебные процессы, иногда расстрелы. Но вот люстрация такая тотальная в отношении достаточно крупной социальной группы произошла в Германии дважды. Один раз — в отношении членов национал-социалистической немецкой рабочей партии, а второй раз — в отношении сотрудников Штази.  

Денис Примаков: И судьи ГДР.

Кирилл Титаев: И судьи ГДР, да. Подобная вещь удалась Эстонии, похожая очень. Потому что у Эстонии была Финляндия, которая говорит почти на том же языке, там дистанция очень небольшая, они взаимопрозрачны. Но у нас нет с вами рядом ещё одной России, чтобы она была ну хотя бы на 300 миллионов.

Денис Примаков: Я уже давно пришел к выводу, что народ – это вещь такая, его куда направишь, туда он и идет, и если, допустим, завтра, условно Навального изберут, или его назначат, или он сам придет к власти, то через месяц все так же будут дуть в дудочку Навального, а не против него. Здесь надо подходить, как вы говорите, структурно. И для этого есть понятие transitional justice, «переходное правосудие». Это комплекс мер, не только люстрация, сюда входит ряд других вещей – работа в архивах, работа с обучением, работа с отстранением от должности, то есть люстрация. Вообще, 18-я статья ЕСПЧ, конечно, хорошая, но я напомню, что по люстрации ЕСПЧ высказывался, что у того, кого отстраняют, тоже есть права. Дело  латвийского Адамкуса и т.д. Поэтому и тут надо подходить более комплексно, а не речами о будущем нашем хорошем и светлом. Я в него просто не верю.

Михаил Беньяш: Я вкратце. Самое важное, если говорить о реформе судебной системы, это должна быть реанимация, понимаете? Неотложные реанимационные меры. Образование – это очень здорово, и я полностью поддерживаю, но есть мероприятия, не терпящие отлагательств. Первое – это системная проблема открытости судов, которые у нас сейчас закрыты полностью, это системная проблема, решить ее действительно легко, и она сразу же принесет оздоровление. Вторая — это проблема назначения судей через фильтр администрации президента. Уберем фильтр, начнется самостоятельное оздоровление. А потом уже и остальное с образованием, я прямо поддерживаю всеми руками.

Судьи – первая инстанция, у нас крайне дисциплинированные люди, у них там селекция проведена, крайне дисциплинированные и крайне трусливые. Они запуганы. Тот, кто чуть-чуть смелый судья, в суде недолго будет. Чуть-чуть самостоятельный – через год-два все, до свидания, пошел вон отсюда. То есть селекция трусливых дисциплинированных работников. В целом, если поменяется позиция высших судов, то нижестоящие судьи, какими бы они преступниками ни были, на мой взгляд, возьмут под козырек и начнут профессионально творить правосудие и выносить, как это ни странно, адекватные решения.

Ольга Попова: Я хочу подвести итог этой части про так называемое очищение, люстрацию. Мы все слышали Ирину, на самом деле это такая эмоциональная речь, которая действительно трогает, то есть действительно можно подписаться под каждым словом, и многое перекликается с заявлениями Алексея Навального. И если после этого приходит новая власть, советуется с экспертами, понимает, что действительно всех судей не заменить, это невозможно, и остаются те же судьи, которых вы считаете преступниками. И действительно активисты могут на это смотреть косо. Я считаю, но это мое личное мнение, что тут можно делать, надо говорить с людьми. Наверное, надо новой власти, уже придя, объяснить, что возможно, а что невозможно. Просто объяснять каждый шаг, объяснять очень популярно.  Я бы хотела так подытожить экспертное мнение. Как я понимаю, все солидарны сейчас, по крайней мере, из присутствующих, и довольно большое количество тех, кого нет, что весь вопрос — в независимости судебной власти, что сначала нужна независимость и обновление верхушки. И дальше, да, действительно, видеосъемка, аудио, и все случится не сразу, будут какие-то моменты, которые станут раздражать, но со временем этот механизм сработает и очистит всю систему.

Четвёртый, и формально последний, срок Владимира Путина начался с пенсионной реформы: власть готовилась к этому последние несколько лет, а как только президент получил обновлённый мандат, весьма технократично приступила к ее реализации. Повышение пенсионного возраста очень похоже по своей управленческой стилистике на корпоративное решение, принятое внутри гигантской бизнес-структуры с жёсткой внутренней субординацией. Реформу тихо одобрили в кремлёвских кабинетах, а затем безальтернативно донесли до парламента при полном игнорировании политических факторов: проблемы ответственности элит, слабой легитимности решения, а также беспрецедентной для путинского режима непопулярности реформы. Повышение пенсионного возраста стало не только ударом по рейтингам, но и сильнейшим испытанием для истеблишмента.

Автор: Татьяна Становая, руководитель аналитической фирмы R.Politik. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

Когда государственные решения проводятся технократами, закладываются предпосылки для политических кризисов. Повышение пенсионного возраста было озвучено как практически принятое решение в апреле этого года. С тех пор прошло всего три месяца, и за этот относительно короткий период политический класс оказался в ситуации необычного кризиса – кризиса политической ответственности при нарастании конфликтности внутри власти, того, что Владимир Путин изживал из «системы» калёными политическими реформами в течение всего первого президентского срока.

Сначала о реформе заявил Дмитрий Медведев 28 апреля в интервью программе «Вести недели». Тогда даже не было сформировано новое правительство, а ожидающий перетряски социальный блок выступал категорически против повышения пенсионного возраста. Казалось бы, вот главный политический камикадзе – премьер-министр, ожидающий переназначения и обречённый проводить в жизнь решения, которые, с высокой долей вероятности, превратят его в одну из самых ненавистных для россиян фигур, легко встающих в один ряд с «антигероями» 90-х (Егором Гайдаром, Анатолием Чубайсом, Виктором Черномырдиным). Однако ничего подобного тому, чего ожидали многие наблюдатели, не происходит: Медведев, оказавшись самым высокопоставленным чиновником, продвигающим реформы, не стал бросаться грудью на амбразуру и как-то постепенно растворился в тумане общей политической безответственности за принимаемое решение. Быстрое сбрасывание соответствующего законопроекта Госдуме тут же сделало именно нижнюю палату парламента центром этого болезненного процесса.

Главным спикером от правительства по реформе стал вовсе не Медведев, а две деполитизированные фигуры: соавтор реформы Антон Силуанов и технический исполнитель – министр труда и социальной защиты Максим Топилин. Медведев даже не пришёл в Госдуму при рассмотрении законопроекта в первом чтении: отдуваться за весь кабинет министров пришлось Топилину. Все это в значительной степени опровергает популярную версию, в соответствии с которой Медведев – расходный материал четвёртого срока Путина. Главным «реформатором» оказался вовсе не он, а Минфин, цинично и по-бухгалтерски настаивающий на необходимости повышения пенсионного возраста и отрезающий любые пути к компромиссам.

В странном положении оказалась и Госдума: руководство нижней палаты парламента подхватило реформу, как брошенные в ее сторону горящие угли, – поддерживать приходилось, стиснув от боли зубы. Отсюда и появление совершенно необычных для слаженно работавшего путинского режима форм политического саботажа: попытки спикера Госдумы апеллировать к администрации президента и добиться от нее более широкого участия власти в общественной дискуссии (как и санкции на саму дискуссию), стон по поводу некорректно оформленных заключений региональных парламентов, несогласованные с Кремлем обещания пересмотреть и смягчить реформу во втором чтении. Главными же спикерами по реформе стали фигуры, связанные с именем Володина, – глава фракции Сергей Неверов и глава социального комитета Андрей Исаев.

Пенсионная реформа неизбежно стала одним из факторов, усугубивших противоречия между новым руководством «Единой России» в лице Андрея Турчака и спикером Госдумы Вячеславом Володиным. Высказавшийся 22 июня секретарь генсовета партии Андрей Турчак лишь призвал коллег к единству и предупредил о недопустимости критики реформы. Звучало как укор в адрес депутатов-единороссов в Госдуме и депутатов в региональных заксобраниях. Партия власти «Единая Россия» все более отчётливо поляризуется между фракцией и партией: Турчак пытается держаться публично в стороне от пенсионной реформы, рассчитывая, что подконтрольная Володину фракция сделает грязную работу, а фракция делает вид, что оказалась единственной политически ответственной силой в стране. «Единой России» все труднее сохранять единство: 26 июля появилась информация о том, что замсекретаря генсовета «Единой России» Сергей Железняк подал заявление об отставке, а единственная проголосовавшая против реформы Наталья Поклонская оказалась в опале.

А что же на фоне всего этого Кремль? Главный ответственный за внутреннюю политику Сергей Кириенко формально продвижением пенсионной реформы не занимается, но в реальности становится ключевым теневым менеджером, в задачи которого входит ее продавливание усилиями всей партийно-законодательной «вертикали». Есть основания полагать, что еще в апреле в Кремле в весьма узком составе было принято решение добиться быстрого и безусловного принятия законопроекта в первом чтении, что должно было зафиксировать заведомо завышенные ставки. Задача заключалась в убеждении элиты в том, что реформа если и будет смягчена, то минимально, а принятие законопроекта должно состояться любой ценой в обозначенный срок – 19 июля. Именно это и был первый этап главной спецоперации начала четвёртого срока Путина.

Управляемый откат

Сразу после первого чтения наступила вторая стадия этой спецоперации – управляемый откат назад и появление поля для дискуссии. Буквально на следующий день после первого чтения, 20 июля, реформу впервые прокомментировал Владимир Путин, который, если упрощать, сказал главное: «Никакое окончательное решение не принято». Депутаты Госдумы, лишённые возможностей для манёвра и проголосовавшие солидарно за реформу, оказались подставлены. За счет них реализовался пошаговый план продвижения давно принятого решения, в соответствии с которым сначала на публику выносится максимально жёсткий вариант, а затем по инициативе президента смягчается до более социально приемлемых форм. Госдума пыталась сыграть роль заступника пенсионеров (главный тезис – повышение пенсий), а оказалась «злым следователем».

Удивляет на фоне всего этого одно – политическая расточительность президента и его администрации. Решение о повышении пенсионного возраста без диалога с обществом и без комплексной социальной программы по улучшению качества жизни было продавлено за счёт политического капитала нижней палаты парламента, правительства и региональных властей. При этом от «нагрузки» были в той или иной степени освобождены регионы, в которых в сентябре запланированы выборы. Но такой подход не учитывает среднесрочные последствия – голосование в регионах проходит не один раз в шесть лет, а ежегодно, а значит, негативные последствия неизбежны для всех регионов, где выборы пройдут в ближайшие годы.  Избирательный подход к региональным «единороссам», когда одним позволено увильнуть от соучастия в непопулярном решении, а другим не оставили поля для манёвра, будет разъедать «вертикаль».

Главный вызов пенсионной реформы для режима заключается в том, что каждый «центр» влияния в условиях кризиса политической ответственности пытается использовать ситуацию для ослабления своих «противников». 

Кураторы внутренней политики, политически оставаясь в тени, извлекают выгоду от ослабления Володина и его людей, брошенных в эпицентр пенсионной реформы. Госдума этому предписанию всеми силами сопротивляется, накачивая свою «субъектность» и необычную для путинской системы самостийность. Турчак, получивший в управление «Единую Россию», завис между двух огней, так и не научившись воспринимать партию власти как свой домен (он им пока и не становится), но при этом мечтая изжить из нее «фракцию» в нынешнем виде и институционализироваться в «вертикали».

Единственным источником легитимности нынешнего режима является Владимир Путин. Но сейчас впервые он становится одновременно и источником делигитимации: неаккуратное отношение к партии власти, федеральному и законодательным парламентам, региональным элитам при продавливании пенсионной реформы, к которой Путин публично якобы не имеет никакого отношения, – крайне рискованная игра, способная нанести удар по системе в целом. Отыграть назад (смягчить законопроект), безусловно можно (и это будет сделано осенью). Однако гораздо сложнее будет убедить общество, что путинский режим продолжает существовать, несмотря на странное принятие непутинского решения (законопроекта в первом чтении). «Где президент?» – вопрос, который все чаще звучит в кулуарах, формулируя встречный: «Может ли режим, в котором критично значимая реформа стартует без президента, называться путинским?» Если тенденция депутинизации режима продолжится, то уже не Путин будет занимается подготовкой транзита власти к 2024 году, а система займётся транзитом Путина.  


«План Перемен» в Facebook«ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен»

Во второй половине июля Госдума приняла ряд законов для совершенствования работы общих и военных судов. Называется это громким словом «реформа», но согласиться с таким определением сложно. Оптимизация структуры не приведет к реальной независимости судебной власти, исход политических дел по-прежнему будет предрешен, а старые проверенные судьи останутся в системе дольше, чем предполагалось. Что изменится и почему это мало на что повлияет?

Автор: Александр Верещагин, доктор права. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

В чем суть преобразования судебной структуры, которое вступит в силу в сентябре 2019 года? Какие проблемы оно призвано решить? Поводом к изменению стало то обстоятельство, что в настоящее время в  областных судах совмещаются апелляционная и кассационная инстанции. (Кассация – это пересмотр вступившего в силу решения, обычно уже после апелляции). Таким образом, президиум областного суда вынужден пересматривать апелляционные определения своего собственного суда. Разумеется, при апелляционном и  кассационном пересмотре судьи все-таки  разные, но тем не менее они хорошо знают друг друга, поскольку сидят в  одном здании, зачастую в соседних кабинетах. Подобной проблемы давно не существует в  арбитражных судах: там принцип «один суд – одна инстанция» был без особого шума и криков о «великой реформе» внедрен еще 15 лет тому назад.

Для лучшего понимания опишем ситуацию с помощью таблицы, где показано, какие именно судебные инстанции исчезнут в результате реформ и  чем они будут заменены. Упраздняемые судебные инстанции зачеркнуты, а новые выделены курсивом. В правой колонке для сравнения приводится ситуация в арбитражных судах.

               Суды

 

 

 

 Инстанции

Дела, начинаемые в мировом суде

Дела, начинаемые в районном суде

Дела, начинаемые в областном (или равном ему) суде

Дела,

подведомственные арбитражным судам

Первая инстанция

Мировой суд

Районный суд

Областной суд

Арбитражный суд субъекта Федерации

Апелляционная инстанция

Районный суд

Областной суд

Профильная судебная коллегия Верховного Суда РФ

Апелляционный суд общей юрисдикции

Арбитражный апелляционный суд

Первая кассационная инстанция

Президиум областного суда

Кассационный суд общей юрисдикции

Президиум областного

суда

Кассационный суд общей юрисдикции

(в настоящее время отсутствует)

 

Кассационный

суд общей юрисдикции

Арбитражный кассационный суд

Вторая кассационная инстанция

Профильная коллегия Верховного суда РФ 

Профильная коллегия Верховного суда РФ 

(в настоящее время отсутствует)

 

Коллегия по экономическим спорам Верховного суда РФ 

Надзорная инстанция

Президиум Верховного суда РФ 

Президиум Верховного суда РФ 

Президиум Верховного суда РФ 

Президиум

Верховного суда РФ 

 

Отныне принцип «один суд – одна инстанция» будет соблюден везде, кроме Верховного суда. В нем надзор продолжит совмещаться со второй кассацией. Это довольно удивительно, поскольку сам же Верховный суд инициировал разделение нижестоящих инстанций. Однако реформировать  таким же образом самого себя он не желает.

Есть странности и  с распределением судейской нагрузки. После намеченного преобразования на лестнице обжалования вместо 85 президиумов областных судов на всю страну будет девять отдельных кассационных судов, которым перейдут «по наследству» примерно 220 тысяч дел в  год. Это довольно значительная цифра. А те дела, которые начинаются по первой инстанции в областных судах, будут рассматриваться одним из пяти новоучрежденных апелляционных судов общей юрисдикции. Таких дел около 2,5 тысяч в год. К ним добавятся еще около 8 тысяч апелляций на промежуточные решения областных судов. Вот ради этих 10,5 тысяч решений и учреждаются пять новых судов, в  которых будет заседать 181 судья. Выходит 58 дел в год на судью – завидная работа! Это втрое ниже нынешней (отнюдь не высокой по меркам РФ) нагрузки судей апелляционной инстанции.

Полезно обратить внимание на «довесок», который, как это водится в системе имитационного парламентаризма, появился лишь к третьему чтению, так что в пояснительной записке ни слова не говорится в его оправдание. Речь идет о повышении предельного возраста пребывания в  должности для некоторых высоких судебных начальников. Как известно, сейчас судьи федерального суда занимают свои кресла до 70 лет, и  только председателям Конституционного и Верховного судов за их верную службу (разумеется, правосудию, а не какому-то конкретному лицу) была дарована исключительная привилегия – занимать свои посты пожизненно. Теперь подобная привилегия, хотя и  меньшая, распространяется на следующий слой высшей номенклатуры: предельный возраст для заместителей председателей КС и ВС, а также для председателей девяти планируемых кассационных судов общей юрисдикции и глав десяти существующих арбитражных кассационных судов повышается до 76 лет. Все это трудно интерпретировать иначе, как желание максимально продлить пребывание у власти лиц, находящихся на высших судейских постах. Вероятно, они рассматриваются как своего рода «гаранты стабильности». В целом, «реформа» явно пойдет на пользу судейской номенклатуре: в результате появятся несколько десятков новых начальников –  председатели судов, их заместители и председатели коллегий.

Реформа ли это, и какой должна быть реформа?

Что изменит данное преобразование судоустройства? В официальной системе координат действительно выглядит крупной реформой. Оно устраняет наиболее серьезную из признанных властью угроз независимости судей – указанный  выше конфликт интересов вследствие принадлежности судей разных инстанций к одному и тому же суду. В  реальности, однако, есть и другие, намного более серьезные угрозы независимости судей, которые официально признавать не принято. Это, во-первых, беспрекословная покорность всех судов высшей политической власти и, во-вторых, зависимость местных, региональных судов от особо могущественных лиц. Эти проблемы можно определить нарицательно, как «басманное» и «усть-лабинское» правосудие.

Ясно, что шансы господ Навального, Ходорковского или Улюкаева на оправдательный приговор нисколько не зависели бы  от того, разделены между собой кассация с апелляцией или нет, – они были и останутся нулевыми в любом случае.

Для исхода соответствующих дел не имеет никакого значения, сколько инстанций будет в одном суде. То же самое касается политически важных хозяйственных споров, подобных делу Башнефти.

От внимания серьезных инвесторов, решающих, вкладывать ли  сотни миллионов долларов в Российскую Федерацию или предпочесть ей какую-либо другую страну, данное обстоятельство вряд ли  ускользнет. Их не удастся ввести в  заблуждение подобными преобразованиями. Бизнес отлично понимает, что уровень правовых гарантий для финансовых вложений вряд ли повысится, и потому молча, не сообщая об этом никому, инвесторы продолжат выбирать другие юрисдикции. Мы даже не можем знать в точности, сколько теряет наша экономика вследствие признанного всеми (кроме официальной пропаганды) отсутствия поистине независимого суда.

В  конечном счете эта переделка не решает главной задачи судебной реформы – не порывает с наследием советского суда. В СССР были судебные органы, но не было судебной власти. Реальная власть была только одна – власть Политбюро и аппарата ЦК. Даже советское правительство (Совмин) не было реальным правительством, а  парламент был декоративным. То же самое, по большому счету, мы видим и  сейчас. Реальная власть во всей ее полноте принадлежит президенту РФ и его администрации – органу, деятельность которого не урегулирована никаким законом и который лишь  мельком упомянут в Конституции. Этот орган, располагающийся в кабинетах ЦК КПСС на Старой площади, «курирует» и суды, эффективно добиваясь вынесения нужных ему решений, о чем как-то раз вполне откровенно поведала судья Е.Ю.Валявина. В тех делах, в которых высшая политическая власть имеет насущный интерес и  которые она считает для себя принципиальными, правосудие отменяется, остается лишь видимость его. За сто лет, прошедших с момента установления советской власти, из этого правила не было ни одного исключения.

Даже меняя судоустройство, новый закон все равно сохраняет присущую судебной системе РФ многоинстанционность, унаследованную от СССР: дело может пройти через пять последовательных инстанций. В первой выносится решение, затем оно обжалуется в четырех. Эта лестница обжалований намного длиннее, чем в любом другом государстве: практически все страны довольствуются лишь  тремя инстанциями. Их было три и в исторической России по Судебным уставам 1864 года. Многоинстанционность – специфическая черта именно советской судебной системы: она была нужна властям прежде всего для того, чтобы иметь дополнительные способы пересмотреть любое неугодное им судебное решение. Это был инструмент политического контроля, осуществляемого через высших судейских иерархов. Однако он подрывал и подрывает принципы стабильности и окончательности судебных актов.

Только то преобразование, которое решит эти проблемы, заслуживает называться реформой. Принятые Государственной Думой перемены в судоустройстве их  отнюдь не решают, почему и невозможно считать это проявлением подлинного реформаторства. Что же касается внезапных кадровых новшеств, как бы  «контрабандой» включенных в законопроекты, то они и подавно укрепляют застой.


«План Перемен» в Facebook, «ВКонтакте» и на «Яндекс.Дзен»


Внезапно анонсированная, но давно обсуждавшаяся пенсионная реформа медленно, но верно становится главным фактором российской внутренней политики-2018. Все уже понимают, что даже «случайное» совпадение ее анонса с началом чемпионата мира по футболу и сезоном летних отпусков не помогло. При том, что в публичном медиаполе никакой критики нет, по данным различных опросов, 90-92% относятся к объявленной реформе отрицательно, даже официальные рейтинги Владимира Путина и Дмитрия Медведева ползут вниз. За ними следуют и будут следовать дальше рейтинги всех иных чиновников. При этом сам Владимир Путин реформу не комментирует, вся информационная тяжесть, очевидно, отведена правительству, но это явно не спасает. Граждане прекрасно понимают, кто реально принимает решения и назначает всех ключевых чиновников. Осенью, когда дойдет до реального принятия законопроекта, ситуация явно станет еще острее.

Автор: Александр Кынев, политолог. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

Критиками реформы сказано уже много, а будет сказано еще больше.  И о том, что эта тема никак не обозначалась в ходе президентских выборов, завершившихся 18 марта триумфальными 76,7% за Владимира Путина. И о том, можно ли вообще называть реформой ситуацию, когда в системе не меняется ничего (не решается вопрос формирования пенсионных прав и накоплений, льгот для отдельных категорий работников), кроме возраста выхода на пенсию.  И о том, что с учетом возраста дожития мужчинам по достижении пенсионного возраста останется жить 11 лет, а женщинам – 18, тогда как на Западе эти цифры больше, и пенсии внушительней.  

Может быть, реакция общества была бы другой, но по какой-то причине никто не счел нужным готовить эту реакцию, заранее снимать наиболее болезненные моменты, как это происходит в развитых странах. В результате спешка, с которой принимаются столь важные решения, затрагивающие всех, становится одним из ключевых факторов общего негативного отношения ко всей инициативе.

Почему тема пенсионной реформы настолько важна для России?

Во многом именно потому, что люди старшего возраста, более консервативные и часто ностальгирующие по временам СССР, исторически являются главной электоральной опорой власти в стране. Именно они главная аудитория контролируемых Кремлем телеканалов, создающих «параллельную окружающему миру реальность». Люди возрастные не знают иностранных языков, менее мобильны и обучаемы, им сложнее найти работу, и они, помимо информационного конформизма, еще и существенно зависят от социальной помощи государства – различных льгот, пособий и т.д.

Именно по базовой для власти социально-возрастной группе и бьет это реформа. При этом тех, кто уже на пенсии, в России около 37 миллионов человек (примерно 25%). Впрочем, они уже ее получают, и в их положении ничего не меняется. Главный объект удара – люди предпенсионного возраста. Тех, кто явно думает о пенсии в ближайшей перспективе, то есть тех, кто старше 50 лет (женщины 50-55 лет и мужчины 50-60 лет), и именно у них реформа резко меняет жизненные планы, а это 18 миллионов человек. Еще 9 миллионов — в возрасте 45-50 лет. 

В итоге реформа является неприятной новостью, вынуждающей менять жизненную стратегию, примерно для 27 миллионов россиян. Это наиболее активный и хорошо мобилизуемый электорат.

Именно опорой на возрастной консервативный электорат, основу «путинского большинства», можно объяснить многие публичные решения времен его президентства. Делалось и провозглашалось именно то, что этому электорату понравится. Это и символическая политика (возвращение советского гимна и иной советской символики и ритуалов типа военных парадов), и ставка на «защиту семейных ценностей» (борьба с ЛГБТ, усиление роли церкви, антизападная риторика и тд), даже присоединение Крыма – это фактически мощнейшая апелляция к политике имперской ностальгии и постимперской фрустрации. И именно те, кто был опорой власти, теперь поставлены ей под удар.

Вопрос пенсий во многом это и вопрос социального статуса, негласного контракта между властью и гражданами, который власть нарушает в одностороннем порядке. С возрастом выхода на пенсию в России связаны и другие социальные права, например, право на льготы при оплате жилищно-коммунальных услуг.

Почему власти пошли на этот шаг?

Необходимость реформы власти объясняют старением населения и стремлением обеспечить нормальный уровень жизни пенсионеров. Негласно говорится о потребности найти средства на выполнение нового масштабного майского указа В.Путина под названием «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года». Он содержит указания правительству, которому поручается увеличить численность населения, повысить уровень жизни россиян и создать для них комфортные условия жизни (включая обеспечение доступным жильем и улучшение качества автодорог), а также «условия и возможности для самореализации и раскрытия таланта каждого человека».

Скорее всего, политически решение о проведении реформы связано с сочетанием ряда факторов. С одной стороны, в новом правительстве переизбыток «бухгалтеров», и его социальный блок крайне ослаблен. Сокращать любые расходы для бухгалтеров естественно. С другой стороны, власти явно переоценили уровень собственной поддержки в условиях фактически неконкурентных выборов и то, как общество «проглотило» ряд иных непопулярных решений (например, введение сбора на капитальный ремонт домов).

То, что избирателям было в реальности больше не за кого голосовать, не означает, что они полностью одобряют то, что происходит.

При этом «системная» (то есть представленная в парламенте) оппозиция после комплекса мер 2012-2014 годов почти полностью утратила субъектность, целиком зависит от государственного финансирования, получает различные утешительные должности и привыкла согласовывать кандидатов на выборах самого разного уровня. Таким образом, ее реакции заведомо не боялись (и, как показали дальнейшие события, совершенно правильно – никаких попыток организации массового протеста системная оппозиция не предпринимает).

Что дальше?

Единодушная негативная реакция граждан на объявленную реформу, несмотря на ее тотальную поддержку в официальных СМИ,  стала для власти неприятным сюрпризом. Более того, в результате слабости «системной» оппозиции недовольство новой реформой немедленно было подхвачено главным лидером «несистемной» оппозиции Алексеем Навальным, ранее опиравшимся преимущественно на поддержку молодежи и образованных горожан, который назначил на 1 июля очередные акции протеста. Их массовость не имеет значения – середина лета, но политическая заявка сделана. Даже крайне слабые в России профсоюзы (их слабость – следствие их явной аффиляции с государством в советские годы) стала предпринимать попытки инициирования акций протеста, несмотря на «мертвый» летний сезон.

В настоящее время власти в очевидной растерянности. Данные СМИ указания давать позитивный PR реформе не помогают (в ход идет все, от рассказов про то, что в результате снизится миграция из стран Центральной Азии, до обещаний улучшить медицинское обслуживание). Попытки проведения легальных акций протеста блокируются, тем самым «системная» оппозиция дополнительно парализуется, чем пользуется Навальный.

К осени ситуация, очевидно, станет более острой. На пенсионную реформу могут наложиться последствия других неприятных для граждан и при этом чувствительных решений – рост цен на бензин, повышение НДС, рост тарифов ЖКХ из-за проблем с утилизацией мусора. Особенность российского общества – граждане не привыкли читать законы и думать об их последствиях, обычно реагируют на реформы, когда они уже состоялись. Так было и с либерализацией цен в начале 1990-х, и с монетизацией льгот в 2005, и со многими другими решениями. Поэтому недовольство граждан будет расти прямо пропорционально тому, как они лично будут сталкиваться с последствиями уже принятого решения. Постепенно будет возникать и увеличиваться прослойка крайне бедных людей, которых на работу уже не берут, а пенсии они не получают.

О массовых протестах как акциях гражданского неповиновения, очевидно, речи не идет. Причина как в «размазанности» последствий для разных групп граждан по годам, так и в том, что существует проблема с субъектом организации таких акций. Системные партии на это не способны, Навальный пока опыта работы с такими возрастными группами граждан не имеет.

Однако недовольство, несомненно, будет выражаться и в первую очередь в электоральном поведении. Речь как о падении рейтингов президента и премьер-министра,  так и о голосовании за «Единую Россию», которая всегда была производной от поддержки Путина. По иронии судьбы, иного способа выразить протест на выборах, кроме как голосовать за ту самую, почти не защищающую граждан «системную» оппозицию власти, у большинства избирателей просто нет. Даже если сама «системная» оппозиция (КПРФ, ЛДПР и другие) ничего не делает, чтобы получить эти голоса. При этом сохраняется риск, что чрезмерная пассивность и конформизм «системной» оппозиции будут вести к росту поддержки несистемных сил.

По этой причине власти могут пойти на то, чтобы расширить «поле допустимого несогласия», которое позволяется системной оппозиции. Выбор у них в этом отношении небольшой: или позволить больше самостоятельности лояльной оппозиции, или начнет усиливаться нелояльная. В результате реформа может немного оживить находящуюся в анабиозе партийную систему.

Наиболее проблемная зона – это территории, по климатическим причинам малопригодные для ведения подсобных хозяйств, которые дают возможности компенсировать низкие доходы жителям южных регионов страны. Однако жителям Крайнего Севера, Сибири, Урала, Дальнего Востока с помощью подсобных хозяйств компенсировать ухудшение социально-экономического положения не получится. Тоже самое касается жителей крупных городов, где подсобных хозяйств просто не существует.

Очень вероятно, что при сохранении негативной реакции на реформу, власти пойдут на смягчение ее положений (скорее всего, в виде вмешательства президента, который таким образом может попытаться компенсировать для себя имиджевые потери). Критики реформы утверждают, что экономическая ситуация позволяет обойтись без повышения пенсионного возраста (из-за высоких цен на нефть пополняется Фонд национального благосостояния, бюджет находится в профиците, уровень госдолга низкий, не говоря уже про дивиденды госкомпаний).

Проблему несправедливости реформы отчасти могла бы решить одновременная реформа системы льготных пенсий для чиновников и сотрудников силовых структур. Сейчас почти 30% пенсионеров в стране выходят на пенсию раньше срока — это неоправданно высокий процент, который не встречается нигде в мире. Это сотрудники органов власти и правоохранительных органов (ФСБ, МВД, Росгвардия, прокуратура, военнослужащие, гражданских госслужащие). Сейчас минимальный стаж  силовиков, дающий им право получать ведомственную пенсию, составляет 45 лет. За счет разницы стажа на севере и во время боевых действий рассчитывать на государственную пенсию бойцы и офицеры могут с 40 лет. В силовых структурах минимальный стаж выслуги сейчас составляет 20 лет, тогда как для большинства профессий нормальным сроком считается 30 лет работы. В отличие от шахтеров или инвалидов, эти люди обычно не имеют хронических проблем со здоровьем и сохраняют возможность работать — к примеру, военнослужащие после армии выходят на рынок труда и устраиваются охранниками или менеджерами. Многие из этих людей получают пенсии не через Пенсионный фонд, а напрямую из федерального бюджета — по статьям соответствующих ведомств. Для силовых ведомств в России фактически создана отдельная корпоративная пенсионная система, что негативно воспринимается остальным населением.

Существуют три сценария пенсионной реформы относительно силовиков:


  • Повышение минимального возраста выхода на пенсию с 45 лет до 50 лет с 2019 года


  • Повышение выслуги до 25 лет для сотрудников полиции с 2019 года


  • Повышение сотрудникам полиции в будущем выслуги до 30 лет


Известно, что поправки об увеличении минимального стажа для сотрудников внутренних дел уже подготовлены, только правительство пока медлит с их принятием. Три года назад правительство уже рассматривало сценарий повышения минимального срока службы с 20 до 30 лет, но этот вариант был отвергнут. Вообще предложения о повышении нижнего предела выслуги лет для сотрудников МВД звучат с 2013 года, когда экономика страны стала проявлять признаки стагнации, к чему спустя год прибавились санкции и упавшие цены на нефть.

Кардинальный вариант  пенсионной   реформы   силовиков  — отмена ведомственной пенсии как таковой. Самый жесткий сценарий развития событий, который предлагает Минфин, — это переход от пожизненных выплат силовых ведомств на единовременное пособие с последующим трудоустройством на гражданские должности.

Однако поддержка этой узкой прослойки людей для властей сегодня не менее важна, чем благополучие всех остальных пенсионеров, так как это не только ее опора, но и в значительной степени защита. Во многом это и есть основа самой властной элиты России. Таким образом, власти сейчас ищут варианты, какую часть собственной опоры обидеть больше, а какую меньше. Подобного конфликта между основой «путинского большинства» и властью не было все эти 18 лет.

При обсуждении концепции новой полиции в «прекрасной России будущего» обязательно речь заходит о люстрации. Мне кажется, это сакральная идея для России – разогнать и посадить, как будто в  генетическом коде зашита. Считается, что если разогнали и посадили – значит, вопрос решён. Нет, не решён. Самое интересное начинается дальше, нужно ответить на два вопроса: что делать с теми, кого ждет увольнение, и что делать тем, кто придет на их место.

Автор: Алексей Федяров, руководитель юридического департамента Благотворительного Фонда  «Русь Сидящая».Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

В общей сложности в  правоохранительных органах России работает приблизительно миллион человек. Несмотря на внушительное число, есть сторонники всеобщего увольнения.  Довод «Куда вы денете миллион человек?» пообтесался в спорах, отвечают на него по-разному, но суть одна: пристроятся, юристами ли, сторожами ли, но они же молодые и здоровые и работу себе найдут. Вот и толчок к развитию экономики, уйдут нахлебники с бюджета, возможно, даже  начнут приносить какую-то добавленную стоимость.

Относиться к этому можно по-всякому  — очевидно, что штаты правоохранки непомерно раздуты, они слишком дороги, и в любом случае их нужно пытаться сжимать, не радикально, но всё же. Нельзя допускать одного: безразличного «да разберутся как-нибудь». Псы опричнины не  обучены сеять и жать. Они ждут и получают свою миску, а если её нет, отбирают у  слабых. Впрочем, я не верю в миллион уволенных, на это не решится ни один теоретический лидер теоретической «прекрасной России будущего». Ибо нити управления государством исторически в России не у выборных органов, а в руках силовиков. Выпустить их разом не сможет себе позволить никто. 

Мне намного интереснее рассуждения на тему, какой будет «полиция будущего». Глубоких профессиональных рассуждений на эту тему нет, в основном это мысли умных и добрых людей, мысли общефилософской направленности, иногда их можно брать за базу для проработки, но чаще всего они построены на представлениях, но не знаниях.

Возьмем одну из популярных идей – дробление полиции, создание полицейских структур местного масштаба с  подчинением выборным органам местного самоуправления. Федерального подчинения таких структур не планируется, на уровне государства предлагается оставить «компактную федеральную полицию для расследования самых серьёзных подразделений, а также преступлений сотрудников правоохранительных органов». Авторы подобных теоретических выкладок походя разрешают вопрос существования следственного комитета (в текущем состоянии, видимо, его сохранить не предполагается) и создания единого следственного органа (та самая компактная федеральная полиция).

Исключительно сомнительна сама идея создания единого следственного органа. Это нежизнеспособно и крайне коррупциогенно. Однако не только это вводит в сомнения. Что есть «самые серьезные преступления»? Посмотрим данные сайта МВД РФ. Убийства? Их в прошлом году было совершено 9738, прибавим сюда 24552 факта умышленного причинения тяжкого вреда здоровью. Создание организованного преступного сообщества (это высшая форма преступной организации) – 198. Бандитизм – 86. Террористический акт – 37. Преступления с использованием взрывчатых веществ – 126. Контрабанда наркотиков – 711.

И это еще без коррупционных преступлений, каковых зарегистрировано 21948. Пусть преступления сотрудников правоохранительных органов составляют лишь часть из них, но это значительная часть. К примеру, лишь по итогам девяти месяцев 2017 года генеральная прокуратура отчиталась, что число сотрудников, привлеченных к  уголовной ответственности, составляло 1,3 тысячи человек. Практически все перечисленные выше преступления расследованы территориальными органами СКР и  МВД.

Авторы подобных концепций предлагают передать их «компактной федеральной полиции». Очевидно, что при таком подходе этот орган не сможет быть компактным, более того, он вберет в себя функции местных органов и тоже вынужден будет иметь подразделения в каждом субъекте федерации. Вопрос. Что же изменится по сути? Думаю, в этом случае речь идёт лишь о завуалированном перераспределении полномочий.

Рассмотрим сами муниципальные, сознательно раздробленные подразделения, которые предлагается создать. Что в них войдет? Дознаватели, следователи, участковые уполномоченные, служба охраны порядка (а куда без неё?), штаб, службы материально-технического снабжения и кадров, инспекторы административной практики, автомобильная инспекция, исполнительная инспекция, изолятор временного содержания, специальный приёмник для административно-задержанных. Это как минимум. Некоторые подразделения нужны не в каждом районе, это дорого, но  при такой реформе странно было бы иное, не повезёшь же своего задержанного в  другой, независимый околоток. Надо бы еще и какое-то специальное силовое подразделение, вдруг люди какие лихие бандой приедут гастролировать. А федеральных структур нет, они разогнаны; в том самом компактном подразделении только следователи, а  оперативной информации о готовящихся налётах не было, да и сейчас нет, и  внедрять в банду некого. Даже наблюдение организовать некому. Федеральные оперативные подразделения тоже люстрированы безжалостно, проект жесток.

Кстати, а где они в этой предполагаемой структуре, оперативные подразделения? Та компактная федеральная служба предполагается только для расследования.  Понятно, что ФСБ в реформу не вписывается никак и будет расформирована первой. А что будет со службами уголовного розыска, борьбы с экономическими преступлениями, контроля оборота наркотиков, с  оперативно-поисковым управлением, наконец? Куда их?

Раздробленные и разобщенные оперативные подразделения без единых федеральных централизованных баз учета: дактилоскопия, облик, розыск – бесполезны. А есть еще секретные оперативные базы, крайне важные в деле раскрытия преступлений. А ещё система оперативно-розыскных мероприятий (СОРМ). Организовать это в масштабах муниципалитета невозможно и, повторюсь, бессмысленно.

Подобные базы и правоохранительные структуры могут быть только федеральными с жесткой иерархией и автоматическим обменом криминологически и криминалистически значимой информацией.  Сама по себе идея создания муниципальной милиции очень неплоха, в сильно кастрированном виде она есть и сейчас, часть подразделений охраны общественного порядка финансируется местными бюджетами.  Но обособленное подразделение в масштабах муниципалитета слабо, да что там, совсем непригодно для работы с трансрегиональной и трансграничной преступностью, региональной и  федеральной коррупцией, для расследования пусть и незначительных, но  многоэпизодных преступлений с широкой территорией. Мелкие мошенники, к примеру, не связаны территорией и будут этим с благодарностью к авторам реформы пользоваться.

Как контролировать полицию

Есть и иные риски. Во многих регионах местная полиция, прямо подчиненная муниципальному (региональному) выборному органу, фактически станет инструментом местных элит по национальному или клановому признаку. Возможности влиять на это иерархически, путем ведомственных указаний уже не будет. Как не будет и возможности добиться справедливости, обратившись, к примеру, в тот самый выборный орган, поскольку важные решения руководители этих местных органов будут принимать консолидированно. И мнение защитников, правозащитников, борцов за права человека будет ими восприниматься с оглядкой на «старших», тех, кто и  определяет, кто будет сегодня депутатом, а кто полицейским.

Важно, что полиции как независимого института, полиции, которая «сама по себе», в России нет. Система правоохранительных органов – это конгломерат взаимопроникающих структур. МВД – наиболее ресурсно обеспеченная из них, это ведомство несет основное бремя следственной и оперативной работы,  на нём колоссальная нагрузка по обеспечению безопасности социума. Структуры, сдерживающие и контролирующие использование такой силы, необходимы будут всегда. Служба собственной безопасности – игрок в  этом деле незначительный, скорее для мелких фактов, для сохранения лица ведомства: видите, и мы чистим ряды.

Серьезно можно воспринимать ФСБ, контролируют они полицейских по своим учётам при процедуре допуска к государственной тайне и путем согласования назначений на руководящие должности. Ведёт ФСБ и оперативно-розыскную работу в системе МВД, получает информацию из негласных источников, использует средства наблюдения, снимает информацию с каналов связи и электронных носителей. Как правило, начальник ОСБ МВД – прикомандированный сотрудник ФСБ. Постоянно контролирует МВД прокуратура, от содержания людей в камерах до надзора за расследованием уголовных дел.

Хорошо ли  получается у ФСБ и прокуратуры? Конечно, нет. Коррупция запредельна. Но и «полицию будущего» оставлять без присмотра нельзя. Общественного контроля здесь мало, нужны и оперативные, и процессуальные возможности. Что же делать? Думать, изучать, анализировать, выслушивать профессионалов, изучать опыт тех, кто прошёл подобные реформы. Или думает, что прошёл.  Благо, время до «прекрасной России будущего» есть. С избытком.

Массовые протесты против мусорных свалок вынуждают власти к действию. Самое естественное и экологичное решение – перейти к раздельному сбору отходов, как это происходит во всем мире.  С его помощью можно снизить количество отходов в два раза, а со временем, развив переработку и компостирование, – в пять раз. За последние годы грамотность россиян в этом вопросе на порядок выросла. Однако законы о раздельном сборе буксуют, и именно сейчас может быть принято непоправимое решение – заключение соглашений о строительстве мусоросжигательных заводов сроком на тридцать лет.

Автор: Денис Старк, организатор экологического проекта «Мусора.Больше.Нет». Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

Удобно для чиновников, прибыльно для компаний

«Чтобы избавиться от мусора, нужно его сжечь», — к такой формуле склоняются российские чиновники. Зарубежные компании, производящие мусоросжигающее оборудование,  рады такому решению: в Европе вследствие протестов населения спрос на них снижается,  а например, в Воскресенском районе Московской области фактически одобрили строительство завода по проекту Hitachi. Для граждан это очень плохие новости. При сжигании смешанных отходов образуются опасные вещества, вызывающие рак. Зола, оставшаяся после сожжения, является очень токсичной, и проблема её захоронения становится ещё более трудной, чем захоронение самих отходов. В проекте строительства завода предполагается везти золу за 3 тысячи километров в Сибирь, но это летучий материал, а условия транспортировки не оговариваются.

Стоимость мусоросжигания в несколько раз выше, чем захоронения, а значит, потребуется поднимать сборы с населения. Вторсырье, которое можно было бы пустить в переработку и тем самым сэкономить ресурсы, фактически уничтожается.

При этом строительство мусоросжигательных заводов является основным сценарием Российского правительства как на федеральном, так и на региональном уровнях. Нет человеческого фактора, нет малого и среднего бизнеса, не надо ничего менять. Просто вместо свалки отвози мусор на завод, и он магически исчезнет в печи. Обслуживает все мусоросжигательные заводы одна компания РосТех, соответственно, с ней удобно выстраивать отношения.

Вот несколько примеров, как маскируются факты. Мусоросжигание называют термическим разложением отходов. Электричество, произведённое при этом, попадает под «зелёный» тариф (то есть это считается экологичным электричеством, наряду с ветряной и солнечной энергией). Приводится в пример мусоросжигательный завод в Вене, в центре города. При этом надо понимать, что в Вене львиную долю затрат завода составляет дорогой фильтр, который нужно регулярно менять, а поступающее на завод сырье тщательно сортируется – никаких батареек и ртутных ламп. Всё прозрачно и открыто для гражданского контроля. В России ничего подобного не предвидится.  Мусоросжигательные заводы проектируются рядом с онкологическими больницами, видимо, чтобы высокую смертность от онкозаболеваний можно было объяснить другими факторами. Академики РАН говорят о том, что при сжигании при температуре выше 1500 градусов расщепляются вредные диоксины и фураны, но никто не сообщает, что остывшие молекулы в трубе и в воздухе могут снова соединиться.

На сегодня строительство мусоросжигательных заводов — наиболее вероятный сценарий развития событий. Можно сказать, что это уже вопрос решённый, и если в ближайшие месяцы не произойдёт какого-то чуда, то решение это станет необратимым. Будут подписаны концессии на 30 лет с запредельно высокой стоимостью расторжения контракта. Более глубокий анализ ситуации с мусоросжиганием и возможные альтернативные решения приведены в блоге члена Экологического совета при губернаторе Ленинградской области Анны Гаркуши.

Раздельный сбор отходов как альтернатива

Есть и другой сценарий, но он маловероятен.  За прошедшие 10-15 лет была проделана огромная работа по просвещению населения и вовлечению в гражданскую экодеятельность в сфере отходов. Это не просто «волонтёрская движуха», это профессиональные социально и экономически устойчивые проекты, которые могут быть тиражированы на всю страну. Законодательство по отходам определяет механизмы, способствующие этому. Например, с помощью дифференцированного тарифа для домов с различным сбором отходов можно внедрить раздельный сбор во всех многоэтажках страны без создания социальной напряжённости и недовольства. Суть подхода в том, что дома, в которых нет раздельного сбора, платят за внедрение такого сбора в тех домах, которые этого хотят. В начале процесса желающих перейти на раздельный сбор мало, поэтому стоимость внедрения «размазана» по тысячам домов и никого не напрягает. В конце разница тарифов уже существенна, но так как почти все дома к этому моменту уже перешли на раздельный сбор, то возмущение населения минимально и очень точечно. Однако для внедрения этого подхода федеральное правительство должно принять постановление, разрешающее дифференцированный тариф.

Другой пример верного использования законодательных возможностей — это применение экологического критерия в госзакупках. Можно привести ещё много работающих подходов. Более 30 успешных примеров как предпринимателей, так и чиновников можно найти в книге «Путь в чистую страну». Однако, чтобы перейти от разовых успешных примеров к новой экономической системе и новой общественной норме, нужны мощные стимулы. Как мы видим из первого сценария, государство таким стимулом не будет. В силу раздробленности мусорного бизнеса и его внутренних противоречий, он не станет локомотивом такого развития. Остаётся общество. Я не питаю излишнего оптимизма. Описанный ниже сценарий крайне маловероятен, однако он всё-таки возможен. Во всяком случае, он гораздо более вероятен, чем, скажем, сценарий, что правительство вдруг изменит свои планы или весь мусорный малый и средний бизнес объединится и выдавит РосТех с рынка обращения с отходами. Таким образом, из двух невозможных и одного невероятного сценария выбираем невероятный.

Вот как это может происходить. Ситуация с отходами в Московской области может заставить население других городов задуматься, что рано или поздно их дети так же, как и дети в Волоколамске, попадут в больницы с отравлением свалочным газом или с онкологическими заболеваниями, если будут жить вблизи мусоросжигательных заводов. Для этого должна включиться эмпатия и сопереживание другим людям. Давайте представим, что чудо произошло и несколько миллионов россиян отнеслись к беде в Подмосковье, как к своей собственной, и у них появилась мотивация изменить ситуацию. Что они могут сделать? Протесты, пикеты, демонстрации не сработают – государство знает, как с ними бороться, и умеет их игнорировать. Кроме того, это небезопасно для участников, а значит, мало кто на это решится. Однако есть другой способ. Краеугольный камень мусоросжигания — это утверждение, что народ не дозрел. Проекты, доказывающие обратное, игнорируются. В 2010 году движение «Мусора.Больше.Нет» за 3 недели наладило раздельный сбор в многоквартирном доме. Проект экономически и социально устойчив и работает по сей день. В Рыбинском муниципалитете Ярославской области налажен раздельный сбор во всём районе. Инициатором выступил сотрудник муниципалитета. В Осташковском районе был успешно сделан проект по раздельному сбору отходов. Через 2  недели жители стали сортировать отходы и выбрасывать мусор раздельно. В Санкт-Петербурге более десяти тысяч человек регулярно сдают отходы на акциях движения «Раздельный Сбор». Это примеры, которые устойчиво работают даже без экологического сбора, дифференцированного тарифа и регионального оператора.

Я многократно лично разговаривал с чиновниками разного уровня от сотрудников муниципалитета до регионального и федерального министров. Реакция одна и та же: игнорировать эти факты и приводить примеры неудачных проектов по раздельному сбору отходов.

Выход из ситуации — показать, что народ не быдло. И если сотни проектов раздельного сбора и  десятки тысяч участников чиновники игнорируют и списывают на исключения, то нужно показать миллионы примеров. Технически это очень просто. Как я говорил выше, внедрение раздельного сбора в многоквартирном доме заняло у нас меньше месяца, включая поиск сбыта для вторичного сырья, логистику, договорные вопросы, обучение дворника, вовлечение жильцов. Это значит, что в идеале раздельный сбор во всех домах России можно внедрить за 4 недели при условии, что в каждом доме найдутся 2-3 человека, умеющих читать, пользоваться интернетом и готовых потратить 2-3 часа в день в течение месяца-двух. Это более чем возможно, с учётом того, что есть пенсионеры, домохозяйки, студенты, обладающие свободным временем. Предположим, что из миллиона людей, принявших проблемы в Московской области, как свои, найдётся несколько десятков тысяч тех, кто при некотором организационном потенциале внедрит раздельный сбор отходов в своём доме, проведёт сбор макулатуры в школе своих детей или поставит бокс для сбора батареек в своём офисе и сделает минимальное освещение своего проекта в социальных сетях или местных СМИ. Это будет происходить синхронно во многих городах России, иметь большой масштаб и освещение в СМИ и социальных сетях. Это совершенно позитивная, непротестная деятельность в рамках законодательства, за которую при всём желании невозможно привлечь к ответственности. Эти проекты даже не требуют координации и управления: инструкции, видеоматериалы и эксперты доступны в интернете (движение «РазДельный Сбор», Центр Экономии Ресурсов, «Мусора.Больше.Нет», ЭКА, коалиция PRO-отходы). Контакты для сбыта вторичного сырья для каждого района можно найти в интернете или в «жёлтых страницах». К какой реакции государства это приведёт? Игнорировать явление, которое включает миллионы участников, они не могут. Подавить не могут, так как при всём желании невозможно найти протестную или антигосударственную составляющую. Перехватить управление этим процессом государство тоже не может, так как централизованного управления нет, централизованного информационного или финансового потока нет. То есть ни одна из трёх привычных форм взаимодействия с населением (игнорирование, подавление, перехват управления) в этой ситуации не сработает. Возможно, я оптимист, но предполагаю, что в этой ситуации государство может начать «слушать» население. По-настоящему, а не через симуляцию слушания. Также это приведёт к разрушению установки «народ — объект, а не субъект».

Заключение

Хотя первый сценарий подкреплён нормативными актами, лоббированием госкорпорации РосТех, позициями многих министров и губернаторов, а второй основан на опыте всего нескольких десятков тысяч простых людей, я верю, что второй сценарий пока ещё возможен и каждый на своём месте, от жителя многоквартирного дома до редактора портала, может сделать свой выбор.

Пожалуй, ни один шаг российских властей в ХХI веке не встречал столь единодушного неприятия россиянами, как анонсированное правительством повышение пенсионного возраста. Массовые опросы говорят о том, что против этих изменений выступают свыше 80% россиян, а недавнее (пусть и небольшое, но заметное) снижение уровня поддержки Путина, Медведева и «Единой России» среди российских граждан напрямую связывают с пенсионной «реформой». Но означает ли это, что власти столкнутся не только с неприятием со стороны россиян, но и с массовыми протестами, способными подорвать стабильность режима?

Автор: Владимир Гельман, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и университета Хельсинки. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

На  общем фоне больших и малых социально-экономических протестов в различных странах мира Россия отличается довольно низким уровнем протестных выступлений граждан против тех или иных действий властей – число участников этих выступлений было и остается весьма низким на протяжении всего постсоветского периода. Главная причина этому – в слабости тех организаций, которые призваны защищать социально-экономические права граждан и отстаивать их интересы, прежде всего, профсоюзов. 

С советских времен профсоюзы на предприятиях были зависимы от менеджмента и обслуживали его интересы (в том числе и в отношениях с работниками), а новые профсоюзы, появившиеся в постсоветский период, оказывают на трудовые отношения довольно низкое влияние. В такой ситуации социально-экономические протесты не зарождаются сами по себе, даже если и когда недовольство политикой властей довольно высоко. Протесты, тем более массовые и масштабные, просто оказывается некому организовывать, а тем более поддерживать на протяжении длительного времени. 

Даже в 1990-е годы, когда экономический спад сопровождался резким снижением уровня жизни и длительными задолженностями по выплате зарплат и пенсий, протестные выступления в России оказались относительно невелики по  числу участников и по большей части замкнуты на уровне отдельных регионов страны. Как показал американский политолог Грэм Робертсон, главным фактором, определявшим тогда масштабы забастовок в российских регионах, были конфликты губернаторов с федеральным центром – главы регионов использовали протесты как средство давления на правительство страны с целью выбить из него долги по зарплатам бюджетников и по выплате пенсий. Неудивительно, что после выстраивания «вертикали власти» в 2000-е годы такое развитие событий стало практически нереальным, какой бы ни была ситуация в  экономике страны.

Пожалуй, единственным примером массовых спонтанных выступлений россиян в 2000-е годы стали протесты против «монетизации льгот» – плохо продуманной и неверно просчитанной замены на денежные выплаты ряда услуг (общественный транспорт, лекарства), которые раньше предоставлялись пенсионерам и ветеранам бесплатно. В  январе 2005 года возмущенные получатели льгот вышли на улицы ряда российских городов, требуя отмены этого шага. Но эти протестные акции оказались разовыми и вскоре сошли на нет. 

Во-первых, конвертировать гнев в систематические действия и  требования в России оказалось некому, как почти некому оказалось и выступить в  поддержку «льготников»: и российский истэблишмент, и общественность если и не безмолвствовали, то почти никаких шагов не предпринимали. Во-вторых, федеральные власти вполне успешно «перевели стрелки» на руководство регионов, которое и должно было решать проблемы большинства «льготников» и кое-как справляться с наплывом возмущения. Кое-где масштабы выплат и компенсаций были увеличены, и вскоре протест пошел на спад. Хотя урок из опыта «монетизации льгот» российские власти все же извлекли – на само слово «реформы» в риторике правительственных чиновников было наложено табу.

На  первый взгляд, пенсионные проблемы, затрагивающие всех и каждого, могут стать тем спусковым механизмом, который запустит большую волну протестов – тем более, что петицию против повышения пенсионного возраста поддержали миллионы россиян. Но, скорее, такое развитие событий маловероятно. Власти умело выпускают пар, позволяя лояльным партиям (таким, как КПРФ) и официальным профсоюзам проводить малочисленные акции протеста и выпускать громкие, но  малозначимые заявления против планов правительства. А россияне, несогласные с  пенсионной реформой, опасаются репрессивной «политики страха» и не рискуют выходить на несанкционированные массовые выступления. 

Да и в ряде других авторитарных постсоветских стран (таких, как Азербайджан или Казахстан) повышение пенсионного возраста не повлекло за собой массовых протестных акций. Поэтому трудно сказать, удастся ли Алексею Навальному и другим оппозиционерам мобилизовать россиян и убедить их выйти на акции протеста, причем не разово, а  на протяжении времени. Однако властям не следует ожидать того, что проявление недовольства россиян окажется разовым и не отразится на уровне их массовой поддержки. Неслучайно в ходе дискуссий о повышении пенсионного возраста президент страны пока не склонен публично обозначать свою позицию. 

Отчасти этот прием призван «перевести стрелки» на правительство по прежним рецептам, а  отчасти – оставить пространство для маневра в том случае, если массовое неприятие пенсионной реформы останется сильным и длительным, а не просто само «рассосется», подобно прежним протестам против «монетизации льгот». Более вероятен частичный пересмотр правительственных планов, хотя, вероятнее всего, их суть так и останется неизменной. Но полагать, что эти ухабы на пути повышения пенсионного возраста повлекут за собой отставку или пересмотр политического курса российского правительства, было бы неоправданно.

И  все-таки, даже если повышение пенсионного возраста в России состоится без существенных массовых протестов, едва ли этот шаг пройдет без значимых последствий. Россияне возраста за 50, проигравшие в результате реформ, в любом случае могут почувствовать себя обманутыми. Вопрос в том, сохранят ли они прежнюю безусловную лояльность властям и в других аспектах своей жизни, напрямую с пенсиями не связанных. До самого последнего времени власти могли не  слишком беспокоиться за поведение этой категории россиян – возможно, что их стремление принести своих сторонников в жертву обойдется достаточно дорого. 

Не очень приятно признавать свои ошибки, но иногда приходится. Я долго считал, будто в основе наезда на Европейский университет в Санкт-Петербурге (ЕУ СПб) лежит стремление неких влиятельных лиц захватить дворцовое здание, в котором мы работали до лета прошлого года. Однако сейчас стало ясно, что если этот мотив и присутствовал, то был не единственным и, скорее всего, не основным.

Автор: Дмитрий Травин, научный руководитель Центра исследований модернизации ЕУ СПб. Статья подготовлена для аналитического проекта «План Перемен».

К этой мысли я начал склоняться еще осенью, когда ЕУ СПб, освободив старое здание, столкнулся с  откровенно циничным нежеланием разного образовательного начальства дать нам возможность преподавать в ином здании. А сегодня, после того как весьма похожую операцию провернули в Москве с «Шанинкой», стало очевидно, что негосударственные университеты целенаправленно уничтожают вне зависимости от любых проблем, связанных с недвижимостью.

Вопросы, тем не менее, остались. Если гипотеза захвата здания основывалась на логике рациональных действий захватчиков, стремящихся к наживе (что в целом очень характерно для путинской России), то логично объяснить целенаправленное уничтожение разных университетов довольно трудно. Может, нам и приятно думать, будто Кремль видит в независимых профессорах экономики, социологии или политологии своих опасных врагов, но  положа руку на сердце надо признать маловероятным объяснение, что Путин нас боится.

Независимые университеты не наносят никакого ущерба режиму, и Кремль это хорошо знает. Во-первых, профессора влияют на очень малое число студентов. Это влияние несоизмеримо меньше влияния того десятка относительно независимых СМИ, которые в России еще сохранились и пока не подвергаются сопоставимым по силе гонениям. Есть ли  логика в том, чтобы спешно уничтожать университеты, не добив свободную прессу?

Не начнут ли профессора, у которых высвободилось много времени от чтения лекций, писать больше критических статей, рассчитанных уже не на десятки студентов, а на десятки тысяч читателей?

А во-вторых (и это главное), университеты вообще не занимаются подрывом позиций власти. Это лишь  малообразованные люди, начитавшиеся конспирологических книжек, полагают, будто политологи учат, как делать госперевороты, а экономисты — как продавать родину Соросу. На самом деле хорошие профессора объясняют студентам, как реально работают политика с экономикой. И в нынешней ситуации (сколь это ни  парадоксально) подобные знания может скорее востребовать власть, чем оппозиция. Поскольку оппозиция не имеет ресурсов, чтобы реализовывать даже самые умные советы специалистов, тогда как Кремль постоянно нанимает хороших менеджеров и  политтехнологов для решения собственных задач. И если те способны отличать реальность от мифов, то предлагают своим работодателям эффективные схемы укрепления отдельных элементов путинского режима.

Скорее всего, объяснить войну властей с учеными можно известной фразой Троцкого, сказанной в ответ на  вопрос, зачем людей высылали из России на философском пароходе. Лев Давыдович тогда прямо сказал, что расстрелять профессоров не было повода, а терпеть их  дальше было невозможно.

Естественно, Бердяев с  Ильиным не подорвали бы большевизм. Решение большевистской власти было чисто эмоциональным: вот мы сейчас покажем им, гадам, где раки зимуют… Точно так же  ЕУ СПб с «Шанинкой» не подорвут, конечно, путинизм. Но, возможно, какой-нибудь высокопоставленный спецслужбист терпеть чуждых ему по взглядам людей больше не  мог и начал вести против них борьбу, тешась мыслью, будто спасает таким образом родину.

Подобный вояка мог появиться в нашей системе, а мог и не появиться. Важнее другое. То, как послушно и аккуратно уничтожает университеты бюрократический аппарат. Вплоть до  мелких клерков и «экспертов», выносящих свои заключения.

Вообще-то в нашей бюрократической системе аппарат сплошь и рядом «заматывает» даже распоряжения президента, если ему исполнять их невыгодно. Понятно, что в важнейших случаях Путин легко может настоять на своем, устроив исполнителям разнос. Но в подавляющее большинство мелких историй он не вмешивается, поскольку ни один правитель (даже автократ) не может управлять страной, постоянно воюя со своими подчиненными. И если бы аппарат хотел сегодня «замотать» историю с университетами, они бы спокойно существовали, отделавшись от проверок отписками и посильными исправлениями недостатков.

99% сегодняшних возмущенных выступлений против произвола бюрократии основаны на том, что аппарат можно в  чем-то убедить. Чиновников стыдят тем, что они убивают науку. Им объясняют, насколько смешны их придирки. Для пущей убедительности собирают подписи уважаемых людей в защиту университетов… Естественно, все это совершенно не  работает. В первую очередь потому, что рациональность бюрократической логики совсем иная, чем рациональность в науке, культуре или бизнесе. Рациональность бюрократа похожа на ту, что отличала советского министра, директора или начальника цеха.

Хозяйственник брежневских времен мог запросто производить заведомое барахло, растрачивая при этом дефицитные ресурсы в огромном количестве. Происходило это потому, что поощряли его не за конкретный результат, а за достижение плановых показателей, как бы ни были они нелепы. В СССР стал популярен анекдот про двух работяг, один из которых шел вдоль улицы, выкапывая ямы, а другой – закапывая. Когда второго спросили, что же он делает, тот ответил, что он – не второй, а третий. Второй должен был деревья сажать, но заболел и не вышел на работу. Российский бюрократический аппарат может выкапывать ямы, а может закапывать. Более того, он способен делать это одновременно. Лишь бы зарплату платили.

У него нет ненависти к  университетам, но если сейчас надо их закапывать, он будет закапывать. Ни один из аргументов, приводимых в защиту ЕУ СПб или «Шанинки», на бюрократа не  воздействует, поскольку не объясняет, что он лично выиграет, способствуя сохранению университетов. Профессора-то привыкли думать не только о зарплате, а  еще и о творчестве, о будущем своих студентов, о развитии науки. Так уж странно устроены многие люди (хотя далеко не все), работающие в высшей школе. А люди, работающие в аппарате, устроены по-советски. Поскольку любая разветвленная бюрократическая система в известной мере повторяет «совок».

В  демократических странах бюрократия ограничена сдержками и противовесами, а  потому работает не только на себя, но и на общество. В авторитарных – преимущественно на себя.

Именно этого состояния мы сейчас достигли. Поэтому, наряду с вопросом «Как можно столь цинично губить российские университеты?», совершенно бессмысленными являются и вопросы «Как можно прожить на такую пенсию?», «Почему Кудрину не дали реализовать реформу?», «Зачем нам Крым?», «Почему учителя фальсифицируют выборы?», «Почему китайцы вырубают тайгу?» и даже «Есть ли у России еще союзники?»

Свободному человеку свойственно размышлять над такого рода вопросами, и ему кажется, что можно даже  всерьез ставить их перед нашим государством. Но «человеку государственному» они вообще не представляются актуальными. Для него существуют лишь комплекс поставленных сверху задач и собственные интересы, удовлетворяемые в ходе их  выполнения. Поэтому самые нелепые и вредные действия окажутся для него осмысленными, т.е. позволяющими закрепиться в системе и даже улучшить в ней свои позиции.

Если в эту систему можно внести какие-то частные коррективы, делающие для бюрократии выгодным получение иного результата, чем тот, за который она вчера еще боролась, то  мотивация чиновника вполне может быть изменена. Подобными коррективами у нас являются приказ вышестоящего начальника, взятка, угроза, возможность карьерного рывка… Но что в этой системе совершенно не работает, так это демократический протест, сбор подписей, взывание к совести и прочие инструменты, характерные для демократии.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире