pastuhov_v

Владимир Пастухов

05 марта 2019

F

3061451
Информационное табло в Федеральном Информационном центре «Выборы-96». Фото: Борис Кавашкин /Фотохроника ТАСС

Смерть Малашенко всколыхнула российский политический класс и лишь усилила споры о девяностых, которые медленно, но неуклонно превращаются в один из важнейших фронтов идеологической войны в современной России. Почти одновременное появление в публичном пространстве циклопического проекта Авена «Время Березовского», ностальгического фильма Собчак об отце и сентиментальных зарисовок Манского я рассматриваю не как изолированные друг от друга явления, а как тренд: девяностые не отпускают. И не могут отпустить, потому что они — наше все. Потому что все, что нам так не нравится, и все, что нам так нравится, — оно оттуда, и одно от другого очень трудно оторвать. И поскольку Малашенко был одним из самых заметных и талантливых «младших архитекторов» того, а, следовательно, и этого времени, постольку его жизнь и трагическая смерть будут восприниматься именно в этом, а не в каком-либо ином личностном контексте.

В этом контексте реплика Евгения Киселева на «Эхе» является в некоторой степени программной, по крайней мере, по четкости постановки вопроса. Я полагаю, что мы с Евгением Киселевым находимся в дружеских отношениях, и я отношусь к нему очень тепло. Но именно это позволяет мне высказать альтернативную предложенной им точку зрения на роль и значение девяностых в судьбе России. Потому что я как раз один из тех, кто «упрямо повторяет, что все нынешнее зло в России из-за «казуса 1996-го»». Не только 1996-го, конечно, а и 1991-го, и 1993-го, но его в особенности. И если вопрос встал уж под этим углом зрения, то он требует бескомпромиссного ответа.

Вообще этот наш спор не нов. Два года назад во время пространного интервью, которое я давал Евгению в Киеве, мы неожиданно обнаружили, что смотрим на девяностые не просто по-разному, а с диаметрально противоположных позиций. То, что для Евгения (и я уверен, для очень многих людей его круга и его поколения) продолжает оставаться «лучшими годами жизни», для меня вот уже два десятилетия остается мучительным и неприятным воспоминанием. И это при том, что я лично в 90-е годы не пострадал, жил умеренно обеспеченной жизнью и в чем-то даже преуспел.

Но Маркс прав лишь отчасти, полагая, что сознание полностью определяется бытием. Хотя персональное бытие мое было весьма сносным, все, что его сопровождало, было отвратительным. Не сегодня, а тогда, в девяностые, право и суд превратились в насмешку. Просто тогда судьи танцевали «гопак» под оркестр, составленный из лоббистов финансово-промышленных групп, а сегодня они вышагивают «еньку» под флейту крысолова. Именно тогда умерла надежда на разделение властей, и должность главы администрации президента, не предусмотренная никакой конституцией, превратилась в должность главного визиря при некоронованном «демократическом» императоре. Именно тогда Конституция превратилась в литературный памятник, а не в политический и правовой инструмент, и именно потому, что вылетела из ствола танка, расстрелявшего подобие первого русского посткоммунистического парламента, а не родилась из реального политического консенсуса. Я бы долго мог продолжать в этом духе, но направление моей мысли понятно, и в целях, как говорят юристы, «процессуальной экономии» перейду к главному пункту разногласий.

В чем Евгений прав, так это в том, что в свете сегодняшнего дня не 1991-й, не 1993-й, а именно 1996-й год воспринимается как точка окончательного перелома, точка прощания с надеждами пройти между Сциллой реакции и Харибдой революции. После него Россия была обречена на реакцию, и та не заставила себя долго ждать. Но самое главное в другом — сама дилемма, пожалуй, должна выглядеть иначе. Реакция так же неизбежна после любой революции, как закат — после восхода. И поэтому в той или иной форме реакция в конце девяностых была неизбежной. Избежать этого зла было невозможно, но выбор, сделанный политическим классом тогда, в 1996 году, предопределил форму этой реакции. Именно этот выбор в пользу «трупа» обеспечил России «вечно живого» нового лидера.

По сути, дилемма выглядит следующим образом. О последовательном взлете демократии «по экспоненте», продолжении «либеральных реформ» в «европейском духе» речи быть не могло. К этому Россия не была готова и требовала передышки, не говоря о том, что те реформы, которые тогда проводил правящий класс, по сути своей были далеки и от либерализма, и от демократии. Выбор был между реакцией, которую будет организовывать обуржуазившийся номенклатурщик Зюганов, приватизировавший за отсутствием лучших активов гроб «русского коммунизма» и летавший в нем над Россией как Вий, или реакцией, за спиной которой стояла «семья», которая искала подходящего диктатора, способного защитить ее вполне реальные, а не иллюзорные активы.

Хрен редьки не слаще. Но в случае, если бы на практике был реализован вариант с Зюгановым, Россия, по крайней мере, приобрела бы опыт демократической передачи власти путем законных выборов, которого она не имеет до сих пор. И наличие этого опыта и этого прецедента позволяло надеяться, что реакция Зюганова не стала бы цепной. Пусть не сразу, пусть с потерями, но опустились бы в этот кипящий раствор псевдокоммунистического реванша свинцовые стержни истории и не дали бы сформироваться той критической массе, которая взорвала Россию в 2014 году «крымнашем». В случае с «семейной реакцией» надеяться было не на что, и я, в отличие от многих, с 1996 года уже ни на что и не надеялся.

Есть и еще одна существенная разница между 1993-м, например, и 1996-м годом. В 1993-м году для многих из тех, кто не принадлежал к узкому кругу засевших в Кремле сторонников Ельцина, особенного выбора не было. Большинство присутствовало в зале как статисты и, запасшись попкорном, наблюдали из зала за разворачивающимися на сцене историческими событиями. В 1996 году выбор был. Решение поддержать Ельцина было консенсусным, оно принималось не за один день, в принятие решение было вовлечено много людей. Это был сознательный выбор, и с моей точки зрения — глубоко ошибочный. Есть ситуации, когда проиграть — значит выиграть. Выборы 1996 года были именно таким случаем.

У нас не короткая память. Она у нас разная. У каждого свои девяностые, и их невозможно подвести под всеобщий знаменатель. Борьба за единое «правильное» понимание девяностых, которая началась с легкой руки представителей все той же «семьи», является одним из самых серьезных фронтов современной идеологической борьбы. Прошлое уверенно и прочно держит нас за горло своей костлявой рукой. С ним надо спокойно и без эмоций разобраться. Может быть, смеясь. Это было бы лучше.

Оригинал

Помощник президента России Владислав Сурков выступил с манифестом «Долгое государство Путина», в котором выразил радость по поводу того, что российское общество наконец отказалось от «иллюзии выбора», и теперь нам предстоит «долгая, трудная и интересная работа» на благо «большой политической машины Путина».

Для тех, кому перспектива такой «работы» кажется не такой уж заманчивой, мы предлагаем альтернативный манифест Владимира Пастухова. Наш колумнист убежден, что Россия движется в противоположную от светлого будущего сторону и предлагает подумать, к какой политической форме нам нужно идти, и как отобрать у народа «политическую соску» суперпрезидентской республики.

Это только кажется, что выбора у нас нет.

Время реакции — время размышлений и время для выполнения домашних заданий. Отсутствие свободы политического действия не ограничивает свободу политического творчества, а даже стимулирует его. Как свидетельствует мировой опыт, политический успех, как правило, приходил в прошлом к тем, кто сумел воспользоваться «свободным» историческим временем, которое в избытке предоставляет реакция, для работы над ошибками. Когда наступит время действия, думать будет поздно — надо будет принимать решения. Хотелось бы, чтобы они были не интуитивными и ситуационными, как четверть века тому назад. Мы все на самом деле если не знаем, то догадываемся, что нас ждет, но, к счастью, еще не знаем — когда. Какое-то время подумать у нас пока есть. Поэтому, помимо обличения режима, оппозиционно настроенным интеллектуалам не помешало бы заняться и некоторыми другими, пусть не такими увлекательными, но от этого не менее важными темами. Одна из них — вопрос о политической форме «России будущего».

Чисто «партийная» дискуссия

Спор о предпочтительности для России в будущем той или иной политической формы (конституционной монархии, президентской, парламентской или парламентско-президентской республики) по своему характеру является не научным, а идеологическим, то есть носит «партийный» характер. Академической дискуссии о том, какая политическая форма «лучше», не может быть по определению. Это все равно как спорить о том, что лучше — левая рука или правая нога? Обсуждение имеет смысл и значение только в контексте конкретных политических задач, которые ставит перед собой та или иная политическая группа (партия). В этом вопросе не существует никакой «объективной истины», к которой можно было бы апеллировать. Нет никакой политической формы, которая сама по себе лучше другой, а есть лишь форма, которая может способствовать более эффективному достижению целей, стоящих перед конкретной политической группой (партией).

Вопреки широко распространенному предубеждению, вопрос о выборе политической формы вообще и для России в частности не имеет прямого отношения к вопросу о свободе и демократии. Политическая история человечества наглядно демонстрирует, что в рамках любой политической формы, будь то монархия, парламентская или президентская республика, а также любые их «политические деривативы», могут быть в полном объеме реализованы принципы конституционализма, разделения властей и правового государства. И, наоборот, любая политическая форма может деградировать и превратиться в оболочку для деспотического режима. Сама постановка вопроса о том, что демократичней, — американская президентская республика, английская конституционная монархия, немецкая федерация или швейцарская конфедерация — кажется абсурдным. В то же время сегодня только узко-профильные специалисты помнят, в какую политическую форму были облачены нацистский рейх и советская Россия, остальным достаточно знания об их политическом содержании.

Традиция против риска

Выбор политической формы в значительной степени оказывается предопределен существующей политической традицией. Политическая форма, как правило, вытекает из имеющейся политической истории. Помимо этого, на выбор политической формы влияет, конечно, так называемый «политический ландшафт» — размер страны, ее населенность, а равно состав населения, сложившаяся общественная структура и так далее. Особенности как политической традиции, так и политического ландшафта в России таковы, что до настоящего времени единственно приемлемой для нее фактической политической формой был абсолютизм, где единственным воплощением власти является фигура правителя, которая приобретает сакральное значение вне зависимости от того, как она обозначается: царь, император, генсек или президент. При этом формально Россия была несколько столетий монархией, семь десятилетий чем-то вроде парламентской республики и четверть века чем-то вроде президентской республики.

Двуглавые царские орлы, демонтированные c башен Московского Кремля, 1935 год. Фото: pastvu.com

С учетом этого обстоятельства выбор политической формы для «России будущего» зависит не от взглядов той или иной партии на демократию, — эти взгляды, как было отмечено выше, могут быть реализованы в рамках любой политической формы, при наличии соответствующей политической воли, — а от отношения этой партии к сложившейся политической традиции. Если партия хочет сохранить в той или иной форме сложившийся исторический тренд и удерживаться в рамках имеющейся политической традиции, ей будет более импонировать президентская республика, где более четко выражена персонализация власти. Если политическая партия хочет резко переломить ход истории и поменять политическую традицию, то ей будет импонировать парламентская республика, где персонификация власти выражена менее рельефно.

Естественно, что партия, которая идет против существующей политической традиции, сталкивается с более серьезным вызовом, чем партия, которая собирается следовать в русле сложившейся политической традиции, в том числе и потому, что она вынуждена бороться с очень древними и устойчивыми политическими стереотипами, главным из которых является представление о том, что без «царя» Россия развалится на части. Этот страх, который подсознательно живет в каждой русской душе, является мощнейшим фактором, предопределяющим интуитивный выбор большинства в пользу президентской республики. Отказ от традиции — это всегда дополнительный риск. Само собой разумеется, что такой риск должен быть оправданным, то есть должен быть существенный мотив (прибавленная политическая стоимость), ради которого политическая партия должна предлагать обществу изменить привычную парадигму русской истории.

Нация стоит мессы

Конечной причиной провала всех предыдущих либеральных и демократических проектов в России можно считать отсутствие в ней необходимого для достижения успеха субъекта политического действия — то есть нации. Становление русской нации длится вот уже более трехсот лет, но процесс этот еще весьма далек от своего завершения. Россия разлеглась всем своим массивным телом вдоль исторической оси координат так, что голова ее уже уткнулась в постмодерн, а ноги до сих пор болтаются где-то в архаике, далеко за чертой европейского Нового времени.

Русские до сих пор в значительной степени остаются по определению, данному еще Ключевским, «политической народностью», то есть этнической и религиозной общностью, развившейся до уровня создания собственного государства. Но они так и не стали нацией в точном смысле этого слова, то есть общностью, хотя и произрастающей из единого этнического и религиозного корня, но являющейся в настоящий момент целым, в первую очередь, благодаря тому, что все ее члены реально осознают себя гражданами собственного национального государства (точнее — государства-нации), разделяющими его базовые конституционные принципы и ценности, то есть все они связаны между собою еще и особым политическим образом, именуемым гражданственностью.

Без доминирующего в общественном сознании консенсуса в отношении минимального набора базовых принципов и ценностей, привычно именуемых конституционными, нации не существует, сколько бы раз это слово ни было бы прописано на бумаге, в том числе — конституционной.

До сих пор самой масштабной попыткой сформировать русскую нацию из политической народности, как это парадоксально ни звучит, был «советский проект». Он провалился, так как базировался на ложной идеологии, отрицавшей конституционализм и гражданственность, и был внутренне противоречив. Окончательное формирование русской нации и создание на ее основе эффективно функционирующего гражданского общества и современного политического государства является важнейшей исторической задачей русского народа, на решение которой будут нацелены усилия нескольких ближайших поколений.

3049801

Таким образом, политическая группа (партия), которая стремится оставаться в историческом тренде и которая признает историческую значимость завершения формирования русской нации, должна поддерживать все те перемены, которые могут содействовать решению этой задачи и одновременно должна отказываться от поступков, которые могут создавать дополнительные препятствия в ее решении. Под этим углом зрения

поддержание традиционных, укорененных в глубинах массового сознания иллюзий и стереотипов, сохранение древней политической парадигмы, в основании которой лежит привычка к сакрализации личной власти верховного правителя, является фактором, тормозящим «нациогенез» и препятствующим появлению новых поведенческих политических стереотипов, основанных на коллективном действии.

Ставка на президентскую республику является более безопасной и легче реализуемой. Это равносильно движению в сторону наименьшего сопротивления, так как данная позиция с пониманием будет встречена массой. Но надо отдавать себе отчет в том, что не всякий короткий путь быстрее приводит к успеху. Выбор в пользу президентской республики будет усложнять и удлинять процесс формирования русской нации. И наоборот, ставка на парламентскую республику, рискованная и непредсказуемая, хотя и открывает ящик Пандоры реальных или надуманных страхов и предубеждений, но одновременно может помочь вывести процесс «нациогенеза» из исторического тупика и простимулировать создание реального гражданского общества и политического (конституционного) государства. Иными словами, президентская республика является политическим ингибитором масштабных перемен (угнетает их), а парламентская республика является политическим катализатором (разгоняет и ускоряет перемены).

Спасти единую Россию

Предложение преобразовать Россию в парламентскую республику, в первую очередь, сталкивается с препятствием чисто субъективного, психологического характера: люди не десятилетиями, а целыми столетиями привыкли полагаться на сверхцентрализованную власть, сосредоточенную в руках правителя, наделяемого сверхъестественными, почти сакральными качествами («есть Путин — есть Россия» и так далее). Большая часть населения попросту не представляет, что может существовать альтернатива «персоналистской» модели управления страной, по крайней мере, такой как Россия.

Это все равно как отнять соску у ребенка: как это ни обставляй, все равно это болезненный поначалу процесс. Президентская республика — это как раз и есть та привычная «политическая соска», которую вдруг предлагают выплюнуть, объясняя обществу, что оно уже давно повзрослело и ходить с соской совсем не обязательно и даже неприлично. Дело осложняется еще и тем, что всегда рядом найдется «добрый дядя», который скажет, что ничего страшного не случится, если пососать еще чуть-чуть.

Но, в отличие от ребенка, народ трудно заставить бросить то, к чему он привык столетиями, не создав мотивацию и не развеяв навязчивые страхи общества. Предложение парламентской республики как новой политической формы для российского государства является неприемлемым шагом, если одновременно не предлагается конкретная модель этой республики и не объясняется, как и почему эта конкретная модель будет работать, и как она выполнит два главных политических условия: не приведет к распаду России (пассивное условие) и будет способствовать формированию русской нации как нового субъекта исторического действия, то есть формированию гражданского общества и современного политического государства (активное условие).

Конституционный инжиниринг

Момент истины, в некотором смысле слова, — это момент перехода от абстрактных сентенций к конкретике. Когда речь заходит о политическом будущем России, этот переход дается тяжело, особенно для называющей себя либеральной оппозиции. Россия должна (не должна) быть страной «европейского выбора». — Почему? — Потому что так правильно. — Россия должна быть президентской (парламентской) республикой. — Почему? Потому что иначе быть не может.

Серьезная политическая дискуссия начнется только тогда, когда на все эти «почему» будут даны четкие и развернутые ответы, и когда на сомневающихся перестанут вешать политические ярлыки.

Это значит, что в решении вопроса о предпочтительной для России политической форме ключевую роль сыграет не «ценностный подход» (спор о том, что такое хорошо и что такое плохо), а качественный «конституционный инжиниринг». Просто сказать, что парламентская республика — это предпочтительная форма по сравнению с президентской республикой, — значит не сказать ровным счетом ничего, потому что необходимо объяснить, почему она предпочтительна, как она будет справляться с вызовами и рисками, в том числе с риском дезинтеграции государства. Нужна та самая конкретика в вопросе о механизме реализации власти, отсутствие которой погубило ныне действующую Конституцию.

Задача состоит в том, чтобы предложить и сделать в рамках самой широкой общественной дискуссии понятной и доступной продуманную до деталей конкретную модель парламентской республики с точно прописанным механизмом сдержек и противовесов как на федеральном, так и на региональном уровне, который обеспечивает баланс центробежных и центростремительных сил и при этом способствует формированию русской нации, которая сможет, наконец, завершить многовековой переход от угасающей империи к эффективному современному национальному государству.

И, если вдуматься и оценить масштабность и сложность задачи, то выяснится, что у оппозиции, ратующей за либеральные и демократические перемены в России, не так уж много времени — реакция может совершенно неожиданно закончиться раньше, чем оппозиция успеет предложить русской истории что-то действительно новое и дельное. И тогда эта история снова пойдет по кругу.

Оригинал

3044931
фото: ТАСС

Во всей этой фантасмагорической истории с сенатором Арашуковым есть один, почему-то не обсуждаемый аспект, касающийся уровня профессионализма российских спецслужб, спланировавших его задержание прямо на заседании верхней палаты парламента, с позволения сказать. Конечно, я там мало кому симпатизирую, но не до такой же степени, все-таки люди…

Из разрозненных источников информации можно приблизительно составить общую картинку «операции века». Арашуков прибыл в здание Совета Федерации в обычном режиме. После того, как сенатор зашел в зал заседаний, его припаркованную неподалеку от здания Совфеда машину заблокировали сотрудники ФСБ. К этому моменту в Совфед уже поступил запрос о снятии с сенатора неприкосновенности. С его содержанием была ознакомлена Матвиенко и еще несколько человек. Приблизительно в 10 часов в зале заседаний появились генпрокурор Чайка и председатель Следственного комитета Бастрыкин. Трансляцию из зала прервали на полчаса. Чайка стал зачитывать ходатайство, причем таким образом, что вначале не было понятно, о ком идет речь. Первым это понял не знакомый с русским языком Арашуков. Он поднялся со своего места и стал метаться по залу, пытаясь выйти (якобы в туалет?). Матвиенко потребовала, чтоб он вернулся на место. От выступления он отказался (проблема с языком?). Тут к нему, наконец, подошли сотрудники ФСО, которые его «повязали» и передали в руки сотрудников ФСБ. Все, но осадочек остался.

Естественный вопрос, который в этой связи возникает, — а рассматривался ли вариант развития событий, при котором сенатор оказывается вооружен (дома, кстати, целый арсенал) и, находясь в состоянии аффекта (32 года, южный темперамент, испуг, короче — горячая голова, холодное сердце и нечистые руки), начинает стрелять? Прицельно или нет, уже особого значения не имеет. Если не рассматривался, то почему? Стопроцентной гарантии, что у такого сенатора нет оружия, не мог дать никто. В замкнутом пространстве небольшого помещения страна могла в течение нескольких минут лишиться председателя Совета Федерации (все-таки третье лицо в стране формально), председателя Следственного комитета и самого генерального прокурора, не говоря уже о десятке-другом простых сенаторов (ну это, допустим, не так важно, потому что кто ж их считает?). Или это было частью общего замысла, одним из возможных сценариев? Вот уж тогда бы он точно стал «героем России», хоть и посмертно.

Не только у Луны есть обратная сторона. Есть она и у системы политических репрессий. Чем больше правоохранительная система заточена на борьбу с матерями троих детей, участвующих в оппозиционных движениях, с несовершеннолетними подростками, попавшими в ловушку, умело расставленную провокаторами, тем быстрее она деградирует. Все эти прокуроры и следователи так привыкли безнаказанно прессовать практически беззащитных людей, что просто элементарно разучились работать, разучились считать на два хода вперед. Они элементарно становятся бесполезным балластом, и рано или поздно будут за это очень жестко наказаны. Нет, не их политическими врагами, а самой жизнью.

Оригинал

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Без Лермонтова в России теперь никуда. Трагикомическая новость пришла из Самары. Профессор местного университета в свободное от лекционных занятий время уехала на две недели в санаторий. По возвращении по инициативе местного управления ФСБ России самарский филиал Следственного комитета России возбудил против профессора уголовное дело о хищении 30 тысяч рублей — зарплаты за те две недели, что она была в санатории. Ну, конечно, у них не будет времени искать террористов в Магнитогорске, они же всем списочным составом ловят сегодня «прогульщиков».

Неизвестна детальная фактура конфликта. Может быть, профессор — добрейшей души человек и весь университет страдает, возмущаясь случившимся. Может быть, все наоборот, и коллеги профессора в глубине души только и мечтают, как от нее избавиться. Скорее всего, между упорным нежеланием профессора принять навязанную университету бывшим губернатором реорганизацию и абсурдным уголовным делом имеется какая-то сущностная связь. Не подлежит сомнению лишь одно — это абсолютный правовой произвол властей: трудовые конфликты не разрешаются в рамках уголовного судопроизводства и, тем более, с вовлечением в него органов ФСБ.

Самарское дело — типичное. По всей необъятной России тысячи больших и маленьких начальников, толстосумов и просто блатных, их многочисленные родственники, друзья и даже челядь рвут друг у друга дубинку репрессивного правосудия и крушат ею головы своих обидчиков. Здесь нет никакой системы, никакой последовательности действий, никакого алгоритма, с помощью которого можно было бы предсказать конечный результат. Еще вчера кировский предприниматель Цуканов сотрудничал с ФСБ, давая показания на губернатора Белых, а сегодня он уже арестован не без помощи того же ФСБ, с большой долей вероятности у него и Белых будет время и возможность завершить свою дискуссию в колонии.

То, что мы наблюдаем сегодня в России — это разгул стихии неконтролируемого насилия, селевой поток из мелочных страстей и низменных чувств, который стекает сверху вниз по властной вертикали, сметая на своем пути всякое осмысленное действие и превращающий любую политическую цель в утопию. Безумец тот, кто считает, что этим потоком можно управлять; этот камень можно столкнуть с горы, но его дальнейшую траекторию невозможно предсказать. Путин, сознательно или помимо своей воли, задает стандарт поведения всей этой системе. То, что можно Путину, можно и любому Пупкину — иначе это не работает. Так не бывает, чтобы следователю можно было ни за что прессовать активистку Шевченко из «Открытой России», потому что ее политическое дело одобрено на самом верху, и нельзя было прессовать профессора из Самары, только потому что ее политическое дело заказал какой-то «местный Путин» и настоящим верхам до него нет никакого дела.

Россией всегда управляют так, как будто сотворение мира случилось только вчера, как будто не было ни китайской мудрости, ни античной философии, ни, в конце концов, своих собственных пророков. Создается впечатление, что из никто из власть предержащих в России не знаком с древней истиной — если власть не ограничена на самом верху, то она не может быть ограничена ни снизу, ни в середине, ни спереди, ни сбоку, ни сзади. Дело не в том, что путинская «вертикаль власти» плохо работает, а в том, что она в принципе не может работать, чисто теоретически. Весь замысел изначально был совершеннейшей утопией, пропагандистской пустышкой, не рассчитанной на практическое применение.

От следователя, который обязан исполнять незаконные приказы верховной власти в якобы высших государственных интересах, нельзя требовать, чтобы во всех остальных случаях он строго соблюдал законность. Если возможно «дело Магнитского» и «дело ЮКОСА», то неизбежно будут «дело Пшеничного» и «маковое дело», и десятки тысяч других таких же бессмысленных, но от этого не менее жестоких дел. Этот адский круговорот может быть остановлен только введением ограничения для всех — от Путина до Пупкина, — либо он будет раскручиваться как страшный маховик, пока не превратит все общество в тухлый фарш. Беззаконие низов есть рентная плата, которые они взимают с верхов, желающих поставить себя вне закона.

Уже не имеет никакого значения, что эта конкретная вертикаль путинская. Кто бы ни был ее бенефициаром, она никак иначе работать не может. Какая-нибудь пупкинская вертикаль может оказаться в разы более убогой, чем путинская. Тот, кто может сам на себя наложить ограничение и прожить с этим ограничением до конца своих дней, ни разу не нарушив обет, должен быть причислен к лику святых. Но святые не ищут власти, а все остальные смертные — не святые. Работать эффективно, не вовлекая общество в этот круговорот насилия, может только та система, которая ограничена внешне и в которой все сверху донизу не рабы, а равны — равны перед законом.

Если отступление от законности не будет допускаться по политическим соображениям, то есть в ложно истолкованных национальных, государственных или каких-либо еще «сакральных» интересах, оно не будет допускаться и по другим поводам, то есть в интересах тысяч случайных людей, которым посчастливилось иметь хоть какое-то отношение репрессивному аппарату. Если эти отступления будут в чем-то одном, они будут и во всем остальном. Так работает закон «сообщающегося беззакония». Политический произвол приводит неизбежно к росту общеуголовной преступности. Погружение России в сумрак «90-х», расставанием с которыми так гордится нынешний режим, лишь вопрос времени.

Идея «вертикали власти» — глубоко порочна и ошибочна. Это эволюционный тупик, из которого русскому обществу никогда не удастся выбраться. С самого начала не надо было браться за обреченный на неудачу проект и строить очередную «вавилонскую башню» русского абсолютизма, и тогда, может быть, сегодня не надо было бы лить крокодиловы слезы над ее жалкими руинами. Любая вертикаль, чем бы не оправдывалось ее строительство — необходимостью реакции или ее преодолением, борьбой с коммунистами (капиталистами) или борьбой за коммунизм (капитализм), — очень быстро превращается в горизонталь. Надо менять не людей (хотя без этого тоже не обойтись), а концепцию.



Оригинал

Если так пойдет дальше, у Путина может появиться неожиданный конкурент на должность главы Союзного государства России и Белоруссии — Настя Рыбка.

Мне приснился эротически-политический сон: Настя Рыбка (в миру — Анастасия Вашукевич) баллотируется в президенты Союзного государства России и Белоруссии в качестве кандидата от объединенной демократической оппозиции. Кто бы мог подумать, что все так обернется, но Шендерович разбудил «Мемориал», «Мемориал» поднял либеральную агитацию и пропаганду, Навальный подлил масла в огонь и, чтоб ему насолить, власть посадила Рыбку в «аквариум» за вовлечение несовершеннолетних олигархов в политическую проституцию. Там Настя пошла неверным путем Pussy Riot и стала бороться за права «зэка», приобрела сногсшибательную популярность у пятидесяти процентов протестного электората и, в конце концов, возглавила объединенную оппозицию, оттеснив не без помощи совместных интриг администрации президента и того же Навального, и Ксению Собчак на второй план.

Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Похоже, разговоры о том, что всем в России управляют из Кремля — сильное преувеличение. Случай с выволакиванием Рыбки из транзитной зоны Шереметьево на ставшую ей немилой русскую землю — пример удручающей бесхозности политического процесса, где все с кем-то сводят счеты и никто уже не в состоянии видеть картинку в целом. Знаменитая Жанна Кальман, дожившая до 122 лет, в конце жизни говорила, что у нее есть всего одна морщина, и она на ней сидит. Настя Рыбка прожила пока меньше Жанны Кальман на 100 лет, и у нее, похоже, тоже всего одна морщина, но она ею думает. В некотором смысле Рыбка уникальна — каждое ее слово помимо воли оборачивается провокацией и разоблачением. Ее извинения перед Дерипаской выглядят хуже любых обвинений, прицельно указывая на того, кто является продюсером всей этой политической порнографии. Публичная порка такого пародийного существа приносит репутационные убытки побольше, чем американские санкции — как самому Дерипаске, так и прогнувшейся под его давлением власти.

Есть и менее «веселые» примеры. Параноидальное желание власти испортить народу «Праздник», не пустив его вначале в кинотеатры, а потом и вовсе выгнав из YouTube на улицу, превращают в невольных оппонентов режиму вполне лояльных и безопасных для него людей. Совершенно непонятно зачем нужно режиму ссориться с Бабенко и младшим Табаковым, сыгравшим очень, кстати, неплохо в фильме Красовского. Не то, чтобы я считал «Праздник» шедевром, и почти наверняка не посмотрел бы его, не устрой ведомство Мединского ему такую масштабную рекламу. Посмотрев же, с удивлением обнаружил, что это вполне достойное, хотя и не выдающееся, тем более не бесспорное кино, а не съемки «ряженых», как 90 процентов заполонившей российский кинопрокат и телевидение отечественной продукции.

Однако ничего политически предосудительного и тем более опасного для режима в этом фильме нет. Наоборот, в чем-то это даже оправдание номенклатурной «зажравшейся» элиты, потому что оппонирующий ей «демос» выглядит в фильме еще менее симпатично (монолог Бабенко о шубах — это высокое искусство, его могли произнести в свое оправдание многие обиженные Навальным владельцы «шубохранилищ»). И вот какими немыслимыми гигантскими усилиями всей «околовласти» камерный (в хорошем смысле слова), в общем-то, фестивальный фильм превращается в символ сопротивления власти, а само слово «праздник» — в мем, обозначающий «борьбу с цензурой за свободу творчества».

Корни здесь те же, что и в случае с Рыбкой, только растут из другой почвы. Оказывается, такую гордую и такую прямую «вертикаль власти» может нагнуть под себя любой, кому ни лень. Дерипаска заставил Кремль гоняться за проституткой, блюстители «исторической правды» выкрутили руки Мединскому и заставили его бегать за «Праздником» с фонарем в руках, выискивая его даже на задворках интернета. И выясняется вдруг, что властная «вертикаль» и не вертикаль вовсе, а какая-то кривая кочерга, которую чем дальше, тем больше может выгнуть под себя то какой-нибудь обиженный «папик», то компашка закомплексованных ханжей. Получается, что новоявленный российский посткоммунистический абсолютизм на деле много от кого зависит и много кого боится. За все в этой жизни надо платить, и за право не зависеть от общества — в том числе.

Просто одна зависимость сменяется другой. Кремль на самом деле живет в постоянной осаде бесчисленных «своих» и «наших», «допущенных к столу» и «стремящихся быть допущенными к столу», действительно лояльных и торгующих лояльностью, «полезных идиотов» и «бесполезных умников». И весь этот «хоровод» трясет вертикаль как старую грушу. И ладно бы каждый из них хотел бы только стрясти что-то с нее, но они хотят расправы — над всеми своими бесчисленными личными врагами. Так власть оказывается втянутой в бесчисленное количество «чужих», совершенно избыточных для нее войн. Жертвами этих войн становятся люди, и не помышлявшие никогда о какой-либо конфронтации с Кремлем, зачастую бесконечно далекие от политики, если не принимать в расчет ту близость к власти, которая так дорого обошлась Насте Рыбке.

Эта новая оппозиция, в которой отнюдь не все фигуры так трагикомичны, как несчастная «охотница на олигархов», представляет гораздо большую опасность для власти, чем традиционная идейная оппозиция. Ее рост не зависит ни от чего, кроме глупости и иррациональности поведения самой власти, но так как власть может сегодня поставить под контроль все что угодно в России, кроме собственной глупости и иррациональности, то ее экспоненциальный рост выглядит практически неизбежным. Эту оппозицию невозможно уничтожить идеологически, так как у нее нет никакой идеологии, кроме раздражения и возмущения неуклюжестью и глупостью властей. Спасая «рядового Дерипаску», Кремль теряет поддержку дивизии проституток, и еще неизвестно, какая из этих двух сил представляет для власти большую ценность.

Все вместе это называется — старость. Власть дряхлеет, становится раздражительной, непредсказуемой и взбалмошной. Можно качать пресс в джиме, ездить на лошади, кататься с гор на лыжах, но природа рано или поздно возьмет свое. Выигрывает, в конечном счете, тот, кому хватает мудрости не спорить с природой и не плыть против течения истории. Справедливости ради, необходимо заметить, что таких героев в пантеоне русской истории всегда было мало.

Оригинал

В конце уходящего года Путин провел свой регулярный сеанс медиатроллинга. Он виртуозно и не без удовольствия дал мастер-класс пропаганды, убедительно доказав, что Трампу с его задорными твитами пока надо учиться, учиться и еще раз учиться у российского президента. Только ленивый не сделал «фактчекинга» выступления Путина и не упрекнул его в отрыве от реальности. Но эти упреки напрасны — Путин не живет реальностью, он ее творит…

Человек-Пленум

То, чем Путин занимался с прессой в течение четырех часов, не имело отношения ни к политике, ни к медиа в общепринятом смысле этого слова. Это была идеология чистой воды — по сути, Путин презентовал антологию фундаментальных ценностей и установок созданной им на руинах коммунизма неоимперии. Именно поэтому его в принципе не интересовало, как соотносится сказанное им с реальностью. Ему нужно было не рассказать о фактах, а дать обществу инструкции, как правильно интерпретировать эти факты, чтобы в наступившем году они были растиражированы всеми имеющимися в распоряжении государства инструментами манипулирования массовым сознанием.

В некотором смысле Путин единолично представляет собою в сегодняшней России ЦК КПСС, а его ежегодные пресс-конференции — это своего рода сублимированные «пленумы», посредством которых Компартия в советские времена доносила до населения адаптированную версию текущего политического курса. Главный вывод, который можно сделать по итогам нынешнего «пленума», состоит в том, что процесс реинкарнации базовых установок позднесоветской идеологии близок к своему завершению и страна готова к реставрации советского режима почти в полном объеме.

Идеология в аренду

Это неправда, что у нынешнего режима нет идеологии. Она у него есть, и это та самая хорошо всем знакомая идеология, которая в свое время сначала породила, а затем успешно прикончила СССР. За основу взята привычная для путинского поколения коммунистическая матрица (причем в своем самом пошлом «политпросветовском» изложении), в которую оказались вмонтированы современные сюжеты и персонажи. Короткий текст — не место для подробного анализа, но люди старшего поколения, у которых еще не выветрился из памяти стандартный курс советского обществоведения, сами справятся с задачей, вставив в привычные шаблоны слова из посткоммунистического новояза. Главное — заменить коммунизм на патриотизм.

Как и раньше, ключевая роль в этой матрице отведена образу «главного врага» и делению на своих и чужих («наших» и «не наших»). Благодаря этому власть формирует столь необходимое для существования авторитарного режима двоичное, черно-белое восприятие мира, где есть только две силы: мы — разумеется, белые, и они — сплошь черные. Однако в обновленной версии насиженное место «американского империализма» заняли социально нейтральные «англосаксы», что только подчеркивает общий идеологический сдвиг от вычурной «классовой» к традиционной религиозной и этнокультурной конфронтации России с Западом.

Курьез состоит в том, что прежней осталась и ставка на мировую революцию, которая должна уничтожить «мировое зло» раньше, чем оно уничтожит главный оплот «прогрессивных сил» и надежду всего человечества. Только «империализм» заменен теперь более обтекаемым «глобализмом», а надежды возлагаются теперь не на коммунистическое, а на антиглобалистское движение. Как раньше СССР поддерживал всех борцов с империализмом от левых радикалов в Европе до арабских террористов на Ближнем Востоке, так теперь Россия инвестирует свои нефтедоллары во всех, кто способен расколоть западное единство: от английских «брекзитеров» и американских «трампистов» до французских «желтых жилетов» и австрийских неофашистов. Кремлю позарез нужно, чтобы западный «трест» лопнул от внутреннего напряжения раньше, чем успеет развалиться «русский мир».

Разумеется, борьба с классовым (теперь — цивилизационным) врагом может вестись любыми методами и не должна быть стеснена никакими этическими и тем более юридическими ограничениями. Так что цель по-прежнему оправдывает любые средства, а права человека и другие условности снова объявлены химерами. Повседневный и всеобъемлющий обман по любому поводу и даже безо всякого повода — не личная прихоть какого-то отдельного лица или группы лиц, а прямое следствие идеологического выбора в пользу конфронтации с Западом. Ложь в условиях фактически ведущейся, по мнению Кремля, войны Запада против России есть не ложь, а полностью оправданная военная тактика.

Путин это интуитивно чувствует и поэтому задает — в том числе и на таких медийных «маевках» — общий стандарт поведения для других. Именно поэтому так часто изреченная им мысль есть ложь — сознательная и расчетливая. Он лично вдохновляет «захаровых», «симоньян», «киселевых» и «соловьевых», провоцируя и поощряя их беззастенчивые публичные фантазии об отравленном англичанами в собственном Солсбери Скрипале и об отравленном Браудером в русской тюрьме Магнитском. Все это не эксцессы исполнителей, не эксцентрика, не глупость, помноженная на наглость, а выверенная философия выживания, предопределенная «архитектурой» восстановленной из праха коммунистической идеологии.

Ложь — единственно возможная форма бытия режима, его «скрепа» (не новая мысль), потому что режим этот жизнеспособен лишь в той степени, в которой он может удерживать сознание масс внутри созданного им мифа. Но проблема этого режима вовсе не в том, что он лжет, а в том, что он лжет уныло, вторично и без фантазии. За четверть века никакого нового мифа он так создать и не сумел, а пользуется старым, взятым в аренду у истории, несколько раз до этого грубо перелицованным коммунистическим догматом, вывернутым «мехом внутрь».

Бойся своих желаний

В обнаруженном у арестованного главы одного из сицилийских кланов списке «мафиозных заповедей» была и такая: бойся своих желаний — они могут исполниться. Почти четверть века посткоммунистическая власть мечтала о своей идеологии (национальной идее). Кто только и где только ее ни искал: и на подмосковных бывших партийных госдачах в ельцинские времена, и в кабинетах на Старой площади при Суркове. И вот, наконец, чудо свершилось, и произошла вторичная идеологизация власти. Но, видимо, стены сильно давили на создателей, и новая идеология вышла с коммунистическим «душком», чем-то напоминая булгаковскую осетрину второй свежести.

С идеологией второй свежести, как и с осетриной, есть проблемка. Прийти от нее в восторг сложно, а вот травануться можно легко.

Вторичные, заезженные шаблоны не в состоянии обеспечить тот массовый экстаз, без которого невозможно представить себе рождение советской цивилизации. Путинский «патриотизм», в отличие от ленинско-сталинского «коммунизма», с самого начала является нишевой мифологемой, не создающей глубокой мотивации у населения. Это младенец, родившийся сразу старцем с густыми застойными бровями. Продлить существование режима с его помощью еще как-то можно, а совершить какой-то там прорыв, типа — модернизацию, не получится.

Зато реверсная (обратная) тяга у этой эрзац-идеологии очень велика. Она гораздо сильнее действует на саму власть, чем на общество. Вместо гипноза выходит самогипноз — пастыри, позабыв о пастве, уверовали в свою псевдорелигию и забылись счастливым сном. Здесь режим незаметно может настигнуть одна из самых опасных болезней — атеросклероз (негибкость) политического сознания. На место знаменитому раннему «путинскому прагматизму» постепенно приходит поздний «путинский догматизм». Решения все чаще и чаще будут приниматься не с опорой на здравый смысл, а исходя из «принципиальных» соображений.

Все это уже было в недавней истории России. Малозаметный и еще менее привлекательный партийный функционер Михаил Суслов, начавший карьеру при Сталине и ставший при Брежневе чуть ли не «серым кардиналом», руководствуясь сугубо идеологическими соображениями, сыграл одну из решающих ролей в принятии решения о вводе советских войск в Афганистан, преодолев и сопротивление начальника советского генерального штаба, и главы советского правительства. Это была тяжелейшая геополитическая ошибка, к которой, как теперь известно, страны Запада исподволь подталкивали дряхлеющую советскую империю. Афганистан стал одним за самых острых гвоздей в крышке гроба СССР.

Не исключено, что решение о присоединении Крыма и об участии в сирийском конфликте в недалеком будущем будет оценено историками аналогичным образом. Так или иначе, но приняты они были в основном исходя из тех же самых, преимущественно идеологических, а не прагматических соображений. И, скорее всего, это только начало. Чем дальше, тем чаще действия Кремля будут диктоваться его ценностными установками и господствующими в сознании его обитателей идеями. Рано или поздно одно из принятых таким образом решений окажется фатальным.

«Коллективный Путин», о котором сейчас так много и охотно пишут, как-то очень быстро превращается в «коллективного Суслова». Это плохой знак. Сегодня многие жалуются на засилье «силовиков». Это лишь потому, что они забыли, как выглядит засилье «идеологов»…

Оригинал

Оригинал — mbk-news.appspot.com

Наступивший 2019 год обещает стать годом разговоров о Конституции. В ноябре председатель КС Валерий Зорькин намекнул, что табу с конституционной темы снято, и предложил подумать о точечных изменениях в Основном законе. Месяц спустя, в канун Нового года, председатель Госдумы (орган власти, оправдывающий сексуальные домогательства. — «МБХ медиа») Вячеслав Володин попытался придать этой мысли форму политического императива. Кремль на конституционном фронте переходит от разведки боем к массированной артподготовке. Общество исподволь приучают к мысли, что Конституцию не только можно, но и нужно менять. Однако, если конституционные звезды на кремлевских башнях зажигаются, то это всегда кому-нибудь нужно. У всех конституционных поправок последнего времени в России был и остается один единственный бенефициар, и его слово будет последним и решающим.

Проблема 2024

Политическое время летит не быстро, а очень быстро. Не успели в Кремле раздать награды за участие в прошлой президентской кампании, а в повестке дня уже стоит подготовка к будущим выборам. Особенность нового политического цикла в России состоит в том, что окончание одной президентской избирательной кампании без паузы переходит в начало другой. Для такой электоральной аномалии имеется веская причина — конституционная. Бессменный победитель предыдущих четырех (а фактически — пяти) кампаний не может автоматически принять участие в выборах 2024 года. Возникла дилемма: надо менять либо президента, либо Конституцию. И хотя для подавляющего большинства населения России выбор очевиден, на деле все обстоит не так просто.

По целому ряду как политических, так и чисто психологических причин самый простой «среднеазиатский» способ решения проблемы — механическая отмена конституционного ограничения непрерывной работы на должности президента — является для Владимира Путина некомфортным. Этот вариант не исключается и всегда может быть задействован, особенно если политическая ситуация в стране будет нестабильной, но он не является предпочтительным. Задача состоит в поиске более изящной и менее ущербной для политической репутации президента схемы, подобной той, которая была реализована в 2012 году.

В принципе, политически Путину ничего не мешает без внесения каких-либо правок в Конституцию просто повторить операцию «Преемник», причем с тем же самым контрагентом. Тех, кому такой сценарий покажется комичным, легко можно отослать к русской классике, процитировав обращенные к бесприданнице слова купца Кнурова из драмы Островского: «Стыда не бойтесь, осуждений не будет. Есть границы, за которые осуждение не переходит; я могу предложить вам такое громадное содержание, что самые злые критики чужой нравственности должны будут замолчать и разинуть рты от удивления».
Пока Путин будет в состоянии предложить русскому народу основанное на сверхдоходах от продажи нефти и газа громадное содержание, его самые злые критики будут стоять, разинув рты от удивления, какой бы комичный конституционный или политический кульбит он не совершил. Проблема с повторением операции «Преемник» связана не со стыдом, а со страхом. Уже и первая операция не прошла гладко — царствование Медведева закончилось Болотной площадью. Очень многие в окружении Путина напрямую связывают два этих события.

Урок, который был извлечен из того эксперимента, — идеального и полностью безопасного преемника не бывает. А времена тогда были по сравнению с нынешними весьма вегетарианские. Поэтому надо искать способ, при котором контрольный пакет власти или, по крайней мере, «золотая акция» остаются непосредственно в руках нынешнего президента. А этого без существеннейших поправок в действующую Конституцию сделать нельзя. Это и есть та единственная тайная пружина, которая раскручивает сегодня маховик конституционной дискуссии.

Три «путинских» плана

Набор конституционных решений для Путина, как ни странно, достаточно ограничен (собственно базовых сценариев три, хотя вариаций на их основе может быть сотни), и ни одно из них пока не выглядит идеальным.

«Союзное государство»

Резкое ускорение интеграционных процессов с Беларусью и создание на этой базе до 2024 года нового союзного государства с естественно новой же конституцией — решение, лежащее на поверхности. На нет, как говорится, и конституционного суда нет. Если старый закон перестает действовать, то снимаются и установленные им ограничения. В новом государстве старый российский президент начнет политическую жизнь с чистого конституционного листа. И даже если в новом основном законе сохранится все то же ограничение по двум срокам, то отсчитываться они будут по принципу «никогда такого не было, и вот опять».

Хотя широко распространено мнение, что поглощение Россией своего западного соседа с учетом популярности Путина среди белорусских граждан и принимая во внимание степень экономической зависимости Беларуси от России — это не столько политический, сколько технический вопрос, это не так легко реализовать на практике. Во-первых, Лукашенко пока жив. А, во-вторых, с Беларусью все сложнее потому, что в анамнезе отношений России с Западом уже имеется Украина. На эффект неожиданности больше рассчитывать не приходится. Поглощение Беларуси — это именно то, что от России сегодня ждут в первую очередь, а Путин не любит делать то, к чему готовы…

«Псевдопарламентская демократия»

Казалось бы, сейчас самое время Кремлю вспомнить о том, что ностальгический СССР формально был парламентской республикой, а генсеки зачастую совмещали партийное лидерство с должностью председателя правительства. Путину не составляет никакого труда перехватить лозунг оппозиции и провозгласить Россию парламентской демократией. То есть, конечно, псевдопарламентской псевдодемократией, но сути это не меняет. Тогда вся власть будет формально сосредоточена в руках главы правительства, которому конституционный срок не писан. Его партии надо всего лишь победить на выборах, но за этим дело не станет.

У этого варианта есть много плюсов, в том числе — возможность в перспективе вернуться к хорошо всем знакомой схеме с руководящей ролью партии (название не имеет значения). Но есть и минусы, связанные именно со сложностью поддержания стабильной и эффективной партийной машины при отсутствии внятной идеологии. А без такой машины модель парламентской республики нормально функционировать не будет, зато сможет преподнести политические сюрпризы, которые в планы Кремля никак не входят.

«Понятийная республика»

Инстинктивно нынешняя власть стремится к институализации своей понятийной сущности, она хочет закрепить неформальные отношения как формальные и правовые. В принципе, это могло бы стать одним из вариантов решения «Проблемы 2024». Для этого достаточно создать некий надинституциональный орган и закрепить за ним в Конституции особые контрольные функции. Это может быть и Госсовет, идею которого пытались обкатать некоторое время назад, и что-то другое, пока еще не придуманное. Возглавив этот орган, Путин может оставаться лидером России пожизненно при любых президентах и премьерах.

Недостатком всех основанных на создании такого органа сценариев является неэффективность «вторичного» контроля. Денсяопинизация России — дело рискованное: у русских нет того уважения к традиции, которое есть у китайцев. Люди, в руках которых будет сосредоточена прямая и непосредственная власть над армией, полицией и финансами, могут устать от политической опеки теряющего популярность старца и сформировать самостоятельную властную коалицию.
Есть большая разница между тем, чтобы вести разговоры об изменениях в Конституцию, и тем, чтобы решиться на принятие конкретного сценария со всеми его плюсами и минусами. Поэтому весь ближайший год в России будут много, с удовольствием и бесполезно болтать о конституционной реформе, не предпринимая никаких практических шагов, пока главный бенефициар на что-то не решится и не примет все риски и обременения на себя.

Проблема 2030

Парадоксальным образом, несмотря на свою узко утилитарную направленность (как продлить политическую жизнь стареющему лидеру), разговоры о Конституции полезны для российского общества. Ведь помимо воли инсценирующего их «Околокремля» они будоражат спящее конституционное сознание формирующейся в муках нации. Проблема русского конституционализма состоит вовсе не в необходимости внести какие-то поправки в действующую Конституцию, а в необходимости создать и принять, наконец, настоящий основной закон, которого у российского народа никогда не было и нет до сих пор.

Российской конституции не существует вовсе не потому, что кто-то когда-то написал плохой текст. Можно вообще не иметь конституционного текста и жить с самой сильной в мире конституцией, а можно иметь самый прекрасный текст и жить в полном беспределе. Конституции нет, потому что в обществе не сложился конституционный консенсус вокруг тех базовых ценностей, которые были описаны в 1993 году в России, но так в ней и не прописались.

Российской конституции не существует потому, что, сформулировав энциклопедию прав человека (гордость либеральной мысли 90-х), российское демократическое движение осеклось на создании конституционных институтов власти, начисто проиграв политическую партию посткоммунистической номенклатуре. Либеральная гора родила конституционную мышь, вписав в основной закон механизм ничем не ограниченной (даже пленумом и политбюро) персональной власти вождя.

Этой Конституции не помогут ни точечные поправки, ни ковровое конституционное бомбометание. Все дело нужно начать с нуля, так, как будто двадцати пяти лет посткоммунистического российского конституционализма и не было в помине, но и с учетом всего того положительного и отрицательного опыта, который был им накоплен, чтобы не повторить старых ошибок.

Настоящая конституционная реформа в России — это полное и бескомпромиссное переучреждение империи и преобразование ее в нацию-государство, это формирование настоящей небумажной федерации и уравновешивающего его полноценного местного самоуправления, это создание действительно сильного центрального правительства, возможно действительно на базе парламентской республике при президенте — гаранте конституции, а не хранителе понятий. Это создание мощной и независимой судебной системы, в которой ради ее целостности, возможно, придется пожертвовать такой священной коровой, как конституционный суд, который не оправдал возлагавшихся на него когда-то надежд, и из органа, способствующего строительству национального государства, превратился в главный юридический охранительный бастион умирающей империи.

Конституционная реформа в России, если это не бутафорская выдумка кремлевских алхимиков, ищущих субстракт вечной политической жизни, — это настоящая революция, может быть, самая грандиозная из всех революций, которые Россия пережила за свою историю. Но делать эту революцию предстоит поколению, у которого нет советского опыта и непреходящей ностальгии по СССР. Это поколение вступит в пору своей политической зрелости не в 2024-м, а к 2030 году, и ему будут нужны свежие и масштабные идеи. Так что пусть будет много разговоров о Конституции, хороших и разных.

Неважно, что за ширмой этого конституционного трепа кто-то всего лишь пытается решить свою мелкую проблемку. Сам того не желая, он бросает с горы камень, который за 10 лет может превратиться в мощный селевой поток, идущий своим собственным путем и смывающим все то, что притулилось к горе за долгие годы реакции.

Оригинал — mbk-news.appspot.com

11 декабря 2018

Урок Алексеевой

Я не могу считаться ни другом, ни соратником Людмилы Алексеевой. Несколько раз я разговаривал с ней по телефону, как это часто бывает в жизни — когда была нужна ее помощь и поддержка по разным «правозащитным» поводам. Вне зависимости от ее занятости и состояния здоровья, эта помощь приходила вовремя и именно в том формате, о котором ее просили.

Тем не менее, то немногое, что я о ней знаю, заставляет меня предположить, что главный урок Людмилы Алексеевой состоит не в том, в чем большинство его видит — не в искусстве борьбы с властью, а в искусстве честно жить в ладу со своими принципами и убеждениями.

Как оказалось, можно быть комсомолкой и коммунисткой, числиться лектором обкома и закончить аспирантуру по кафедре «История КПСС», а потом пережить мировоззренческий кризис, переосмыслить свою жизнь и стать одним из основателей диссидентского движения, одним из столпов «самиздата» и «бабушкой правозащиты».

Можно уехать под угрозой ареста в США, стать американской гражданкой, работать на «Свободе», писать доклады для Администрации Картера, а потом вернуться в Россию, возобновить свою правозащитную деятельность на гранты иностранных правительств, быть первой, кто официально подал заявление о расследовании пыток в отношении Магнитского и при этом направить гневное письмо Бушу против войны в Ираке.

Можно выступать за немедленный вывод российских военных из зоны конфликта на Востоке Украины, быть активным участником «Стратегии-31», вызывать ярость Яровой и принимать Путина на дне рождения, брать из его рук цветы, входить в созданные им Советы по правам, которых нет и, по всей видимости, уже не будет, и там продолжать делать множество полезных для правозащиты дел.

3016779
Людмила Алексеева, Москва, 1977 год. Фото: sakharov-center.ru

Сегодня найдется много желающих, которые захотят поделить Людмилу Алексееву на части, и каждый будет оплакивать ту часть, которая ему лично более дорога и симпатична. При этом стыдливо умалчивая о другой, непонятной и неудобной для него Алексеевой. Правда же состоит в том, что нет и не может быть «двух» Алексеевых: и та, что писала письма в защиту Магнитского, и та, что брала цветы у Путина — одна и та же великая женщина.

Потому что реальная жизнь — это всегда компромисс, это совершение ошибок и их исправление, это надежда и разочарование, это заблуждения и их преодоление. Пророки, в отличие от «фолловеров», неоднозначны, но только эта неоднозначность и делает их настоящими.

Главный урок Алексеевой: то, за что ты борешься, значительно важнее того, против чего и против кого ты борешься.

Инакомыслие — универсально: оно значит, что можно думать не только иначе, чем Путин, но и иначе, чем те, кто считает борьбу с Путиным единственной допустимой целью своей жизни.

Алексеева показала, что жизнь сложнее и богаче, чем эта борьба. И то, что на ее похороны придет Путин (если придет) и не придет Пономарев, — всего лишь противно, пошло и глупо, но при этом абсолютно ничего не значит для истории.

Оригинал

Но знайте, что и самого кроткого человека можно довести до бешенства. Не все преступники — злодеи, и смирный человек решится на преступление, когда ему другого выхода нет.
А. Н. Островский, «Бесприданница»

Пять лет украинской революции обернулись для бывшей российской колонии пятью годами гражданской войны, интервенции и непрерывного унижения со стороны России, демонстративно пользующейся своим военным и экономическим превосходством для подавления духа национального сопротивления некогда «братского» народа. Расстрел и захват кораблей ВМС Украины потомками Нахимова и Ушакова в ходе «исторической битвы при Керченском мосту» знаменует собой качественно новый этап в русско-украинской войне — переход к открытому (откровенному) противостоянию регулярных воинских формирований.

Очередное поражение заставляет украинское руководство снова в бессилии метать бесполезные словесные громы и молнии, объявляя запоздавшее на пять лет военное положение, но так и не объявляя войны. Все это доставляет немало радости русскому обывателю, приученному его национальным лидером к непрекращающимся быстрым и победоносным войнам над неспособными оказывать серьезного сопротивления противниками. Ему кажется, что так будет всегда, и многие горячие, хотя и пустые, головы всерьез грезят о танковом параде на Крещатике. Они, очевидно, подзабыли, что отнюдь не каждая птица долетит до середины Днепра…

Непосильная украинская свобода

У каждой военной медали есть две стороны. Победа одних есть всегда поражение других; и у того, и у другого есть свои причины. Украина пока не готова платить слишком высокую цену за свою свободу. Хотя она несет колоссальные жертвы (чтобы увидеть их масштаб, достаточно побывать на Киевском городском кладбище, где раскинулось бескрайнее поле погибших в АТО на Востоке страны) нация в целом оказалась не готова к тотальной войне. А никакая другая война не дает Украине ни малейшего шанса на победу с таким противником как Россия — слишком неравны силы. Лозунг «Свобода или смерть!» не стал лозунгом большинства украинцев. Страна поделилась на воюющее меньшинство и массу сочувствующих.

Руководство Украины с самого начала сделало ставку на поддержку мирового сообщества. Оно заклинает Запад вводить все новые и новые санкции против северного соседа в надежде, что таким образом удастся выиграть войну, не воюя. Население в целом поддерживает такой подход, предпочитая полагаться больше на внешнюю помощь, чем на свои собственные силы. Идеи чучхе явно плохо приживаются на плодородной украинской почве.

3009773
Акция памяти украинских военнослужащих, погибших под Иловайском, у здания посольства РФ в Киеве. Фото: Serg Glovny / Zuma / TASS

Но Запад предпочитает оказывать Украине риторическую помощь, дозируя экономическую поддержку пипеткой. Впрочем, нет никаких гарантий, что предоставленная и в больших объемах помощь не будет разворована так же, как это делается в России. От санкций Запад устал раньше, чем Россия успела от них изнемочь. А уж о том, чтобы воевать за и вместо украинцев за их свободу и территориальную целостность, не может быть и речи. Цена свободы оказалась непосильной как для Украины, так и для ее союзников в мире. Все выжидают, зато Россия действует.

Война как прогулка

В сложившихся обстоятельствах в политическом отношении война превратилась для руководства России в увеселительную прогулку (что не отменяет необходимости платить за нее тысячами жизней и миллиардами долларов). Россия полагает, что она может позволить себе осуществить безнаказанно практически любой акт агрессии, кроме разве что действительно прямого массированного вторжения регулярных войск на Украину с захватом ее основных промышленных центров. Кремль исходит из того, что в военном отношении Украине практически нечего сегодня противопоставить разбухшей на нефтяных сверхдоходах российской армии, а Запад устал от причитаний Киева и в глубине души был бы счастлив, если бы Киев тихо и без лишнего шума смирился бы со своей незавидной судьбой.

Москва проводит в отношении Киева политику «привыкания к новым реалиям», инструментом которой является нарочито демонстративный кураж. Военное значение нового «синопского боя» смехотворно, но его морально-политическое значение — колоссально. Это пощечина не Порошенко, а всему народу Украины. Это показательное издевательство над украинским суверенитетом и вооруженными силами, многократно увеличенное и растиражированное средствами госпропаганды (коллективные признания вины членами экипажа на видео с их последующим арестом как военных преступников) создает кумулятивный психологический эффект. Цель всех этих действий одна — подавить волю народа и правительства Украины, заставить их поверить в то, что альтернативы нет, и принять аннексию Крыма как новую историческую реальность.

Так ли беззащитна Украина?

Кремль играет с огнем. Нынешняя слабость Украины условна. В ее основе — паралич политической воли нации, а не отсутствие реальных ресурсов для сопротивления. Неготовность воевать не надо путать с неспособностью воевать. При этом решение для Украины лежит на поверхности. Для этого достаточно вспомнить о том, что в течение трех лет — с 1991 по 1994 год — она была ядерной державой, обладавшей третьим в мире арсеналом ядерного оружия, доставшимся ей по наследству от СССР. Только 16 ноября 1994 года Украина ратифицировала присоединение к договору о нераспространении ядерного оружия. Четвертьвековой юбилей этого беспрецедентного события мир должен отметить строго через год, если отметит…
Идея выхода Украины из договора по нераспространению не нова. В 2015 году ее высказывал бывший президент Украины Леонид Кучма, сам же этот договор подписавший. С сугубо правовой точки зрения Украина имеет на такой шаг полное право. Условием ее присоединения к соглашению о нераспространении было подписание Россией, США и Великобританией так называемого «Будапештского протокола», который обеспечивал ей неприкосновенность границ по состоянию на 1994 год и защиту от экономического шантажа. Это весьма поучительный документ, который стоит прочитать всем желающим поучаствовать в дискуссии о том, кто виноват в том, что Крым был «не наш».

3009775
Борис Ельцин, Билл Клинтон, Леонид Кучма и Джон Мэйджор (слева направо) во время подписания «Будапештского протокола», 5 декабря 2018 года. Фото: Marcy Nighswander / AP

По сути, подписав «Будапештский протокол», Россия (тогда руководимая предшественником Путина — Борисом Ельциным) обменяла свои исторические притязания на Крым на несколько тысяч украинских ядерных боеголовок, а Великобритания и США выступили гарантами этого соглашения. То есть за присоединение Крыма отвечает не только Россия, которая просто «кинула» Украину на боеголовки, но и США с Великобританией, которые не предприняли никаких действенных мер, чтобы защитить суверенитет последней. В такой ситуации выход Украины из договора о нераспространении выглядит не менее логичным шагом, чем продекларированный выход США из соглашения по ракетам малой и средней дальности, или выход России из соглашения об утилизации ядерных отходов. Сейчас вообще мода такая — отовсюду выходить.

Есть еще порох в пороховницах…

Чисто теоретически, несмотря на свое внешне незавидное положение, Украина обладает достаточным научным и промышленным потенциалом для создания ядерного оружия и средств его доставки, хотя это, конечно, и потребует от нее сверхнапряжения сил. На территории страны есть необходимые запасы урана, есть реакторы, позволяющие перерабатывать его в оружейный плутоний, и есть предприятия, способные производить межконтинентальные ракеты и тяжелые самолеты. Впрочем, чтобы доставить нечто из Киева в Москву, межконтинентальная ракета не нужна.

Таким образом, Украина при определенном напряжении сил может создать ситуацию, когда она будет способна нанести России неприемлемый ущерб. Не начнет ли она тогда вести себя по отношению к России так же провокативно, как Россия ведет себя по отношению к многократно превосходящему ее Западу? Возможно, этого до сих пор не произошло только потому, что политическое руководство Украины продолжает занимать компромиссную позицию, надеясь на эффективность «помощи Запада». Но когда украинцы окончательно поймут, что «заграница им не поможет», ситуация может кардинально поменяться, и совсем не в ту сторону, о которой думает Москва. Но для этого должны сложиться как минимум три условия: нация должна пережить нестерпимую боль и стыд катастрофического поражения, она должна перестать ждать помощи извне и у нее должен появиться бескомпромиссный лидер.

Акции, подобные «керченскому захвату», подталкивают Украину именно к такой «политике отчаяния», последствия которой очень трудно просчитать. Безнаказанность для агрессора может оказаться иллюзорной мечтой. Сегодня Кремль ведет себя по отношению к Киеву, как Федя по отношению к Шурику в классической комедии Гайдая. Но Федя, как известно, плохо кончил. Никого не надо загонять в угол, тем более если в углу этом стоит старая ядерная швабра.

Оригинал

<Фото: @novaya_gazeta / Twitter
Фото: @novaya_gazeta / Twitter

Бандитский акционизм у офиса «Новой газеты», имеющий конкретный повод и адресата, выходит далеко за рамки конфликта предпринимателя Евгения Пригожина и корреспондента «Новой газеты» Дениса Короткова, подготовившего по заданию редакции «Новой газеты» журналистское расследование о деятельности компаний и лиц, предположительно аффилированных с Пригожиным. Это даже не вопрос отношений «добровольных защитников Пригожина» (пока прямая связь акционизма с предпринимателем не доказана юридически, нельзя утверждать, что те, кто действуют в его интересах, действуют по его поручению) с «Новой газетой» и вообще с прессой. Это вопрос об отношении его с властью. С сугубо политической точки зрения, отрезанную баранью голову и клетки с овцами подбросили вовсе не под двери редакции, а к воротам Кремля.

Евгений Пригожин, безусловно, является одним из ярчайших постсоветских феноменов. Он выпадает из общего унылого ряда современных «русских типов». В основном потому, что все то, что очень многие «несмелые», но от этого не более приятные люди хотели бы сделать или сказать, но не могут себе позволить по политическим, деловым или сугубо психологическим соображениям, он открыто делает и говорит. Именно поэтому, а не потому, что с его именем связывают бесчисленные сомнительные проекты вроде ЧВК «Вагнера» или «фабрики троллей», он стал именем нарицательным, своего рода знаковой фигурой России «десятых».

Пригожин — это не человек, а «мем», который нуждается в расшифровке. Но «декодировать» его не так сложно, как кажется. Для этого достаточно очистить культуру от налета цивилизованности, снять с нее всю наросшую за тысячелетия «историческую кору» и оставить один только «голый ствол» — сгусток первичной морали вышедшего из темноты леса варвара. Он истовый служитель культа насилия, ничем и никем не ограниченной власти силы, являющейся единственным и самодостаточным законом. Это закон орды, который и в наши дни остается рудиментарным общественным архетипом, проявляющим себя то как философия мафии, то как язык понятий. Такое первобытное насилие — это реликтовое излучение современной цивилизации.

Пригожин как личность — не проблема для общества, есть в нем личности и пострашней. Пригожин как символ, как стереотип, как «опознавательный знак» — это проблема, потому что влияние этого символа намного обширнее и многозначнее, чем влияние личности, на основе которой этот символ возник. Осознанно или неосознанно, но Евгений Пригожин в силу ряда обстоятельств стал брендом особого рода — это товарный знак «беспредела», необузданности, всевластия, ничем не ограниченного своеволия и авантюризма. Под эту торговую марку выстраиваются инстинктивно многочисленные «пригожане» — «люди леса», и их число с каждым годом растет. Так постепенно «пригожин» становится еще и социально-политической франшизой.

Это специфическое политическое позиционирование Пригожина могло бы десятилетиями оставаться его персональным делом, если бы не рекламируемая им самим «близость к Путину», в той или иной степени признаваемая самим Путиным. Периодически характер их отношений чуть ли не официально обозначается как «дружеский». В контексте этой «дружбы» (реальной или вымышленной — не имеет значения, так как в политике восприятие — все, а реальность — ничто) проблема Пригожина мгновенно становится проблемой Путина: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты…

В той степени, в какой поведение Пригожина не является политически вызывающим, он может позволить себе делать все что угодно, поскольку принадлежит к весьма обширной касте «русских неприкасаемых» (не путать с одноименной индийской кастой), к которым ни при каких условиях закон никогда не прикоснется. Но, когда он выходит из «тени», порождением которой является в буквальном и переносном смысле слова, и начинает сам отбрасывать тень, он становится опасен, так как его тень падает тут же на Путина. То, что сейчас делается «именем Пригожина», на политическом языке называется «вызов», а на криминальном — «подстава». Он провоцирует своего «сюзерена» на необходимость публично одобрять его выходки своим действием или бездействием.

Хочет ли Путин ассоциироваться сегодня с необузданным беспределом, с подворотным хулиганством, с бесшабашным презрением к общепризнанной морали? Вряд ли, даже если в глубине души ему такой стиль близок. Сегодня много толкуют о Сталине, юность которого не проходила в Санкт-Петербургском университете. Сталин по повадками был человеком «без дна», но на людях предпочитал беседовать с Пастернаком о жизни и смерти. И, если Сталин позволял чему-то или кому-то существовать, то ни один дружбан не рискнул бы принести туда венок, не вырыв себе могилы. Опасно бежать впереди паровоза, но еще хуже бежать впереди похоронной процессии…

Есть старая загадка софистов: может ли Бог создать камень, который он не может поднять? Если нет — то он не всемогущ, а если да — то он не всесилен. В скандале с акционизмом у редакции «Новой газеты» история тестирует Путина: может ли он создать Пригожина, которого он не в состоянии обуздать? Это нехороший тест, на него нет правильного ответа: если не может, то он политически не всемогущен, а если может, то получается, что он политически не всесилен. В такой ситуации Путин должен либо загнать овец в клетку, либо окружающие начнут думать, что барану действительно можно отрезать голову. Кто бы ни стоял за акцией у «Новой газеты», но с его стороны моделирование такой дилеммы — это серьезная ошибка, потому что вообще-то Путин не любит выбирать…

Оригинал



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире