18:37 , 26 января 2011

К 67-ой годовщине снятия блокады Ленинграда

Мысленно, особенно в бессонницу, возвращаюсь к героям моих программ. И хотя время отдаляет их земное бытие от наших дней, для меня они все живые, как некогда любимый мною человек. И хотя в жизни с ними знакома не была, но из рассказов их детей и внуков они предстают, словно жившие рядом.

Так случилось и с Раисой Яковлевной Малиновской, женой маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского, министра обороны СССР с 1957 по  1967 годы. Рассказ о жизни и судьбе Раисы Яковлевны звучал в нашем эфире 20.06.2010 в программе «Непрошедшее время». Накануне 67-ой годовщины снятия блокады Ленинграда обратилась к дочери Раисы Яковлевны с вопросом: не остались ли  записанными рассказы ее мамы о блокаде. Ниже помещаю ответ на мой вопрос.

***

У моей мамы, блокадницы, был свой праздник. Ежегодно мама отмечала = тихо, сама с собой = окончание блокады. Только последние ее годы мы праздновали вместе = я уже не забывала этот январский день. И теперь уже не забуду = не только из-за блокады: в 1997 году в этот день мы хоронили маму.
Тетрадке, в которой зимой сорок восьмого года мама решила написать о блокаде, почти столько же лет, сколько и мне. На первой странице = объяснение замысла: «Я пишу для моих детей. Чтобы знали, чтобы помнили».

Детей было двое = я и брат, десятью годами старше. В канун этого января я осталась одна.
Горестно, если у этих страничек не будет других читателей и другого отклика, только мой.
Поэтому представляю их слушателям «Непрошедшего времени», посвящая памяти моей матери = Раисы Яковлевны Малиновской, прожившей в блокаде первую, самую тяжелую зиму и вывезенной из Ленинграда по дороге жизни 4 апреля 1942 года, и памяти моего брата = Германа Родионовича Малиновского, вывезенного из Ленинграда в июле 1941-го пятилетним и найденного мамой только летом 45-го года.

Наталья Малиновская

Из «Блокадной тетради» Раисы Малиновской

На моем столе «Ленинградский дневник» Веры Инбер. Прочитав его, я и решила написать о зиме сорок первого = сорок второго года. О том, что в памяти навсегда.
Конечно, я не писательница, а рядовой лениградец, и жизнь у меня была другая. Вот Вера Инбер упоминает «о встрече нового года с вином», о посылках от Союза Писателей, «о крошках сыра для своей мышки». А у нас ничего этого не было.

Я напишу о том, что помню = для моих детей. Чтобы они знали, как мы жили. Чтобы помнили.


Раиса Яковлевна справа. Деревня Богородичное вблизи Святогорска (Донбасс)


Первое горе. Эвакуация детей.

3 мая 1941 года я вернулась из Алушты, где первый раз в жизни отдыхала в санатории = после выздоровления от воспаления легких мне дали путевку от работы. Вернулась и сразу принялась за сборы = 5 мая герочкин детский сад выезжал на дачу в Тайцы.


Раиса Яковлевна в Алуште. Май 1941 года

В воскресенье, 22 июня я, как обычно, собиралась поехать к сыну, но уже в дверях меня остановила соседка Ольга Андреевна: «Война!»
Соседка говорит, надо делать запасы, а у меня, как назло, ничего нет. Никогда я ничего впрок не покупала = ни сахар, ни муку, ни керосин. А с прилавков, когда мы пришли, уже все смели, некоторые керосин в ванну наливали. В общем, мне удалось купить только килограмм гороха.


Июль 41 года, 12 детский сад Смольненского района города Ленинграда. «Воспитательница ? Яковлевна и няня Катюша. Детсад был эвакуирован в Челябинскую область Курганский район деревню Голищево. Герочке 5 лет 4 месяца, он третий слева в третьем ряду».


3 июля дети вернулись из летнего лагеря в Тайцах. И тут же, в понедельник, прихожу с работы, а меня ждет записка из детского сада: «Срочно собрать для ребенка зимние вещи и подготовиться к эвакуации детского сада. Эвакуация = 5 июля».

Какие зимние вещи? Где их взять в июле? (Из старых-то вещей ребенок вырос.) Что делалось в эти дни в магазинах = ни валеночек не найти, ни чулочек! Матери с ног сбились. А надо ведь все собрать, пометить, старое починить.

Собирать = собирали, но не думали мы тогда, что отправляем их, маленьких, так надолго. Герочке было пять с половиной лет! Как такой крохе без матери?
А матерей не отпускали вместе с детьми. Мало кому удалось уехать с яслями, с детсадами = только тем, кто работал. Сколько я просила, куда только ни обращалась с просьбой отпустить меня с ребенком, но ответ везде был один: «А кто будет защищать Ленинград?» А как я, библиотечный работник, буду защищать город? А же не знаю военного дела, даже стрелять не умею…

И вот настал этот день = 5 июля 1941 года.

К одиннадцати часам мы должны были привести детей с вещами во дворик детского сада. Детям объяснили, что их повезут на другую дачу, где будет речка, где они будут купаться и ловить рыбок. Но не все дети поверили. Мой Герочка все твердил, что он «едет на войну, куда летчики с аэродрома улетели» (вблизи детсадовской дачи в Тайцах был военный аэродром).

У меня и сейчас эта картина перед глазами. По двое выстроились наши детки во дворе детского сада. Совсем крохи = от трех до шести лет, только несколько деток постарше (это те, кто едут с матерями-воспитательницами). Проверили списки. Записали еще раз родителей и родственников = на тот случай, если родители погибнут.
Всего с детсадом отправляли 100 человек. Стоит мой Герочка, рядом с ним такой же мальчик, лет 4=5 пяти. На Герочке пальтишко синенькое, летнее, серенькая кепочка, на плече что-то вроде маленького вещмешка. Там сухарики и печенье на дорогу, на первые часы пути. Стоит = и не плачет. Многие уже ревут в голос, а он = нет. Только деловито поправляет свое игрушечное ружье на другом плече = ружье я ему на день рожденья подарила и с тех пор он с ним не расставался. Но оказывается, дуло ружья мешает тем, кто сзади, = может попасть в лицо, если неосторожно повернуться. Матери тех детей хотели отобрать ружье у Геры, а он не дает, изо всех сил вцепился: «Как же я без ружья буду с Гитлером воевать?» Глаза налились слезами, вот-вот заплачет. Я взяла у него ружье, завернула в газету, дуло завязала платком и снова ему отдала. Он успокоился, опять говорит: «Я на фронт еду воевать! С ружьем!»

И вот в одну машину погрузили вещи, а в автобус стали сажать детей. Герочка мой изо всех сил держался. Когда набегала слезинка, старался не смотреть на меня. А я вроде и не плакала, а слезы ручьем лились. Всякое было и прежде и потом, но, кажется, не было в моей жизни дня, когда я пролила столько слез. А мой малыш еще меня успокаивал: «Не плачь, мамочка, я скоро-скоро вернусь, только немца прогоню».

Никогда я не забуду эту картину. Обычный ленинградский автобус с нашими детьми. Они спокойно, послушно зашли в автобус. И только когда закрылись двери, дети что-то поняли (а до этого, наверно, думали, что их везут на экскурсию). И тут все они в голос заплакали и закричали: «Мааааа-ма! Мааааа-ма!» А матери кинулись к автобусу = как будто передумали, хотели забрать своих детей, и тоже плакали, кричали, звали детей по именам. Так и тронулся этот автобус, увозя отчаянный детский крик, а за ним бежали матери, захлебываясь плачем. Это было наше первое ленинградское горе = эвакуация детей.

Детский сад находился вблизи Московского вокзала, и все мы кинулись туда, некоторые = по дворам, даже обогнали автобус. И вот здесь я еще раз увидела Герочку = когда детей выгружали из автобуса и вели в здание вокзала. Но он меня не видел. Да разве могли мы подумать, что отправляем детей на долгие годы неведомо куда? Маленькое мое, беспомощное существо = кто тебя уложит спать, кто накормит, приласкает, расскажет сказку на ночь? Ничего мы не знали, не знали даже, в каких вагонах их везут. А к вокзалу уже подходили другие автобусы с детьми, и привокзальную площадь заполниляла огромная рыдающая, воющая от горя толпа матерей.

Неужели нельзя было отпустить нас вместе с детьми? Хотя бы тех, что не работали на оборону. Вот я, библиотечный работник, зачем меня оставляют? Все равно в библиотеку никто не ходит. Я тогда представляла себе защиту города только с оружием в руках, на передовой, а когда нас забрали на окопы, поняла, что и мы теперь, с лопатой в руках, защищаем Ленинград. И все-таки не знаю, правильное ли это было решение = не отпускать матерей. Думаю, не правильное.

О том, чтобы оставить детей в Ленинграде, = об этом и речи не было. Это так. Если бы Герочка остался со мной, нам бы не выжить = ни ему, ни мне. Сколько матерей умерли, отдавая свою еду детям, а после дети умирали, оставшись без матерей. И правда, кому они без матери нужны? Да и кто найдет ребенка одного в квартире? Были (правда, немного) и такие матери, что заботились в первую очередь о себе, рассудив так, что у них еще родятся другие дети. Но как ни бесчеловечно их решение, я не берусь их судить. Кто знает, как они с этим потом жили, может, с ума сошли. А тогда у многих чувство жалости напрочь атрофировалось.

И началась в Ленинграде жизнь без детей. Редко-редко увидишь где женщину с ребенком. Первые месяцы, когда мне встречались матери с детьми, становилось нестерпимо больно и стыдно до слез. Как ножом по сердцу. Вот, казалось мне, это настоящая мать, она не отдала своего ребенка, не отпустила с чужими людьми = вот он с ней, здесь, вместе, а что будет с ними, то и будет… (Тогда еще никто не понимал, что начиналось в городе.)

Сильно меня совесть мучила, а когда стали доходить слухи о том, что эшелоны с детьми бомбили, что кто-то из детей погиб, а кто-то потерялся, стало еще тяжелее. Ведь в Ленинграде тогда еще не начались обстрелы, и не бомбили нас до самого сентября. Тревоги, правда, были. Первое время прятались, а потом привыкли: сирена завывает, а никто в убежище не идет. Зенитки бьют, но вроде далеко. И голода еще не было. А на душе с каждым днем тяжелее. Потом уже беженцы появились = почти уже из пригорода. Это был знак.


P.S.: Раиса Яковлевна о блокаде не рассказывала никогда, а когда вышла «Блокадная книга» Даниила Гранина и Алеся Адамовича, дочь сомневалась – дать ли маме читать её: уж слишком тяжелое чтение. А прочитав, Раиса Яковлевна спокойно скажет в ответ на  вопрос дочки: «Хорошая книга, там все правда, но это такая маленькая часть правды». Книга была потрясением для моего поколения.

Рассказывать о блокаде Раиса Яковлевна стала позднее, когда уже не выходила из дома, по причине хвороб. В последний день ДОРОГИ ЖИЗНИ, т.е. 4 апреля 42-го года, Раиса Яковлевна была эвакуирована из Ленинграда — потом машины уже нет шли, это была почти что лотерея: одна машина пройдет, другая провалится в полынью — лед-то уже был никакой. А дальше – нам кажется, что раз уцелели, то их приласкали, беспрерывно кормили. «Щас» — сказали бы сейчас.

Все было иначе: талоны, полученные еще в Ленинграде на питание, невозможно было отоварить – потом Раиса Яковлевна отдала их в Музей блокады. Да, на станции, через которые они проезжали, добираясь до Грозного в течение полутора месяцев, выходили местные жители, и как ей казалось тогда, такие благополучные, откормленные, упитанные, как ей виделось после ленинградского голода.

И продукты они выносили такие, какие и не снились лениградцам-блокадникам. Но  все, что можно было сменять, уже давно поменяли на еду. Осталось буквально только то, что прикрывало их тела. Так будущая жена маршала добралась до  окраины Грозного, где ее и всех, кто прибыл из Ленинграда, встретили, приняли, откормили. Фронт откатывал назад – и  тут Раиса Яковлевна приняла единственное по ее мнению правильное решение – собрала узелок и ушла куда глаза глядят. Что было дальше – узнаете из выше названной программы.

Если живы те, кто эвакуировался из Ленинграда 4 апреля 42-го года  — отзовитесь, ведь оседали часто в городах, куда забросила эвакуация. А может быть, у кого-то дома сохранилась такая же детсадовская фотография, что приведена выше, и кто-то помнит мальчика Геру или узнает сам себя.

Этот же вопрос задавала себе, глядя на фотографии детсадовских детей августа 41-го, групповые снимки которых сделал Александр Иванович Бродский, отец будущего нобелевского лауреата – фотографии видела в Париже, во время Книжного салона, где Россия была Почетным гостем, эти снимки комментировал тогда Даниил Александрович Гранин.

В который раз сердито задаю себе вопрос – почему я не издатель? Увидели бы свет такие-то, такие-то книги, в том числе и  записки Раисы Малиновской.


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире