К. Ларина― Не зря многие сравнивают Юрия Лужкова с Хрущевым. Не в том смысле, что он принимал какие-то важные политические решения в судьбе страны, а в том смысле, что это такие черно-белые дела. Знаменитый памятник Хрущеву Эрнста Неивзестного на Новодевичьем кладбище — такой черно-белый. Вот здесь тот же самый случай.
Конечно же, яркий человек, много было им сделано важного с точки зрения градоначальника. Давайте все-таки начнем с того, что у нас включили свет, потому что нынешнее поколение даже представить себе не может, что было до Лужкова, что было в советское время. Как МКАД называли «дорогой смерти». Ты, как автомобилист, прекрасно помнишь, как тогда это была просто страшная черная дыра — эта кольцевая дорога. Не говоря уже про город — совершенно черный, неосвещенный. Не было ни одного фонаря нигде — ни в центре, ни на окраинах тем более. Он зажег свет — буквально. Он сделал МКАД — это хорошо.
Кстати, ты вспоминаешь, а я вспоминаю другой эпизод. Когда Михаил Сергеевич Горбачев был на «Эхе» — это было буквально через какое-то очень короткое время после открытия храма Христа-Спасителя. И вот наш знаменитый вид из гостевой комнаты, огромное окно, и Горбачев подходит, смотрит на этот храм и говорит: «Молодец Лужков! Я бы не решился».
Это было политическое решение. Другой вопрос, как это было сделано, что получилось. Это все дело десятое. А с другой стороны, конечно, засилье Церетели — неизвестно, сколько еще лет пройдет, чтобы от этого избавиться. Вот это уродство, которое мы наблюдаем в центре города, этот Манеж, Манежная площадь, изуродованная этими скульптурами. Я на самом деле не знаю, что лучше — эти кошмарные скульптуры, вылепленные на Манежной площади, или качели на площади Маяковского, на Триумфальной площади. Качели просто легче снести. Понятно, что все это когда-нибудь будет снесено. Я верю, что после нас придут люди, которые скажут: «Господи, давайте, наконец, вернем всему этому первозданный вид и уберем весь этот кошмар».
И. Петровская― Ну, во-первых, в первозданный вид уже ничего не вернуть. Во-вторых, памятники, которые появились после него и продолжают появляться — пусть, конечно, и не размером с Петра… Нет, борьба с памятниками — это…
К. Ларина― Нет, это не борьба с памятниками, я говорю про другое. Я про то, что, конечно же, Юрий Михайлович Лужков…
И. Петровская― Неоднозначный.
К. Ларина― Как все, слаб. Как у любого человека, который имеет огромную власть в своих руках — конечно же, искушений масса. Как-то продемонстрировать свой вкус — достаточно спорный. Мне кажется, что чиновники любого уровня, начиная от начальника ЖЭКа и заканчивая президентом России, не имеют права демонстрировать свои художественные вкусы. Мы вообще ничего не должны про них знать. Мы живем в этом пространстве вкусовщины всяких людей, которые приходят на 5, на 10, на 20 лет, но после них потом разгребать, понимаешь?
И. Петровская― Согласна абсолютно. Еще очень важно, что он был живой. Ты вспомни, как они с Кобзоном пели песни на концертах. Как, помню, он, сломав ногу, с костылем… Был какой-то юбилей — то ли Юрия Владимировича Никулина, то ли самого Цирка на Цветном, и он на арене выплясывал с этим костылем. Вот представить сейчас кого-нибудь из нынешних… С одной стороны, наверное, можно сказать: не дело это представителей власти. А с другой стороны, когда мы видим совершенно вымороженных, с рыбьим глазом других руководителей, это волей-неволей вспоминается с некоторой теплотой и ностальгией.
К. Ларина― Я знаю, что самая популярная цитата в отношении Юрия Михайловича Лужкова, которая возникает сейчас во многих комментариях — что «ворюги мне милей, чем кровопийцы». Безусловно, сравнивая буквально с тем, что сегодня — конечно же, он живой, теплый, теплокровный, настоящий, остроумный. Но согласись, что та система власти, которую он опробовал, построил в Москве, живет и здравствует для новых чиновников.
