petrushkanet

Виктория Ивлева

08 августа 2018

F

Сегодня ночью я опять провожала епископа Григория на самолет до Салехарда в путь к Олегу. Ровно неделю назад епископ пытался попасть в ИК-8 в Лабытнанги, чтобы проведать Сенцова, да фсиновское начальство посчитало, что этот визит нецелесообразен.
Ага.

Именно так — НЕЦЕЛЕСООБРАЗЕН.

Потом ФСИН выпустил по этому поводу заявление, правда, в нем про нецелесообразность ничего не говорилось, а говорилось, что у епископа не было бумаги, позволяющей окормлять именно Уральский федеральный округ. Через пару дней появилась еще одна информация на сайте местного ФСИН про то, как безо всяких приглашений к Сенцову в медчасть зашел местный священник отец Богдан, спросил, не хочет ли Олег исповедаться и не надо ли ему чего, Олег ответил отказом и иерей ушел…

Бумаги епископ Григорий выправил, и вчера после сообщения Дмитрия Динзе, адвоката Олега, о том, что самочувствие Сенцова сильно ухудшилось, епископ срочно собрался в дорогу.

А до этого глава Совета по Правам Человека при Президенте России М.А.Федотов направил письмо директору ФСИН генерал-полковнику Г.А.Корниенко с просьбой разъяснить, как же все-таки, учитывая, что Конституция дарует нам всем свободу совести, может епископ попасть к осужденному.

И директор ФСИН подробно разъяснил все на двух страницах, и получалось, что надо, в общем-то, две вещи: направление на посещение колонии от религиозной организации и просьбу осужденного гражданина. И пишет директор ФСИН председателю СПЧ, что если эти условия будут соблюдены, то «вопрос может быть решен положительно.»

И вот епископ Григорий прилетает в Салехард, садится на паром до Лабытнанги через великую русскую реку Обь и приходит в колонию ИК-8 к начальнику. Начальник колонии смотрит все документы, свидетельство о регистрации религиозной организации, указ митрополита об окормлении и уральцев, кивает головой и говорит:

 — А у нас нет просьбы от осужденного Сенцова на встречу с Вами!
 — Я понимаю, — отвечает епископ Григорий, — я так быстро собрался и разъяснения от директора ФСИН получил только седьмого числа днем, то есть прямо вот за несколько часов до поездки, поэтому, пожалуйста, сообщите Сенцову, что я здесь.

 — Нет, — ответствует начальник колонии, — я не могу этого сделать (заранее скажу, я обыскалась, но нигде, ровным счетом нигде ни в одном документе РФ не написано, что так нельзя, более того, когда к Олегу приезжал его друг Askold Kurov, это было именно так — пошли, спросили, получили согласие) .

 — Отчего же Вы не можете так сделать, это ж сто метров пройти или чуть поболе, — спрашивает епископ Григорий.

 — А оттого, — отвечает начальник колонии, — что это будет расценено как давление на осужденного.

Совсем забыв, что буквально только что приходил вообще безо всякого разрешения этого самого осужденного местный священник о.Богдан.
Ну что ж! Вышел епископ Григорий из ворот колонии номер восемь, стал звонить на дежурную линию ФСИН России, телефон которой мы нашли на сайте ФСИН. Там пообещали разобраться, очень удивившись, однако, такому ответу про давление, и перезвонить.

А мы с епископом решили, что надо, конечно, Олегу срочно письмо отослать через службу ФСИН-письмо. Зашел епископ на сайт фсин письма, все чин-чинарем заполнил — и вот ответ — «ОБРАБОТКА ПИСЕМ ВРЕМЕННО ПРЕКРАЩЕНА». Тут вспомнил епископ, что и адвокат Динзе говорил ему, что письма не доставляют, задержка уж чуть не в две недели, даже от мамы своей письма Олег не получает, потому что цензор в отпуске.

Ладно. Епископ позвонил и в местный ФСИН, забыв про нецелесообразность визита к Сенцову. Заместитель начальника ему и говорит:
 — Вы,— говорит, — епископ, отправьте Сенцову телеграмму.

 — Дак как же я могу отправить телеграмму, если нет цензора, ее же не доставят адресату? — кротко спрашивает епископ.
 — Доставят, доставят, вы не думайте, — сказал заместитель начальника.

Ну что — епископ Григорий отправляет вот такую телеграмму:
«Дорогой Олег! Вчера я говорил с Дмитрием и сразу снова собрался в дорогу к вам в колонию. Прилетел ночью и сейчас нахожусь в Лабытнанги, ожидая встречи с Вами. Пожалуйста, сообщите об этом руководству колонии. Большой привет Вам от Юрия Алексеевича Дмитриева, которого я посещал на днях. Он, как и Вы, не сдается. До скорой встречи. Епископ объединения православных общин апостольской традиции Григорий Михнов-Вайтенко.»

Телеграмма ушла с пометкой срочно. Епископ поселился в хостеле в Лабытнанги. Ждет.

А вот сколько придется ждать — никто не знает.

PS. Поскольку из ФСИН никто епископу не перезвонил, он решил потревожить дежурного сам. И набрал снова тот же номер с фсиновского сайта: 8 495 982 19 00. А там ему:
 -— Вы почему сюда звоните?
 — Это номер дежурного ФСИН. Я взял его с сайта.
 — Нет такого номер на сайте. Кто Вам его дал?
 — Я нашел на сайте.
 — А я Вам говорю, что такого номера на сайте нету . Вам ответят в установленном порядке.
 — А можно узнать с кем я говорю?
 — Нельзя.
Бип-бип-бип…
Было это в 15-55.

PPS Если я кому-то нужна в связи с этой заметкой, пожалуйста, пишите в фб. телефон временно не работает.

Оригигнал

Начальник УФСИН по Ямало-Ненецкому автономному округу полковник внутренней службы Александр Новиков отказал отцу Григорию (Михнову-Вайтенко), епископу апостольской православной церкви, во встрече с Олегом Сенцовым.

ФЗ-103 от 20.04.2015 разрешает священнослужителям, которые принадлежат к зарегистрированным в установленном порядке религиозным объединениям, посещать людей, находящихся в местах лишения свободы. Личная встреча может длиться до двух часов каждая, число таких встреч закон не ограничивает. Более того, при желании сторон, эта встреча может проходить наедине и даже вне пределов слышимости третьих лиц.
Казалось бы, все ясно, никакого другого толкования Закона нет и быть не может.
Но вот что произошло в действительности.

2960454

Рассказывает епископ Григорий:
 — Я прилетел в Салехард ночным рейсом из Москвы, и сразу поехал в поселок Харп, где находится УФСИН, — это на другой стороне Оби, пришлось переправляться на пароме, — и был в управлении через полтора часа.
Встретил меня полковник Новиков крайне любезно, я показал документы, в том числе специальное направление, подписанное Митрополитом Виталием, управляющим делами Объединения Православных Общин Апостольской Традиции. В этом направлении сказано, что я назначен ответственным за ведение работы в местах лишения свободы всего Северо-Западного округа, к которому относится и Ямал. Наше общение с полковником шло совершенно нормально до момента, пока он не спросил фамилию заключенного. Услышав «Сенцов Олег Геннадьевич, 1976 г.р.», Александр Николаевич Новиков
просто изменился в лице и заявил мне дословно так:

 — Я не вижу целесообразности в Вашей встрече с Сенцовым!

Мои попытки воззвать к закону, разуму, совести и милосердию ни к чему не привели, полковник Новиков просто нажал на кнопку, вызвал дежурного и отдал ему приказ проводить товарища, то есть меня, до дверей.

Епископ Григорий оставил письменное заявление полковнику Новикову с просьбой разрешить встречу с Сенцовым в соответствии с законом, но на 14 часов Москвы никто со святым отцом не связывался, нет и реакции местной прокуратуры, где епископ Григорий так же оставил заявление о несоблюдении закона руководством ФСИН Ямало-Ненецкого АО.
Глава Совета по правам человека при Президенте России Михаил Федотов и аппарат уполномоченной по правам человека РФ Татьяны Москальковой так же в курсе случившегося.

2960452

Оригинал

Как известно, лишение евреев воли и способности к сопротивлению во  времена Третьего Рейха происходило постепенно: сначала желтая звезда — потом не ходить по тротуару — затем гетто с отдельными квартирами и даже  льющейся из-под крана водой, правда струйка становилась все тоньше и  тоньше, но это не важно, чего там выступать, квартира же есть; а в финале, когда со всем смирились, — телячьи вагоны в один конец под названием Треблинка-Освенцим-Равенсбрюкк-Маутхаузен-Бухенвальд. (Потом, конечно, будет город Нюрнберг, только никого из этих людей счастье Нюрнберга не коснется, они будут мертвы, из их волос попытаются плести сумочки, из них самих — мыло, а золотые зубы вырвут из трупов и отдадут на переплавку).

В течение всего этого процесса лишения евреев воли происходили показательные расправы: сначала штрафы, потом избиения, потом отъем имущества, потом расстрелы, но так, легонько, низэнько-низэнько, но чтобы понимали, что любого это может коснуться и  выбор жертвы совершенно рандомный, определяющее в выборе — еврейство. Ну  да — и шло все это на фоне победных реляций о падении Франции, Нидерландов, Бельгии, с Англией незадача, но это временно, зато посмотрите на танки Роммеля в Африке — ну и т.д. и т.п., вы и без меня это все знаете.

Ну вот примерно то же самое с подавлением воли народа к сопротивлению происходит в России на фоне трубадурства Первого и  иных каналов об невиданных доселе успехах, подъеме уровня жизни, улучшении медицины, образования и вообще житья до ста лет без боли. И  все это стало возможным только с тем же самым президентом, потому что кто, если не он. И в самом -то деле, велика Россия, а выбирать некого, как говаривал политрук Клочков у несуществовавших героев-панфиловцев.

Так вот, про Россию. Сначала — Закон Димы Яковлева: сожрали, поперхивались, конечно, с непривычки, некоторые даже блевали, но  сожрали. Потом — рыба покрупнее: аннексия Крыма и война с ближайшим и  родным соседом — Украиной — ну тут тоже, кашляли, плевались, аллергия у  многих даже была, но ничо, сожрали, сглотнули, давились, но  переварили. На этом фоне — демонстративные посадки на несоразмерные сроки по  Болотному делу, борьба с блогерами, с перепостами, с пикетчиками, вообще со всеми, кто голову не между колен засунул, глаза в пол, а пытается еще что-то разглядывать и даже не верить своим глазам. Но это все сжевывали, уже почти не блюя.

А Первый канал увеличивал количество и оборотистость трубадуров, заведя славных помощников в виде Лайфньюсов и Рашы Тудэй, пардон май френч, как говорится.

И вот  теперь, когда воли нет ни на что, когда страх заполз в сердце почти  каждого, и главным для этого почти каждого стало сидеть тихо и годить, и  бочком-бочком мимо лиха протиснуться, и голову между колен держать перманентно, а глаза и вовсе закрыть, и в уши вставить любое, что вставляется, — вот теперь-то и наступает главное — ПОСТЕПЕННОЕ
(по словам Правительства как сообщает Интерфакс вот здесь)

ПОВЫШЕНИЕ ПЕНСИОННОГО ВОЗРАСТА С 2019 года,
женщинам на восемь лет — с шестидесяти трех, мужчинам на пять — с  шестидесяти пяти. А они, мужчины российские, вроде как всего в среднем живут до шестидесяти пяти с небольшим.

Народ наш, конечно, теперь уже все схавает — ну ведь не мыло же, в самом-то деле, собираются из  нас делать! Наученный опытом последних лет, он еще и благодарочки пошлет президенту по прямой линии за то, что можно у любимого станка (скальпеля, доски, метлы, кульмана) в любимом коллективе провести еще столько времени Родине на пользу!

А если серьезно, может, его и  следует повышать, возраст этот пенсионный, но сначала, все-таки, надо бы  перестать тратить наши налоги на войну, да еще и не одну, надо бы  победить или хотя бы уменьшить коррупцию, и, главное, научиться не  бояться своего народа и обсуждать с ним такие радикальные и касающиеся миллионов меры до заседания правительства. Он ведь совсем не дурак, народ-то наш российский, он просто телевизором, работающим на наши налоги, больно сильно отравлен.

Разве не так?

PS Забыла сказать, что средняя продолжительность жизни в России — 72,4 года.

Оригинал

2939916
Слова Ахмата Хаджи Кадырова на здании грозненского аэропорта: «Мое единственное оружие – правда. И перед этим оружием бессильна любая армия.»

«И сказал Господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? Ибо нет такого, как он на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла»

Книга Иова, гл.1-8

На арабском Иов будет Оюб. Оюба Титиева, руководителя чеченского отделения «Мемориала» задержали утром 9 января года на выезде из села Курчалой. В машине у него обнаружили 206,9 грамма марихуаны в черном целлофановом пакете, положенном внутрь другого пакета. А еще чуть-чуть травы зеленого цвета было рассыпано прямо на резиновом коврике под сиденьем около водителя.   

Оюба Титиева я не знала, но представить, что глава ненавидимой Кадыровым и одной из последних оставшихся в Чечне независимых правозащитных организаций будет ездить по республике с марихуаной, да еще и рассыпанной по полу в машине, мне не хватило воображения, тем более что в Чечне проходил в то время очередной жесткий месячник по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

По версии следствия конопля, полученная Оюбом в неизвестном месте в неизвестное время неизвестно от кого, перевозилась им неизвестно куда с неизвестно какой целью. Понятых — это снова версия следствия — нашли почти сразу, Оюба привезли в отделение полиции, от показаний он отказался.

Задержание Титиева видел товарищ, он и сообщил об этом семье. Родственники и адвокат немедленно помчались в полицию, где им долго врали, что никакого Оюба в участке нет — и лишь вмешательство главы президентского совета по правам человека Михаила Федотова и уполномоченного по правам человека Татьяны Москальковой заставило замминистра МВД  Чеченской республики признаться, что Оюб задержан.

Версия самого Оюба у всех, знавших его, вызывает большее доверие. Его действительно остановила патрульная машина, один из полицейских отвлек внимание, а второй, пока Оюб не видел, открыл дверь в салон и «нашел» там то, что мог сам только что положить. После этого Оюба на его же машине привезли в полицию, где в течение часа его вынуждал признаться в хранении наркотиков человек, представившийся начальником уголовного розыска. Он же пообещал сфабриковать уголовное дело на сына Оюба по статье 208 (участие в незаконных бандформированиях). «Я снова отказался и сказал, что будем сидеть вместе», — пишет Оюб в жалобе на неправомерные действия сотрудников полиции. И добавляет: «Я сказал начальнику, что в любом случае не признаюсь в несовершенном преступлении, и чтобы они все делали по закону».

— Хочешь по закону — будет тебе по закону, — ответил начальник уголовного розыска.

2939918
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд, в котором рассматривается дело Оюба Титиева.

2939920
Чеченская республика. Город Грозный. На каждое заседание по делу Оюба Титиева в Старопромысловском районном суде обязательно приходят его родственники, не верящие в виновность Оюба друзья и коллеги и журналисты из разных городов России. Здание суда находится за высоким забором с колючей проволокой перед которым положены бетонные надолбы.

2939954
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд. Сестры Оюба Титиева, Хава (слева) и Жирадат, как всегда пришли на заседание суда. Это возможность и поддержать брата, и перекинуться с ним парой слов в перерыве.

Новый закон

Титиева в его же машине в сопровождении сотрудника полиции отвезли туда, где задержали, сотрудник вышел, появилось двое ДПСников, которые стали досматривать машину, и на том же самом месте под сиденьем нашли тот же черный пакет внутри другого пакета и ту же зеленую траву на коврике.

А вот дальше все уже все действительно пошло по закону: была вызвана группа, понятые, составлен протокол, Оюба снова доставили в полицию, и дело завертелось. И завертелось с такой невиданной скоростью, что у бывалых адвокатов возникли подозрения: не была ли половина документов подготовлена заранее, чтобы провернуть все поскорее и успеть посадить Оюба до чемпионата мира по футболу? В Чечне, правда, будут только тренировки сборной Египта, но кто его знает…

На Оюба опять оказывали психологическое давление, вынудившее его написать письмо Путину, Бастрыкину и Бортникову:

«Если я каким-нибудь образом признаю себя виновным в инкриминируемом мне деянии, это будет означать, что меня заставили признать себя виновным путем физического воздействия или шантажом».

Само многолетнее существование «Мемориала» в Чечне — территории жестокости, унижений и немыслимой несправедливости, возведенных в закон, территории, где давно и напрочь забыта и не действует Конституция России, замененная на Конституцию Рамзана, – равно чуду. И Оюб был одним из тех, кто ежедневно, тихо и незаметно, без шума и пафоса, это чудо творил. В этом смысле он был прямой противоположностью Наташе Эстемировой, работавшей в «Мемориале» до самой своей жуткой гибели от рук убийц в 2009 году. Наташина человеческая страстность, Наташина боль за все происходящее, Наташино кровоточащее женское сердце заставляли ее, несмотря на опасность, кричать о происходящем в Чечне повсюду, где бы она ни появлялась. После того, как тело Наташи с пулями в груди и голове было найдено в ста метрах от федеральной трассы Кавказ, «Мемориал» ушел из Чечни на полгода, а потом, вернувшись, продолжил защищать права людей не менее интенсивно, но вывел чеченский офис из публичного пространства, запретив его сотрудникам давать интервью.

Нападки на «Мемориал» в Чечне усилились после признания его министерством юстиции России иностранным агентом за то, что  деньги на свою работу организация брала в  других государствах. А что же делать, если свое, родное, которое, казалось бы, должно быть больше других заинтересовано  в справедливости, не дает денег тем, кто пытается защитить людей от произвола? И почему-то указание государству на совершенные им ошибки, а иногда и преступления, считается у нас предательством национальных интересов, а не желанием сделать свою страну лучше и чище. Какое-то сплошное «ату его» и «фас».

Вот это «фас» отлично чувствует Рамзан Кадыров и претворяет в жизнь с кавказским размахом, помноженным на воспитанное войной совершеннейшее пренебрежение к человеческой жизни.

Хотя именно благодаря «Мемориалу» достоянием гласности стали  подробности преступлений, в том числе — массовых расстрелов людей в 2017 году без предъявления обвинений и суда. Скорее всего, именно эта история и стала последней каплей, приведшей к включению Кадырова в санкционные списки (с формулировкой «контролирует администрацию, причастную к исчезновениям и внесудебным расправам») и отлучению  его от главной и любимой игрушки – инстаграма, куда Рамзан Ахматович, кроме мудрых мыслей, постоянно выкладывал фотографии своих детей и семьи.

Магомед Даудов, председатель Парламента Чечни, сказал об этом так: «Ответственно заявляю, что одними из тех, кто стоит за ситуацией, связанной с санкциями и блокировкой аккаунтов Главы ЧР в социальных сетях,/…/ являются правозащитники». И добавил совсем уже по-простому: «Если бы в России не действовал мораторий, то с врагами народа следовало бы «Салам Алейкум»  — и все».

Мораторий и явная нелюбовь Москвы к убийствам известных людей в Чечне, вероятно, спасли Титиева от «Салам Алейкум» — с ним решили расправиться старым проверенным способом, подкинув наркотики и сфабриковав дело, устрашение же «Мемориала» продолжалось и после задержания Оюба – в январе в Ингушетии, в Назрани был сожжен офис организации, а в дагестанской Махачкале избит руководитель отделения. Давление властей вынудило хозяйку квартиры, которую снимал «Мемориал» в Грозном, расторгнуть договор.

Больше «Мемориала» в Чечне нет, как нет и защиты от произвола. Остался один Оюб – и тот за решеткой.

2939922
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд. Сестра Оюба Жарадат и внучатый племянник Хамзат в зале суда
2939956
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд. Приехавшие из Москвы и других городов правозащитники и журналисты в зале суда. В отличии от Москвы, где очень часто заседания судов проходят при абсолютно пустых залах, здесь, в Грозном, всегда находятся люди, готовые прийти и поддержать Оюба.

2939924
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд. Приставы в суде не очень привыкли к вниманию журналистов.

2939926
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд. Петр Заикин, защитник Титиева, обращаясь к следователю: «Вы вообще понимаете, что как только сотрудник правоохранительных органов совершает противоправное действие, — а подброс наркотиков Оюбу Салмановичу именно таковым и является, — этот сотрудник уже ничем не отличается от профессиональных преступников?»

2939928
Чеченская республика. Город Грозный. Старопромысловский районный суд. Оюб титиев в зале суда.

Надо сказать, что само дело Оюба склепано весьма профессионально,  почти идеально, но когда начинаешь разбираться в его тонкостях, то видишь неимоверные, доходящие подчас до абсурда, усилия полиции скрыть следы своего преступления и выполнить задание властей по посадке неугодного: из дела исчезают двадцать три вещдока, в том числе неизвестно в кого теперь стреляющий травматический пистолет, видеорегистратор с машины Титиева, прибор геолокации и три мобильных телефона Оюба.

На запрос о видеорегистраторах и видеокамерах по пути следования машины Оюба ДЕВЯТЬ организаций  отвечают, что видеокамеры на зданиях именно в этот день не работали! Вот вы можете представить, чтобы система видеонаблюдения одновременно вышла из строя на Сбербанке и Россельхозбанке, на городской администрации, прокуратуре, на здании Чеченэнерго, а в УФСБ  камеры работали, но только для «контроля периметра ограждения и не позволяют вести наблюдение за близлежащими объектами»?

Не можете?

Вот и я не могу.

А чеченское следствие может. Оно вообще много что может:  берут, например, у Титиева пробы на наличие наркотика – смывы с ладоней и срезы ногтей, а конверты с пробами запечатывают, выведя Оюба в другое помещение. И на ладонях наркотик обнаруживается, а на ногтях нет. Почему? Да подменить смывы, тем более в отсутствие Оюба, элементарно, а с ногтями такое не получится – анализ ДНК помешает.

Или вот такой пируэт: свидетель Б. на опознании не узнаёт Оюба, об этом составляется протокол, который, к досаде следствия, все подписывают. Но чеченская юридическая мысль не дремлет: на следующий день следователя, ведущего дело, быстро переводят в статус свидетеля и проводят очные ставки Титиева с ним, с Б., и с понятыми. И все они дружно утверждают, что Б. Оюба опознал. А как же протокол? Да никак – выясняется, что следователь просто его неправильно оформил, а понятые и Б. подписали не читая. В Чечне и не то бывает.

Вот отрывок из поэтико-философских показаний свидетеля Б., ранее дважды судимого за хранение марихуаны, и, по его словам, неоднократно видевшего, как Оюб курит днем коноплю на улице между домов. Б. запомнил Титиева настолько хорошо, что мгновенно узнал по фотографии на новостном сайте в планшете у пассажира  маршрутки:

« — Вопрос: Почему Вы запомнили, что видели /Титиева/ именно 7 декабря 2017 года?

— Ответ: Потому что у меня в этот день произошел разговор с продавцом насвая в киоске. Продавец стал меня упрекать за то, что покупаю насвай, чтобы употребить его в это время, так как ночь с четверга на пятницу считается святой ночью. Мне стало стыдно, и я решил не покупать насвай и ушел домой. Придя домой, я совершил намаз и долго размышлял над словами продавца. Я серьезно задумался над своим поведением, и именно с этого дня я перестал употреблять насвай, поэтому запомнил этот день.»

Непонятно, как это доказывает вину Оюба, но понятно, что делается неуклюжая попытка свести дело к тому, что он наркоман.

Хадижат, сотрудница чеченского отделения «Мемориала» (имя изменено):

— Было очень важно, чтобы офис не прекращал свою деятельность, чтобы в Чечне сохранялось место, куда люди могли бы прийти со своими бедами. Правозащитная работа давала возможность помогать своим согражданам,  иногда просто написание грамотного заявления о пропаже человека могло спасти жизнь. Мы понимали, что наша деятельность, проливавшая свет на беззакония, страшно раздражает руководство республики, Оюб всегда старался нас уберечь, защитить, самыми стремными и тяжелыми делами занимался сам.

Светлана Ганнушкина,  председатель комитета «Гражданское содействие», член совета «Мемориала»:

— Правозащитной деятельностью в Чечне можно заниматься только рискуя жизнью.  И Оюб, выходя каждый день на работу, прекрасно понимал, что любой день мог стать последним. И, тем не менее, выходил, чтобы в очередной раз тайное сделать явным, не мог не выходить.

Таня Локшина, Human Rights Watch:

— Оюб — очень традиционный чеченский мужчина, богобоязненный, соблюдающий все мусульманские традиции. И сами эти слова – наркотики, наркоман – для него были страшным ругательством. Он даже произносил их шепотом, как непристойность. Еще он буквально помешан на спорте. Почти каждый день ходил в спортзал, и даже в командировках бегал километрами.  Какая тут марихуана?

— А вы давно с ним знакомы?

— Думаю, лет пятнадцать.

В возбуждении уголовного дела в отношении сотрудников полиции Оюбу Титиеву отказывают.

Несколько дней назад я была на одном из заседаний старопромысловского суда города Грозного по жалобе Оюба на очередной отказ.

Сам суд находится за забором с колючей проволокой, а перед судом, как будто кто-то собирается его штурмовать, лежат бетонные надолбы. Вход на территорию – через специальную сторожку. Во дворе суда все утопает в розах, на самом здании – огромные, чуть не в этаж высотой, портреты Путина и Кадырова-младшего. Одно плохо – туалет во дворе, и туалет совершенно деревенский – дыра в деревянном полу.

В самом суде абсолютно все – от пристава до председателя суда Липы Лечиновны – разговаривают вежливо и на равных, что после судов московских кажется актом невиданного воспитания, дружбы и интеллигентности. Безо всяких проблем судья разрешил мне фотографировать во время процесса. Зал был полон: на каждое заседание обязательно собираются все родственники Оюба: три сестры — Жарадат, Хава и Роза, брат Якуб, их многочисленные дети, а иногда и внуки с правнуками, приходят друзья и мужественные коллеги, приезжают независимые журналисты из разных городов страны.

После московских полупустых судов такая поддержка кажется удивительной. В перерыве к сидящему в клетке Оюбу подходили родные, и никто на них не рыкал, а после окончания заседания конвой увел Оюба не сразу — дал родным с ним попрощаться.

2939930
Чеченская республика. Ресторан в селе Курчалой.

2939932
Чеченская республика. Село Курчалой. Жарадат, сестра Оюба Титиева, на развалинах попавшего под реновацию родового дома Оюба.

2939934
Чеченская республика. Село Курчалой. Музей Ахмата Хаджи Кадырова Тюбетейка Ахмата Хаджи и его часы, выставленные в музее.

2939936
Чеченская республика. Село Курчалой. Музей Ахмата Хаджи Кадырова. Ахмат Хаджи Кадыров с сыновьями. Слева Рамзан. Справа Зелимхан

2939938
Диплом лауреата премии Московской хельсинкской группы, которым Оюб был награжден в мае 2018 года.

Ну что еще сказать про этот суд?

Все остальное было как в Москве или в любом другом городе страны на заказных процессах, когда суд используется не для установления истины, а исключительно для сведения счетов: прекрасная, обоснованная, страстная, человечная, взывающая к совести речь адвоката Петра Заикина, минутный бубнеж задетого этой речью следователя (Заикин всего-навсего сказал, что с того момента, как сотрудники органов правопорядка начинают совершать преступления, они ничем не отличаются от лиц, которые профессионально занимаются преступной деятельностью), безликость прокурора, ну и решение судьи – отказать. Читал он его, правда, очень четко, так, что было слышно и понятно каждое слово, и разрешил открыть окна в зале настежь. Заседание длилось два часа…

— От того, что внутри большой лжи натыкано много мелкой правды, сама ложь в правду не превратится, — сказала после суда одна родственница Оюба.

А потом мы с его сестрами поехали в Курчалой, село, куда их родители вернулись в 1957, после депортации, и начали строить дом, в котором Оюб прожил всю свою жизнь.

Этого дома больше не существует, он попал под всечеченскую реновацию, основное отличие которой от московской в том, что мнением жителей вообще никто не интересуется, им просто говорят: жили здесь – а теперь будете там.  И никто не выступает против. Это «там» бывает не всегда сразу, иногда в ожидании приходится по нескольку месяцев ютиться у родственников. Зато есть время самим разобрать старое жилье и перетащить оттуда все нужное – часто на переселение дают так мало времени, что не все успевают это сделать. В общем, конечно, не как в 1944 во время депортации, но все равно насильно, и от этого – неприятно…

Родственники стали разбирать  дом уже после ареста Оюба, крыша с него снята, он зияет окнами без стекол через которые видны недавно поклеенные яркие обои.

В дом своего детства Оюбу уже никогда не войти.

Новый дом для семьи Оюба не плох и не хорош, таких домов нашлепана целая улица, а на месте старого то ли построят какой-то торговый центр, то ли расширят территорию, прилегающую к новой гигантской и совершенно несоразмерной селу Курчалой мечети.

Такая вот местная «дорога к храму».

Под это дело снесут парк с уродливыми гротами, раскатанный всего несколько лет назад, и даже новенькие здания спортивной школы и государственного музея Ахмат Хаджи Кадырова, в котором выставлены забавные фотографии  Ахмата Хаджи шестидесятых годов в расклешенных штанах, его расшитая бисером исламская тюбетейка и посуда, из которой он где-то ел.

Прямо перед дневным намазом около курчалоевской мечети появляется человек с небольшим столиком, на котором он деловито  расставляет склянки с разноцветными переливающимися на солнце жидкостями – как выясняется, это духи, двести рублей за два миллилитра. Одни, гранатового цвета, называются «Кровь шахида».

— Можно понюхать, — говорит продавец и открывает крышку склянки.

Я нюхаю. Стоявшие вокруг люди тоже. Запах крови шахида никому из нас не нравится, кажется слишком томным и искусственным.

— Может, еще чего понюхаете? – с надеждой спрашивает продавец. – Вон, Шанель есть и Опиум.

— Тоже по двести? – уточняю я.

— Ага, — отвечает продавец.

— Хорошо берут?

— Нормально берут, — подводит итог нашей встрече продавец и теряет ко мне всякий интерес.  

Бесконечная реновация и строительство нелепых многоэтажных конструкций, нарушающих привычный образ жизни, идет по всей Чечне с каким-то вселенским размахом. И это не только отмывание заоблачных денег, но и личные капризы Кадырова, считающего на полном серьезе, что все вокруг — его.  

Здесь ведь так, про что ни спросишь:

— Кому это принадлежит?

— Ему, — отвечают многозначительно.

— А это?

— Тоже Ему.

— А вот это?

— Это Им, но все равно Ему.

И такое ощущение, что ты находишься в единоличных владениях падишаха, который, в зависимости от настроения и расположения звезд на небе, может разрешить своему народу жить и даже иногда немного дышать,  — а, может, и нет.

Ну и, конечно же, строительство небоскребов, ставших вроде как визитной карточкой Чечни,  перекраивание привычных линий горизонта и нарушение традиционных силуэтов – это часть работы по стиранию памяти о тяжкой истории Чечни в 20 веке – о депортации, о двух страшных войнах и вообще обо всем, что происходило в этих старых стенах и дворах.

Я смотрю на безумные  упирающиеся в небо архитектурные изыски в центре Грозного, на новый, размером с французский Пантеон, купол чего-то пока еще неизвестного – поговаривают, что это театр, в который будет привезена очередная нетребка, — на невероятных размеров мечети, понатыканные по всей Чечне, и думаю о так, увы, пока и не сбывшейся мечте Оюба Титиева – создании лаборатории по идентификации тел погибших во время двух чеченских войн и после них, ведь могилы с неопознанными телами граждан России есть почти в каждом чеченском селе.

— Для матери, живущей в лачуге и ждущей своего исчезнувшего сына, эта лаборатория важнее, чем хоромы и небоскребы, строящиеся у нас, — так говорил об этом сам Оюб на встрече правозащитников с Президентом в 2010 году во время медведевской оттепели.

Да только матери из лачуг никого здесь особо не интересуют, память о двух страшнейших войнах государства против своего народа вытравляется всеми возможными способами,  и даже называют их здесь не войнами, а стыдливо «действиями» или операцией». Во всей Чечне нет ни одного памятника погибшим МИРНЫМ жителям. Их точное количество и имена до сих пор неизвестны. Пропавшим без вести тоже нет памятника.  И даже убитым детям нет.

Я говорю, конечно, об общественном месте памяти, напоминающем всем о страданиях народа и преступлениях власти против него.

С общественной памятью здесь вообще беда. Чечня – единственная из пострадавших от депортации республик, где день выселения (23 февраля 1944 года) не является днем памяти и скорби.  Теперь в Чечне велено скорбеть 10 мая, когда поминают Кадырова-старшего. Получается, что гибель одного, пусть даже и выдающегося человека, здесь считается значительнее и больнее, чем трагедия всего народа…

2939940
Чеченская республика. Село Курчалой. Музей Ахмата Хаджи Кадырова. Фотография Ахмата Хаджи Кадырова. Казахстан. 1960-ые годы.

2939942
Чеченская республика. Грозный. Швейное ателье на рынке.

2939952
Чеченская республика. Грозный. Коврик на рынке.

2939944
Чеченская республика. Село Курчалой. Продавец со столиком для духов перед началом намаза.

2939946
Чеченская республика. Город Аргун. Население тридцать шесть с половиной тысяч человек. Мечеть имени Аймани Кадыровой, матери Рамзана Кадырова.

Оюб Титиев  — как раз тот, кто эту трагедию пропустил через себя и свою жизнь.

Перед судебным заседанием по делу Оюба я передала ему через адвоката несколько вопросов. Вот что он ответил:

«— Как вы стали заниматься правозащитой, вы же были школьным учителем физкультуры?

— По стечению обстоятельств: война, боевые действия, зачистки, бессудные казни – вот причины.

— А что для вас идеальный правозащитник?

— Идеальный правозащитник должен любить свою страну, свой народ и бороться за лучшую жизнь в этой стране.

— В ваших краях, как известно, не только долго живут, но и помнят долго. Почему же на Кавказе, многие народы которого так сильно пострадали от репрессий в сталинские времена, возрождается культ личности?

— У народа просто нет сил сопротивляться, он устал от войн и беззакония.»

Стас Дмитревский, сотрудник центра документации имени Натальи Эстемировой:

— После гибели Наташи любой сотрудник чеченского офиса «Мемориала» — это человек, сознательно шедший на высокую степень риска. Оюб встал под прицел в буквальном смысле слова. Я не знаю, скольким людям всего он спас жизнь, но я – один из этих людей.

Перед отъездом из Чечни я отправилась в самую большую мечеть города Грозного, равную которой по размаху я видела только в карликовом Брунее. Справа на балюстраде был какой-то отгороженный закуток, занавешенный большим куском ткани. Внутри закутка лежали платки, а на вешалке висели длинные, до пола, глухие платья для неподобающе одетых посетительниц. Несколько молодых женщин, переодевшись в платья, внутрь не пошли, а стали фотографировать друг друга на фоне мечети и весело хихикать.

Сидящая на каменной лавке женщина жестким и недовольным голосом велела мне запахнуть поглубже ворот рубашки, опустить полностью рукава и оставить все мои вещи под лавкой.

— А номерок, — спросила я довольно глупо.

Они ничего не ответила, я переступила через ряды женской и мужской обуви и вошла в мечеть, повторяя на всякий случай про себя три известных мне слова: Аллах Акбар и Бисмилля. Слова не пригодились, никто не обращал на меня никакого внимания и молиться не заставлял.

Внутри мечети было прохладно и немноголюдно, несмотря на пятницу. На втором, женском, этаже женщин было человек тридцать: несколько очень тихо молилось, три девчонки в черном решали какой-то квест про Саудовскую Аравию, а около балюстрады, нависающей над центральным залом мечети, дремала, растянувшись на ковре, молодая женщина, так же одетая в черное. Около нее тихо светился смсками айфон. Это было очень расслабленное и приятное пространство, почти домашнее, без кадыровского догляда, похожее, скорее, на уютный дом.

Оно было прекрасно.

Заседания суда по делу Оюба Титиева продолжаются.

Зло наступает.

Оригинал


Как судят главу чеченского «Мемориала» Оюба Титиева. ФОТОРЕПОРТАЖ

2940000
Здание Старопромысловского районного суда в Грозном находится за высоким забором с колючей проволокой, перед которым положены бетонные надолбы. На каждое заседание по делу Титиева приходят его родственники — брат Якуб, сестры Жарадат, Хава и Роза — и не верящие в виновность Оюба друзья и коллеги. В конце мая по подозрению в хранении наркотиков был задержан племянник Титиева — об этом в своем телеграм-канале рассказал глава республики Рамзан Кадыров.

2940002
В Москве заседания судов по политическим делам проходят при абсолютно пустых залах. Здание суда в Грозном заполнено журналистами и правозащитниками. После задержания Титиева Кадыров назвал правозащитников «врагами народа». «Таким людям нет места в Чечне», — сказал он.

2939996
Сотрудники правозащитного центра «Мемориал» в футболках с изображением Титиева и призывами к его освобождению. Титиев возглавил отделение грозненского «Мемориала» в 2009 году. Его предшественница на этой должности — Наталья Эстемирова — была убита. Основным мотивом следствие считает правозащитную деятельность. Дело не раскрыто.

2940018
Судебные приставы в Грозном не привыкли к вниманию прессы.

2939998
В мае суд рассматривал жалобу адвоката Титиева Петра Заикина на отказ следователя в возбуждении уголовного дела в отношении сотрудников полиции, задержавших правозащитника. Защита считает, что полицейские подкинули Тетиву наркотики. Адвокат Петр Заикин (в центре), обращаясь к следователю: «Вы вообще понимаете, что как только сотрудник правоохранительных органов совершает противоправное действие, — а подброс наркотиков Оюбу Салмановичу именно таковым и является, — этот сотрудник уже ничем не отличается от профессиональных преступников?»

2940022
Оюб Титиев в зале суда. Правозащитник раньше работал учителем физкультуры, обе чеченские войны жил в республике, а с 2000 года работал в «Мемориале» и Комитете «Гражданское содействие». Там он занимался отслеживанием нарушений прав человека, защитой мусульман и гуманитарными проектами.

2940014
Оюба Титиева выводят из зала суда

2940010
Аргун. Население 36,5 тысячи человек. Город очень сильно пострадал во время двух чеченских войн и сейчас почти полностью выстроен вновь — на федеральные средства. Но благодарить за восстановление республики в регионе принято Кадырова. Три вертикальные стелы на заднем плане — часть новой мечети имени матери Рамзана Кадырова, Аймани.

2940026
Чечня — один из крупнейших получателей федеральных дотаций в России. В 2018 году регион получит 28 миллиардов рублей федеральных дотаций. Доходы регионального бюджета на 84% складываются из безвозмездных поступлений из федерального центра. В 2011 году на вопрос, откуда у республики деньги, Кадыров ответил просто: «Аллах дает». На фото — одна из башен комплекса «Грозный-сити»

2940020
Село Курчалой. Центральный въезд на стадион. Курчалой — административный центр района, в котором находится родовое село Кадыровых Центарой. Возможно, именно поэтому повсюду в Курчалое висят портреты первого президента Чечни Ахмата Хаджи Кадырова, есть небольшой музей его имени, в котором выставлены забавные фотографии Кадырова-старшего 1960-х годов в расклешенных штанах, его мусульманская шапочка и посуда, из которой он где-то ел. Надпись на чеченском по-русски означает: «Добро пожаловать, благодатный месяц Рамадан!»

2940008
Девочка на улице Ахмата Хаджи Кадырова в Курчалое.

2940004
Жарадат около родового дома Оюба в Курчалое. Дом попал под местную реновацию, которая отличается от московской тем, что в Чечне людей не спрашивают, хотят ли они переехать, а просто повелевают: вы поедете сюда, а вы — сюда. Вместе с домом под реновацию попала довольно большая территория с недавно разбитым парком, спортивным комплексом и даже музеем Ахмата Хаджи. Все будет снесено, чтобы обустроить окрестности непомерно громадной — на 5 тысяч человек — новой мечети.

2940024
Cестры Титиева: Хава, Роза и Жарадат в доме Хавы

2940016
Чеченская республика. Город Грозный. Минареты мечети «Сердце Чечни» на проспекте Путина.

2940012
Чеченская республика. Село Курчалой. Продавец со столиком для духов перед началом намаза. Духи не имеют прямого отношения к намазу, хотя названия некоторых удивительны, например, «Кровь шахида». Они еще и густо-красного цвета.

2939994
Чеченская республика. Город Грозный. Прохожие у макета Эйфелевой башни на проспекте Путина.

2940006
Чеченская республика. Город Грозный. Билборд, посвященный чемпионату мира по футболу. В Чечне будут проходить тренировки сборной Египта. Во время чемпионата мира в Чечне будет продолжаться суд над Титиевым. Все доказательства в деле основаны на показаниях сотрудников чеченской полиции.

Фото: Виктория Ивлева

Неотступно думаю об Алексее Малобродском, закованном в наручники в больничной палате.

А еще думаю о том, что вчерашним вечером в Ленкоме шел Вишневый Сад со Збруевым, в Современнике — спектакль Шагает Солнце по Бульварам, посвященный легендарным создателям этого театра, на Таганке — немеркнущий Тартюф, и во МХАТе что-то шло, и на Малой Бронной, и в Моссовете, и в РАМТе, и в ТЮЗе и еще в почти ста семидесяти московских театрах.

И ни один из театров — ни один! — не отменил представление.
Ни в одном из театров не вышел на сцену главный режиссер и не обратился к публике со стоном, со словом, с глаголом.
Ни на одних московских подмостках не состоялось акции солидарности с мучимым властью достойнейшим человеком.
Ни в одном театральном фойе не было ни одного жеста сострадания.
Ни один из великих лицедеев не обратился к почтенной публике в антракте и не напомнил ей о наручниках на человеке с тяжело больным сердцем

ПРОСТРАНСТВО РОССИЙСКОГО ТЕАТРА осталось глухо к человеческой боли.
ПРОСТРАНСТВО РОССИЙСКОГО ТЕАТРА оказалось неспособно к коллективной солидарности.
Как же это? Что это?
Где вы, мастера театра, — все вместе?
Где ты, театр, как коллективное действие в борьбе за человека, который, как говаривал герой одной известной и игранной многими пьесы, звучит гордо?
А нет тебя.
Безмолвствуешь.
И ничего кроме липкого страха и банальной трусости за этим не стоит…

А на фига ты мне нужен, такой театр? Театр, который со сцены рассказывает о добре, чести, солидарности, а в жизни трусит встать плечом к плечу на защиту одного из своих товарищей?

А что бы вам было, если бы коллективно, публично, со сцены все вместе вступились?
Вот даже интересно.
Театры бы ваши позакрывали, что ли? Волчек бы отправили на пенсию? Захарова бы не сделали в следующий раз доверенным лицом Президента? Женовача перевели бы в глухую провинцию у моря руководителем самодеятельности?
Самим-то не смешно?
А если даже и так, то что с того — разве гуманистический театр не говорит о том, что попервей всего жизнь человека?
И не надо рассказывать, как вы не можете рисковать всей труппой из-за одного. Потому что на самом деле только так и надо, чтобы все рисковали — за одного.
Ибо только так и выручают своих.

Юрия Петровича на вас нет. Он бы сдюжил. И его Таганка встала бы за Малобродского.

Оригинал

Нет, я все-таки не понимаю, как же это возможно, чтобы Патриарх, священники, другие верующие люди, врачи великие — Рошаль, например, или министр здравоохранения Вероника Скворцова, актеры тонкие — Машков, Миронов, или, вот, Пиотровский, директор музея мирового значения, или женщины разные, — так как же это возможно, чтобы все они, эти гуманитарные с виду люди, бровью не моргнув, глазом не поведя, полтора часа покорно слушали рассказ, как мы будем убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать убивать и по дороге к этому убиванию убьем еще какое-то количество нуждающихся в помощи людей, потому что деньги, которые мы могли бы потратить на их лечение и спасение от смерти, мы потратим на строительство металлических ядерных монстров, которыми будем убивать!

И никто не выбежал из зала, хотя бы и прикинувшись больным, не запротестовал ни во время, ни после этого милитаристского безумия.

И никто не воздел руки к небу и не воскликнул — остановитесь! Вспомните, как пахнет человеческая кровь, как смердят разлагающиеся трупы, как стекленеют глаза и живое на ваших глазах становится мертвым, и обратного хода нет…
Никто.
Ни один человек.
Все трусы.
Все убийцы.
Все рукоплещут войне.
Она любит приходить, когда ей так рукоплещут.
Кадырня накрыла Россию.

2896048
Фото Дмитрий Азаров / «Коммерсантъ»

Оригинал

Ездила я тут, граждане, в Страну Желтого Дьявола, причем в самое ее сердце. В Вашингтон. Один раз даже Госдеп видела.

Издали. Так что не бойтесь, читайте дальше.

За свой счет ездила, по личным делам, что, конечно, уже меня не красит, ну да ладно, и так пробы ставить негде.
И вернулась оттуда, надо вам сказать, в совершеннейшем состоянии манной каши и полного расслабона, прямо как не человек стала от этих их вечных улыбок и сюси-муси лицемерных и вежливости нарочитой, вот только чтобы клиента не упустить. Ну вот прихожу, допустим, в супермаркет, типа нашего «Перекрестка» или «Пятого Континента», а, может, прямо с них и слизанный. Своего-то, ясен пень, у них ничего отродясь не было. Все им иностранцы делали, это мне еще по нашему телевизору много раз рассказывали, да и сам телевизор придумал эмигрант из России Зворыкин, это у нас и ребенок малый знает.(Про Зворыкина, кстати, чистая правда, жаль, что он это сделал там, а не на Родине, не дала она ему такого шанса, Родина-то).

Так вот, прихожу в супермаркет и, допустим, иду в отдел кулинарии. И там лежит всяко-разно, и, в частности, что-то сделанное или из рыбы или из морепродуктов. Ну типа тефтелек-котлеток таких симпотных. Только мне становится непонятно, сырое это или уже можно вот так прямо купить да и сжевать. А за прилавком стоит такая черноватенькая бабушка в больших очках. Ну я ее и спрашиваю, тетенька, а это сырое или жрать можно?

И вот нет чтобы отбрить меня, сказать, вы что, не видите, что ли, глаза разуйте, очки напялила, а ничего не видит, ну чтобы я сразу поняла, что сырое и готовить надо, так вот эта бабушка задерживает меня на несколько минут вот такой примерно речью (это вот если бы она по-русски говорила, то звучало бы именно так):

 — Ой, доча, щас я тебе все расскажу. Вот энти вот коклетки, так они из краба сделаны, ты когда готовить-то их захошь, то противень свой смажь маслицем, лучше оливковым, подсолнечное тут не пойдет, а еще лучше, я табе секрет своей бабушки расскажу, дык положь кусочек пергаменту али кальки какой, а коклетку уже на яво. И прям на три минутки в микроволновку.

И, сволочь американская, даже не спрашивает, есть ли у меня микроволновка, то есть — любому нормальному нашему человеку понятно — унижает по национальному признаку. Ну чо – улыбаюсь я в ответ, как у них это принято, и даже, пересиля себя и презирая за подпиндосничество, спрашиваю, сама-то она пробовала или как?

 — Ну конечно, доча, — говорит — пробовала. Так прям вкусно, пальчики оближешь. Но это, доча, только если ты рыбу и морепродукты любишь.

 — Да нет, — говорю. – Это я просто так спросила.

Ну, думаю, щас настоящее лицо-то свое покажет, заорет все-таки, чтобы я ее не отвлекала всякими вопросами дурацкими.

А она в ответ:

 — Ну и правильно. Если интересно, всегда нужно спрашивать.

Каково, а? Просто архилицемерие какое-то. Вот ведь чего только люди не сделают, чтобы клиента приворожить и денег из него выжать.

И я прямо к концу поездки стосковалась по нашей честности. Некоторые враги России путают ее с хамством, но это враги. А мне прямо захотелось вот даже, чтобы в лоб.

И на следующий день как я вырвалась из американских липких и цепких объятий, пошла я в химчистку. А квитанцию-то потеряла. И несу голову свою повинную — сразу, с порога, к прилавку подгребаю, мельтешась и понурясь.

 — Извините, — говорю, — вот я квитанцию потеряла.

 — Паспорт дайте, — говорит мне приемщица, глядя сквозь меня высоко в стену позади меня.

 — Дык вот нету у меня с собой паспорта-то, но есть другие всякие документы с фотографиями и печатями, — мямлю я.

 — Другие не пойдут! — отвечает она победоносно, ну как обычно отвечают пораженному врагу. – Надо заполнять специальную форму с номером документа.

 — Дык я знаю номер-то паспорта, и серию, и код подразделения. И когда выдан, и кем, и вещи могу Вам описать до ворсиночки, — опять мямлю я.

 — НИ ПАЙДЕТ! – отрезает она. И прям как маршал Жуков на белом коне сама-то.

 — Ну ладно, — сдаюсь я. – Только вот вы мне покажите, пожалуйста, брюки, которые я сдавала, там на них дырка была, хочу просто посмотреть, как зашили, брюки это не мои.

 — Нет, говорит, не покажу.

Ну тут я начинаю напирать, я ж все-таки на Родине.

 — А что, — говорю, — я разве нарушаю Конституцию РФ, прося у вас брючки посмотреть?

 — Конечно, — отвечает она со знанием Конституции. – Еще как нарушаете!

И смотрит так, что взгляд удава на кролика меркнет.

 — А как? – ну я-то тоже не пальцем делана.

 — А никак, — отвечает она. – Не Ваше дело.

 — Ну вот и дайте посмотреть, раз не мое дело, — несу я совершенно абсурдистский текст.

 — Ага, а если я вам их покажу, а ВЫ СХВАТИТЕ БРЮКИ И БЕЖАТЬ СЛОМЯ ГОЛОВУ С НИМИ, а?

Ревизор. Немая сцена.

А вот и эпилог:

Я проигрываю битву и тащусь домой, представляя по дороге, как бы я бежала сломя голову по Садовому Кольцу с брюками наперевес.

Нет, никогда не победит Америка Россию. Воображения не хватит.

На снимке: аффтар на фоне Капитолия

2725394

Оригинал

20 апреля в Мещанском суде Москвы состоялось очередное заседание по делу директора Украинской библиотеки Натальи Шариной. Заседание началось на час позже, и этот час позже наступил ровно через десять минут после вынесения приговора по предыдущему делу. Думаю, что даже чаю судья толком попить не успела между слушаниями.

Наталья Шарина уже полтора года находится под домашним арестом. До октября 2016, то есть целый год, ей было запрещено даже выходить на прогулку (и правильно, ведь не Евгения Васильева все-таки, в самом-то деле), сейчас ей позволено гулять во дворе. Какое-то время назад судья была недовольна даже тем, что Шарина пошла в поликлинику – положено ей было только врача на дом. Наталье Григорьевне Шариной нельзя принимать у себя гостей, кроме самых близких родственников, пользоваться интернетом и телефоном, разговаривать с кем бы то ни было посторонним – ни на улице, ни в лифте, ни в суде. Я вот, увидев ее в коридоре сегодня, оплошала, подошла, чтобы сказать что-то в поддержку, но блистательный адвокат Шариной, Иван Павлов, немедленно наш разговор пресек.

Возят директора библиотеки в суд на автомобиле ФСИН, обычном легковом, без решеток и фанатизма. Муж просил разрешения самому привозить на семейной машине – отказали.

Такая жизнь идет у нее уже полтора года. Я понимаю, что это рай по сравнению с пребыванием в СИЗО, но вот пытаюсь примерить на себя эту домашнюю несвободу – и понимаю, насколько тяжко так существовать.

В июле у Шариной юбилей, ей исполнится шестьдесят.

Зал сегодня был пуст, кроме меня в качестве публики был только еще один человек.

Судья – заместитель председателя Мещанского суда Елена Гудошникова – известна. Это она признала Петра Павленского виновным в поджоге двери ФСБ и постановила выплатить штраф в почти полмиллиона рублей, освободив Павленского из-под стражи прямо в зале суда.

Адвокаты – Иван Павлов и Евгений Смирнов – заявляют два ходатайства: о приобщении к делу скриншотов со страниц в Живом Журнале и скриншотов из социальной сети Вконтакте Дмитрия Захарова, депутата муниципального округа Якиманка, сыгравшего в этом деле две разные роли – доносчика и понятого.

Прокурор, молодая красивая женщина с конским хвостом, знакомится с довольно толстыми ходатайствами очень быстро и, конечно, возражает, считая, что документы не несут никакой доказательной базы.

Я вот с этими прокурорскими возражениями много раз встречалась в процессах, и почти всегда создавалось у меня впечатление, что возражает прокурор не потому, что приобщение документов не поможет установить истину, а просто чтобы насолить адвокату и обвиняемому и какие-то палки в колеса вставить. Но разве в этом состоит задача прокурора? Да нет же, конечно, просто у нас так повелось…

 — Почему хотите приобщить? – вдруг спрашивает судья.

Адвокат Смирнов:

 — Эти документы подтверждают заинтересованность в деле понятого Захарова и, кроме того, из них видно, что изъятая книга Корчинского (книга Дмитрия Корчинского «Война в толпе» признана в России экстремистской) – не та, которую приобщили как вещественное доказательство, возможно, речь тут идет о подлоге.

Мечты сбываются – судья приобщает два ходатайства к делу.

Начинается допрос свидетеля Натальи Викторовны Бажуковой, сотрудницы библиотеки. Защита подробно расспрашивает, что входило в ее служебные обязанности, Наталья Викторовна отвечает очень тихим голосом, видно, что волнуется.

Речь опять заходит о Захарове. И из показаний Бажуковой выясняется неожиданная вещь: 8 сентября 2015 года г-н депутат, оказывается, приходил в библиотеку, записался у Бажуковой, взял книги по Киевской Руси и какое-то время занимался по ним в зале. Она его хорошо запомнила, Захаров был без паспорта, но с депутатским удостоверением, и Бажукова специально спрашивала у Шариной разрешение записать читателя в библиотеку по удостоверению. Бажукова опознает формуляр Захарова, узнает его и на фотографии со страницы в социальной сети.

Говорит она настолько тихо, что я прикрываю окно, у которого сижу, чтобы шум с улицы не доносился в зал. Судья, строго поглядывая на меня, тут же что-то спрашивает у секретаря, явно по моему поводу. Слава Богу, решает замечания мне не делать, да вот и за что его делать-то?

Прокурор, неожиданно: а Вы такие же давали показания в октябре 15 года, когда Вас следователь допрашивал?

Бажукова: я не помню.

Судья: А Вас следователь допрашивал?

Бажукова: да.

Прокурор: А что Вы говорили?

Бажукова: я не помню.

Прокурор: А что Вы говорили про журнал «Барвинок» (украинский детский журнал)?

Бажукова: я не помню.

Прокурор: А был журнал «Барвинок»?

Бажукова: я не помню.

Судья дает свидетелю возможность ознакомиться с ее допросом в октябре 2015 года

Прокурор: Почему у вас такие противоречия в показаниях – вот Вы сейчас ничего про журнал «Барвинок» не говорите, а говорите про Захарова, а тогда, на допросе, Вы ничего не сообщили следователю о Захарове. Что Вы по поводу таких противоречий скажете?

Вскакивает адвокат Павлов:

 -Ваша честь, протестую. Какие же это противоречия? Следователь, судя по допросу, ничего не спрашивал у свидетеля о Захарове, ни одного вопроса не задал. Это ведь говорит о качестве допроса. Как могут данные противоречить тому, о чем не спрашивали? Или тому, чего свидетель не помнит? Следствие сознательно ничего не спрашивало о Захарове, оно его нарочито скрывало!

Прокурор: Свидетель, Вы подписывали протокол?

Свидетель: я не помню.

Прокурор: Посмотрите протокол, это Ваши анкетные данные и Ваша подпись?

Свидетель : Да.

Прокурор: вот и на последней странице записано: Возражений не имею. А сейчас Вы не помните про «Барвинок», но помните про Захарова! Вы что, на сегодняшний день лучше помните, чем помнили тогда, в октябре 15 года во время допроса?

Свидетель: Я не очень понимаю, о чем идет речь…

Прокурор: Так Вы помните обстоятельства?

Адвокат Павлов: о каких обстоятельствах идет речь?

Прокурор: О журнале «Барвинок».

Павлов: Ну ведь свидетель уже сказала, что не помнит.

Наконец вмешивается судья:

 -Вы, свидетель, когда лучше помнили события?

Свидетель молчит, потому что про «Барвинок» она не помнит, не важен ей этот «Барвинок», а про Захарова помнит, потом тихо говорит:

 — Что-то, может, тогда, а что-то – сейчас.

 — А почему Вы запомнили именно Захарова?

 — А в этот день, 8 сентября, были именины Натальи, — отвечает Наталья Бажукова.

И почему-то после этого вопросы про «Барвинок» и Захарова прекращаются.

Дальше прокурор неожиданно начинает спрашивать, не представляла ли Наталья Шарина свидетелю адвоката по имени Александр Еким, и не ходил ли этот самый Еким со свидетелем на допрос.

Свидетель отвечает отрицательно.

Прокурор: Вам никто из сотрудников библиотеки не говорил, что Вы можете пойти на допрос с адвокатом от библиотеки?

Павлов аж подпрыгивает: Ваша честь, обвинитель путает события 2010 года и 2015 и сам себя вводит в замешательство…

Тут надо объяснить, что Шариной, помимо экстремизма, предъявлено еще и обвинение в растрате – якобы она принимала на работу юристов, которых никто не видел, и нанесла этим библиотеке урон больше чем на миллион рублей. Историю с юристами следствие относит к 2010 году, (сама Шарина считает это обвинение совершенно надуманным и крайне унизительным для себя), свидетеля Бажукову допрашивали по делу об экстремизме 2015 года, но прокурору это не важно.

И опять я не понимаю – здесь хотят истину установить или подогнать факты и события под какую-то заранее придуманную правду?

Наконец измученного свидетеля отпускают.

Защита ходатайствует о приобщении видеозаписи с камер наблюдения, по которым видно действительное время начало обыска в библиотеке, количество сотрудников СК и ОМОНа, видно, как они входят с непонятными сумками, а потом выходят пустые. Документ этот подписан человеком, который на тот момент был и.о. директора, а видео предоставлено охранной фирмой, с которой у библиотеки был договор на обслуживание.

Прокурор возражает, утверждая, что никак нельзя будет понять, смонтировано видео или нет.

Судья принимает сторону прокурора. В ходатайстве отказывает, считая, что убедиться в достоверности видео нет никакой возможности.

 — Ваша честь, — пытается спасти положение адвокат Смирнов. – Мы пытались приобщить это видео ранее, но нам все время отказывали как раз с мотивировкой, что мы это отлично можем сделать в судебном заседании…

Судья непреклонна.

Отказывает она и в ходатайстве защиты об экспертизе почерка Захарова, — он, оказывается, совершенно забыл, что был в библиотеке и подписывал формуляр, вот адвокаты и хотели ему напомнить.

Прокурор тоже против, поскольку, по ее мнению, у Захарова нет никаких оснований для оговора Шариной! Эх, почитала бы она Захарова в соц.сетях…

Последнее ходатайство защиты – осмотр изъятых следствием книг в присутствии переводчика — удовлетворяется частично. Книги будут истребованы из хранилища вещественных доказательств, но без переводчика. Видимо, судья считает, что все заинтересованные лица отлично говорят по-украински, но скрывают это.

Заседание окончено.

Шарина выходит из здания суда, садится во фсиновскую машину, которая отвезет ее обратно под домашний арест, адвокаты идут вместе к метро.

Ощущение, что я побывала в театре на какой-то дурной, глупой пьесе, не покидает меня.

Зачем это все нужно моей стране?

И как может подорвать мощь России детский журнал «Барвинок»?

Не понимаю.

Следующее заседание 4 мая.

Оригинал

Абсолютно здоровый двадцатилетний Женя Ланцов успел прослужить в армии несколько дней. И уже шесть лет фонд «Право матери» пытается отстоять права его родителей и жены

Вот история смерти одного маленького и незаметного человека и одновременно история упрямой борьбы за наказание виновных.

Человек этот — Женя Ланцов, солдат Российской армии из воинской части 69806. Собственно говоря, солдат весьма условный, потому что, прослужив всего несколько дней, Женя заболел. Умер он через три недели, 20 января 2011 года, в областной больнице Челябинска.

Перед смертью Женя был в коме, таким его, прикрученного разными трубками ко всевозможным аппаратам, поддерживающим жизнь, в последний раз видела примчавшаяся через полстраны мама. Папа сидел внизу, его в реанимацию не пустили.

Жена Вика увидела Женю уже в гробу на похоронах: их дочке Миланке было на тот момент всего три месяца, она сильно болела, и ехать Вика никуда не могла.

Женя умер от очень сложной формы гриппа, и два местных медицинских светила с уверенностью показали на суде, что — тут их оценки чуть-чуть разошлись — от 1 до 7% больных погибают от этого штамма. Они же сказали, что особенно важно, не теряя ни дня, начать лечение, и тогда летального исхода можно избежать.

Призвали Женю в декабре 2010 года, он, хотя и хотел отслужить, надеялся, что получит отсрочку из-за новорожденной дочки, но не получил — надо было, как ему сказали, выполнять план.

И абсолютно здоровый двадцатилетний Женя Ланцов убывает 24 декабря в в\ч 69806 в поселок Шагол Челябинской области. А 29-го разговаривает с родителями, уже сильно кашляя, и на мамин вопрос о лечении отвечает, что за медицинской помощью обращаться не к кому, врачей нет, и никому в части ничего не надо. В Новый год у него было подавленное, не праздничное настроение, Жене явно становилось хуже, и он опять пожаловался родным, что лечить здесь никто не собирается.

«Женя, — сказала ему перепугавшаяся мама, — стучи во всех двери, проси о помощи».

Но никаких дверей не было.


Евгений Ланцов с женой Викой
Фото: из личного архива

Показания сослуживцев Жени Ланцова (цитируются по уголовному делу, возбужденному в отношении медиков и командиров части по ст.293 ч.1.1 «Халатность, повлекшая смерть»):

«Прежде чем начать так называемый прием медицинский работник (женщина) начала возмущаться по поводу того, что военнослужащие в. ч. 69806 не имеют к этой медчасти (формально она обслуживает Челябинское высшее военное авиационное училище штурманов, на территории которого дислоцируется часть — авт.) никакого отношения».

«Прием каждого военнослужащего длился не более пяти минут».

«Медсестра стала задавать вопросы военнослужащим об их состоянии здоровья и на свое усмотрение определять, кто из них крайне плохо себя чувствует. После чего четырех человек пригласила пройти в кабинет, остальные девять даже не были приглашены в кабинет, более того, им не стали мерить температуру».

«Медперсонал был недоволен тем, что они вообще оказывают помощь военнослужащим в. ч. 69806, что лекарств для них нет и размещать негде».

«Военнослужащие, которых я сопровождал 4 января 2011 года в медпункт, выглядели крайне болезненно, у них был усталый вид, и невооруженным глазом было видно, что им требуется медицинская помощь».

После того, как Ланцов скончался, в санчасти появились все необходимые медикаменты

5 января Вика с ужасом узнала, что Женя кашляет кровью и не встает с кровати из-за высокой температуры. Только 7-го Ланцова кладут — нет, не в больницу, до больницы еще далеко, — кладут его в медпункт. Там он находится несколько дней, лечат его глюкозой и половиной таблетки анальгина на прием. 11-го Женю поместили в военный госпиталь, забыв сделать рентген и из-за этого не обнаружив воспаления легких, 14-го перевели в областную больницу в реанимацию. И выявили наконец-то, помимо пневмонии, высокопатогенный грипп. Жить Жене оставалось шесть дней.

Ни один человек из начальства не посчитал нужным сообщить родителям и жене о состоянии Ланцова. Вика до бесконечности набирала Женин номер, и как-то трубку снял парнишка, лежавший с ним рядом. Так семья узнала, что Женя госпитализирован.

«У нас даже телефона воинской части не было, — вспоминает Женина мама Светлана Алеонардовна, — в интернете искали. Дозвонились до  одного-другого-третьего. Потом до больницы. Когда узнали, что он  подключен к искусственной почке и на вентиляции легких, собрались в  момент и поехали, да только поезд от нас идет почти двое суток. Приехали, кое-как меня пустили в реанимацию, маску велели надеть, а  потом врач говорит — молитесь, надейтесь, может, выкарабкается. Мы с мужем как это услышали — заревели. Сам-то врач был без маски, все уже ему понятно было…»

Из жалобы семьи Ланцовых:

«Может, нужно было не затыкать рот жаропонижающей таблеткой, а назначить обследование, анализы? Ведь дома, со своими детьми, мы не ждем, когда станет совсем плохо. Мы доверили своего сына государству, а оно его сгубило. Мы отдали своего сына добровольно на гибель, и никто не виноват? Один праздники праздновал, другой поленился запись в журнал сделать, третьему было лень возиться с больными, четвертый врет, пятому память отшибло».

История, развернувшаяся после Жениной смерти, продолжается до сих пор. Шесть лет фонд «Право матери», действующий в интересах семьи Ланцовых, пытается доказать в многочисленных судах, что всю первую неделю болезни, в казарме, на Женю всем было наплевать, и лечить его начали слишком поздно — тогда, когда вылечить уже было невозможно. Шесть лет следователи разных мастей и калибров пытаются доказать обратное, считая, что Женя умер бы в любом случае, и что поэтому совершенно не важно, оказывали ему помощь или нет. Видно очень уж эти «от 1 до 7% погибающих больных» следствию, а потом и судьям, приглянулись.

Из показаний сослуживцев Жени Ланцова:

«Ланцов жаловался на высокую температуру, вид у него был очень болезненный. Медсестра выразила недовольство и сказала, что все равно они никого на лечение класть не будут».

«В санчасть Ланцов обращался трижды. Первый раз он обратился, пояснив, что у него болит голова и высокая температура 39,8-40. Ему никакой медицинской помощи не оказали, сказали, чтобы он пошел, полежал. Второй раз он пошел в санчасть в аналогичном состоянии, с такой же температурой, там ему так же никакие медицинские препараты не давали. Третий раз в санчасть он самостоятельно обратиться не смог, его унесли туда на одеяле. После того, как Ланцов скончался, в санчасти появились все необходимые медикаменты».

«В период с 3 по 7 января я регулярно интересовался у Ланцова состоянием здоровья. Он ежедневно говорил мне, что ему становится хуже, температура не снижается, что регулярно записывается в книгу учета больных роты молодого пополнения, неоднократно ходил в медпункт. Однако его по-прежнему не госпитализировали, говоря, что могут положить на лечение с температурой выше 39. Ланцов рассказывал мне, что его ни разу не попросили сдать анализы».

«Ланцов мне сообщал, что его отказываются госпитализировать по причине отсутствия мест в лазарете, что у него прогрессирует болезнь, наблюдается ломота в суставах».

«5 января вечером в бытовой комнате Ланцов мне рассказал, что обращался в санитарную часть. В санчасть его не положили, а отправили в казарму, сказав, что у тебя все хорошо. 6 января утром Ланцов чувствовал себя неудовлетворительно, по нему было видно, что у него недомогание. Я задел его руку, она была горячая, затем я у него потрогал лоб, он тоже был горячий.»

Я нашла одного из этих солдат, Ваню Будникова. И вот что Ваня мне рассказал еще:

— Жека лежал, не вставая, мы приносили ему еду, но он почти не ел. Ему в медпункте сказали — иди, лежи, типа, постельный режим прописали, иначе кто бы разрешил ему днем лежать в казарме?

— Может, не видели, что он лежит?

— Да как же это, — возмущается Ваня. — Мы же спали на дополнительных кроватях в центральном проходе! Там все ходили мимо нас, все видели и знали, что он лежит, потому что болен, но никто ничего не делал.

Вы тоже ничего не делали, грустно думаю я, а вот, может, выступили бы все вместе, — и Женя был бы сейчас жив. Но в армии вместе не выступают.

— В последний день он уже совсем плох был, идти не мог, при мне его ребята на одеяло переложили, взяли за четыре угла, понесли в санчасть. Когда он умер, нам ничего не сказали, мы узнали по своим каналам. А потом, когда уже гроб отправляли на самолете, нас всех — тысячу человек — выстроили на плацу на торжественное прощание. И вдруг командиру части показалось, что гроб как-то не так, некрасиво с его точки зрения стоит, и он велел перенести в другое место. И гроб при родителях стали перетаскивать. Вот это я хорошо запомнил.

Просто почему-то принято у нас так, что солдат — это кто-то вроде раба, и делать с ним можно все что угодно, и относиться к нему как угодно

Ваня еще не знает, что сначала командиры решили отправить гроб на военном самолете только до Новосибирска, а дальше — в Кемеровскую область — родственники пусть сами как-нибудь дотащат. Бедные родители стали суетиться, звонить в приемную губернатора Тулеева, потом что-то повернулось — и гроб с телом таки долетел до Кемерова. Замком части, сопровождавший его, сказал маме и папе: «Простите, в этом есть и наша вина!»

Это был единственный сотрудник Министерства обороны, попросивший у родителей Жени Ланцова прощения за его смерть.

А как же так получилось, что Ланцов на целую неделю вроде как один на один был оставлен со своей болезнью?

Да очень просто.

Часть его раньше находилась в Бурятии, а летом решили их переводить в Челябинск, перевод, правда, задержался до самых морозов, и почему-то именно медицинское имущество задержалось особенно и прибыло лишь  4 января, пропутешествовав из Бурятии в Челябинск больше полутора месяцев. Врачей своих в части не было, кроме начальника медслужбы, который занимался бумажками и всякими административными делами, не обращая на солдат никакого внимания. Разместили молодое пополнение на этаже в казарме, только получилось, что места не хватало, поэтому вместо девяноста человек было их на этаже четыреста. Дела до них никому никакого не было, начать учиться Родину защищать должны были попозже, когда разобьются по ротам. Потом специальная комиссия выяснит и про скученность, и про грязь, и про то, что баня была за две недели только  один раз, и про полное отсутствие медикаментов — но это потом, когда Жени уже не будет на этом свете.

Справедливости ради надо сказать, что 31 декабря, в самый главный рабочий день года, начальник Челябинского гарнизона издает приказ, чтобы прямо сразу, 31 же, был организован амбулаторный прием больных на базе поликлиники старой части. Во время допросов по делу Жени выяснилось, что многие врачи и медсестры об этом приказе не знали, а завполиклиникой открыто говорил, что обслуживать новых солдатиков, все это молодое пополнение, и вовсе не надо, своих хватает.

Я вот подумала, что если бы это не простая воинская часть переезжала, а, допустим, Генштаб или какое иное военное командование, то и имущество медицинское пришло бы вовремя, а если бы вдруг не пришло, то уж что-то бы придумали, да и врачей бы нагнали. А с солдатиками, с пацанчиками этими простыми — и так сойдет. А чем они хуже штабных? А ничем. Просто почему-то принято у нас так, что солдат — это кто-то вроде раба, и делать с ним можно все что угодно, и относиться к нему как угодно — и ничего тебе за это не будет.

История Жени Ланцова тому лишнее подтверждение.

В уголовном деле сейчас четыре тома, по делу опрошено много свидетелей, привлечены эксперты, но, когда читаешь его внимательно, невольно создается впечатление, что оно подогнано под какое-то заранее известное лекало — эксперты, как правило, работают в Министерстве обороны или зависят от него, свидетели допрошены в основном те, которые не знали или не помнят Ланцова («Описать Ланцова не могу, потому что не помню как он выглядел»), не допрашивается никто из ближайших соседей Жени по казарме, не выявлен точный круг обязанностей медперсонала, очные ставки не делаются или делаются через достаточный промежуток времени, и вспомнить кого-то не удается… Зато с мельчайшими медицинскими подробностями и неоднократно расписано Женино пребывание в областном госпитале, к которому ни у кого никаких претензий нет.

И вот если бы любой из этих военных следователей и судей просто представил себя на месте Жени Ланцова, представил бы, как это — плеваться кровью, идти, качаясь, в медпункт, в котором нет врачей, нечем лечить, и от тебя всячески пытаются отделаться, метаться в жару и просто лежать в неприспособленной казарме, теряя силы, без ухода и соответствующих лекарств, а все вокруг будут считать это нормальным, — конечно, он бы сказал, что помощи Жене должным образом никто не оказывал. Но следователи устроены как-то по-другому, и думают они больше о том, как не уронить честь мундира Министерства обороны, и эта странная честь оказывается важнее человеческой жизни, хотя спроси ты его, следователя этого, в частной беседе — и он скажет, конечно, что главное — это жизнь человека. А потом пойдет и будет изобретать, как же увести внимание с тех дней, когда Жене от опасного вируса давали половинку таблетки анальгина, и привлечь к его последним дням в областной больнице, где его и на самом деле пытались спасти, да опоздали…

После Жениной смерти Вика ходила часами по городу как потерянная, все пыталась выискать глазами кого-то похожего на Женю лицом или фигурой

Из жалобы фонда «Право Матери» в интересах семьи Ланцовых:

«Следователем были сформулированы и проверены версии только  непосредственно самой гибели, а версии неоказания качественной медицинской помощи Ланцову на догоспитальном этапе, повлекшего причинение вреда здоровью, и ненадлежащее исполнение должностными лицами своих обязанностей следствием вообще не рассматривались».

Четыре раза следствие закрывало дело за отсутствием, по его мнению, состава преступления, и четыре раза фонд «Право Матери» добивался в суде отмены этого решения. Последняя точка в деле о гибели Жени Ланцова еще не поставлена.


Евгений Ланцов
Фото: из личного архива

Вика.

После Жениной смерти Вика ходила часами по городу как потерянная, все пыталась выискать глазами кого-то похожего на Женю лицом или фигурой. Ей казалось, если найдет, — сразу лучше станет.

Я так и вижу, как бредет она по унылым улицам небольшого шахтерского городка, вглядываясь в мужские лица, в походку, жесты…

Но равного Жене не было. Да уже и не будет.

Милане Вика сказала, что папа улетел далеко на самолете. Навсегда.

Но Милана не понимает, что такое навсегда, и мучает Вику вопросами.

Женя похоронен на местном кладбище, несколько раз в год приезжают его родители, и Ланцовы ходят к нему все вместе.

Все врачи и военные продолжают трудиться в Министерстве обороны, с их голов не упал ни один волос.

На могиле у Жени стоит памятник.

Моя благодарность Светлане Алеонардовне Ланцовой и Жениной вдове Вике Ланцовой за то, что согласились вернуться в тот страшный январь и повспоминать его вместе со мной.

Фонд «Право Матери» будет бороться за наказание виновных в смерти Жени Ланцова и дальше, пока позволяет закон. Помогите фонду «Право матери» — может быть, именно благодаря вашей помощи еще одной солдатской матери станет хотя бы легче дышать. Вы можете помочь прямо сейчас, пожертвовав любую сумму на работу фонда.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

У тебя нет отпусков, ты не имеешь права заболеть, ты на вечной вахте. Днем и ночью, двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. До конца жизни

Вот как это — жить и знать, что твой ребенок никогда не будет ходить, разум его останется трехлетним, речь невнятной, он будет немощным и не способным ни обслужить себя, ни тем более за себя постоять и при этом переживет тебя, и переживет надолго, а это значит одно — после твоей смерти его перевезут в государственный интернат, потому что больше везти будет некуда…

И ты посвящаешь ему всего себя, жертвуешь любовью к кому-то еще, карьерой, работой, отдыхом — жизнью всей своей жертвуешь, проходишь через непонимание и жестокость окружающих, через советы врачей оставить хронически больного, и движет тобой одно — страстное желание максимально приспособить своего ребенка к той жизни, которая начнется уже без тебя, после тебя.

У тебя нет отпусков, ты не имеешь права заболеть, ты на вечной вахте. Днем и ночью, двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. До конца жизни.

Я совсем не преувеличиваю — так, свыкаясь с этими мыслями и мучаясь от них, живет у нас почти каждый родитель ребенка, а потом и взрослого с интеллектуальной недостаточностью, ДЦП, многими другими патологиями.

Об опыте помощи таким семьям в Санкт-Петербурге мой рассказ.

Помощь называется Гостевой дом. Не квартира, не гостиница, а дом. Сюда примут на неделю-другую человека с особенностями развития, разгрузив живущих с ним родственников, и будут этим человеком заниматься очень профессионально, с любовью и нежностью. Самому маленькому из всех постояльцев Гостевого дома было два с половиной года, самому старшему — сорок.


Психолог Максим и Катя
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Находится Гостевой дом в центре города, на Гороховой улице, занимая большую и странную квартиру в доме Распутина, — бесноватый старец жил этажом выше. Мало что в этой квартире напоминает учреждение, здесь нет одинаковой мебели, стандартных занавесок и поставленных в ряд стульев, зато много милых сердцу неправильностей, которые и делают это помещение домом. Здесь тепло. Заходишь — и почему-то хочется побыть подольше.

Обитателей дома сейчас трое — восьмилетняя Катя, очень красивая девочка с тонким лицом, которую нельзя оставить одну ни на секунду, потому что никто не знает, что Катя может в эту секунду сделать, 32-летний любитель славно поесть Мишаня и весельчак Ильгиз, ему 30. Ильгиз — единственный, кто может говорить внятно. Мишаня балакает на своем языке, не всем доступном, Катя молчит. Мишаня и Ильгиз — в колясках, Катя ходит с поддержкой. С ребятами трое взрослых — психолог Галина Вихрева, помощник психолога Максим и волонтер Наташа.

Время обеда.

Катя не ест самостоятельно, но хорошо открывает рот, и этим пользуется Максим, ловко вворачивая в Катю ложку с кашей. Катя плюется.

«Ого, Катюш, — говорит Максим весело. — Как это ты сегодня! А давай-ка еще раз!»

И подносит ложку ко рту. Все повторяется. Но с третьей попытки Максим побеждает, и каша проглочена.

Мишаня ест и пьет сам, правда вот, взять кружку в скрюченную болезнью руку он не может. На помощь приходит Галя.

Мамы Мишани и Кати в больнице. Катина — на курсе химиотерапии, Мишанина приходит в себя после второго инсульта

Ильгиз чувствует себя королем — он-то все делает за столом самостоятельно, хотя действует у него только правая рука. После еды Ильгиза переносят в гамак покачаться, Катя играет с Наташей в мяч, вернее, Наташа пробует играть с Катей в мяч, а Катя иногда реагирует на мячик, а иногда и нет, а Мишаня укатывает в другую комнату.


Ильгиз, Мишаня и Галина Вихрева, координатор проекта
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Мамы Мишани и Кати в больнице. Катина — на курсе химиотерапии, Мишанина приходит в себя после второго инсульта — первый она перенесла дома рядом с Мишаней, не на кого было его оставить, а в Гостевом Доме на тот момент места не было. Маме предложили отдать Мишаню на время в интернат, но она отказалась, посчитав, что так, мучаясь мыслями о нем, будет поправляться еще дольше. Мама Ильгиза, который в Гостевом доме уже в пятый раз, во время его отсутствия перевозит в новую квартиру вещи и разбирает их, при Ильгизе она бы этого сделать никак не смогла, уставала бы очень, — Ильгиз весит пятьдесят килограмм, и на ногах он не стоит совсем, так что даже пересадить его в кресло для мамы, которая ростом с Дюймовочку, крайне тяжело.

У Ильгиза ДЦП, но вполне сохранная голова, он жертва бюрократических издевательств медработников над мамой, простой рабочей с «Красного Треугольника».

Вот она мне так про это рассказывала:

— Сын шестимесячный родился. Воды у меня отошли прямо на работе, я мокрая вся в поликлинику заводскую пришла. А они мне — давайте рабочую карту, и все тут. И я пешком пошла с Нарвской на Садовую за картой (это три километра в один конец). А потом еще сидела, что-то они решали. Воды отошли в 10 утра, повезли рожать только в пять вечера. И все это время, получается, Ильгиз внутри меня уже без воды был, задыхался. А как родила, невролог пришел, за халат меня дергает и говорит, идите к завотделением, пишите заявление на отказ. Ничего себе, думаю, — и прямо как видение такое перед глазами: мы сидим с мужем и дочкой за столом, кушаем, а ребенок мой в это время где-то лежит, описавшийся и голодный… И сразу вопрос был решен. И мы с Ильгизом большие друзья, и я никогда об этом не пожалела, ни разу за все эти тридцать лет. Только что с ним будет, когда меня не будет? Я не хочу об этом думать, но думаю все время.

— А Вы боялись Ильгиза в первый раз в Гостевой дом отдать?

— Еще как. Но деваться было некуда, в больницу мне надо было ложиться, если бы его не устроила, не легла бы. Он же у меня на первом месте, я-то потом. Сейчас он туда с удовольствием уезжает, и я спокойна, там общение, чему-то новому можно научиться, поболтать с психологом и волонтерами. Так-то ведь, в основном, со мной он дома один, молодежи вокруг нет, разве что в компьютере.

Галина Вихрева, психолог, координатор Гостевого дома:

— За годы жизни с ребенком, а потом уже и со взрослым человеком с особенностями развития у родителей накапливается усталость, начинается, увы, саморазрушение, а никаких специальных программ помощи и поддержки именно семьи у государства нет. То есть получается, что для ребят из нашей фокусной группы существует реабилитация, а для ухаживающих за ними родителей — зачастую это одна мама, многие отцы не выдерживают, уходят, — вообще ничего нет. Вот мы и пытаемся их хоть изредка разгрузить.


Мишаня
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Гостевой дом существует с 2011 года как проект организации «Перспективы», созданной в Петербурге двадцать лет назад немкой Маргарете фон дер Борх для улучшения жизни детей и взрослых с тяжелой инвалидностью. За это время более 500 человек прошли через Гостевой дом, значит, пятьсот родителей смогли немного вздохнуть, ну, а их дети — побыть в компании, увидеть какую-то еще жизнь, чему-то научиться.

Потом Дима остался в гостевом доме на неделю, а мама впервые в жизни отправилась в командировку на юг, в город у моря

Галина Вихрева:

— Каждый из них требует особого подхода, многие расторможены, часто нет концентрации внимания, бывает, что нарушен инстинкт самосохранения, и кто-то, например, может попробовать открыть окно и выйти в него, поэтому окна у нас закрыты особым образом, кто-то ест все подряд, от камней до носков, в общем, это люди, требующие неотступного 24-часового внимания к себе. И мы это внимание даем.

— Перед поступлением в гостевой дом родители заполняют специальную анкету?

— Обязательно. И очень подробную. Ну вот, например, из анкеты Димы:

«Передвигается самостоятельно, однако нуждается в поддержке при перемещении в незнакомом пространстве. Осторожничает на улице. Левша, все делает левой рукой, возможности ограничены. Ест сам, единственное что — помогаю ему дозачерпывать. Вилкой может накалывать твердую пищу, но основной прибор это ложка. Пьет из чашки сам, очень любит хлеб, напихивается полный рот, ему нельзя близко ставить тарелку с хлебом, лучше по кусочку давать.

Умывается он под контролем. Моет руки сам, лицо кое-как, а вот зубы чищу ему я.

Дима практически не говорит, только отдельные слова и фразы. Если что-то не понятно, то несет книгу и показывает пальцем на картинке, что ему надо. Любит книжки, но рвет странички (или углы) из них или лижет их языком, порой сгрызает как крыска. Стал очень настырным и упрямым, стремится все сделать по-своему. Очень всем мешает его маниакальная привычка всех гладить по голове. Еще может на улице кого-нибудь, проходя, зацепить свободной рукой. Я всегда начеку».


Ильгиз, Мишаня, волонтер Наташа, Катя и психолог Максим в гостиной
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Приписка в конце анкеты:

«Он никогда и нигде не оставался надолго без меня, наверное, ему будет страшно (и мне).
Очень хочу попытаться оторвать Диму от себя.
Что-то я подустала за 24 года без сменной вахты».

Первый раз мама привела Диму в Гостевой дом на несколько часов, сама в это время ходила взад-вперед по Гороховой, нервничала. Потом — на день, и отправилась к подруге-косметологу и по магазинам, но не как обычно, стремглав, а в удовольствие. Потом — на день с ночевкой, и смогла сходить в врачу.

«А вечером — рассказывает она, — впервые лет за десять я пошла на  концерт. Играли «Времена года», Шостаковича и Брамса. Я поразилась своей реакции на сложную музыку Шостаковича — я впитала ее всю, погрузилась в  нее. Это было как лекарство».

А потом — потом Дима остался в гостевом доме на неделю, а мама впервые в жизни отправилась в командировку на юг, в город у моря.

«Я вдруг, — продолжает она, — стала хозяйкой своего времени, это очень необычно, я принадлежала себе и только себе! А вернулась — и  увидела в Диме перемены, которые меня порадовали. Димой я занимаюсь всю его жизнь, оставив мечты о диссертации, муж ушел, когда Диме было пять, мы живем втроем с моей очень старенькой мамой, которая помогает как может. Дима у нас воспитан в любви и ласке, прямо Аленький цветочек такой, но характер у него сложный, к нему надо искать подход. Иногда он  бывает агрессивным, руки вон мне расцарапывает как котенок, все они в  мелких шрамах, я, шутя, говорю, что работаю дрессировщицей. Полюбила я  его таким, какой он есть, сказав себе — не жди ничего другого. Дима — мое прикипевшее, и мне страшно думать, что будет дальше, я страдаю от  мысли, что он зачахнет, когда рядом не будет родной души. В Гостевом доме я постепенно всем доверилась, под окнами больше не брожу. Я  совершенно спокойна, когда Дима там».

День в Гостевом доме протекает так, как бы он протекал в обычной семье: завтрак, обед, ужин, уборка, мойка посуды, занятия, прогулки, можно поваляться в шариках в сухой ванне, отдохнуть в сенсорной комнате, порисовать пальцами или даже кистями рук, поиграть на синтезаторе, вечером посмотреть мультики и собраться в круг всем вместе.


Катя
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

«Наши ребята — не больные, а с особенностями развития, и мы просто эти особенности должны учитывать в своей работе, создавая для них условия пребывания, максимально приближенные к дому, чтобы не было травмы», — убеждена социальный работник Мария. Именно поэтому сотрудники ведут круглосуточный журнал наблюдений, вырабатывают стратегию поведения с каждым и варианты сопровождения — тут ведь надо понимать даже, как дотронуться до того или другого из ребят, чтобы не вздрогнул.

Гостевой дом — единственное место в Петербурге, дающее родителям «особенных» детей немного так нужного им времени, воздуха и свободы

Из журнала наблюдений Гостевого дома:

«Про Тимура.

Ставим тарелку с едой вместе со всеми, зовем Тимура, но не тащим его на кухню. Если все сидят, едят, Тима обычно приходит на кухню. Тут важно помочь ему сесть на стул и дать в руки ложку. Ест как правило в несколько приемов (пришел-ушел). Если не хочет — не настаиваем.
С удовольствием качается в гамаке.

Часто ходит босиком.

Иногда слушает, как читают книги.

Очень любит Юлю Калаеву (а она его).

Если у Тимура все хорошо, и ему нравится то, что происходит, часто обсасывает футболку на груди (время от времени нужно менять).

Сильно скучает по дому, особенно в первые дни, и нередко первое время лежит у входной двери. Не сидим рядом с Тимуром — предлагаем вернуться в комнату и уходим туда. Если нет зрителей, чаще всего Тимуру надоедает, и он возвращается».

Мне очень нравится это спокойное, заботливое, взвешенное и внимательное отношение.

Гостевой дом — единственное место в Петербурге, дающее родителям «особенных» детей немного так нужного им времени, воздуха и свободы. Родители эти живут в ежедневном подвиге, правда, им никто не повесит на грудь медаль и не покажет по телевизору.

Саша, папа восьмилетнего Илюши, сменивший профессию врача и профессиональную карьеру на уход за сыном, у которого ДЦП и спастический тетрапарез:

«То, что случилось с Илюшей, — трагедия. И я не перестаю об этом думать и жалеть его. Илюша, увы, не ходит, он может ползать по-пластунски и сидеть в специальном кресле. Каждое утро я доношу его до  машины на руках и везу в коррекционную школу, потом свободен до трех часов, пока он там. Вот за это время я и должен успеть что-то заработать, ведь у нас еще двое детей, шестилетний Даня и грудной Миша. Много заработать я не могу, так как занят сыном, а нанять кого-то, кто бы ухаживал за ним, тоже не могу — нет на это денег. Гостевой дом хоть иногда помогает из этого замкнутого круга высунуть голову».

«Особенный ребенок, — продолжает Саша, — очень сильно влияет на жизнь, переворачивая весь ее уклад. А в России — особенно. Отличие с соседней Финляндией — не как небо и земля, а как, увы, небо и подземелье. Мне все время и везде приходится защищать Илюшины интересы. Даже в коррекционной школе. И все эти рассказы про «открытый мир» и безбарьерную среду в Питере зачастую полная лажа, на велосипеде-то и то не проехать, что уж тут говорить про инвалида-колясочника. Вы вот много их видели на улицах?

Единственное место, где никогда и ни с кем не приходится ругаться — это Гостевой дом. Там нас всегда слышат и понимают. Там работают доброжелатели в прямом смысле этого слова. Илюша был там уже несколько раз, ездит всегда с удовольствием, и жена даже нашла у него на планшете селфи с девчонками из Гостевого дома…»

Кто-то скажет — ну что же мучиться, такие тяжелые дети, такая неприспособленная для этого жизнь, столько будет из-за этого не сделано, не достигнуто, не прожито — ведь есть же готовый государственный выход: оформить в интернат…


Ильгиз в гамаке
Фото: Викторя Ивлева для ТД 

Может, и так. Но только эти родители, — не сделавшие, не достигнувшие, не прожившие, — сдали самый главный в жизни экзамен : они остались людьми. И милосердие поселилось в их домах. Потому что оформить в интернат просто, непросто — забыть.

И чем сохраннее будет родитель, тем позже замаячит на горизонте призрак государственного учреждения с убийственным названием ПНИ.

Позавчера Мишанина мама позвонила из больницы и говорит: «Вы знаете, а  я, наверное, смогу ходить с палочкой, мне лечение помогает. Я вас прошу, только сберегите моего мальчика».

И заплакала.

Гостевой дом сбережет. Только мы должны ему помочь в этом. Деньги нужны на коммуналку и зарплату восьми сотрудникам.

PS. Ах да, я же совершенно забыла рассказать, откуда у Гостевого дома такая квартира в центре Петербурга. Вот откуда: ее подарила основательнице «Перспектив» немке Маргарете фон дер Борх ее тетя, врач по имени Вера фон Фалькенхаузен-Лупиначи. Подарила, просто чтобы помочь.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире