08:23 , 31 марта 2021

Александр Проханов: В теме репрессий – очень много политического

Передача «Особое мнение»

Александр Плющев: Я не знаю, в курсе ли вы вообще истории Дениса Карагодина и последних ее обновлений. На всякий случай напомню: Денис Карагодин – человек, который расследует расстрел своего прадеда в Томске в 30-е годы. Он большой сайт сделал, большое расследование. И вот последние новости из этой сферы, что уже вторая проверка МВД по этому поводу по заявлениям, которые написали на него люди, которые не хотят, чтобы эти расследования проводились.
Как вы к этом относитесь, к деятельности Дениса Карагодина, и что думаете по поводу позиции властей, которые откликаются на подобного рода заявления?

Александр Проханов, публицист, писатель: Мне кажется, что каждый вменяемый человек, проживший на земле достаточное количество лет, интересуется своим генеалогическим древом и ищет его, исследует его, ищет отпавшие ветки. И это абсолютно естественный и благородный процесс. Благо сейчас этим можно заниматься. Это вполне естественное дело.

Что касается властей, которые препятствуют этому, я просто не знаю, в какой степени они препятствуют, потому что все близкие мои люди… родственники, их предки и те люди, у кого эти предки и родственники пали на войне, остались в списках пропавших без вести, все они получают возможность исследовать это. В данном случае этот казус, он мне неизвестен до конца. Я думаю, что он как недоразумение будет исчерпан.

А.Плющев: Видите, какая история. Я не хотел бы про давление властей. Там они просто ведут проверку. Тут даже скорее о людях, которые возражают. Сначала, насколько я следил за этим делом, возражали в той или иной степени родственники тех, кого Денис Карагдин называл причастными к этому делу. А сейчас совершенно не имеющие отношения к этому люди, они просто посмотрели телерепортажи и написали, соответственно, заявления в полицию, в том числе, считают, что он чуть ли не государственную тайну разгласил. Такое низовое сопротивление скорее.

А.Проханов: Александр, такой казус нужно помещать в гораздо более сложную рамку. У меня до конца нет ответа на мучающие меня вопросы. Скажем, тема сталинских репрессией не сходит со страниц либеральных газет, из эфиров радиостанций на протяжение уже, наверное, с 85-го года, с перестройки. Эта тема является доминирующей. С помощью этой темы, с помощью этих костей, которыми были усеяны стройплощадки великих заводов, по существу разрушали советское государство.

Советское государство было названо в итоге страной ГУЛАГа, страной вот этих костей. И до сих пор эта тема гуляет, она присутствует здесь. И мне кажется, что в этой теме существует очень много политического. Может быть, даже те люди, которые не были захвачены этими репрессиями, во что бы то ни стало хотят объявить Советское государство и правопреемницу… пыток, дыбы, мук.

В моем роду были пострадавшие, были потерявшие жизнь. Мой род – это род истребленных. В какой-то момент я был единственным, кто остался от огромного цветущего рода. Одни мои деды из белой армии ушли за границу. Кто-то кончал жизнь в Сан-Франциско, работая таксистом. Другие здесь мучились, погибли в лагерях, были в ссылках.

Для меня это мучительная проблема. И мне казалось, что эта тема мук, тема страданий, тема этой маски скорби, которую поставил Эрнст Неизвестный в Магадане, она включена в более общую мощную картину – картину существования Советского Союза в 20-м веке, и в этой картине существует много компонентов, которые выбрасываются за пределы этой драмы, этой муки, требования этого возмездия.

Если бы непредвзятое мировоззрение людей охватывало всю полноту… я говорю о создании новой советской цивилизации, возникновения потрясающей советской науки, искусства, нового театра советского, который существовал вплоть до 91-го года, я не говорю уже о столкновении этих двух страшных, чудовищных битв фашистской идеологии и красной идеологии, где произошло… Там очень много компонентов, которые делают эту эру великой, значительной эрой. И моя мама, царствие ей небесное, которая была уже слаба – она прожила жизнь, она потеряла мужа, погибшего на фронте, отца моего; родня ее была изгнана; она сама, будучи архитектором, проектировала не дворцы, не дома культуры, а бани, прачечные, могилы в 44-м году в Смоленске, – она, умирая, сказала мне, а все-таки мы жили в великую эпоху. Вот это мне запомнилось.

Я это и без нее понимал, но она страдала от лишений в большей степени, чем я. Я жил уже благополучно, они выходили меня, они выхватили меня – бабка и мать – из этого пожарища, из этой бойни XX века. Но она, которая была внутри этого сражения, сказала: «А все-таки мы жили в великую эпоху».

Поэтому я и говорю, что, конечно, «бессмертный барак» – что может быть прекраснее? Согласитесь, день и ночь все годы – 21-й – 41-й год двигаться с бараками, с костями, громыхать этими костями в ведрах, чтобы никто не забывал, что эти кости грохочут, причем к этим гостям 37-го года надо присоединить кости, которые новая либеральная партия ленинская, которая потом была истреблена Сталиным, когда она бросала в эти кости, кости времен Ивана Грозного надо туда бросать, нужно тех, кого расстрелял или повесил Столыпин. Вот эта философия костей… направлена либо на гигантскую репрессивную психологию, которая навязана народу, либо в ней есть корыстный, политический момент, чтобы еще раз костями взорвать с трудом, мучительно восстанавливаемую сегодняшнюю пятую империю, как я называю сегодняшнее Государство российское. Мы живем в очень хрупкой стране. Это очень хрупкая страна. Она, может быть, только делает вид, что она могущественная, своими парадами, своими ракетными пусками, своей Росгвардией. Но она хрупкая, она еще не устоялась. Между ней и пуповиной, ведущей в русскую историю, существуют целые зазоры.

Поэтому я и считаю, что эта тема очень важна, драматична, но ее нужно рассматривать в контексте всей великой истории Советского Союза 20-го века.

Читать текст эфира полностью >>>



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире