osetinskaya

Елизавета Осетинская

19 октября 2018

F

Предприниматель Михаил Кокорич стал миллионером уже в двадцать с небольшим лет. Он основал десятки бизнесов, включая ритейловые компании, спутниковую компанию и многие другие. Почему же после того, как предпринимателю стукнуло сорок, он решил податься в акселератор для стартаперов? И почему он обосновался в Калифорнии? Об этом смотрите в новом выпуске проекта «Русские норм!» с Елизаветой Осетинской.

Родился в 1976 году. Учился на физическом факультете Новосибирского государственного университета. В 2003-м завершил обучение в Школе бизнеса в Стэнфорде, годом позже окончил университет экономики и управления в Новосибирске. В  2010 году учился в бизнес-школе Сколково

За двадцать лет бизнес-карьеры основал более 20 компаний, в числе которых «Даурия», розничная сеть «Уютерра» и др. В разное время возглавлял компании «Техносила», Ilim Timber Industry.

В 2012 году основал компанию «Даурия», которая занималась разработкой и запуском космических спутников. «Даурия» сотрудничала с Роскосмосом, однако через два года сотрудничество прекратилось. В 2015 году Кокорич продал свою долю в  компании.

В 2012 году переехал в  США, где позже, в 2017 году, основал новую компанию — Momentus Space. Компания работает в области космической логистики и транспортировки.

— Михаил, хочу тебя поздравить как выпускника, который совсем недавно окончил Y Combinator — самый знаменитый в мире акселератор. Но я вот чего не могу понять: ты взрослый мужик, тебе больше сорока лет, ты основал огромное количество компаний. Зачем тебе понадобился этот акселератор?

Меня почти все наши инвесторы спрашивают, зачем нам надо было подаваться в Y Combinator. Ответ простой. Я переехал в Калифорнию 5 лет назад, но  cточки зрения срока это ничто. По сравнению с тем, как я знаю и понимаю деловую среду в России, здесь это новая жизнь. Основная логика участия в Y Combinator расширить круг общения, круг людей, которые в тебе заинтересованы. Когда мы поднимали раунд после Y Combinator, мы придерживались их  советов и следовали в основном за небольшими инвесторами – ангелами и  seed-инвесторами, каждый из которых инвестирует 100, 200, 300 тысяч долларов.

— Поздравляю тебя и твою компанию с раундом. А какой раунд, сколько денег?

После демодня нас лайкнуло (там есть специальный софт) более 160 потенциальных инвесторов, которые были в нас заинтересованы. Мы провели сотни встреч с  инвесторами. Изначально мы хотели поднять $5 млн. Это большой раунд для Y Combinator, обычно поднимают $1–2 млн. Может быть, 5–10% компаний агрегатора поднимают такую большую сумму.

— Когда ты говоришь «мы», что ты имеешь в виду? Компанию Momentus Space?

Да. Мы решаем проблему последней мили в космосе. Дело в том, что сейчас, чтобы попасть в космос, есть две возможности. Первая это лететь на большой ракете (или piggyback, как говорят по-английски), там много спутников. Как правило, большие ракеты обходятся намного дешевле, чем небольшие ракеты. Или можно купить целиком небольшую ракету и отправить свой аппарат на ту орбиту, на которую тебе нужно.

Но проблема в том, что у тебя всегда неидеальный выбор. Либо ты летишь на ту орбиту, которая тебе нужна, и тогда больше платишь за килограмм доставки. Либо летишь попутным запуском, платишь меньше, но и попадаешь не совсем туда, куда нужно. Это можно сравнить с  тем, как ты едешь в Сан-Франциско. Можешь взять поезд это выйдет дешево, но ты доедешь до железнодорожной станции. Или можешь взять такси тогда ты  доедешь до конкретного дома, но это будет стоить раз в 10 дороже.

— А кто куда едет?

В ближайшие несколько лет будут ежегодно запускаться в космос более тысячи спутников. Все они должны находиться на тех или иных орбитах. Сейчас появляется много дешевых больших носителей вслед за Falcon 9 появился Falcon Heavy, в следующем году [основатель Amazon Джеф] Безос планирует запустить New Glenn. Большие ракеты, которые могут вывести в космос большое количество груза, они очень дешевы. Но они выводят в одну точку, а дальше нужно развозить по тем орбитам, на которых должны находиться те или иные спутники. Рано или поздно это будет доставка топлива, воды или провианта для космических станций. Следующий большой космический проект, который делает человечество (по крайней мере, то, что анонсирует NASA) это Deep Space Gateway, станция на окололунной орбите. Понятно, что она потребует колоссального количества грузов для снабжения космонавтов.

— Инвесторы, которые дали более $5 млн, видят коммерческую составляющую. За эту доставку космическим «скутером» кто-то будет платить?

Да. Во-первых, уже сейчас рынок транспортировки в космос это более $5 млрд. В будущем эта сумма может увеличиться в 10–20 раз за  счет новых применений. Мы перед демоднем подписали предварительные контракты с клиентами на несколько сот миллионов долларов.  Для клиентов это чрезвычайно интересный сервис, чрезвычайно интересное применение и  приложение.

— Кто с кем и что подписал?

Пока мы создаем свой продукт. Мы хотим предоставлять сервис транспортировки, как это делает FedEx или DHL. Для этого мы строим свой космический буксир, мы  его называем in-space rocket это ракета, которая летает в космосе. Это сравнимо с тем, как сейчас люди покупают услуги вывода в космос от SpaceX: они не покупают ракету и не выводят ее со своего космодрома, все покупают сервис доставки.

— И с вами заключили контракт?

Это не контракты. Обычно в индустрии это выглядит так: если изначально клиенты заинтересованы, они подписывают письма о намерениях (letter of intent). Мы подписали эти письма с почти всеми крупными игроками в этой отрасли (это более десяти клиентов) на $400 млн. И некоторые из этих клиентов даже внесли небольшую предоплату. Это подтверждает наше предположение о  том, что сервис по доставке грузов между орбитами реально необходим существующим игрокам и что рынок существует уже сейчас.

— Можешь назвать этих клиентов?

Это несколько компаний, которые производят спутники и операторы спутников (например, Clyde Space или Deimos), есть и несколько американских компаний, которые создают небольшие аппараты. Это аппараты до 100-200 кг, несколько аппаратов — до тонны.

В какой-то момент мы планируем увеличить до 10 тонн, поскольку в этом находится основной сегмент рынка. Но сначала потребуется 3-4 года для того, чтобы накопить необходимый опыт и  подтвердить, что наша услуга и наши аппараты надежны. Только потом можно будет получить страховое покрытие.

Космический рынок — это примерно $300 млрд. Из этого рынка примерно половину занимают телекоммуникационные услуги. Телевидение, услугами связи и спутниковый телефон – это все космическая связь. Для ее обеспечения используются огромные и дорогие космические аппараты массой 5-10 тонн. Каждый такой аппарат может стоить $100-500 млн. Услуга по запуску таких аппаратов страхуется. В этом сегменте рынка предоставлять услугу можно только тогда, когда у тебя достаточная статистика надежности.

— Надежная статистика – это какая?

Статистика надежности измеряется процентами. Нужно, чтобы, грубо говоря, надежность была выше 95%. Чем меньше надежность, тем больше страховка. Чтобы создать новый сегмент рынка, нам необходимо сделать эти космические ракеты максимально дешевыми, мы должны уменьшить стоимость в десятки раз. Для этого мы используем новую технологию с использованием воды как топлива.

— Воды как топлива? Дальше пошла какая-то научная фантастика.

Вода очень удобная субстанция. Она безопасная. В 10 метрах лаборатории мы  каждый день запускаем наши двигатели. При этом мы не сидим в  противогазах.

Вода плотная субстанция, ее не нужно хранить под давлением, поэтому все давно думают о  том, как использовать воду. Когда человечество начнет использовать ресурсы, которые добываются за пределами Земли, вода станет первым из  таких ресурсов. Вода обнаружена на Луне, на околоземных астероидах, на  Марсе. Все смотрят в долгосрочном плане, как использовать воду как ракетное топливо.

Мы используем воду как топливо напрямую не разлагаем на водород и кислород. Наш двигатель – это такая небольшая микроволновая печка размером с банку из-под кофе. Мы создаем микроволновое излучение, используя солнечную энергию, солнечные панели. В  этой маленькой микроволновой печке мы нагреваем воду (точнее, водяной пар) до температуры выше поверхности солнца. А дальше этот перегретый газ или слабо ионизированная плазма выбрасывается из сопла и создает тягу.

Поскольку мы можем нагреть пар до гораздо более высокой температуры, чем это делается в химическом двигателе, то наша технология позволяет нам использовать гораздо меньшее по массе топливо, чем используют классические двигатели. Но тяга этих двигателей не очень большая мы не можем полететь с Земли, но мы можем перемещаться в космосе, где невесомость.

— Вот в чем трюк. Я-то хотела тебя спросить, когда самолеты на воде полетят. Видимо, не полетят. 

Соснователь из Сбербанка: с кем Кокорич собирается покорять космос

— Давай вернемся назад к Y Combinator. Думаю, что многие люди попробовали бы подать со своими идеями в Y Combinator. Расскажи, что для этого нужно.

На сайте Y  Combinator есть очень простой вопросник. Надо ответить на вопросы, загрузить небольшое видео о себе. Дальше я проходил собеседование в  Маунтин-Вью.

Собеседования проводят по потокам, в моем потоке было три партнера Y Combinator. Они позвали посмотреть на нас одну космическую компанию, которая некоторое время назад прошла через акселератор, чтобы та высказала свое мнение. Похоже, их мнение было хорошим, потому что мне через день позвонил партнер Y Combinator и сказал, что они готовы нас пригласить и вложить в нас деньги. Там механизм такой Y Combinator инвестирует $120 тыс. за 7%.

Но большинство компаний приходят в Y Combinatorне не за $120 тыс. К тому моменту, когда они приходят в акселератор, они уже подняли более $1 млн и имеют более высокую оценку, чем исходя из этих $120 тыс. Y Combinator хорошо налаженная машина по быстрой подготовке стартапов. По обучению тому, как правильно презентовать продукт инвесторам и быстро достигать результат за 2–3 месяца.

Y Combinator использует достаточно простой формат работы, как я его называю, «общество анонимных алкоголиков». У меня на потоке было 20 ребят. Мы раз в две недели встречались группой со своими партнерами и говорили о том, что мы сделали за предыдущие две недели, своих планах на следующие две недели, и о том, чего мы хотим достичь до  демодня. Демодень это тот день, когда компания презентуется инвесторам.

Это простая штука, но очень эффективная. Я понял, что общество анонимных алкоголиков существует так же. Ты приходишь и тебе стыдно сказать ребятам, что ты чего-то не сделал.

— Пришло время раскрыть второго фаундера – это Лев Хасис, вице-президент Сбербанка. Большой человек.

На самом деле, идея основать эту компанию принадлежала больше Льву, чем мне. Мы с ним знакомы много лет, еще с 2000-х годов, когда он был председателем ассоциации розничной торговли, я в нее входил. Когда Лев работал в  Walmart, я уже был в Америке и мы здесь встречались. У Льва первое образование инженера PhD в  аэрокосмической области и он работал в ней несколько лет в отличие от  меня. Так мы периодически встречались и постоянно думали, что бы  сделать.

В прошлом году мы основали компанию с совершенно другой идеей. Мы сначала хотели создать компанию, которая занималась бы добычей воды на астероидах. А потом поняли, что основной инструмент, который позволит начать разработку ресурсов в космосе с использованием воды это транспортировка. Транспортировка, которая сама опирается на использование воды в космосе.

— Это все будет происходить через 5, 10, 50 лет?

Я думаю, что от 5 до 10 лет. Это произойдет быстрее, чем кажется. Воду достаточно просто добыть.

— Проще, но дорого. Кому вода нужна на астероидах?

Для начала вода нужна как топливо в космосе. Сейчас топливо доставляется в баках за  $5–50 тыс. за килограмм. С появлением больших ракет эта доставка станет дешевле $1 тыс. за килограмм.

Как начиналась карьера «космического» бизнесмена

— Расскажи свою историю, чтобы она не казалась слишком сладкой. Я посмотрела одну цитату в «Секрете фирмы» — «стартовый капитал заработал на взаимозачетах, импорте и поставках». Звучит очень мутно. Что это было?

Я начинал в  Сибири. До 2008 года я жил в Академгородке, который расположен недалеко от Новосибирска. В Новосибирск я попал как победитель российской Олимпиады по физике, когда меня пригласили в физико-математическую школу имени академика Лаврентьева. После нее я проторенной дорожкой поступил в  Новосибирский университет на физфак. С третьего курса я ушел, как многие из нашего поколения, и занялся бизнесом. У меня была бригада мы чистили крыши, крыли крыши, что-то продавали. Летом я ездил с аппаратом Polaroid фотографировать в физмат-школе.

Моя первая компания называлась «Даурия». Поскольку в  Институте гидродинамики я занимался в том числе взрывными вещами, в  «Даурии» мы стали помогать шахтерам со взрывными работами. Дальше это продвинулось в продажу и поставку взрывчатых веществ. В 90-е годы мало кто рассчитывался деньгами. Чем только нам не платили электроэнергией, зерном, ткацкими станками.

— Тебе не страшно было? Тебе же было 20 лет.

Страха не было. Хотя сейчас вспоминаю, сколько раз приходилось со всякими нехорошими людьми общаться. Даже были случаи, когда меня в подвал сажали и  пристегивали.

— Серьёзно? А за что?

Ну один раз это была даже не моя компания. Я работал с ребятами и хотел уходить, чтобы создать свою «Даурию». А у них были ребята из криминалитета их крыша, которые были недовольны тем, что я собираюсь уйти.

— Ты же был спортсмен.

Пристегнутым ничего не сделаешь. Сломали пару ребер.

— Но вырвался и пошел делать свое?

Вероятно, они не  готовы были идти дальше. Я уже не помню, это было так давно, что в  памяти вытеснилось. Тех людей, которые меня держали, я потом встречал, и  у меня даже злости к ним нет.

— А когда появились первые деньги, что дальше произошло?

Когда появились первые деньги, появился зуд их потратить проинвестировать дальше. Поскольку мы были из Академгородка, из  Новосибирска, стремление к большой роскоши нас обошло. Не было желания купить супердорогие машины или дома за границей. Такого даже в голове не  было. Я попробовал заняться многими видами бизнеса, но большинство попыток было неудачными.

— Почему ты занялся ритейлом? В какой-то момент ты стал известен как человек, который создал «Уютерру».

Это были 2000-е годы, когда российская экономика только создавалась, особенно после 1998 года, когда происходило импортозамещение. Я достаточно быстро понял, что розница может быть интересным сегментом.

Мы подумали про что-то вроде хозяйственного магазина, который в итоге превратился в «Уютерру». Рынок рос, Сбербанк начал давать кредиты, инвесторы позитивно смотрели на этот сегмент. В 2008 году мы открыли примерно 30 магазинов в Сибири, на Урале, немножко в Поволжье.

Восьмой год довольно сильно по нам ударил. Доходы людей упали, наш товар занимал не первую строчку по необходимости. Поэтому в  2008 году мы решили объединиться с одним из конкурентов липецкой сетью, и я переехал в Москву. Это был первый опыт работы с партнерами.

— А сколько тебе было лет, когда у тебя был первый миллион?

Сложно сказать. Первый миллион на счетах моей компании был года в 22–23. Деньги как-то и  не чувствовались, они приходили и уходили. Находились в товаре, в  больших суммах. Я мог вытащить в какой-то момент, но для чего? Я помню, что купил первую новую машину Volvo только в двухтысячном каком-то году.

— Бандиты потом просто отпали? В двухтысячных их посадили, поубивали? Куда эта пена 90-х делась?

В какой-то момент этим стало невыгодно заниматься. Правоохранительные органы стали более сильными и сами заняли эту нишу, и начали контролировать бизнес. Многие из криминалитета предпочли легализовать свой бизнес. И в этот момент они, наоборот, стали сторонниками всего абсолютно аккуратного и  законного. Нет более ретивого христианина, чем перекрестившийся еврей. Вот так и не было более последовательных законников, чем вчерашние бандиты.

— Что с твоей компанией потом случилось? Ты ее продал?

В 2009–2010 году я  окончательно решил, что хочу уходить из ритейла. И тогда я продал свою долю, оставшуюся после слияния, своим партнерам.

— За сколько?

Это были небольшие, но хорошие деньги.

— Как судьба свела с [Борисом] Зингаревичем и «Илим Палпом»?

Они примерно в то же время планировали создать сеть магазинов для торговли строительными материалами. Тогда целлюлозные активы «Илим Палпа» были выделены в  отдельную компанию, в которой половину купила американская International Paper крупнейшая целлюлозно-бумажная компания мира. Оставшиеся за пределами этого активы (производство пиломатериалов, фанеры, древесины) принадлежали отдельной компании, в которой основную долю получил Борис Геннадьевич Зингаревич. И  у Бориса Геннадьевича была идея создать сеть магазинов, как в Америке, Европе, которые торгуют пиломатериалами. Мне сначала позвонили и  спросили: «Можешь нам помочь, подсказать»?

Мы встретились, в течение нескольких недель проводили небольшой брейн-сторм. В итоге я  рекомендовал им не делать этого. Они последовали моему совету и, на мой взгляд, правильно сделали. Это были бы потерянные деньги.

В какой-то момент Борис Геннадьевич предложил мне стать генеральным директором вот этой выделенной компании. А я тогда как раз стал чувствовать, что мой темперамент и энергетика тяжеловаты для «Уютерры». Я не хотел сталкиваться лбами и плечами в своей компании, где нас было трое кофаундеров, после того как я был я один.

— Секундочку, а что произошло в «Илиме»?

Я региональный предприниматель средней руки. Мне предлагают стать гендиректором выделенной из «Илима» компании. Она не была большой. Но нам еще повезло это произошло как раз тогда, когда случился мировой кризис на рынке пиломатериалов из-за кризиса в Америке с домами. Я смог убедить Бориса Геннадьевича и наших инвесторов в лице Сбербанка и других банков, чтобы нас профинансировали. Мы купили несколько компаний за рубежом и в России и увеличили компанию в несколько раз за полтора года.

Работа с Зингаревичем была для меня большим жизненным опытом. У меня ведь никогда не было наставника по жизни. Из университета я ушел до того, как у меня появился мой профессор, из дома уехал рано. А  Борис Геннадьевич оказал огромное влияние на мой образ мыслей, на мою манеру поведения и так далее.

— Ходили слухи, что в этой компании, где работал Дмитрий Анатольевич Медведев, премьер-министр и третий президент России, у него есть там доля. Это правда?

Я видел все документы компании, но не видел его доли. И не могу сказать, что Медведев как-то сильно помогал компании. Мы брали кредиты в Сбербанке, но это были не привилегированные сделки, это были рыночные сделки, причем на очень жестких условиях.

— А долго у вас продолжался период наставничества?

Полтора года.

— Почему так мало?

По нескольким причинам. Первая – я привык быть сам себе хозяин. Вторая – фазу роста мы  прошли и дальше была уже фаза медленного роста. У меня получается делать компании на ранней стадии, создавать с нуля. Дальше я делал бы  работу на удовлетворительно, но зачем? Сейчас гендиректором компании является мой зам, суперталантливый человек.

— Объясни, пожалуйста, зачем Сколково?

По той же причине. Я переехал в Москву, будучи региональным…

— Акселератор

Сколково стал для меня хорошим способом выстраивания круга знакомств. Плюс это было интересное и полезное обучение и времяпровождение. Я учил там английский.

— Одна из фрустраций российских бизнесменов связана с тем, что мы не говорим по-английски. Из-за этого мы не можем конвертировать себя в какие-то глобальные вещи.

Это большая проблема. Если ты не говоришь по-английски, ты не вписан в среду, какие бы переводчики возле тебя ни были. Но здесь в Долине это не так критично. Здесь Вавилон, где все говорят на упрощенном английском. Здесь вокруг технологии, некоторые вещи про технологии я знаю только  по-английски. А как по-русски сказать, уже и не знаю.

— Стэнфорд, Сколково. У тебя была тяга получить новое предпринимательское образование?

Надо образовывать себя, чтобы знать не только азы, но и продвинутые вещи в своей компании. Без этого создание своей компании невозможно.

— Что полезнее — сделать 10 компаний самому или получить одно образование?

Это нельзя сравнивать. Конечно, в 90-е годы попытки основать компании были интересной штукой, но по сути это было потерянное время.

— Нельзя быть таким самокритичным.

Занимались фигней, это было выкинутое время. Если бы я знал язык, все можно было бы  по-другому сделать.  Это дало жизненный опыт, но нужен ли он сейчас или мне нужно от них отучиваться?

Чем опасен «русский космос»

— Причем здесь космос? Орбиты, спутники — откуда это все?

Я недавно нашел статью, которая была написана в 1993 году в нашей газете «Огинская правда», называлась она «Может, я полечу на Марс». Это была статья обо мне. Полететь на Марс было моей детской мечтой. Я даже хотел поступать в  физтех на факультет аэрофизики и аэродинамических исследований. Думал, мечтал, участвовал в конкурсах, побеждал, делал проекты космических аппаратов.

Космическая тема показалась мне интересной. Я заметил, что в индустрии происходит много изменений. Снизилась стоимость доступа в  космос, появились попутные запуски, стандартизированные запуски, появился спрос на данные из космоса. Все это так сложилось в точку. За  рубежом все доминировалось полугосударственными компаниями или компаниями, которые получают заказ от государства. Появилась возможность для предпринимателей из других индустрий попробовать себя и прийти в  эту индустрию. В Америке происходило то же самое: почти все новые компании были созданы людьми не из космического отрасли: Илон Маск пришел из IT, Безос из ритейла, Virgin Ричард Брэнсон.

— Ты с кем-то из них тусовался?

Я видел один раз на сцене Безоса, был переводчиком между главой российского космического агентства Поповкиным и Маском.

— Что связало тебя с российской космической отраслью? Как ты с Поповкиным (бывший глава Роскосмоса) познакомился?.

Когда тебе что-то интересно, то получается цепочка случайностей, которая ведет к  нужному результату. Я пообщался с одним интересным человеком в институте Келдыша, и он мне рассказал про конференцию в Кейптауне (ЮАР). Я решил туда полететь, позвонил консулу, он дал мне визу за один день. Тогда вся эта история с маленькими спутниками и маленькими компаниями только  начиналась. Многих из тех, с кем я сейчас подписал договоры, я встретил как раз тогда. Но в тот момент это были крошечные компании. На  конференции выступал и глава космического агентства США, представители европейских агентств и Поповкин. Когда они проходили по коридору, я  Поповкина буквально за рукав дернул.

— Прямо как журналист.

Прямо так «Дяденька, можно с вами поговорить»? А он: «Чего тебе, мальчик, надо?», я: «Да вот, думаю космосом заняться». А он: «Чем ты занимаешься?», я: «Магазины, розница, так далее». Он: «Хорошо, будешь в Москве позвони».

Я прихожу к нему, а он за столом курит. «Ну, рассказывай, кто ты», «Я в физмат-школе учился», «Я тоже в физмат-школе учился». На этом и познакомились. У меня оказалось много знакомых из  космической отрасли. Идея была такая создать компанию. Есть несколько больших космических стран в мире с большим космическим бюджетом и амбициями. Это США, Европа, Китай, Япония, Россия. При этом вся индустрия государственная, не только с  точки зрения денег, но и с точки зрения того, что все работы выполняют государственные компании. Я решил, что нужно делать российскую частную компанию, чтобы запускать спутники, выполнять заказы. Хотел, чтобы государство покупало сервис, а не заказывало продукт. Мы с Поповкиным общались, ему это было интересно.  На конференции он говорит: «Давай доедем до Илона Маска». Я через своих знакомых организовал эту встречу.

— А с какой стати поддерживать-то частную космонавтику?

При Поповкине пытались покупать зарубежную технику, «Мистрали» например. Это было целиком направление при Медведеве интеграция России с Западом, либерализация. Мы все уши развесили. Нам действительно помогали. «Даурии» помогли и Сколково, и «Роснано». Но  сейчас я понимаю, как я был наивен. Это была моя самая большая ошибка в  жизни.

— В чем была эта ошибка?

Создать «Даурию» в России.

— О чем вы с Поповкиным договорились?

— Не то чтобы договорились. Он говорил: если будешь делать, мы поддержим. В чем поддержка была? В том, что дали лицензию на космическую деятельность. Наверное, какие-то компании имели тоже ее, но, чтобы стартап получил лицензию — наверное, первую.

— А был конкурс?

— Нет. Для лицензии не нужен конкурс, а куча дебильных требований, которые мы никогда бы не выполнили, если бы не Поповкин.

— А вы его коррумпировали?

— Во-первых, я никогда в своей жизни не давал взятки и не знаю, как это делать. А  с Поповкиным у нас был совершенно не те отношения. И когда он умирал (он же знал, что умрет, у него рак легких был), мы с ним встречались в  Москве незадолго до его смерти, он говорил, что он считает одним из  больших своих достижений, что возникла «Даурия». И он сказал: нескольким людям я сказал вас поддерживать.

— Что случилось дальше? Вы сделали спутник, запустили, потом — второй…

— Что дальше? Первый спутник мы запустили на свои деньги, чтобы показать, что можем запускать. Мы выиграли тендер и в прошлом году «Даурия» запустила два спутника для Роскосмоса. При запуске таинственным способом произошел отказ восьми спутников, в том числе двух спутников «Даурии». Причина формально так и не выяснена. Спутники других компаний даже получили страховку. С «Даурии» Роскосмос, скорее всего, эти деньги будет требовать. Почему ошибкой было [создать «Даурию» в России]? Компания такого рода может существовать только в двух ситуациях. Либо если есть сильная поддержка со стороны государства, которое дает заказы, встраивает в структуры, как это делается для Boeing, Airbus, Lockheed Martin и так далее, либо когда есть возможность работать на большой открытый мировой рынок, используя преимущества страны. И я, конечно, не  подписывался на то, что мы после 2014 года будет отрезаны от мирового рынка.

— Из-за «Крымнаш»?

— Скорее всего. Мы вошли в  2014 год с позитивной энергетикой, но в 2014 году стало трудно представить, что можно денег поднять. А у нас уже не было денег для продолжения активности за рубежом. После смерти Поповкина новый глава [Роскосмоса] стал отрицать все, что было до этого сделано. [Олег] Остапенко такой.

— И лицензию отозвал?

— Нет, но единственный контракт, который у «Даурии» был, — это тот, который заключили при Поповкине. Потом всё:  «Даурия» — персона нон грата.

— То есть вектор поменялся

— А нет никакого вектора. Есть персональный предпочтения каждого нового [руководителя Роскосмоса]. В NASA есть космическая программа, есть  понятная процедура выбора компании, тендеров, есть понятная процедура лоббирования. А в России это не так, к сожалению. А в России все зависит от предпочтений одного-двух человек, что наслоено на кучу слухов относительно тебя. Поскольку я жил в Америке, то люди в погонах стали всем шептать, что я  американский шпион. Прямо и косвенно стали говорить — с ними работать нельзя, они американские шпионы. Разве что в распятии детей не обвиняли.

— Секундочку. В какой момент ты переехал в Америку? Ты же был в России?

— Изначально была идея создавать международную компанию, поэтому, когда я сделал «Даурию», я  начал проводить половину времени в США, половину в России.  Это было отчасти наивно и непродуктивно. Это была и управленческая, и  стратегическая ошибка.

— По сути это были две отдельные компании?

— Хотели развивать как одну компанию, но в итоге это стало как две отдельные компании. После 2014 года поднятие денег здесь стало практически нереальным для компании, у которой не то что российские корни, а даже если просто офис в  России. Более или менее постоянно я переехал в Америку в 2014-15 году после того, как против «Даурии» открыли уголовное дело.

— Это дело было или все-таки не было? В начале была заметка в газете.

— Находилось или находится до сих в состоянии доследственной проверки — мы не знаем. Были две попытки возбудить дело, которые прокуратура  опротестовала, потому что они были плохо подготовлены. И дело не открыли.

— А про что оно было?

— Хотели обвинить, что «Даурия» вошла в сговор с менеджментом НПО Лавочкина. И там был один контракт . Он должен был стать контрактом на миллиард рублей, но не стал, а был на  10 млн, по которому «Даурия» сделала разработку платформы для небольших аппаратов. Нашу платформу не приняли, 10 млн заплатили, хотя мы  потратили больше. В итоге они посчитали, что мы включили результаты других работ. Ну это бред. В НПО Лавочкина были два проекта, один мы продвигали, а другой местная группа делала, которая в итоге выиграла, сделала свой проект. В итоге их  спутник благополучно умер, не пролетав и полгода. Но ФСБ когда начало проверять «Даурию», оно наняло именно эту группу, чтобы они о нас написали экспертизу.

— А почему ФСБ стало вас проверять?

— Сложно сказать. Может, потому что я шпион американский. Может, хотели лычки заработать. Это Следственный комитет, на самом деле. Может, они искали что-то на НПО Лавочкина. Они же посадили там многих людей, люди умерли.  Может, потому что частники, а частники — значит, воруют. Что по-настоящему было причиной, мы не знаем.

— Короче, обычная фигня.

— «Даурия» во многом из-за меня стала прокаженной… Я был с 2000-х годов вовлечен [в деятельность] «Открытой России» Ходорковского. Для митингов на Болотной [площади] я финансово помогал на  [собирать деньги] сцену и так далее. Лично знаком, общаюсь с  оппозиционерами. Навального лично не знаю, но знаком с его ребятами. [Оппозиционеров] предыдущей волны начиная с Бориса Немцова, [Владимиром] Рыжкова, которому помогал по «Парнасу»,  Михаила Борисовича Ходорковского всех я лично неплохо знаю. И никогда этого не стеснялся и  не скрывал. Но до 2014 года всем было наплевать, а после 2014-го стало не наплевать на это.

— А что ты сделал с «Даурией»? Ты ее продал?

— Я отдал, так правильнее сказать. Отдал Сергею, моему партнеру, который свое будущее и развитие видит в России. Он был генеральным директором с самого начала.

— А ты ездишь в Россию?

— Редко. Последние полгода не был. Это было связано с моим иммиграционным статусом. Ну и так — стараюсь минимизировать.

— Эмоционально или из соображений безопасности?

— Если бы была сильная необходимость, я бы съездил. Но необходимости сильной нету, с  родственниками, родителями есть возможность встретиться в другом месте — вот я и не езжу. О безопасности сложно сказать: вчера министр ходил спокойно, а сегодня не ходит, это непредсказуемо. Я сто раз въехал-выехал, а на сто первый раз, может, я не смогу выехать. Этого никто не знает. В 90-х я годах я  для себя сделал выбор. Меня приглашали поступить в школу ФСБ. Я не захотел. Я всю старшую школу — на сочинениях Варлама Шаламова, [Александра] Солженицына. И я испытываю глубокое отвращение к этой системе, которая осталась такой же самой.

— А ты думаешь она изменится в перспективе 5-10-15 лет?

— Сложно сказать. Есть разные сценарии. Есть физиологический. Владимир Владимирович когда умрет, будет передел власти, есть шанс, что пойдет по какому-то другому сценарию. Может, он не пойдет по сценарию, что его охранник или шофер станет, как Мадуро, а станет какой-нибудь Медведев и решит сделать, как Хрущев. Может, будет сценарий «черного лебедя». Случился что-то завтра, начнутся митинги, какой-нибудь солдат выпустит рожок в толпу и сметут всех. Никто не знает, что произойдет.

«Нас ждет золотая лихорадка в космосе»

— Между властью и космосом есть прямая связь. То  развитие космоса, о котором мы детьми читали и знали, — это была дань идеологической гонке. Даже не гонке вооружений, а гонке кто круче. Есть ли возможность, чтобы эта индустрия стала развиваться вне этой гонки государств кто круче?

— Эта гонка прекратилась в  1990-м году с крахом советского блока. Она сильно повлияла (многие об  этом не задумывается) не только на советскую программу, но и на  американскую. В итоге с шаттлами не продлилась программа. Почему частникам стали предавать часть функций? Потому что денег нет, потому что денег было мало. Поэтому сказали: ок, давайте разыграем среди частников. Несколько частников не сделали, даже разорились. Их никто сейчас не помнит. Но в итоге вышли 2-3 компании. Поэтому изменение этой парадигмы государственного финансирования позволило развиться частному бизнесу. А частный бизнес, как правило, везде добивается лучших результатов, чем государство. Он делает дешевле, ищет новые возможности, новые рынки, новые ниши и так далее.

— Тебе принадлежит такая фраза: «Последние годы  (это статья в Forbes, по-моему) вся космическая индустрия живет ожиданием того, что будет золотой лихорадки в космосе. А там возможна золотая лихорадка?

— В космосе мы все в  ожидании золотой лихорадки. Космическая индустрия большая, но не огромная. $300 млрд — это в несколько раз меньше, чем телекоммуникационный рынок, допустим.  Есть несколько больших тем в  космосе, которые могут стать [рынками] масштаба несколько триллионов долларов.

— Это?

— Это производство электроэнергии в космосе, обработка данных в космосе, производство в  космосе, это космический туризм, это космические ресурсы.  Может, еще что-то, что мы предположить не можем.

— Конечно, я не могу не спросить. Когда в Google набираешь Кокорич, помимо «турецкое блюдо», «двигатель», «космос» вылезает «миллиардер Кокорич». Товарищ Кокорич, вы миллиардер?

— Смотря в какой валюте.

— В твердой.

— Конечно, нет.

— Миллионер?

— Здесь каждый миллионер, в кого ни ткни пальцем.

— У тебя здесь свой дом?

— Да.

— Где?

— В долине. В Лос-Альтосе

— В Лос-Алтосе?  Точно миллионер.

Оригинал

Что общего может быть у финансиста и сервиса знакомств? Виктор Ремша, чье состояние приближается к миллиарду долларов, мог бы оставаться скучным инвестором в акции. Но тогда бы он не был «русским норм». Но 12 лет назад основатель «Финама» вложил деньги в стартап Badoo и теперь на его совести десятки миллионов знакомств в год. Сейчас Ремша живет в Нью-Йорке, и вкладывает в финансовые стартапы. Они должны взорвать банковскую отрасль, которая, по мнению Виктора, работает совершенно неправильно.

— Знаете, чем вы меня больше всего поразили? Тем, что умудрились не дать ни одного [видео]интервью. Ни разу не рассказать от начала до конца о том, как вы решили заняться бизнесом. Думаю, что должны исправить это упущение.

— Если говорить про бизнес: с начала 90-х годов все хотели попробовать себя в бизнесе. Мне было, наверное, лет 18. Какие-то мелкие спекулятивные операции на рынке (еще не на рынке ценных бумаг) можно было произвести. Кому-то помогал. Был у меня товарищ, он торговал на рынке, был у него маркетинговый прием: он каждому покупателю, который у него покупал, наливал хреновуху.

— А где был это рынок?

— Я же сам из города Гродно (Западная Белоруссия), там же – граница с Польшей, с Литвой. Всё на расстоянии 30-40 километров. И когда более-менее открылись границы, вся торговля, коммерция хлынула через границы. По-моему, это называлось челноки и это существует и сейчас.  Приграничные районы – они всегда торговые.

— Вы же были романтическим подростком. Хотели косм,осом заниматься.

— Ну да, я сначала попал в Можайку (Военно-космическую академию имени А. Ф. Можайского. — The Bell). Я же сначала хотел быть летчиком. Тогда было два высших учебных заведения — [сначала] я пытался поступить в Кировоградское высшее летное училище гражданской авиации. До экзаменов дошел, там был профотбор, было сложно поступить. И друг, который в Ленинграде поступал, говорит: «Поехали в Можайку, тебе же космос нравится». Там в белых халатах ходят, там же ученые, космос! Потом я увидел, конечно, что это больше военный институт, это было не совсем мое, хотя ни о чем не жалею. Проучился там два года. Потом учился в Бауманке. Когда учился в Бауманке, многие у нас занимались бизнесом. Бизнес в то время было…

— Общее понятие.

—  Ну да, там палатка у нас была, продавали мы там что-то. Первый опыт, что такое рынок. Мы делали зеркальные витрины, что-то пытались сделать красивое, товары, напитки продавали. Старались сделать что-то необычное и новое. А рядом была палатка, где продавали пиво. «Жигулевское». У них была очередь и оборот, а у нас никого не было. Потом мы тоже перешли на жигулевское.

— Но с зеркальными витринами. (Смеется).

—  Зеркальные витрины частично разобрали, потому что они мешали видеть табличку «пиво есть» или «пива нет». (Смеется)

— Не очень понятно, что в этот момент привело вас в финансы. В такую сложную и не всем понятную отрасль человеческой жизнедеятельности.

— Опять-таки интерес. [Это было] что-то новое. Там тогда приватизация пошла, это был какой-то короткий промежуток времени, когда все связи порушились, люди начинали торговать, какими-то вагонами, туда-сюда. Но нужно было [иметь] что-то за спиной, чтобы это делать. А у меня этого не было. Поэтому пошел на курсы ценных бумаг, получил аттестат. Пошел, попробовал работать в одну компанию инвестиционную опять-таки на бирже. У меня было четкое понимание, что не хватает на рынке актуальной информации, мы решили делать газетку «Портфель инвестора».  Делали-делали, пока [не] поняли, что тяжело сделать ее рентабельной, но тяга делать что-то информационное осталась. И вылилась потом в сайт «Финам».

— Но в итоге вы поняли, еще до того, как вы добрались до Америки, что сайт «Финам» должен быть не просто сайтом, а с возможностью торговать. Отличие «Финам» от других информационных сайтов именно в том, что вы дали людям возможность торговать, я правильно понимаю?

— До сих пор здесь олдскульные брокеры по телефону, заявки по телефону принимаются, все нормально. А была [тогда] Московская межбанковская валютная биржа. И там торговля была [такая]: сидел трейдер с терминалом и приходили заявки, часто письменно (по факсу отправляли). Терминалы были только у этих людей, трейдеров. Мы сделали это более доступным. Мы сначала закупили энное количество терминалов, они стоили больших денег. И у каждого терминала был трейдер и собиралось энное количество клиентов, которые прямо смотрели на рынок, на цены.

— Какие это годы? Вторая половина 90-х или первая?

— Это примерно – 99-й.

— А вы уже понимали, что это интернет-ресурс нарождающийся открывает огромное пространство возможностей для торговли и разных других штук?

— Честно говоря, нет. (Смеются.) Было понимание, что это интересно и может что-то дать. Мне было интересно что-то дать, дать в открытый доступ мнения трейдеров.

— А был такой момент, когда  в начале двухтысячных – когда все круто росло – вы почувствовали: поперло!

— Периодически такие ощущения были, но всегда были и ощущения, что нужно [что-то еще] сделать, и неудовлетворенность от того, что ты делаешь. Не бывает всё идеально. Ощущение неудовлетворенности двигает: если ты удовлетворен, то ты уже мертв.

— А на чем «Финам»  зарабатывал?

— На самом деле, изначально надо понимать, что вся эта торговля — и доступ, и «Финам», и электронная торговля – это баловство.  Денег не приносило. Конечно, что-то мы зарабатывали, скупали акции в регионах («Газпром» и так далее), продавали, бизнес расширяли. А это… когда большие ребята смотрели на это и даже когда мы приезжали куда-то, например в Лондон или даже в Нью-Йорк, пытались дать доступ, нам [говорили]: «Онлайн трейдинг? Это нас не интересует». То есть в принципе это не интересовало тогда большие дома.

— Основные ваши заработки были в другом? В том, чтобы скупать акции каких-то российских предприятий, их, как говорили тогда, упаковывать, причесывать?

— Нет-нет-нет. Это были в осноном предприятия, которые на бирже торгуются. После приватизации они оказались на руках у населения, и [требовалась] какая-то элементарная… нет, не элементарная, это тоже была работа серьезная.

«Появляются деньги — и появляется головням боль»

— А когда вы осознали, что нужно в интернет инвестировать? Что вас к этому сподвигло?

— Появляются у человека деньги – и появляется головная боль: что с ними делать.

— А когда у вас деньги появились?

— Это был год 2002-2003. Уже ЮКОС второй раз делить начали. Хотелось заниматься чем-то, чтоб не сильно во всем этом участвовать, чтоб тебя не трогали. Как говорили в армии, подальше от начальства, поближе к кухне. Поэтому интернет. Как помните, тогда сдулся пузырь доткомов, и все ходили, плевались: никаких доткомов, больше никогда! Нам показалось, что самое время об этом подумать.

— Подождите, давайте разберемся.  Как вы подумали, с кем и кто эти «мы»?

— Всегда были люди, с кем можно поговорить, посоветоваться внутри компании, в какой-то степени друзья. Человек же не один сидит, за счет общения ты оттачиваешь собственную мысль, принимаешь более осознанное решение.

— «Есть такой хороший парень, он заработал сколько-то денег, хочет проинвестировать в интернет, давай тебя познакомим»?

— Да, да. Этому бизнесу интродакшнз (от английского introduction, что можно перевести как «официальное представление». — The Bell) уже тысячи лет.

— Правильно ли я понимаю, что в это время вы и познакомились с вашим многолетним партнером [Андреем] Андреевым?

— Да, да, да.

— Это такой знаменитый интернет-предприниматель, который создал множество компаний: «Мамбу», «Бегун» и ,наконец, Badoo. А можете рассказать, как вы познакомились с ним?

— На сделке. Мы посмотрели на компанию, пошли в кафе. На салфетке порисовали и заключили сделку.

— А это была какая компания?

— Это был «Бегун».

— То есть он уже сделал «Бегун» и искал деньги?

— Ну, он хотел выйти, у него в голове было много идей различных, мы обсуждали. Тогда появились технологии, которые дают новые возможности, появились микроплатежи, эти SMS-ки. Это было совершенно новое, потому что до этого можно было зарабатывать на контекстной рекламе и кликах. Как можно еще зарабатывать, этого не было фактически. Я не буду сейчас углубляться, но родилась идея зарабатывать на микроплатежах. [До этого] были подписочные модели и были рекламные модели. Условно бесплатных моделей с заработком за счет покупки дополнительных услуг и микроплатежей – такого не было и появилось ровно с того момента.

— А где вы это применяли?

-В «Мамбе» появились платежи за поднятие наверх анкеты.

— А! То есть это был существующий сервис знакомств «Мамба». А кто догадался предлагать людям платить за то, чтобы поднимать, вы или Андреев?

— Поднимать наверх – это Андрей. А я… Нет, пускай это все его будет.

— Интересно, как вы смотрели на эту историю как инвестор. Вы же, грубо говоря, деньги давали. Вы же думали, почему хотите в это денег дать?

— Раньше думали. Надо понимать, что это было давно и представление о бизнесе было тоже своеобразное. Мне лично нравилось в такого рода сервис в интернете [вкладываться] – большая аудитория, понятный сервис, который не является сиюминутным модных сервисом. И мне казалось, что на это можно нанизывать какие-то другие вещи. В принципе, с социальными сетями так и сложилось, с порталами, которые вели правильную политику. Тот же Mail.ru. Им удалось на почтовый сервис навернуть кучу всего другого разного, создать там некую свою жизнь, планету. Это было направление правильное. И Андрей же пытался потом делать социальную сеть.

— Из «Мамбы»?

— Из Badoo. И мне эта идея тоже нравилась.

— Была «Мамба», а в 2006 году он с нуля создал Badoo. А Badoo была первым [проектом] в своем роде?

— На том рынке – первым, конечно.

Именно социальной сетью или социальной сетью знакомств?

— Есть общепринятое понятие freemium dating…

— Когда начало бесплатно, а потом…

— Как сегодня мы видим в Apple Store: что-то бесплатное, а внутри — какие-то платежи. Сейчас — это подписочные модели, а тогда это была исключительно продажа дополнительных сервисов внутри.

— Вы знаете, что очень необычно в Badoo, помимо 110 000 других вещей? Сейчас это сеть, у которой 390 млн пользователей, 60 млн аудитории в день, заходишь на Crunchbase, [а там] — один раунд, финал. Такого вообще не бывает. Есть какой-то проект, есть фаундер, он создал проект и все время привлекает деньги и новых партнеров. У вас – абсолютно закрытая коробочка.  Есть «Финам», есть вы, есть Андреев.

— На Crunchbase просто специальные компании. [А] есть много других компаний, у которых поколения собственников. Ну мы же сами знаем: в  технологических стартапах поднятие раундов — это и является [часто] целью стартапов. Многие уже мерят успешность человека по тому, насколько успешно он поднял раунд.  У нас немножко другое отношение ко всему этому делу.

Как спокойно пережить кризис 2008 года и начать бизнес в США

— Как вы со своей моделью прошли 2008 год?

— А что было в 2008-м?

— Кризис!

— Это и в 98-м было, и потом. Ну, кризисы же случаются, ничего страшного.

— Куча людей деньги потеряли.  Все рухнуло. А у вас стартап, которому всего два года. Маленький был тогда. Badoo.

— Инвестиции жили своей жизни, все эти компании чувствовали себя нормально. Где есть микроплатежи, компании лучше всего проходят кризис. Брокерский бизнес… он тоже не сильно зависит [от кризисов]. Я бы сказал так: к 2008 году я не понимал, почему 2008 год не случился раньше. Мне казалось, что все неправильно до этого [делалось]. Это был слишком большой аванс России и российскому бизнесу. Все инвестиции, которые мы получили в 1990-е и 2000-е годы, — это был авантюризм в основном со стороны иностранных инвесторов.  Я вообще не понимал этот бум на рыке недвижимости при отсутствии вообще движений в правильную сторону. 2008 год – как спусковой крючок, который оголил нерешенные вопросы.

 — Вы тем не менее тогда оставили российский офис и поехали искать счастья где-то в мире. Вы же потом продолжали в России зарабатывать?

— Ну, во-первых, если эволюцию сознания проследить… Когда мы приезжали в Нью-Йорк в 2001-м или 2002-м году,когда пытались найти какие-то варианты для бизнеса нашего, нам говорили: давайте к нам, приезжайте, давайте делать бизнес. Мы отвечали: у вас скучно, неинтересно, у нас в России круче всё.

— Тогда в России все энергично было. Казалось, что все начинается.

—  Это были авансы молодому студенту, что он вырастет в серьёзного профессора.  Там все двигалось. Жизнь кипела.

— Движуха.

— Движуха была, да.  А потом как-то постепенно движуха ушла куда-то в другое русло.  И стало казаться, что что-то не то.

— А когда вы это почувствовали?

— Наверное, 1995-й или 1996-й год. Когда все перло, я не понимал, что это, почему.

— Когда вы для себя приняли решение, что пора расширяться, смотреть за пределы?

— А всегда. Мы всегда смотрели.

— А что это было?

— Интернет-компании.

— Иностранные, международные интернет-компании?

— Компании, которые в том числе занимались интернет-рекламой. Вышли на эти рынки и добились определенного успеха, когда появилось понимание. Как сказал один мой хороший знакомый, когда ты начнешь бизнес в другой стране, не надо тратить денег, потому что все, что ты потратишь в первые годы в этом бизнесе, это будут потерянные деньги, и нет смысла делать акцент на этом. Через некоторое время придет понимание, ощущение рынка, страны. Ты же приходишь со своими представлениями, а у людей своя история, свои компании, которые были когда-то, предлагали какие-то сервисы. Люди какие-то сервисы пробовали, что-то им нравилось, в чем-то они разочаровывались. У них есть накопленный опыт, которого ты не знаешь.

—  Что произошло именно в 2014 году, что вы взяли и зарегистрировали фонд, который называется FinSight Ventures?

— К этому времени [были] различные разрозненные инвестиции. Зотелось упорядочить и себя, и все это хозяйство.

— На финтехе?

— На финтехе.

— Вы говорите «мы», в FinSight у вас, в отличие от «Финама», в этой американской компании есть партнер.

— Да.

— И его зовут?

— Алексей Гарюнов. Привет ему. (Машет руками)

— Как вас судьба свела?

— Мы и в «Бегун» инвестировали, и потом инвестировали. Так как он лучше ведет это бизнес, лучше умеет делать сделки, то у нас получилось такое правильное партнерство.

— Он лучше делает сделки, а вы лучше деньги даете?

— А я с точки зрения анализа, оценки. История сделок, инвестиций, она положительная, поэтому почему нет?

А в какой момент вы решили физически переместиться [в Нью-Йорк], переехать? Вы же большую часть времени в Штатах проводите? И мы же находимся в офисе компании FinSight, правильно?

— Физически переместиться я решил в году, наверное, в 2005-м.

— А произошло это когда?

—  В 2014 году. Это же процесс такой: перемещаешься, начинаешь летать туда-сюда.

Крым-то повлиял [на бизнес] или нет?

— Вопрос интересный.  Мы уже здесь были, когда Крым был и все остальное. Крым повлиял на другое: русским еще сложнее стало бизнес вести.

Здесь? А в чем стало еще сложнее вести?

— Во-первых, мы же находимся на финансовом рынке. Инвестируем и так далее.

— Происхождение денег?

— Конечно же. Все эти комплайнсы — они стали чудовищными. Сейчас, наверное, чуть-чуть полегче, потому что сразу после [Крыма] была безнадега, все говорили, что надо прятать все русское и вообще не показывать.

— А когда вы первый раз появились в списке Forbes?

— Ну, списки и списки. Я не знаю. Не слежу.

—  Объясню, почему я спрашиваю. Вам очень сильно повезло, что вы оказались в списке Forbes на правильном месте. То есть у вас на  $50 млн меньше миллиарда.

—  Это Forbes виднее.

  Но это похоже на правду?

— Я не заканчиваю свою деятельность. Цыплят по осени считают. Когда закончу, выйду на пенсию, тогда посчитаем.

— На пенсию? С учетом новых веяний? Вам сколько – 47?

— Придется еще поработать.

Как построить успешные интернет-проекты в США

Вы можете назвать пять своих самых удачных проектов в Америке или глобально, которые вы сделали, когда сосредоточились на международных рынках?

— Я еще не сделал ничего.

— Подождите, я тут выписала. Earnest– кредиты для студентов, уже пятая инвестиция в сегменте альтернативного кредитования в США. Кредитование от человека к человека, по –русски странно звучит peer-to-peer, кредитование между людьми, LandingClub – это не очень удачная история.

— Почему же? С этого все начиналось. Это удачная история. Мы вышли просто из этой инвестиции.

Я объясню зрителем, почему эта компания вроде была многообещающая, разместила акции, акции стоили 24 доллара. Потом выросла немножко до 26. Потом все пошло не так и акция стоит 3 доллара уже.  А СЕО вообще в тюрьме. И основатель.

— Так бывает. Компании имеют свой цикл. Рождения там. Расцвета. Смерти. Когда мы инвестировали, то прекрасно понимали, куда. Но думали, что цикл продлится чуть дольше.

Кредитование от человека к человеку?

— Нет. Здесь речь идет о том, что после кризиса 2008 года, когда банки фактически ушли с рынка кредитования, освободилось определенное поле и разница между ставками, серьезной маржи.Появились такие компании, они выросли, их немного было на рынке. Мы понимали цикличность, в том числе экономики, и что банки постепенно с более дешевыми деньгами придут, и то, что качество кредитов будет становиться хуже. Это естественные вещи.

— Что такое качество кредитов?

— Это то, как заемщики отдают деньги. Изначально, когда мы там общались, приехали, познакомились с Рено …

— Рено– это основатель той компании. Она была самым многообещающим финтех-стартапом . В отдельно взятом году, в 2014 это был самый многообещающий финансовый стартап, который стоил какие-то миллиарды долларов.

— Немного – один-два миллиарда они стоили. Там на самом деле все было написано достаточно просто. Гораздо проще, чем в России. И IT-системы, и скоринг, все было достаточно просто. И просрочки фактически не было.

—  Люди давали – и отдавали.

— Да, такой был цикл.  Мы понимали. Что банки не упустят этот рынок. Но на тот момент – это была возможность сделать новый большой банк…

— Вкладывая, вы верили, что из этого получится новый большой банк?

— То что сейчас происходит на этом рынке – такие компании, как SOFA – они идут за банковскими лицензиями, превращаются в банки. Накачиваясь этой массой кредитной – там peer-to-peer, студенческими кредитами, получают каналы привлечения новых клиентов. В принципе, это прямой путь к созданию банка. Большие банки нечасто создаются и стоят много, поэтому была такая мысль. Вот. Ничего страшного. Сейчас там другие есть интересные проекты.

Этим «ничего страшного» вы хотите сказать: «Один раз лоханулись — бывает»?

— Мы вышли как бы без потерь.А инвестиции, к этому нужно подходить – инвестиции удачные складывались у многих наших выходцев. И первые инвестиции. И последующие.  Складывались во многом потому, что было свое понимание, не было тех шаблонов, которые были у наших зарубежных партнеров. Почему говорят, что вот нужно разогнать бизнес-школы? Они учат плохому, шаблонам. Надо работать без шаблонов. Если работать по шаблонам то, Юрию Мильнеру не надо было инвестировать в Facebook, потому что не находилось других инвесторов, которые по такой оценке могли бы купить такую компанию. Это было не по шаблону.

— Это и для Facebook было не по шаблону.

— Да. Только денег никто не давал. Сейчас я считаю немножко по-другому: в определенные моменты нужно делать не по шаблону, но если смотреть в длинной перспективе правильные шаблоны – они работают.  Все время работать не по шаблону – это тоже неправильно.

— А у вас есть любимый многообещающий стартап? Не обязательно стартап – проект?

— Я не хочу называть. Не хочу сглазить.

Вы суеверный?

— Считайте так.

— Можете описать – про что это?

— Мне нравятся вещи, столкнувшись с которыми, человек скажет «вау»! И это возможно. Этого Вау-эффекта хочется добиться.Я не собираюсь всю жизнь заниматься финтехом.  Определенное время жизни занимаюсь и буду заниматься, но финтех же образовался из-за чего? Из-за того, что банки не смогли оперативно перестроиться под новые возможности, которые дали технологии, не смогли не потому, что глупые, а потому что большие.

Это огромные накопленные — код – огромное количество систем – это сложно сделать.  Регулирование банковское – оно везде. Сделали из банков полицейских. И то, что кризисы как 2008 года дает возможность выходить на рынок финтехам. Я вообще считаю, что банки – это неправильно. Честно говоря. Это плохо.

— Всмысле?

— Можете посмотреть историю во всем этом деле.  А вообще почему неправильно.  На пальцах – как кризисы происходят — как оно все происходит. Вот есть предприятие, хочет расти. Или предприниматель берет в долг деньги у банка. Он уверен, что отдаст. Предприниматель – вообще оптимист…

— Иначе не занимался бы этим.

— В жизни, к сожалению, — она не совсем радужная и оптимистичная, предприятие, которое предприниматель выращивает, сталкивается с кризисами. Не важно – в стране или на предприятии. Раньше это предприятие было целостное.  Стоит там завод или что-то. И это предприятие потихонечку перетекало в банк. Банки росли.

— Обрастая предприятиями, росли банки.

— Сегодня ситуация другая. Предприятие – не просто какой-то – это живой организм, люди, интеллектуальная собственность. Банк не может его забрать и продолжать производить. Предприятие ,скорее всего, будет разрушено. И банк может там лопнуть. Если много таких предприятий – кредиты не вернулись.  Банк разрушится. И так по цепочке.

— Все пострадавшие.

— Да. Если представить ситуацию, что конечным держателем долга является все-таки человек или группа людей, для них – почему предприятие банкротится? Потому что люди побежали в банк забирать деньги, а банк должен это предприятие банкротить или брать на баланс — а почему? А потому, что должен отдать людям. А люди побежали. Если прибегу вторым –третьим, то ничего не достанется. И по цепочке все рушится. Но если я знаю, что мой долг – и предприятие живое — у меня нет такой срочности. Я могу этот кризис немножко, без маржинального плеча.  Сижу в акции, и мне не надо быстро бежать продавать эту акцию и закрывать позицию, что акция может подрасти. И есть значительная вероятность, что предприятие сохранится. Будет работать успешно, и я верну свои средства.

Виктор, так вы идеалист.

— Конечно. Поэтому я считаю, что эта система должна быть немножко другой. И финтех  вносит эти изменения. И это мне кажется правильным.

«Крипта — это другая реальность»

Виктор совсем вбок вопрос. А может, и не совсем. Я часто встречаю здесь российских инвесторов, у которых глаза горят только на одно слово – крипта. А у вас?

— И я конкретно, и мы. FinSight, года три-четыре — по меркам крипты достаточно давно – смотрим на это дело. У меня за это время много чего менялось

Но сейчас у меня представление о том, что крипта состоялась. Это будет надолго. Как сказал один человек, если думать о фундаментальной составляющей крипты, исходя из этого принимать решения, то надо забыть все, что ты знал до этого.

Хотя есть несколько опасений. Первое опасение, которое у меня лично есть, — это количество людей, адептов реальности крипты, оно все равно пока ограничено. Идея настолько драйвовая и втягивающая, что этот поток людей она очень быстро засосала в себя и показала рост. Как оно будет дальше? Адепты этой крипты очень хорошо на нее пошли. Это раз опасение.

Второе опасение касается регулирования. Хотя говорят, что это невозможно удушить, но если сильно захотеть, то это, наверное, можно сделать.  Но практика регулирования, с которой мы столкнулись в США – это стараются не душить, пока нету большой угрозы.  Если большая угроза появится – безопасности или чему-то, то могут и помешать.

— Знаете, один мой знакомый банкир излагал такую идею, которая, может быть, вам покажется близкой. Что блокчейн и криптовалюты могут сблизить потенциальных инвесторов и обычных людей, которые участвуют в программах лояльности по отношению к каким-то компаниям. Условно говоря, если бы Starbucks выпустил крипту, то вместо карточки лояльности – что по сути и есть взаимообмен денег и бонусов — я могла бы  — это и есть прототип далекий крипты.

—  Большое количество людей хотели попробовать себя как инвесторы и вкладывались в различные ICO.Это такая штука. В каком-то объеме она и будет продолжать существовать. Легкий способ инвестиций без заморочек, если речь идет о небольших суммах.  В принципе там много углов, под которыми на это можно смотреть. Это мне кажется интересно.

«В Америке люди больше не напрягаются»

— Есть что-нибудь, что ставит российских инвесторов в специальное положение? Почему их так волнует эта тема? Гипертрофированно. Американские инвесторы не сходят с ума от крипты.

— Не сходят, потому что, во-первых, у них есть свои инструменты для рискованного инвестирования. А если быть откровенным и честным, мне один товарищ сказал — «Ты не думай, что американцы будут пользоваться тем, чем будут пользоваться российские инвесторы, какими-нибудь средствами индивидуальными, анализом и так далее – этим пользуются китайцы, русские. Где хорошая математическая школа. А в Америке они пользуются простыми способами». Вообще лучше всего отдать деньги в доверительное управление – и вот. Будет доход.

— Это теория превосходства развивающихся наций над развитыми?

— Какие-то нации начинают жить в свое удовольствие, а какие-то еще не достигли этого уровня.

— Вы думаете, что в Америке можно расслабляться? Мне так не показалось.

— Если говорить про открытия, которые у меня случились, то многие связаны с людьми.  Самое больше разочарование – когда я ехал, то думал: в Америке, в Нью-Йорке любых людей можно найти – решить любую задачу. А это не так. Один мой хороший знакомый – специалист, закончил хороший университет – возьмем простой пример – нужно составить там, дом перестроить, архитектора взять – с одним год промучился, другого пришлось взять. Хотя в России все это происходило просто и быстро. И я думал: или это я такой неудачник? А он говорит: архитектор нормальный, закончил университет — он ушел на большие объекты. А твой дом перестраивать – это самые неудачник. Люди, которые что-то могут, сразу улетают далеко. Когда рынок большой , а сегодня небольшая безработица на самом деле, эти люди заполняют весь этот рынок — получается так, что качество сервисов страдает.

— Вы говорили, что в конце всегда нужно говорить про знакомства, потому что это тема бесконечная.  Вы можете мне ответить, почему люди тупо не знакомятся в Facebook? Snapchat, Instagram, зачем им для этого нужны другие сервисы?

— Люди знакомятся везде. И в Facebook и на форумах. Хлеб можно покупать в супермаркете. Можно в булочной. Люди пользуются тем, что им удобно. Мы же понимаем, что онлайн-дейтинг  – это основной канал поиска людей, знакомства, создания даже семьи.  Вот. Чем умеет, тем и пользуется.

— А социальные сети с нами навсегда или будет что-то следующее?

— Интернет-компании, гиганты – они надолго. Время, когда из ничего могли появиться такие большие компании – они еще будут появляться, может быть,  но достаточно редко. Это окно возможностей. Открытый интерес пользователей, создание устойчивых привычек – это процесс  прошел. Если они не будут совершать ошибок больших, они свое место будут держать достаточно долго.  А они стали умными и изощренными.

— Теперь мне понятно, почему вы смотрите на финансы, не на интернет.

— Я смотрю на то, что мне интересно.



Оригинал

2962590

В этом месяце присуждение премии совпало с известием о трагической гибели троих российских журналистов в Центрально-Африканской республике. Наши коллеги не успели сделать материал, ради которого поехали туда.

Как мы знаем сегодня, они работали над фильмом о деятельности российских частных военных корпораций за рубежом. Поддержка расследовательской журналистики — один из главных приоритетов премии Редколлегия. Поэтому, наряду с материалом «Новой газеты», мы решили присудить премии этого месяца их незавершенному расследованию.

Мы выражаем бесконечное признание их мужеству и преданности профессии. Эта премия — ещё и возможность (пусть недостаточная и запоздалая) отметить в целом замечательную работу Орхана Джемаля, Александра Расторгуева и Кирилла Радченко: их особый вклад в российскую журналистику.

Денежный эквивалент премии за этот месяц будет передан семьям наших погибших коллег. Спасибо, Сергей Пархоменко и Борис Зимин.

Оригинал

Его родители бежали из СССР в США в 1990-м году, опасаясь уголовного преследования сына. Однако уже через шесть лет Эдуард Шендерович вернулся в Россию, а в 2006 году стал одним из сооснователей компании SUP, купившей «Живой журнал». Позднее он вел бизнес с зятем Бориса Березовского, а в начале 2010-х годов стал инвестором интернет-стартапа Delivery Hero, который сейчас стоит больше 7 млрд долларов. Еще один проект — сервис по сдаче офисов в аренду Knotable — инвесторы оценили его в 500 млн долл. И это только начало, уверен Шендерович. В его планах создать компанию стоимостью $5 млрд. Елизавете Осетинской удалось взять у Шендеровича первое большое интервью и узнать у него, как он привел «Живой журнал» в Россию, какие метафизические вопросы мучали Березовского, в чем секретах Delivery Hero и что сделает Knotel многомиллиардным бизнесом. Обо всем этом и не только смотрите в новом выпуске проекта «Русские норм!». Подпишитесь на  канал чтобы смотреть новые выпуски первыми:

Читайте текстовую версию в рассылке https://thebell.io/> The Bell

В новом выпуске «Русские норм!» говорим с сооснователем «Евросети» Тимуром Артемьевым. Он долго находился в тени своего более известного партнера Евгения Чичваркина. Сейчас Тимур тоже живет в Лондоне и занимается совсем другими вещами: биохакингом, полетами на Луну и продлением жизни. Он хочет дожить до 2080 года, чтобы увидеть, как к этому времени изменится Россия.

Елизавета Осетинская в новом выпуске «Русские норм!» говорит с Евгением Чичваркиным. Как созданные им компании меняют ресторанный и винный бизнес в центре Лондона, почему он никогда не вернется в Россию, в чем раскаивается в истории с Собчак и почему ожидает резкого падения доходов россиян в ближайшие полтора года? Обо всем этом смотрите в новом выпуске «Русские норм!».

Сколько стоит «звездный» ресторан в центре Лондона

– В последний раз мы с тобой виделись в ресторане «Вкус недели» в  Лондоне. Намеками поняла, потом в интернете почитала, что ты открываешь ресторан.

– Мы. Правильнее сказать – мы. Это команда. Олли Дабу, который великий шеф и которого этот ресторан сделает совсем великим. Это моя боевая подруга Татьяна Фокина, которую ты  только что видела, мой партнер Тимур Артемьев, который участвует здесь финансово, и я, который посеял семя, можно сказать. Я не автор, а  соавтор. Была такая шутка – наше дело не рожать, да. Семя обронил.

– Олли – это имя [в ресторанном бизнесе]. Даже я, далекий от еды человек, знаю про его существование.

– Он открыл ресторан шесть лет назад. Получил звезду за пять месяцев, к нему очередь была – 8 месяцев попасть невозможно, он был most wanted шеф в 2012 году.

Ты восемь месяцев стоял в очереди, чтобы сюда попасть?

– Да. Но потом нам дали место через пять месяцев. С ним договариваться идея возникла позже. А сначала идея была открыть заведение, где будут хорошо кормить, очень хороший сервис, где не нужно ждать счета, где тебе не будут хамить  и говорить с  довольным лицом: «Хм, закрыто». Здесь же для многих работа в ресторанах – вынужденная работа, чтобы оплачивать счета. Они эту работу ненавидят, считают часы и минуты, когда пойдут домой. Для них это не профессия. Мы  постарались выбрать людей, для которых это профессия, страсть, которые это любят и хотят делать карьеру.  У нас 15 сомелье, и у нас очень серьезные пацаны работают.

– Расскажи про Олли. Все-таки человек назвал ресторан свои именем.

– Да.

– Вот представь, я называю что-нибудь своим именем или ты  называешь что-нибудь своим именем, потом приходит к тебе чувак, он к тому же еще и русский, у него, конечно, очень красивые усы (как у  Сальвадора Дали или Эркюля Пуаро), но он говорит: слушай, давай со мной. Ну поставь себя на его место. Трудно, наверное, убедить.

– Мы, во-первых, дали возможность заработать больше, а не заплатили больше. У нас отношения – это доля от  результата. Самое основное – это свобода. Никто не стоит за спиной и не говорит, что делать. У него реально полная свобода творчества, 99-процентная свобода творчества. Даже если нам кажется, что что-то не  так, мы задаем вопрос, обращаем внимание: может, вот это не так, а так? Они могут сказать: да, а могут сказать и нет. Им виднее.  Это их  профессия, их жизнь.

–  Ты сейчас про долю говоришь. У Олли доля в этом ресторане осталась?

– Он является партнером, мы не разглашаем наши сложные условия работы. Все счастливы и довольны. И  когда будет успех, он будет… хочется уйти от социалистического слова «справедливо»… он будет справедливо делиться между соучастниками.

– А насчет неразглашения. Я прочитала в интернете, что только аренда этого здания – это 9 млн фунтов.

– Здесь есть места, за которые люди платили девять миллионов, были даже оферы в 12. Это такой район. Но так как помещение было в жутчайшем состоянии, непригодном для  fine dining (высокая кухня. – The Bell) и пришлось откапывать, менять уровни, сносить стены, сносить большую часть внешней стены. Ну как обычно – мы  любим снести внешнюю часть стены в этом районе. Мы в магазине снесли внешнюю стену здесь.

– Это же геморрой в Англии согласовать снесение…

– В Мейфэр (район в центральном Лондоне. – The Bell) Westminster Council (совет района Вестминстер. – The Bell) – это просто повеситься. Годы и деньги. Заняла вся операция четыре с половиной года.

– Это согласование, а денег сколько?

– Страшно сказать.

— Ну скажи.

– Конечно, больше 10 [млн фунтов]. Так как у нас были сначала длительные вложения в тот бизнес…

–  В вино?

– Да. На грани того, как бизнес начал окупаться, мы начали вкладывать уже сюда. Я же не идиот владеть чем-то и  ничего не менять, если не дает прибыли. Ну есть такие люди… если посмотреть на многих российских бизнесменов, которые все ждут… когда что-то изменится.

– Ну на Uber можно посмотреть, Facebook тоже был…

– Facebook понимал… да и в «Евросети» было несколько лет убытков, но мы понимали, что в итоге капитализация растет быстрее, чем генерируются убытки. Это не так сложно посчитать. Это надо иметь определенную волю, какой-то интеллект и маленький калькулятор.

– Вы с Тимуром решили делать, потому что очень дорого было одному, потому что он хотел или еще по какой-то причине?

–  Так как я в середине проекта разводился, а развод в Великобритании – дело дорогое, то я понял, что не  вписываюсь по деньгам. А так как нет в мире человека, которому я  доверяю больше, чем он, то я его пригласил, и он с удовольствием согласился.

– Вы получили – и я тут могу напутать за давностью – $350 млн на двоих.

– Никогда не получали таких денег, если честно. Никогда не получали.

– Допустим, получили несколько меньше пополам с Тимуром. А в The Guardian или каком-то другом СМИ тебя называют billionaire.

– Ну, может, они в рублях считают.

– А если в фунтах [считать], то еще в полтора [раза состояние] надо уменьшить?

– Да. Я практически нищеброд.

– Тогда скажи мне про это место. Это для денег?

–  Для денег все. Смешной вопрос [задают]: магазин красивый, а для денег будет чего-нибудь? Чем-нибудь нормальным будешь заниматься? Это очень смешно. [Не верят] люди, включая местную налоговую, которая, наверное, 13 проверок провела с начала [работы магазина]… У нас огромный возврат НДС, многомиллионный возврат.

– На закупках вина?

Потому что мы продаем очень много за границу. До нового года были дни, когда за границу было 70 отправок в день.

– То есть проверки в Москве, России еще добрым словом вспоминал?

– Здесь договориться абсолютно невозможно. Если попытаешься договориться, то точно посадят, и надолго. Договориться невозможно, но можно доказать, можно посудиться. До суда дело не доходило ни разу, но определенные аргументы были. Это совершенно нормальная практика. Так как право прецедентное, то трактовки даже в  налоговых правилах – это не всегда чистая математическая формула.

–  То есть они понимают суть бизнеса?

– Самое основное, что они понимают. И у большинства из них нет задачи хапнуть больше, чем ты должен дать.  

– Почему [у тебя] это всегда история про Hi-End, уникальный, индивидуальный продукт. Когда я думала об этом, то думала: он строит все время Harrods. Почему не Tesco?

– Было уже Tesco, это все реально уже было. Приведу слова Галицкого: в дешевом ритейле, в дискаунтерах не  может быть малого бизнеса. Распределительный центр стоит 40 миллионов. Без распределительного центра у тебя не будет костов. Нет малого бизнеса в дискаунт-фуд-ритейле. Бодаться с корпорациями, за которыми стоят долги, инвестиции с нулевой ставкой – бесполезно.  А бодаться там, где очень много зависит от сервиса, от репутации, от скорости, от  обслуживания, я считаю, мне небесполезно, потому что мы в этом понимаем.

Мы как-то посчитали: от нас в радиусе 800 метров – 42 звезды Мишлена и больше триллиона активов у всех компаний.

– Средняя звездность какая [у окружающих ресторанов]?

– Одна, конечно. Здесь очень мало тех, у кого три [звезды]. [Тут] какая фишка – в Париже есть несколько десятков ресторанов, где блюдо может стоить больше 100 евро, и это нормально для Парижа, а здесь же тебя съедят вместе с содержимым, если ты кусок мяса попытаешься продать дороже 40 [фунтов].

– Какая у тебя здесь будет кухня?

– Кухня Олли Дабу. И все его придумки – его и его команды. И сверху и снизу работают серьезные шефы с  мишленовским бэкграундом. Люк Сэлби, который наверху, – лучший молодой шеф Британии прошлого года, причем за него физически проголосовали 60 других шефов. Реально выиграл голосовалку.

– А средний чек какой?

– Чек же не только от еды зависит. Еда у нас для этого уровня недорогая. Абсолютно недорогая.

– Сколько мне надо, чтобы здесь поужинать?

– Внизу можно, если без вина, в £60 уложиться.

– Тут не сложно догадаться, что вино из твоего магазина будет.

– Да, здесь дается два винных листа. Первый лист – 400 вин, которые внизу (и туда мы можем сходить потом). И  другой [лист] – iPad, где 6800 вин и 3000 крепких напитков, здесь 12 [минут]… в худшем [случае,] когда пятница вечер, – 15 минут доставка… Это очень круто. Перед тем, как это сделать, мы в двухстах местах поели. Я не шучу.

– Не сомневаюсь.

– Татьяна перешерстила неимоверное количество производителей. Здесь оттенок запаха мыла выбирался даже  (какой запах для рук, когда помоешь). Здесь неправильные стулья, хотя и  удобные. В мае они будут заменены. В мае придут еще более удобные, мы  заказали другие за адские деньги. Такой перфекционизм. И выставлен свет под углом (лица выглядят таким образом, а еда выглядит иным образом), чтобы Instagrammable было, и тестинги проводились световые. И то, как звучит музыка, – ниже, громче, отдельный плейлист. Разный кофе на  завтрак и обед, с молоком и без… куча таких деталей. С винами вообще заморочено. Можно выбрать декантер. Будут варианты хлеба с маслом.

– Я чувствую, насколько это важно для тебя. Но внимание вопрос: а ты уверен, что это так же важно для нас, потребителей?

– Мы хотим, чтобы из 8,5-миллионного города и почти 400-миллионной Европы откристаллизировались именно те  люди, для которых крайне важен вкус еды, крайне важен вкус вина… и  крайне важно все, что они видят, что они трогают. Какая ручка, которую ты, ну прости, [берешь в руку, когда] входишь или выходишь из туалета.

Мне Татьяна задала вопрос: ты можешь быстро в существительных  – одним существительным и двумя прилагательными сказать, кто ты есть, например: «я владелец гедонизма», или «я русский гедонист–атеист», или «я русский норм!», или «я законченный или начатый алкоголик (мне всю молодость говорили: ты  законченный алкоголик. Я говорил: не, я только начатый). Я подумал секунду и сказал: «я – улучшатель этого мира». И так оно и есть. Везде, где я, все вокруг улучшается. Я купил дом – дом становится красивым. Мы  начали преобразования – вся улица изменилась, все стали больше работать, лучше работать. Открыли магазин – вся винная индустрия Лондона изменилась. Лампочек довкрутили, дизайн какой-то сделали, гибче стали. Когда мы сделаем это, будет то же самое. Мы повышаем планку все время. Повышаем планку – улучшаем этот мир.

Как устроена лондонская жизнь модного ресторатора

– А налоги на зарплаты большие?

– Огромные. Мне кажется знаковым, что США подснизили налоги. Это самое мудрое решение было. Потом, правда, было самое идиотское – по пошлинам на сталь.

– Самое и единственное…

– Не единственное. [Было еще] дерегулирование природоохранного законодательства, чтобы снизить косты для нефтяной промышленности и выход из глупых соглашений. Нет, там было несколько умных решений и случилось одно-единственное идиотское. Остальное было бла-бла-бла. А если будет торговая война, это путь в  никуда.

Китай снижает налоги. Не думаю, что это поможет. Вся прелесть Китая была в запрограммированной сменяемости власти. Но все равно снижение налогов – это хороший признак.

Европейцы – конченные социалисты, им  это в голову не придет. Европа – это будет музей просто. Они будут брать за проход на улицу, за вход в церковь. Это будет музей, где никто не  будет работать. И они потом не поймут, почему Новый свет живет в 3, в 4 раза богаче чем они. Они будут дальше бесплатно учиться и обдирать туристов и инвесторов. И ничего не делать всю жизнь. На третье поколение бездельников их начнут просто скупать с потрохами китайцы, бразильцы, малазийцы и прочие люди, которые в это время работают и зарабатывают в  реальном секторе.

– Где ты сейчас живешь?

– В Челси. Рядом со [стадионом] «Стэмфорд Бридж». Маленькая квартирка. Когда забивают гол, я слышу. Когда наши забивают, я слышу.

– Наши – в смысле абрамовичевские?

–  Нет, наши в смысле «Челси». У меня на «Челси» есть абонемент.

– Ты болельщик?

– Нет, я вообще никогда не болею. Я  получаю удовольствие от футбола, я не расстраиваюсь, когда играют плохо, я расстраиваюсь, когда 0:0. Когда скучно. А когда люди идут в атаку, то  все равно кто. «Челси» ближе. У меня нет вообще боления. Ни за страну, ни за команду, ни за кого.

– Ты же не ассимилировался, не стал англичанином?

– Каждые три года в человеке происходит полураспад россиянина. Так как я здесь 9 лет, пошла четвертая стадия. Я надеюсь, во мне все меньше советского, все меньше россиянского, но все русское кристаллизуется. Освобождается от этого шлака, от этого налета, зубного камня советского. Я русский на 100%. И я норм в отличие от многих других.

Почему война Британии с грязными деньгами не затрагивает русских олигархов

– Здесь каждый день в газетах, как говорит Владимир Владимирович, начинают по многу раз поливать поносом на Россию.

– В дешевых газетах? В серьезных газетах, в Financial Times разделяют Путина и его…

– В The Guardian очень жестко критикуют Россию…

– Российскую администрацию.

– Тебя это раздражает?

– Меня это ровно столько же  раздражает, потому что я не люблю ни массовую культуру, ни массовые шествия, ни массу, потому что когда люди с IQ в 140 набиваются в большой зал и плотно стоят друг к другу, их сублимированное IQ где-то 80. А  когда семь человек сидят за столом, могут достигнуть 300. А когда идут и  скандируют, то падает до 80. Поэтому любая массовая истерия вызывает у  меня рвотный рефлекс. Будь то истерия по поводу брекзита, по поводу Ким Чен Ына или террористических атак в Париже.  Надо делать выводы, если кто-то убит, особенно если незащищенные слои, как дети. Это вызывает справедливый гнев.

– А когда в газетах про Россию пишут – это переносится?

– Одни тупые пишут, другие тупые читают. [Например,] приезжает Skynews. [Журналист спрашивает:] «а вот  скажите, а вот русские деньги, грязные деньги, русские деньги, грязные деньги, а вот у нас много русских – грязные деньги…».

– И у вас тоже грязные…

– Я им по полочкам объяснял. От этого в интервью осталось вот столько, потому что им нужна кровища.

– Не возникает желание свалить еще куда-то?

– А вот везет меня таксист сегодня, и  он четко знает, что русские люди – хорошие. Он слушает радио и у него хватило ума сделать правильный вывод, что там нет демократии. Здесь все-таки очень образованный город. Количество людей, способных отделить зерна от плевел, достаточно большое. Я не знаю, где еще такое есть.

–  Ты можешь объяснить, почему Англия борется пропагандистки, информационно, но никак не борется с российскими капиталами? Даже объявленные действия какие-то маленькие, несчастненькие…

–  Своя Наташка ближе к телу. Ну как бороться с капиталами? Мышь против сыра. Здесь все сделано так, чтобы все капиталы, которые можно отобрать, можно было сохранить и  приумножить.

–  Дети Якунина здесь были, все олигархи списка Forbes, которые в Америке занесены в какой-то дурацкий список…

– Представьте себе: работал чиновник в  бизнесе в 90-х, заработал каких-то денег. Дальше эти деньги были здесь в  управлении уже лет 15. И дальше на часть этих денег, на полученные здесь доходы, куплены квартиры. Какие основания их арестовывать?

Ну арестуют, чтобы выяснить. Арестовали, выяснили: деньги получены в 1990-х или в нулевых годах от  понятных сделок. На эти деньги куплена квартира. Дорогая и большая. В  ней живут дети чиновника. Но на каком основании отобрать? Здесь же закон существует. Какие основания? То, что нищеброд в газетенке напишет что-то? Ну напишет, перетрактуют по-другому слова, сказанные в  парламенте. В парламенте было сказано: усиленно проверим все русские деньги. Пожалуйста – проверяйте. В британском праве заключен договор в  2008 году, вот трансфер денег. Все деньги в Великобритании на мое имя. На мое имя дом, компания. Пожалуйста – проверяйте. Вот столько налогов, вот столько отгружается НДС, зарплата 200 с лишним человек. Пожалуйста – проверяйте.

– Жень, а чего тогда кричать-то?

– Это же разные люди. Газеты, в  основном, частные. Парламент не назначенный, избранный. Они кричат то, что хотят люди, которые за них голосовали. В газете хотят хайпа и  популярности. Это пляска в угоду публике, это собрался цирк, хочет сейчас клоунов, а потом дрессированных собачек.

Почему русские построили мало глобальных бизнес-проектов

– Не жалеешь, что не стал сразу английский учить, ассимилироваться?

–  Нет. Мне очень важно сохранить свою национальную идентичность. То, что мы можем создавать подобные вещи, это именно потому, что не ассимилируемся.

–  Не понятно, поясни, пожалуйста.

–  У нас есть масштаб, размах, видение. И если ты живешь на острове, учишься на острове, женился на  острове, у тебя этот синдром узких дорожек, низких потолков, не по СНиПам выстроенных лестниц – он отражается на сознании.

–  Смотри, сколько я не видела успешных русских, которые конвертировали себя в глобальных русских, первое, что они делают, – это отказываются от характерных черт успешного предпринимателя 90-х. Это три основные черты – учить жизни других, понты…

–  Я не учу жизни других!

– Я не про тебя. Почему ты сразу на свой счет воспринимаешь?

– Наша задача – выбрать молодых, растущих звезд с перспективой, с которыми нет культурного или понятийного барьера. И не мешать им. Мы как раз те, кто не учит жить. Ни  в той компании, ни в этой компании. Там, где я настаивал на каких-то вещах, за пять лет в Hedonism Wines было два раза. И я в обоих случаях был прав. Это самая большая глупость из 90-х – учить кого.  

– Ты сказал, что у нас есть масштаб. Но тебя не поражает, что никаких масштабных проектов из России за все эти годы свободы не вышло. Telegram появился, когда Дуров уехал. Почему?

– Правила, язык, другая конкурентная среда. Чтобы сделать там аналог Lidl, или Aldi, или Tesco… я не помню, чтобы какие-то супер-дискаунтеры были зарождены сейчас, это надо прийти либо с большим капиталом, либо найти какую-то супер-нишу, но это надо с  этими людьми вырасти, надо с ними с детства вырасти, чтобы уметь так шутить. Грубо говоря, маркетировать, чтобы тебя понимали. Плюс к тому надо иметь другой бэкграунд, чтобы был доступ к дешевым деньгам.

– С деньгами соглашусь. С шутками – это проблема понаехавших, что они никогда не проникнут в эту культуру, но есть отличия, которые не  имеют к этому отношения. Глобальные компании решают проблему человека как человека, а не как жителя Великобритании, России, Америки, Индонезии. Google не решает проблемы жителей Индонезии. Uber не решает проблему жителей Индонезии. Ян Кум, Брин, Дуров они решают глобальную проблему.

– Они понятно. Я принимаю в свой огород, я думал что-то делать серийное. И понятно: торговля дешевой едой – это бесконечное поле. Не торговлю – не понимаю. Мне предлагал Полонский купить башню. Башня достроена, очень красивая, стоит £600 млн. Я мог забрать за тридцать – семь лет назад, шесть лет назад. Не было времени в этом разобраться. Был страх, нежелание в этом разбираться. Я  понимал ситуативно, что это как раз то, что из 90-х – из ранних 80-х, когда тебе предлагают разные бизнесы, а ты хватаешься по ситуации. Кто-то куртку привез – давай куртками торговать. Когда одни люди хватаются за абсолютно разные вещи, не важно, абы что, это мне очень не  нравилось.

Как Чичваркин оценивает итоги выборов в России

– Женя, но ты сам только что говорил, что трагедия в Кемерово даже  тебя, человека, который думал, что лишен рефлексий на эту тему, затронула, потому что настолько это из ряда вон выходящее [событие].

– Да, у меня книжки за прошлый год были «Последние свидетели» и «Бойня № 5» Курта Воннегута, я достаточно впечатлительный человек, несмотря на Лужники и возраст. Я представляю себе этих охранников. Нас запирали в классе на два с половиной часа, пока кто-нибудь не скажет, кто выкинул арбуз в окно. И запирали в  актовом зале. Это советское говно. И вот отрицательный отбор сейчас происходит. При последнем путинском времени все дерьмо поднялось наверх. Оно управляет, оно получает деньги. Оно командует. Это абсолютная перевернутая пирамида, чистая меритофобия. Меритократия наоборот.

– В начале президентской кампании ты наехал на Собчак. Сейчас ты считаешь, что наезд был справедливым?

– Наверное, не надо было на нее ругаться матом, надо было просто перестать общаться. Порча стольких некрологов приличных людей за 1,6% (результат Собчак на выборах. – The Bell) и дополнительные 400 тысяч подписчиков в Instagram выполнили грязную и мерзкую работу. Посмотрим, как с ней расплатятся. Подозреваю – кинут.

– Женя, все люди не могут уехать. У людей разных жизненные, экономические обстоятельства.

– Все люди не могут уехать, тогда терпи. Тогда будь терпилой, как все.

– Ты считаешь, что остались только терпилы?

– Ну по большому счету. Нет, кому-то это искренне нравится. Кто-то стал чиновником или вписался в чиновничий бизнес, и ему кажется, что все хорошо.  Расчихвостит-то всех.

– А какой сигнал ты считал от первых недель после выборов, в том числе жесткой посадки всего семейного клана Магомедовых? Это сигнал на  следующие 6 лет?

– Нет, мне кажется. Просто хотят отобрать активы. Ждали, чтоб не было шума – чтобы выборы прошли, а после инаугурации и чемпионата, думаю, фью, вперед!

– Ты имеешь в виду, что частные активы будут обращаться в государственную собственность?

– В государственную, или близкие к Путину какие-то его братаны…

– А что им мешало раньше?

– С каждым годом все меньше мешает. У  них были какие-то внутренние стопы. Даже [в истории] с [конфискацией у  «Евросети» партии телефонов] Motorola можно было объяснить. Люди были готовы слушать, несмотря на то что арестовали товар на 20 миллионов, со  мной соглашались встречаться [чиновники] в ранге вице-премьера и так далее. То есть еще хотели, чтобы лицо было хорошее перед Западом.

– А теперь все?

– А сейчас по ходу все.

– А как это на твою личную стратегию повлияло, ты сказал «не вернусь»?

– Я не вернусь. Если что-то произойдет, то я буду это считать новой вводной, к которой надо будет приспосабливаться.

Я в этой жизни всем все доказал. Мне ничего никому доказывать не надо, включая самого себя. Я всем все доказал. Мне еще раз подтвердить то, что я умный и многое знаю и многое могу? Мне не нужно ежедневного этого подтверждения…

В 43 года я перестал разбрасывать камни. Буквально два последних закинуть – и все.

– Я думала, что это связано с твоим решением, что Россия – всё.

– Нет, нет.  Это параллельно пришло. Когда ты понимаешь, что ты в жизни в целом разбросал камни, собрал, очень неудачно, половину не смог найти, у тебя отобрали, половину еще отдал, потом еще половину отобрали. Ты сейчас разбросал камни заново и  сейчас время собирать.

– У меня про это был вопрос. Когда к тебе в магазин приходят богатые русские… Ты испытываешь какие-то эмоции, когда приходят люди, которые сделали деньги на режиме, на коллаборации?

– Испытываю эмоции. Эмоция заключается в том, что думаю, что надо этому человеку продать то, что ему понравится и получить за это деньги. Это единственная эмоция.

– Другой вопрос. Ты много говорил об английской судебной системе. Все знают ее многочисленные достоинства.

– Недостатки… Давай про недостатки.

– Ты также много говорил про Евтушенкова.  Обвинял его прямо. Почему ты никогда в суд на него не подавал?

– Был бы пруф, подал бы. Нужен железный пруф. Давайте возьмем гипотетического очень состоятельного российского человека. Давайте рассмотрим ситуацию суда Абрамовича с  Березовским. Абрамович нанял некоего Московица за три тысячи в час и  кучу его партнеров за 900, и они в течение 6 лет сгенерировали 600 папок. Если у тебя нет железного пруфа против этого, нечего устраивать забег, потому что в этом забеге ты устанешь, но не согреешься.

– Евтушенкова достаточно сильно нагнули, заставили заплатить, подержали под домашним арестом. Ты какие эмоции испытывал?

– Я сижу на берегу, они иногда проплывают. Виноват тут не жираф, он воспользовался ситуацией. Исполнители, которые бегали по офису и клали лицом в пол, мне неинтересны. Я знаю, кто гарант и зачинщик. И это Владимир Владимирович Путин.  

– А что нужно чтобы ты эту ситуацию принял?

– Смотрите, песня такая была – панк по  сути, а не по исполнению, группа ДК в 80-е годы. Там есть великолепная песня якобы про отношения мужчины и женщины «Я буду топить». Смысл такой: я ем, что ты готовишь, от врагов тебя стерегу, я подошва под твоими ногами, я живу твоей головой и так далее. Но когда ты будешь тонуть, я не буду тебя спасать, а буду топить.

– Хорошая песня (смеется).

– Это типичная реакция на российский матриархат, с одной стороны, и отношения между гражданином и российским, советским государством.  

Что будет дальше с российской экономикой

– Давай про твои экономические взгляды поругаемся.

– Давай поругаемся.

– Твоя оценка, которую я слышала в интервью Дудю, не соответствует даже близко реальности. То, что доллар 120 рублей, а экономика погибла…

– Я говорил, что большинство компаний не проходит стресс-тест.

– Резервы России – полтриллиона, инфляция исторически самая низкая.

– Потому что все схлопывается.

–  Рубль вырос. На санкции – тьфу. Вообще не реагирует экономика…

–  От полугода до полутора лет мы увидим результаты этой новой экономической доктрины изоляционной.

–  Давай поспорим на ужин в твоем ресторане. Я специально в Лондон прилечу.

–  Давай так скажем: в концу 19-го года доход на человека – на четверть ниже, чем сейчас. Это не шутка, 25-процентное падение дохода на человека в течение двух лет.

–  Никаких 120 рублей за доллар не будет. И никакого массового банкротства не будет.

–  Ну 90 очень даже может быть. Они всегда поддерживают рубль, а потом он проваливается. Еще с ельцинских времен. Укрепляют, а потом, когда нет возможности укреплять, – вжих. Посмотри.

– Да и не нужно его сейчас укреплять. Зачем?

– Ну как они получают выручку за нефть и за газ. Это X рублей, которыми они подачки дают населению.

–  Это Х – количество долларов.

–  Нет! Подачки-то дают в рублях. Содержат пенсионеров, которых рекордное количество, госсектор, который самый большой с 90-х годов. Платят в рублях. За это количество долларов они получают это количество рублей. Путем простых комбинаций это же  количество долларов может стать этим количеством рублей.

–  Кто-то мне сказал классную фразу. Путин железно верит в  несколько принципов и один из них – макроэкономическая стабильность.  И он взял его себе как железный принцип.

–  И где был этот принцип в конце 2008-го – начале 2009-го годов?

–  Просто мой пойнт в одном – это может длиться бесконечно долго.

–  Произойдет следующий виток. Был в  конце 2008-го, был в 2014-м, произойдет следующая переоценка не позднее конца 2019 года. Она, видимо, произойдет где-то, произойдет по миру. Все напуганы прошлым разом. Практически нет плохих долгов, все достаточно зарегулировано. Если мир начнет подприсаживаться – может, Китай с  Америкой торговую войну устроят, а как только нефть подприсядет, они напечатают. Они же не могут красть меньше.

–  Замажем?

–  Что ты хочешь? Ужин на всю твою компанию? И я вас здесь бесплатно с очень приличным вином [угощаю]? Ужин ваш.

–  Мне тебя куда приглашать?

–  Нет, ты сочинишь и споешь мне песню. Мне, самому умному. Может быть минимум два куплета. Какой молодец, умный и прозорливый.

Оригинал

Елизавета Осетинская в новом выпуске проекта «Русские норм!» говорит с Михаилом Фролкиным. В 2000-х он создал и продал компанию Headhunter. Теперь он живет во Вьетнаме и делит время между кайтсерфингом и инвестициями в местный интернет. Как ему удалось превратить Headhunter в лидера рынка, стать ведущим игроком вьетнамского интернета, почему у биткоина нет будущего, а Павлу Дурову нужно готовиться к трудностям? Обо всем этом смотрите в новом выпуске проекта «Русские норм!».

Оригинал



Основанный двумя россиянами – Николаем Сторонским и Владом Яценко – лондонский финтех-стартап Revolut собирается привлечь $150-250 млн от консорциума во главе с фондом DST Global Юрия Мильнера. После этой сделки стоимость Revolut, по оценке интернет-издания Recode, вырастет до $1,4 млрд, а по оценке самой компании — и вовсе до $2 млрд. Это позволяет Сторонскому претендовать на место в списке богатейших россиян. Лиза Осетинская в новом выпуске проекта «Русские норм!» поговорила с Николаем Сторонским о том, как удалось создать самый горячий русский финансовый стартап.

Главное:

  • О Revolut. «Мы предоставляем приложение, которое позволяет иметь счет в любом банке мира… К банковском счету прилагаются сервисы, которые либо бесплатны, либо в 10 раз дешевле, чем в банке, например: денежные переводы бесплатно, конвертация валюты, платежи бесплатные, кредит на 50% дешевле, чем в банках, страховка на 50% дешевле, чем в других компаниях».
  • О нечестном курсе у банков. «Когда вы едете с банковской карточкой за границу, то на каждую тысячу долларов потраченных вы теряете примерно 70-80 долларов. Банк будет брать спрэд. Это 3-4— 5% (зависит от банка). Плюс они будут с вас брать комиссию банкомата, а мы все это делаем бесплатно».
  • О банковской системе через 10-15 лет. «Думаю, будет несколько глобальных игроков, [которые делают] примерно то же самое, что мы делаем, то есть приложение с банковскими счетами и к этому приложению привязаны все возможные финансовые продукты, такие как: страховка, кредит, ипотека, криптовалюта, трейдинг».
  • О грядущем исчезновении банков. «Думаю, что большинство не выдержит конкуренции».
  • О живущих в 19 веке банкирах. «Если бы мне дали сейчас миллиард долларов, я б не смог ускорить ничего. Деньги не ускоряют, талантливые люди ускорят. А в банках нет талантливых людей, нет хороших дизайнеров, нет хороших программистов. Есть люди хорошие, но они смотрят не в ту сторону. Забюрократизированные структуры, куча операционистов, а топы, которые сидят в банках, они не понимают, что происходит. Я со многими из них разговаривал. Они как в 19 веке. Они не понимают, что надо делать и как построить технологическую компанию».
  • О неизбежном изменении отношения к человеку со стороны государства. «Сейчас страны поменьше (Эстония, например) уже конкурируют за людей. Они делают электронные визы, дотации, снижают налоги, чтобы люди приезжали и работали… В будущем будут конкурировать за людей».
  • Об утечке мозгов из России. «Я не вижу, чтобы [в России] конкуренция за талант была. Таланты уезжают из России. А сколько приезжает, я не знаю, но думаю, что меньше».
  • О том, что дает обучение в МФТИ. «Сила в том, что они очень хорошо отсеивают людей на входе. Там очень жесткая конкуренция…Первые три года я учился до часу ночи. Субботы и воскресенья… Реально развивают структурное мышление, умение решить любую проблему, посмотреть на проблему оценить со всех сторон, разложить на маленькие части, решить, что сделать дальше…С таким подходом можно решить практически любую проблему. Когда нанимаешь физтеха и бросаешь его на задачу, они с ней справляются. А выпускники других вузов не всегда справляются и их нужно направлять».
  • О крахе Lehman Brothers. «Когда акции Lehman Brothers упали (они сначала по $100 торговались, потом по $80, потом по $20, потом по $5, был такой момент, когда они просто в ноль пошли — был такой глюк системы на Bloomberg), я уже тогда понял, что все плохо. А большие боссы — нет… и они на собственные деньги очень много акций накупили и в результате много всего потеряли».
  • Как правильно играть на бирже. «Если что-то падает, ты никогда не покупаешь, а, наоборот, шортишься, играешь на понижение. Что дорого, ты покупаешь больше, ты всегда играешь прорывы. А кто наоборот покупает, когда все идет вниз, они теряют деньги. Это человеческая ментальность – покупать то, что дешево. Это неправильно. Надо продавать то, что дешево».
  • О том, как создавали Revolut. «Разговаривал с банками, с процессинговыми системами, все мне говорят, что это невозможно. Потом кто-то мне посоветовал топ-консультанта. Я ему позвонил, договорился о встрече. Предварительно по телефону сказал, что хочу так и так сделать. Он: «Невозможно». И положил трубку. Я опять позвонил: «Ок, давайте я заплачу за 2-3 дня, вы придете к нам в офис и расскажете, как платёжная система работает, чтобы у меня полная картина сложилась». Он пришел, мы потратили два дня, я все записал. Потом две недели над этим думал с командой. Решили, как это сделать. Позвонил ему обратно: так будет работать? Он с удивлением немножко: «Это может сработать». И мы начали это делать».
  • Как набирать сотрудников. «У нас целый процесс, целая методичка, как мы это делаем. Первое – так называемый culture fit. Подходите ли вы нам по культуре?.. По сути мы стараемся нанимать только A-player, то есть таких людей, которым ты даешь проблему, а они сами ее решают, сами постоянно что-то улучшают».
  • Как реагировать на трудности? «Я занимаюсь спортом и ложусь спать, а на следующее утро все заново».
  • О хобби. «Работа – это мое хобби».
  • О решении проблемы миллениалов, которые не любят работать. «Есть такая проблема, особенно на Западе. Процент таких людей стал больше. Мы любим из Канады нанимать, из двух университетов. Там два университета хороших, хорошие технические вузы. Такая же подготовка, как на Физтехе. Приходят разносторонние, подкованные, их можно сразу на проблему любую кидать. И ты знаешь, что они разберутся и решат».
  • Как добиться успеха? «Много работать, характер надо иметь, мозги надо иметь. Плюс суперважно — в тренд всегда попадать… Бессмысленно против волны идти, даже если ты суперталантливый, суперумный – это все равно что бежать по эскалатору, который против тебя идет. Важно вскочить на эскалатор, который в правильную сторону идет».
  • О причине, по которой живет в Лондоне. «Кругозор точно шире по сравнению с людьми, которые живут в одной стране. Живя в Лондоне, кругозор еще шире, потому что там 40-50% эмигрантов… Общаясь, ты понимаешь культурные различия, понимаешь, где люди правы, где заблуждаются, и у тебя становится простое и понятное мышление о мире».
  • Об антироссийских настроениях в Лондоне. «Политика политикой, а люди, которые живут в Лондоне – в основном экспаты. Может, вне Лондона там какая-то другая атмосфера. Я не был. Для меня и, в принципе, для людей в Лондоне чужда мысль, как может повлиять то, что я родился в России, и современная политическая ситуация в России… Мы — люди. И неважно, откуда я. Хоть с Марса прилетел».

    Оригинал

У экс-совладельца «Евросети» Евгения Чичваркина новый бизнес-проект в Лондоне — завтра предприниматель, c 2012 года владеющий винным бутиком Hedonism Wines, открывает на Пикадилли ресторан Hide с мишленовским шефом Олли Дабу. О своем новом бизнесе Чичваркин рассказал основателю The Bell Елизавете Осетинской в интервью для проекта «Русские норм!».

Детали

  • Трехэтажный ресторан Hide откроется в историческом и деловом центре Лондона, по адресу Пикадилли, 85. На позицию шефа Чичваркин пригласил одного из самых востребованных в Лондоне повара Олли Даббу.
  • Помещение для ресторана бизнесмен нашел еще в ноябре 2013 года, 4,5 года у него ушло на перепланировку, ремонт и отделку: «Бронзу, которой у нас покрыто, полгода производили».

  • Инвестиции составили «более £10 млн». Соинвестором Чичваркина стал его бывший партнер по «Евросети» и совладелец Hedonism Wines Тимур Артемьев. Условия партнерства,в том числе с Даббу, Чичваркин не разглашает: «Когда будет успех, он будет — от социалистического слова «справедливо» — справедливо делиться между соучастниками».
    между соучастниками.
  • На первом этаже ресторана — обеденная зона, на верхних этажах — зона для ужинов и комнаты для частных обедов. На «обеденном» первом этаже клиент «сможет уложиться» без вина в £60 ($85), рассказал Чичваркин.

ЦИТАТА

«В дешевом ритейле, в дискаунтерах не может быть малого бизнеса. Бодаться с корпорациями, за которыми стоят долги, инвестиции с нулевой ставкой — бесполезно. А бодаться там, где очень много зависит от сервиса, от репутации, от скорости, от обслуживания, я считаю, мне небесполезно, потому что мы в этом
понимаем».

Перспективы

  • Бизнесмен рассчитывает не на туристическую,а на местную аудиторию. «Мы как-то посчитали, от нас в радиусе 800 метров — 42 звезды Мишлена и больше триллиона активов у компаний, которые в этом радиусе сидят».
  • Винный магазин Hedonism Wines Чичваркин открыл осенью 2012 года, в 2015-2016 году магазин впервые вышел в прибыль.

Что мне с этого?

Если вы живете или часто бываете в Лондоне — скорее всего, ресторана Чичваркина вы не избежите. А с точки зрения бизнеса у него стоит поучиться правильной оценке собственных возможностей и выбору ниши. Уже скоро — смотрите полную версию интервью Чичваркина на «Русских норм!» и телеканале RTVI.

Петр Мироненко

Оригинал

Кто:

Максим Ноготков, 41 год. Бывший владелец сети салонов связи и банка «Связной». Сейчас находится в процессе личного банкротства.

Где:

Сан-Франциско, Калифорния.

Главное:

12:50. О Донбассе: «Для меня это просто военная агрессия, которую Россия развязала против соседней страны».

13:55. О Крыме: «Отношусь как к чему-то ворованному и мне не хочется быть к этому причастным»

20:43. О слиянии «Евросети» и «Связного»: «Для меня это какая-то жизнь после смерти»

28:20. О выборах президента: «Чтобы соревноваться с Путиным, нужно иметь миллиарды долларов. Без этих денег (а сегодня этих денег ни у Бориса Титова, ни у Ксении Собчак, ни у других кандидатов нет) выборы невозможно выиграть. У меня есть ощущение договорного матча…»

30:20. О Собчак: «Есть определенные границы, которые Ксении разрешены в этом процессе (участие в выборах президента. — The Bell). Но, тем не менее, важно, чтобы она свою позицию доносила»

32:25. О Кирилле Серебренникове: «Те процессы, которые происходят в России, включая Кирилла Серебренникова, — это в целом позитивные процессы. В России происходит борьба с коррупцией»

33:55. О креативном классе: «Креативный класс, как и 45% российских граждан, считают, что можно не платить налоги и при этом у них есть право критиковать власть за взятки и коррупцию»

35:05. О Навальном: «Если люди долго против чего-то борются, то возникает Ленин, Мао, Сталин, Пол Пот и другие товарищи»

37:36. О подходящем преемнике Путина: «Из тех, кого можно было бы назначить, Герман Греф является наиболее правильным человеком»

39:40. Об условиях возвращения в Россию: «У меня есть проект. В какой-то момент я начну собирать на него деньги. Если я по каким-то причинам в Америке не соберу на него деньги, а в России смогу собрать деньги, но условием этого будет то, что я должен его сделать в Россию, я вернусь»

46:00. О том, как зарабатывает в США: «То, чем я зарабатывают на жизнь, — я консультирую российских предпринимателей»

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире