15:09 , 25 июня 2012

Памяти Галины Ерофеевой, жены дипломата: она была маленькой русской разведчицей

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ: Я делюсь этими чувствами и мыслями о маме специально для «Эха Москвы», потому что мне кажется, эта аудитория меня поймёт. Я никому ещё не рассказывал о том, что мама вчера умерла, и что это для меня огромная потеря, но когда меня попросили сказать на «Эхе», то я всё-таки решил сказать, потому что мне кажется, эти люди не раз меня слышали и знают, и, наверное, поймут, что я хочу сказать.

МАЙЯ ПЕШКОВА: Наверное, мама была тоже слушателем «Эха»?

В.ЕРОФЕЕВ: Да, мама была постоянным слушателем «Эха» и всегда очень радовалась, когда я выступал на «Эхе» и комментировал, и была часто критична и судила меня очень объективно, без всякой материнской в этом смысле ласки, но с другой стороны, всегда радовалась. Радовалась, и ей было приятно, когда я выступал, когда Андрей, мой брат, выступал тут же. Конечно, волновалась за нас всю сознательную нашу жизнь, потому что мы, конечно, оказались два непростых брата в семье. А мама это всё выдержала замечательно. Я хочу сказать, что мама была жена дипломата и прожила яркую жизнь, такую яркую, дай бог чтобы каждая наша женщина в нашей стране прожила бы такую яркую жизнь.

Она войну провела в Японии, была помощником военного атташе советского посольства, и первая кто в мире узнал о смерти Зорге. Она знала японский язык. И в тот день она получила информацию о том, что Зорге повесили. Так что можно сказать, что прежде чем стать женой дипломата, она была даже маленькой разведчицей, потому что работала у военного атташе, и это было как бы прикрытие, дипломатическое прикрытие внешней разведки.

Потом, когда закончилась война, война закончилась в Японии позже, как известно, бомбили страшно Токио, она была под бомбёжками, на крыше посольства сбрасывала зажигательные бомбы, чтобы не загорелось посольство.

Когда закончилась война, она переехала в Москву, она уже знала папу, но здесь она случайно его встретила на улице в 1946 году. Они поженились, и в честь окончания войны я и получил имя Виктор, в сентябре 1947 года. Они меня назвали Виктором, я с этим именем плыву по жизни. Надо сказать, что мама отличается от очень многих-многих мам. Она всегда боялась, что из
меня ничего не выйдет. Она боялась и боялась, это и оптимистически, то есть она думала, что вдруг что получится, и достаточно пессимистически, думала – а вдруг не получится.

И в моём раннем детстве у нас стояла такая лёгкая паника дома, вот, когда она говорит – а Кирюша, например, он, смотри, уже умеет считать до 100, а ты только до 15, а вот Леночка уже читает, а ты нет. А другой мальчик – он уже умеет писать буквы, а ты нет. У нас такая стояла паника, и я бежал, как в какой-то гонке, как на велосипеде за лидером крутил педали, чтобы успеть научиться писать, научиться читать и считать, и так далее, и так далее.

Но в какие-то крутые моменты жизни, когда я, например, страшно бегая вокруг стола, я разбил себе уголок рта и из меня хлестала кровь, мама могла собраться, тут же помчаться к врачу, зашить, вылечить, всё сделать, и была просто идеалом. То есть, с одной стороны, была строгой. Была какая-то классическая даже метода образования, с другой стороны, конечно, материнское сердце всегда и везде.

А потом родители переехали в Париж. Папа был культурным советником. Мама очень много сделала тогда для улучшения наших отношений в культурной среде, дружила очень близко с Симоной Синьоре, была её ближайшая подруга, я хорошо помню эту дружбу. Дружила, конечно, и с Ивом Монтаном, и с Эльзой Триотле. Это уже были другие дружбы, но тем не менее какие-то такие для неё были очень важные люди, это французская интеллигенция, французские творцы тех лет. И она каким-то парадоксальным, я бы даже сказал чудесным образом, изменилась: из мамы советской, московской, у которой муж работал в Кремле, она превратилась в парижанку.

Сейчас вспоминаю, у меня, конечно, наворачиваются слёзы на глазах, насколько она была прекрасна и замечательна.

И когда она приехала в Париж, она запахла духами Шанель No.5, она надела тёмные очки, юбку колоколом, хорошо помню до сих пор её желто-черную юбку сравнительно такой яркой расцветки после московских скованных платьев. Она же тогда была женой помощника Молотова в Москве. А здесь раскрылась.

И Франция была для неё освобождение от всей этой казёнщины. Я маленький с ней ходил в музеи, мы смотрели импрессионистов. В общем, импрессионисты перевернули наш мир, одновременно мама не только смотрела мир, она переводила уже в те времена Драйзера с английского, естественно, а потом, если отшагнуть намного лет вперёд, можно сказать, что она переводила много из французов, она переводила Трумэна Капоте по-английски, вообще два языка знала блестяще.

Японский тоже. В общем, разбиралась в японском. И в течение жизни понимала японский тоже. В общем, что можно сказать? Это был совершенно блестяще образованный, тонкий, я бы сказал с некоторым количеством правильного яда, человек, потому что её книга воспоминаний «Нескучный сад» потрясла МИДовцев, она выяснила вот эту внутреннюю кухню, где МИДовцы с одной стороны чопорные, такие коммунисты когда-то, а потом просто такие чиновники, а с другой стороны их азарт, их коммерческая жилка, их лицемерие и так далее, и так далее.

И мне говорили крупные послы, кстати говорил Авдеев, вот, недавний Министр культуры, говорил Лавров о том, что когда они читали мамину книгу, они думали о том, чтобы какая-нибудь следующая такая наблюдательная женщина не написала бы про них тоже такие острые вещи. То есть, книга поразила читателей, «Нескучный сад» распродалась очень быстро. Мама всегда была настроена критически по отношению к системе той, которая была и той, которая сейчас есть, она всегда мне говорила: «Я тоже всё понимаю, и только я молчу, потому что я всё-таки боюсь испортить папе карьеру. И она действительно всё понимала, я имею в виду тогда, в советские времена. Но сейчас она, конечно, ничего не боялась и говорила достаточно решительно.

М.ПЕШКОВА: Галина Николаевна. А фамилия была…

В.ЕРОФЕЕВ: Фамилия у неё была Чечурина, она из очень интересного рода Кианских. Этот род повязан со всей русской литературой.

В.ЕРОФЕЕВ: Это такой дворянско-профессорский род, и отсюда по маминой линии прадедушкой моим был Попов, изобретатель радио, а там, значит, соответственно, его дочка вышла замуж за Менделеева, и дальше Блок, и, в общем, мама была из того крыла, в том крыле русской интеллигенции и русского творчества. И всегда очень переживала, что больше приходиться заниматься политикой и светской жизнью, чем литературой, творчеством. Всегда смотрела всё, что было интересного на канале «Культура», всегда слушала ваши передачи, и твои, Майечка Пешкова тоже слушала очень внимательно. То есть, человек, который всегда удивлялся –как, ты это не посмотрел? Ты это не слышал? Как же? Надо… И я бросался.

На столе у неё лежали книжки очень достойные – и французские, и английские. А из наших всегда… Я видел в последние дни, когда отправлял в в больницу, у неё лежал большой том Пастернака, Андрей Платонов, Ахматова – вот те книжки, с которыми она уезжала уже совсем больная в больницу, откуда не вернулась вчера.

М.ПЕШКОВА: А похороны когда будут, известно? И где?

В.ЕРОФЕЕВ: Прощание будет в среду в 12 часов, в Центральной клинической больнице, улица маршала Тимошенко. Похороны на Ваганьковском кладбище, там, где и папа похоронен.

М.ПЕШКОВА: Да, минут 5 назад я разговаривала с Сергеем Николаевичем, главным редактором «Сноба», высказывала восторг по поводу вашего эссе «Награда» в сборнике «Все о моем отце». И он сказал, что на этом же участке лежит и его отец, там где и ваш отец.

В.ЕРОФЕЕВ: Да, да. И мама там тоже будет, да, скоро. Я хочу ещё вот, что сказать. Хочу сказать, что мама была пример порядочности. Вот, тоже у нас смешались ценности человеческие, понятия во многих слоях, и она всё-таки раньше политики, раньше вот этой социальной борьбы, которая сейчас захватила нас всех, она думала о порядочности, о личности, что человек должен всегда быть сначала личностью, а потом революционером или контрреволюционером.

Сначала он должен проявиться в семье в своём таланте, в своём назначении жизненном, и только тогда делать какие-то выводы, потому что иначе это получается человек без начинки, человек пустой. Я полностью поддерживаю это мнение, я могу сказать, что то непослушное поколение, которое у нас выросло, и слава богу, оно выросло только благодаря тому, что у нас были женщины, у нас были те люди, которые могли проявить какой-то элемент порядочности. Но я бы вместе с мамой моей покойной пожелал бы нашим всем людям мыслящим ещё и растить в себе личность и быть… и растить своих детей так, как мама растила нас с Андреем.

М.ПЕШКОВА: Я хотела ещё спросить – а как она относилась к вашему творчеству, судя по тому, что написано в очерке «Награда», да? Как-то ей больше нравились ранние рассказы.

В.ЕРОФЕЕВ: Да. Она мне всегда говорила, что мне нравятся твои ранние рассказы, на что я говорил – мам, нельзя всю жизнь писать ранние рассказы. Она очень любила мои эссе, мою книгу-эссе «В лабиринте проклятых вопросов». Она очень серьёзно к этому относилась. Её, конечно, кое-что шокировало, не только её.

М.ПЕШКОВА: Как же? Ваша мама любила повторять, об этом она говорила у нас на передаче: «Что же я покажу своим подружкам?».

В.ЕРОФЕЕВ: Да, да, она беспокоилась, начиная с «Русской красавицы», что она покажет подружкам, но потом с «Русской красавицей» примирилась. Но каждый раз новую мою книгу ждала с некоторым ужасом, думала, что и как. Но надо сказать, что, например, «Энциклопедию русской души», которая многим показалась как-то слишком уже романом резким, мама приняла спокойно и сказала – да, это правильно. И, конечно, надо сказать, её забота о брате, когда над братом висел дамоклов меч вот этого странного правосудия, связанного с выставкой и картинами, мама и папа страшно переживали, волновались за Андрея и, конечно, мама была счастлива, когда всё закончилось более-менее неплохо с Андреем. В общем, воспитали посол Советского Союза и мама, замечательная красавица, воспитали двух людей, которые имеют дерзость смотреть на многое критически.

М.ПЕШКОВА: Какого года рождения ваша мама? На каком году жизни она умерла?

В.ЕРОФЕЕВ: Она умерла на 92 году жизни. Она родилась 1 декабря 1920 года. Она на 2 месяца младше папы, а папа прожил 90 лет, мама прожила 91. Это уникально, конечно, для того поколения. Они всё видели. Они практически пережили советскую власть и видели, что творилось потом. Мама очень болела за Россию и страшно просила нас никогда не делать глупостей, то есть не эмигрировать, то есть, она считала, что надо делать хорошее для России в России. Это была её точка зрения.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире