nuzhnapomosh

Нужнапомощь.ру

03 марта 2017

F
Ранним утром молодой человек с тростью в правой руке и поводком в левой выходит из дома. Большой шоколадный пес уверенно ведет его к маршрутке: здесь, на улице Зорге в Чебоксарах, конечный круг, и отсюда Артем Абрамов вместе с Людвигом ежедневно ездит на другой конец города, в свой любимый университет. В ЧГУ, Чувашском государственном университете, Артем учится на юриста.

Он просто другой

«Артем родился на очень раннем сроке — 29 недель. Весил килограмм 740 граммов. 20 лет назад медицина была, наверное, не так успешна… Тогда нам говорили, что 90% недоношенных детей — будущие инвалиды, — рассказывает Любовь Николаевна, мама Артема. — Сейчас, мне кажется, все иначе. А тогда сын лежал на свету, без всяких очков, и зрение из-за раннего рождения пострадало. Он не был совсем незрячим — небольшой процент зрения сохранялся. Мы постоянно ездили в Москву на лечение и обследование. До трех лет врачи нас совсем не принимали — в Чебоксарах не было детского окулиста, а в Москве нам говорили, что если до 14 лет он дотянет с таким зрением, то дальше можно не бояться, оно удержится. Но в переходном возрасте развилась катаракта, зрение совсем упало. В 2009-2010 годы Артему сделали в общей сложности восемь операций. Ничего не помогло».

Артем немножко видит одним глазом. Видит — это значит — различает свет и темноту. Это все. С детства ему пришлось узнавать этот мир наощупь. А во втором классе мальчик еще и потерял слух.

2693230
Артем и Людвиг в парке недалеко от дома на окраине Чебоксар

«Артем рос спокойным и терпеливым — никогда не кричал «моя игрушка, отдайте» или «хочу вот это». Не знаю, может быть, потому что не видел… — говорит Любовь Николаевна. — Но я старалась сделать так, чтобы у сына было все. Хотелось, наверное, компенсировать ситуацию. Как они вообще живут — люди, которые не видят? Я очень часто об этом думаю. И для меня это очень тяжело эмоционально. Бывает, свет погаснет внезапно — наступает темнота — и я тут же вспоминаю Артема. И думаю: как он живет всю жизнь в темноте?! Но он никогда не жаловался. Я боялась всегда его вопроса «Почему?» Но мне говорили: «Он тебя никогда не спросит. Он другой»».

Это надо видеть

Артем никогда не говорит о своем недуге и никого не винит. Лишь однажды произошел случай, запомнившийся Любови Николаевне на всю жизнь. Незрячему мальчику все хотелось трогать руками. Мама, оберегая сына, от всего малыша оттягивала. И как-то Артем сказал: «Мама, ну я же не вижу. Мне хочется потрогать. Я хочу понять, что вокруг».

«Я удивляюсь, как он при всех сложностях вырос таким жизнерадостным? Когда он ездил на школьные экскурсии, то всегда с восторгом делился впечатлениями: «Мама там так красиво! Это надо видеть!» Словно сам видел. Он никогда не говорил: «Мама, мне рассказали, что там очень красиво». Он очень умный и мудрый душевно».

С учебой у Артема никогда не было проблем. И на занятия в университет он летает как на крыльях. «Если ему нужно на лекции к 8.40 утра — он готовится уже с вечера: «Мама, мне завтра рано вставать». Никогда я не слышала от него «Не хочу идти на занятия». Он очень ответственный».

2693234
Людвиг очень спокойный пес, собак-поводырей обучают не реагировать на других домашних животных на улице

«Я еще в школе решил, что буду поступать на юрфак. Целенаправленно готовился к ЕГЭ. Мне нравится эта профессия, — рассказывает Артем. — Учусь как все. Разница, пожалуй, в том, что я не записываю лекции. Иногда записываю основные моменты на диктофон. По некоторым предметам есть лекции в электронном виде, и я их могу читать с помощью специальных программ экранного доступа. Что я думаю о своей карьере? Думаю, что в уголовной сфере я не смогу работать, без зрения там невозможно. Может быть, это будет адвокатура в гражданской сфере. В нашем городе, конечно, это непросто. Но Фонд «Со-единение» работает в этом направлении, в сфере трудоустройства, и я тоже буду прилагать усилия. Думаю, все должно получиться».

Экспериментальный пес

Уже почти год на учебу Артема сопровождает Людвиг. Пес прошел профессиональное обучение в школе собак-проводников в подмосковной Балашихе. Фактически это был эксперимент: четвероногих поводырей для незрячих здесь готовят давно, а вот подготовить собаку для слепоглухого человека — это была новая задача. И Людвиг стал такой экспериментальной собакой. Фонд «Со-единение», помогающий слепоглухим людям, оплатил дорогостоящее обучение. «Когда я получил первую группу инвалидности, в индивидуальные средства реабилитации была вписана и собака-поводырь. В 2015 году фонд «Со-единение» выделил грант на обучение собак-проводников, и в ноябре 2015 года я поехал в эту школу. Там уже обучались четыре собаки. В январе 2016 года я уже знал, что моей собакой будет Людвиг. Если бы я получал собаку по госпрограмме, я бы до сих пор стоял в очереди, но помог фонд».

Вернувшись из Москвы в Чебоксары в мае 2016 года с Людвигом, уже со следующей недели Артем стал брать собаку на учебу. «Никаких проблем не было. С доступностью тоже — с собакой меня везде пускают». Артем и Людвиг стали героями вуза — однокурсники фотографировали их, гладили собаку, Людвиг купался в лучах славы, рассказывает Артем. Сейчас уже все привыкли. Когда идут лекции и семинары, пес спокойно лежит у ног хозяина. Когда занятие заканчивается, собака привычным путем ведет Артема в другую аудиторию — маршрут выучен назубок.

«С Людвигом я чувствую себя уверенным на все сто. Без него мне уже чего-то не хватает в левой руке», — улыбается Артем. «Когда в нашей семье появился Людвиг, моя жизнь существенно облегчилась, — рассказывает Любовь Николаевна. — Теперь я спокойна за безопасность сына. Раньше, когда я была на работе, Артем сидел дома, выходил только с друзьями. Теперь он мобилен. Может и в магазин пойти, и на учебу, и погулять. Однажды он пошел без собаки, только с тростью, — и сразу потерял ориентацию, залез в сугроб. Я смотрела на него из окна. Я не вмешивалась, потому что Артем против». Как-то во дворе, когда Любовь Николаевна хотела в очередной раз помочь сыну, он заметил: «Мама, если ты будешь все время меня провожать и следить — я никогда не научусь самостоятельно ходить».

2693248
Людвиг очень ласковый и терпеливый пес

2693246
У Артема есть профили во всех соцсетях, Любовь Николаевна говорит, что он разбирается в технике и интернет-пространстве лучше нее

Невольный свидетель диалога, сосед, заметил: «Вот это Артем! Вот это характер!» Работа Людвига — быть глазами Артема. «Без собаки было сложнее. Теперь я знаю — перед бордюром он остановит меня, препятствие обойдет, я полагаюсь полностью на него, — рассказывает Артем. — Все команды мы с ним отрабатываем ежедневно. Поначалу он не знал города. В первый раз тренировались добираться до остановки с кем-то зрячим. Идешь и повторяешь: «Остановка, остановка». На пункте назначения собака находит для себя какой-то ориентир — столб или скамейку, например, и так в ее памяти закрепляется маршрут. И так далее. Теперь Людвиг сам все знает. Есть маршруты-команды — «дом», «город», «магазин», «остановка», «библиотека», «университет», он знает больше 10 маршрутов. В принципе собаки-поводыри могут запомнить до 40 маршрутов».

Теперь Артем мечтает поехать в сопровождении Людвига на отдых. Вообще, раз в три года человеку с инвалидностью положена бесплатная путевка, но Артему такую не давали уже семь лет.

Гаджеты устарели

Артем Абрамов говорит, что проблема доступности окружающей среды и городской инфраструктуры для такого человека, как он, по-прежнему существует, особенно в регионах, в Чебоксарах тоже. «Вроде бы много делают для инвалидов — но есть вопросы, над которыми стоит поработать. Например, тифлосредства реабилитации. Их выдают инвалидам, но они либо устарели, либо ничем не помогут. Мне выдали, например, электронную увеличительную лупу. Зачем она человеку, который вообще не видит? Еще есть брайлевские доски, но гораздо продуктивнее пользоваться переносным брайлевским органайзером со встроенной строкой: лекции было бы удобно записывать, и все бы хранилось на диске… Но у нас выдают старые флеш-плееры, которые не могут считывать информацию с электронных носителей. У нас даже не везде есть элементарные звуковые или речевые светофоры — хотя в Москве или Питере их уже очень много, — перечисляет Артем. — Или, к примеру, система «умный город».

В Санкт-Петербурге она работает процентов на 90. Это очень удобно: незрячему человеку выдается специальное устройство, и, когда подъезжает общественный транспорт, он слышит номер автобуса, и если это его автобус, нужно просто нажать кнопку в кармане, — водитель узнает, что на остановке есть слепой пассажир, который хочет сесть в транспорт, и подождет его. В Москве этого нет, потому что многие пользуются метро. Но в регионах, где только наземный транспорт, это было бы очень востребовано. Ведь в основном незрячие пользуются автобусами и троллейбусами, а не маршрутками, — с собакой-поводырем туда не очень влезешь. На нашей улице я один незрячий, меня все водители маршруток уже знают. Здесь у нас конечная остановка, я сажусь в пустой микроавтобус. А вот когда мы с Людвигом оказываемся в центре города, где приходится пользоваться несколькими видами маршруток и автобусов, уже тяжеловато».

Пусть все узнают

Артем и Людвиг в прошлом году стали героями одного из репортажей журнала для слепоглухих «Ваш собеседник». «Нам очень нужно такое издание, — объясняет Артем. — Мы его получаем по подписке. Сами подумайте: слепому и глухому человеку подчас просто больше не откуда получить информацию. Обычные СМИ не издаются с брайлевским шрифтом. Радио и телевидение недоступны. А нам очень важно не замыкаться в своем мире. «Ваш собеседник» мотивирует нас, рассказывая о судьбах таких же слепоглухих людей, и просвещает — здесь можно почерпнуть важную информацию в социальной и юридической сфере, которая касается нашей жизни, наших возможностей». «У нас даже соседка, хотя у нее нет никакой инвалидности, просит каждый новый номер журнала, — говорит Любовь Николаевна. — И плачет, читая истории таких, как Артем, удивляясь силе духа этих людей. Благодаря «Вашему собеседнику» слепоглухие хотя бы ненадолго вырываются из своего одиночества. Из темноты».

2693252
Единственное место, куда нельзя показываться Людвигу, — это кухня. В комнату хозяина он любит заходить в любое время дня

«С чего все началось? Мне в голову вдруг пришла совершенно шальная, фантастическая идея — издавать журнал. У меня не было ни издательского опыта, ни современной техники (только обычная и брайлевская пишущие машинки), а главное — никаких финансов! — рассказывает Наталья Кремнева, главный редактор журнала «Ваш собеседник», тоже имеющая инвалидность по зрению и слуху. — Но зато рядом были люди, поддержавшие эту идею, — Елена Волох (слабовидящая, глухая талантливая поэтесса) и Нина Соловцова (неслышащая журналистка), а еще было огромное желание помочь слепоглухим людям, объединить их на страницах журнала, дать им возможность рассказать о себе».

Прошло 13 лет. Журнал неузнаваемо изменился — похорошел, стал современным. Увеличился тираж, расширилась география, и с каждым номером все больше новых читателей и авторов. Но это по-прежнему единственное издание для слепоглухих в стране. И все эти годы «Ваш собеседник» издается только за счет поддержки благотворителей.
Сейчас журналу помогают выжить фонд поддержки слепоглухих «Со-единение» и фонд «Нужна помощь». Даже сто рублей ежемесячных пожертвований станут неоценимой поддержкой журналу. Артем, Любовь Николаевна, их соседка, а также главный редактор Наталья Кремнева и подписчики по всей стране будут вам благодарны от всего сердца!

Автор: Дарья Большакова
Фото: Леся Полякова

Оригинал
СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
2680906

Автор: Евгения Козикова

Когда ребенок в семье заболевает, родители часами дежурят у кровати, потому что ему нужны внимание и забота. Когда болеет малыш из детского дома, он оказывается один в больнице.

Официально малышей называют «больничными сиротами», но закон не предусматривает специальных ставок для ухода и присмотра за такими детьми. Поэтому в больницах они остаются практически одни, предоставленные сами себе днем и ночью. И некому спросить: «Как дети, едва научившиеся держать головку, сидеть, ползать или немного ходить, могут быть предоставлены круглые сутки сами себе»?

Челябинское объединение «Женщины Евразии» было создано в 2004 году и действует до сих пор. Их главной работой является проект «Больничные сироты», его цель в том, чтобы у сирот в больнице были няни, которые не только помогут им встать на ноги, но подарят заботу, тепло и ласку — все то, чего этим детям так не хватает. Кроме того, объединение обеспечивает больничных сирот необходимыми средствами гигиены, игрушками и чистой одеждой.

До старта проекта в 2006 году у сирот в больнице не было даже отдельной комнаты, их подкидывали в палату к мамам, которые лежали со своими детьми, и никто не обращал на них внимания, а иногда мамы вывозили сирот в коридор, чтобы те не мешали их родным детям. Потом добились для малышей отдельной комнаты, но и там они были почти всегда одни. Дети кричали, стучали по кровати в надежде, что хоть кто-то придет и успокоит их, вытащит из кроватки и немного поиграет. Потом они переставали кричать… Все изменилось после того, как в больницы пришли общественные няни.

Отбор нянь для программы «Больничные сироты» довольно серьезный. И педагогическое или медицинское образование тут не главное, важно — умение становиться мамой для каждого ребенка, независимо от его особенностей. Это всегда ребенок, который обделен с рождения. Мамы нет, папы нет, никому он не нужен, и есть только он и его болячки, и врачи, у которых только одна цель — поставить его на ноги, вылечить. А чтобы подарить ему любовь и заботу — у них на это нет ни времени, ни сил.

Няня Римма Ивановна

Няня Римма Ивановна уже шесть лет работает с больничными сиротами. Хореограф по образованию, всю жизнь занималась с детьми — учила танцевать. В объединение «Женщины Евразии» попала случайно, но после этого у нее никогда не возникало мысли сменить работу.

2680898
Слева: В больничной палате для детей-сирот; справа: Няня Римма Ивановна
Фото: Евгения Козикова (2)

Впервые я увидела Римму Ивановну, когда она пыталась управиться сразу с тремя маленькими детьми: две белокурые девчушки вовсю бегали по палате, а мальчик, на вид старше остальных, капризничал в кроватке, рядом с которой я заметила инвалидное кресло.

— А это его кресло?

— Да, он не может ходить, но отлично ползает, не догнать. Вообще, у нас тут дети до трех лет, а ему уже пять, но мы сами всегда его просим к нам в палату, очень уж его любим.

Женечка часто бывает в больнице, и кажется, здесь, рядом с няней, он чувствует себя как дома. Он плохо говорит, в основном издает какие-то звуки. Няня, не уставая, просит его сказать мое имя.

— Скажи: «Женя».

Получается что-то вроде невнятного «Евня», но Римма Ивановна радуется, говорит, что если с ним постоянно заниматься — он обязательно будет хорошо говорить. И я сразу подумала: «А если бы он был тут один? Он же замкнулся бы в себе после пары одиноких ночей и дней в кровати».

В другой раз я увидела на руках Риммы Ивановны совсем еще крохотного малыша, которого она пыталась убаюкать, а он все никак не мог успокоиться и кричал. Оказалось, что Рамису уже почти восемь месяцев, но выглядит он максимум на полтора. Отстает в развитии и не может самостоятельно держать соску. А без соски, увы, плачет без остановки и скорее кладет палец в рот.

— Как же быть, ему постоянно нужно соску держать?

— Ну, я тут придумала так: одеялко подложила, и оно некоторое время держит соску. А потом буду бегать поправлять, — с улыбкой говорит Римма Ивановна.

А ведь помимо маленького Рамиса здесь еще трое, а за ними уже глаз да глаз нужен: бегают и даже ссорятся! И опять вопрос: «А если они будут одни?»

Няня Юля

Юля совсем еще молодая няня, торговый работник по образованию. Хотя больше похожа на настоящую больничную фею: дети к ней тянутся, и она так нежно и трепетно к ним относится.

— Как вам здесь работать, сложно?

— Сначала было очень тяжело, раньше, когда ехала обратно из больницы, плакала в маршрутке, и ни с кем разговаривать не хотелось. Привыкаешь к детям и потом всем сердцем за них болеешь.

2680900
Слева: В больничной палате для детей-сирот; справа: Няня Юля
Фото: Евгения Козикова (2)

Захожу в комнату, смотрю, на стуле сидит девочка, хмурая такая, опустила голову и смотрит в пол, на имя не реагирует. «Это Катюшка, совсем недавно прибыла, пока не освоилась», — рассказывает Юля. Катюшка плачет, нервничает, потрогаешь, а она горячая-горячая, кашляет без остановки. Юля не отходит от нее, успокаивает и поит сладким чаем. «Ну, хорошая моя, что я могу сделать, чтобы тебе не было так больно, все горлышко изодрала, кашляешь».

Через пару дней захожу в палату и слышу знакомый кашель. Но Катюшку уже не узнать: улыбается, играет и даже голову подняла. Снова задумываешься: «А если бы няни Юли не было? Если бы без остановки кашляющая Катюшка была одна?» В голове не укладывается.

Нельзя передать словами, как меняется настроение детей, когда вдруг выключается телевизор, который чаще всего просто включен для музыкального фона, игрушки собираются и отправляются в корзину, а маленькие кроватки уже расстелены. Это значит только одно — няня Юля скоро уйдет… Грустно и одиноко.
Больничных сирот уложить гораздо проще, чем домашних — они не капризничают и даже не просятся на руки. Кладут пальчик в рот и укачивают сами себя. Но няня Юля все равно всегда ждет, чтобы детки заснули, читает им сказки, гладит по голове и покачивает детские кроватки.

Няня Лена

Рассказывает руководитель объединения «Женщины Евразии» Татьяна Щур:

«Когда мы беседуем с нашими нянями, они признаются, что больше всего их беспокоит неуверенность в завтрашнем дне. Это понятно: у всех есть дети или внуки, а семьи почти у всех неполные… Одна из нянь — замечательная Лена Бойко. И вот она никогда не поддается унынию. Она очень позитивный человек, очень самоотверженный и ответственный. Лена — наша палочка-выручалочка в самых трудных ситуациях. Вот именно сейчас мы переводим ее от грудничков на самый тяжелый участок: к поступившим из дома ребенка ребятишкам с ДЦП. Они плачут все время, им больно, они простужены, они не понимают, почему им так плохо. И Лена идет к ним на помощь.

А потом привезут малыша из другого города, а потом в детском приюте начнется ветрянка или корь… И мы знаем, что Лена на наш вопрос: «Ты как, выйдешь завтра в инфекцию (нейрохирургию в ночь, еще куда-то, где самое трудное)?» ответит: «Мне без разницы!» и улыбнется своей неподражаемой улыбкой, где все — отчаянье, бесшабашность, участие, сочувствие, нежность… Она просто любит свою работу и безумно жалеет этих малышей».

2680902
Слева: В больничной палате для детей-сирот; справа: Няня Лена
Фото: Евгения Козикова; Общественное объединение «Женщины Евразии»

Лена Бойко: «Когда к нам приходят дети, по ним сразу видно, как к кому относились в семье. Столько насмотришься здесь! Одну девочку к батарее привязывали — она вся в ожогах была, другая в синяках. Так за ними же постоянный уход нужен, забота. Они запуганные часто. Врачи говорят: «Не берите их на руки, а то потом вы уходите — они плачут». Ну как же их не брать, их и так никто не берет на руки, не гладит. А мне жалко».

Что будет с ними?

Иногда дети попадают в больницу в очень тяжелом состоянии, причиной может стать как серьезное заболевание или отклонение, так и издевательства со стороны родителей. Да, у нянь есть свой 12-часовой график, но если нужно, они могут работать почти круглосуточно. Были случаи, когда у ребенка было настолько тяжелое состояние, что няни не оставляли его одного ни на минуту.

У нянь к каждому малышу особое отношение. Они не только заботятся о сиротах, но еще и учат их кушать с ложечки, держать головку, сидеть, ходить на горшок, учат общаться между собой. Некоторые дети привыкли к жестокому отношению, а больничные мамы учат их, что такое любовь и забота.

Нашлась организация, нашлись люди, которые обратили внимание на больничных сирот, создали для малышей такие условия, что теперь больница — это не камера для детей-одиночек, а настоящий детский сад с разноцветными стенами, мягкими игрушками и замечательными нянями. Но денег, чтобы финансировать все это, катастрофически не хватает.

В основном проект «Больничные сироты» существует за счет благотворительности и непостоянного спонсорства. По-хорошему, чтобы организация могла полноценно работать в больницах всего города, требуется штат гораздо больший, чем есть сейчас у «Женщин Евразии». И хотя детей в больнице меньше не становится, штат нянь пришлось сократить, так как возможности на большее просто нет. А ведь нужны не миллионы, а просто символическая зарплата для женщин, которые вкладывают всю свою теплоту и заботу в этих малышей. Для женщин, которые пропускают через себя все страдания и болезни детей, которые оберегают их и заменяют мам.

Мир не может быть совершенен, так же как и государственная система, но каждый из нас может быть тем, кто будет менять его в лучшую сторону.

Каждый из нас может помочь программе «Больничные сироты», пожертвовав любую сумму, чтобы дети в больницах не оставались одни, а их глаза все так же загорались при встрече с любимыми «больничными мамами». Пожалуйста, оформите небольшое регулярное пожертвование прямо сейчас, это очень важно.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
09 января 2017

Чтобы не помнили

Автор: Евгения Волункова

Когда Ирина удочерила четырех девочек ангельской внешности, она не представляла, с чем ей придется столкнуться. Оказалось, что они не знают, что такое туалет и зачем надо чистить зубы. Зато умеет стоять на шухере и многое другое, о чем думать просто не хочется

Катю, Машу и Дашу Ирина увидела на фотографии и сразу почувствовала: мои. Вообще-то они с мужем хотели одного, максимум двух детей, но что делать, если полюбились именно эти трое? Думали, говорили, смотрели другие снимки. Другие снимки трогали, но не так… Ира с мужем собрались с духом и поехали из Оренбурга в Уфу в детский дом — знакомиться. Кате было восемь, Маше 10, Даше 13. В жизни, как и на фото. Но оказалось, это не все. Есть еще сестра Лена, она в доме ребенка, ей три.

Ира не спала ночь. Как взять сразу четверых? К утру приняла решение: берем — и будь что будет. К тому же воспитатели уверяли: девочки хорошие, умницы. А уж какие красавицы!

Ирина не знала, что прежде, чем четыре красавицы попали в детский дом, они пережили много ужасов. И что эти ужасы прочно в них укоренились. И что ей придется с ними бороться, и будет не сладко.

Катя, Маша, Даша и Лена росли в семье наркоманов. В одной комнате дедушка, в другой — мама, папа и они четверо. На полу тряпки — на них спали, на них ели, по ним ходили в обуви, с них стряхивали на пол клопов.

Иногда к родителям приходили друзья и меняли девочек на дозу — хотелось развлечься. Родители не отказывали. Но чаще всего на дозу зарабатывали воровством. Ответственной за добычу была старшая Даша. Каждое утро девочка просыпалась с мыслью о том, что надо что-то украсть и принести. Не принесет — отец изобьет, он это делает больно, без жалости. Однажды, например, так сильно ударил Дашу головой об стол, что она попала в реанимацию.

Воровала у дедушки из соседней комнаты, у знакомых и родных, у людей на улице. А по ночам папа будил Дашу и заставлял стоять на шухере, пока они с друзьями вскрывали погреба и гаражи. Как-то Даша заснула стоя прямо в момент вскрытия какого-то замка. Отец сильно избил.

Где были органы опеки, почему так долго не изымали детей из семьи, не понятно. Но, когда от передоза умерла мама, от отца сестер все-таки забрали. В детском доме тоже были наркотики и физическое насилие — Даша вспоминает, что ни дня не обходилось без «Скорой» или полиции. А потом их на фотографии увидела Ирина. И забрала с собой в Оренбург.

Четырехлетняя Лена не говорила. Вообще. Иногда только выкрикивала буквы «к» и «д». Даша была забитая и тоже молчаливая. Девочки не называли друг друга по имени, только обзывались. Разбрасывали мусор по всему дому — просто кидали его под ноги. По утрам Ира находила возле кроватей девочек лужи — ночью они ходили в туалет прямо на пол. Приучить их к унитазу было сложно, но еще сложнее — научить чистить зубы, умываться, мыться — они просто не умели ничего этого делать. А ведь еще была школа.   Для детей, переживших самые разные ужасы, и родителей, пытавшихся с ними справиться, фонд организовал лагерь. Там с детьми работала психолог: игры, арт-терапия, общениеФото: Оксана Санфирова

Знаний у девочек не было почти никаких, зато было много страхов. Они не отвечали у доски, просто молча стояли перед классом, глядя в пол. Учителя вскидывали брови и спрашивали, откуда Ирина таких взяла. Она объясняла, откуда, и очень старалась не впасть в отчаяние. Сегодня она признается: может, и впала бы, и вернула девочек обратно в детский дом, но вовремя подхватил фонд «Сохраняя жизнь». Для детей, переживших самые разные ужасы, и родителей, пытавшихся с ними справиться, фонд организовал лагерь. Там с детьми работала психолог: игры, арт-терапия, общение. Там впервые заговорила Лена. Там впервые с чужими людьми начали без страха общаться Катя и Маша. Там начала улыбаться Даша. Там семья сплотилась, и Ирина начала верить в то, что все будет хорошо.

И да, сейчас все почти хорошо. Лагерей было уже два. А бесед с психологом много, не сосчитать. Лена знает все буквы и нормально общается. И не прячется, когда к ним приходят гости. Даша старается забыть все, что с ней было в детстве. Раньше, когда Ирина расспрашивала ее о прошлом, девочка плакала и замыкалась в себе. И сейчас мама не теребит раны. Маша и Катя поют и танцуют. Маша на сцене закатывает глаза от удовольствия, мечтает быть артисткой. И все четверо учатся, как самые обычные дети.

Проблемы, конечно, остались. То, что пережили девочки — это слишком страшно, чтобы навсегда забыть. Но Ирина старается. И фонд «Сохраняя жизнь» старается. И хуже уже никогда не будет, а будет только лучше.

Оренбургский фонд «Сохраняя жизнь» — единственный в области, который помогает детям, жертвам насилия, и их приемным родителям справляться с травмами и забывать страшное.

Фонд проводит обучающие семинары для родителей, психологов, специалистов из органов опеки и попечительства. Чем больше денег мы соберем, тем больше будет реабилитационных лагерей, таких, в которых переменились Катя, Маша, Даша и Лена. Тем меньше детей вернутся в детский дом, и тем больше будет счастливых семей.

Если вы подпишетесь на регулярные, пусть даже небольшие пожертвования, мы все вместе сможем собрать 1 900 040 рублей для работы фонда на год.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Кириллу год и семь, и у него одна из самых тяжелых форм несовершенного остеогенеза. Это редкое генетическое заболевание, проявляющееся в повышенной ломкости костей. Кирюша родился с семью переломами, его хрупкие кости ломаются сейчас и будут ломаться дальше. Кирюше точно повезло в одном — его родители не допускали даже мысли отказаться от ребенка.

Отец Кирилла — Иоанн Новиков, служащий священник патриаршего подворья Пюхтицкого Успенского монастыря в Когалыме. Я навестил Кирилла и его папу в Центре врожденной патологии, где раз в три месяца они проходят курс лечения.

2636136
Отец Иоанн с сыном Кирюшей в палате медицинского центра смотрят в окно. Фото: Андрей Любимов для ТД

Папа Кирилла совсем молодой, он заметно волнуется, рассказывая про болезнь своего сына, но на лице его нет ни тени уныния, видно, что он научился с этим жить. Кирилл — очень красивый мальчик с огромными глазами, и, пока мы разговариваем с папой, он сидит неподвижно и смотрит на меня, не отрываясь. Очень печальным взглядом.

Хрупкая жизнь

«Первенец у нас. Кирюша родился, и у него сразу было больше семи переломов — руки, ноги, ключица. Диагноз нам поставили уже после рождения. Как родился, мы в первый же день прямо в реанимации его крестили. Слава Богу, мы быстро узнали об этом центре, к нам приехала Наталья Александровна Белова (ведущий в России специалист по лечению хрупких детей, врач Центра врожденных патологий. — ТД). Нам рассказали, что такой вот особенный ребенок у нас родился, и мы сразу стали учиться, как правильно вести себя, как с Кирюшей обращаться. Учились, как правильно все делать, как купать, переодевать. И теперь уже привыкли, и, слава Богу, растем потихонечку. Ну и все хорошо уже. Уже ничего сверхъестественного, как считают обычно, что «ой там»…

Раньше бывало даже по два перелома в неделю. Сейчас уже, слава Богу, ничего такого нет. Правда, вчера в ручке что-то хрустнуло, когда тревожишь, начинает плакать, но вроде бы перелома нет. Врачи посмотрели, сказали, что просто какая-то трещинка, или, может быть, вывернул что-то.

Кирюша пока еще не ходит. Он еще в утробе матери ножками бился о стенки живота и ломал их все время. Много было переломов, и они у него срастались дугами, поэтому коленки у него закруглены не в ту сторону. Врачи говорят, что, когда Кирюша подрастет, можно будет сделать операцию. А пока мы приезжаем сюда раз в два-три месяца».

Жизнь в Сибири

Незадолго до рождения Кирилла папа закончил семинарию и получил распределение на служение в Когалыме. Это Ханты-Мансийский округ, где-то между Новым Уренгоем и Сургутом. Правда, на «первое Кирюшкино лето», как называет его папа, настоятельница монастыря отпустила молодого священника в Москву. Но сейчас все семейство перебралось в Сибирь. Я, конечно же, спрашиваю, как им живется с хрупким мальчиком в Когалыме, и жду рассказа об ужасах и невзгодах. Но папа Кирилла отвечает восторженно:

«В Когалыме на самом деле сказка. Это же Сибирь, а главное сокровище тех мест —это, конечно, люди. Не нефть, не какие-то природные ресурсы, а именно люди — очень простые, очень отзывчивые, очень чистые. У нас очень хороший, дружный приход, молодежи много. У нас с ребятами военно-патриотический клуб. Мы в походы ходим, в футбол играем, в лагеря ездим. Вот у нас был летний лагерь с воскресной школой на Валааме. Мы две недели жили в лесу на берегу Ладоги. Кирюша был с мамой дома, ему путешествовать пока что рано. Еще, может, подрастет, тогда уже будем брать.

Как нам говорят врачи, для таких детей очень важно, чтобы они не чувствовали себя ограниченными в движении, в общении. Очень важно дать им веру в себя, веру в то, что все получится. Кирюшка знает, что любая его победа — большая радость для нас. Начал держать головку, начал сидеть, после перелома начал шевелить ручкой, ножкой — для нас это большая радость, он это знает и старается поскорее выздороветь, поскорее научиться делать что-нибудь новое.

Кирюшка очень любит общаться со своими двоюродными братьями и сестрами, любит смотреть, как они играют. Очень большую роль в воспитании и развитии Кирюшки играет, конечно, наша любимая мама, они с ним — не разлей вода! Словами не выразить, сколько заботы, тепла и любви дает Кириллу именно мама, а я считаю, что для любого ребенка это самое главное в жизни. Любовь побеждает все страдания, все трудности, поэтому надо больше любить своих детей, больше любить друг друга — и все будет хорошо. Потому что Бог есть любовь».

2636138
Папа играет с сыном в палате, пока через капельницу Кирюше подается лекарство. Фото: Андрей Любимов для ТД

Оправдание Бога

«Все вообще по воле Божьей происходит. Раз Господь нам дал такого Кирюшку, значит, это самое лучшее для нас. И так и есть на самом деле. И надо это перенести достойно. На самом деле, когда я рядом с Кирюшкой, когда мы вместе, речи ни о каком страдании быть не может, потому что рядом с ним, наоборот, еще светлее мир становится, и все эти трудности, которые иногда приходится переживать, мы как должное воспринимаем и не унываем, и Кирюша тоже достойно все переносит.

Я, конечно, очень хотел бы со своим сыном поиграть в футбол, да, Кирилл? Ну, как полагается… Но пока что… Бог даст, в будущем как-то удастся нам встать на ноги, но пока что этого не предвидится. Но ведь Господь же нас не для этого сотворил, не для земной жизни. Не для временных радостей, а для жизни вечной. А в вечности нет ни ущербных каких, ни больных, ни… У Бога все здоровы… (Кирюша плачет). Кирюш, ты хочешь поспать уже, да? Давай, ложись, давай, мишка с тобой рядом, ложись. (Кирюша плачет). Сейчас, смотри, сейчас… Вот! Раз, два! Шшшшш! Давай поспим сейчас, Кирюш? (Кирюша плачет). Вы подождите немножко, хорошо? Сейчас я тогда его быстренько уложу».

Пока папа укладывает Кирюшу, Наталья Александровна Белова рассказывает мне, что ждет мальчика дальше: «Кирюша тяжелый, да. Раньше дети с такой формой были почти всегда неходячие. Сейчас ситуация изменилась, нельзя гарантировать, что он пойдет, но такую цель мы ставим. И она, в общем-то, вполне достижима».

***

Папа Кирюши верит, что Господь создал нас для вечной жизни, и эта вера помогает ему жить с хрупким сыном. Но отцовская вера не избавит Кирюшу от страданий. А Кирюша страдает. Не за чьи-то грехи, не по чьей-то вине, а просто потому что так вышло. Но помимо веры у нас есть и твердое знание: Кирюше можно помочь. Как ни приземленно это прозвучит, помочь ему можно деньгами.

Регулярное лечение в Центре врожденных патологий — инфузию памидронатом и работу физических терапевтов — оплачивает Русфонд. Но в будущем Кирюше предстоит операция, а после нее понадобится реабилитация, поездки в лагерь и социализация. Этим занимается фонд «Хрупкие люди».

Он организует и оплачивает медицинскую помощь для детей и взрослых, приобретает технические средства реабилитации, проводит группы психологической помощи родителям. Также фонд организует лагеря, где собирает подростков с несовершенным остеогенезом, занимается социокультурной реабилитацией, помощью в образовании, консультирует родителей по вопросам, связанным с заболеванием.

Поддержите работу фонда прямо сейчас. Каждый рубль, пожертвованный вами, поможет детям с неизлечимым заболеванием жить полноценной жизнью. И особенно важно, чтобы это было ежемесячное пожертвование.

P.S.

Уложив Кирюшу, его папа вышел из палаты, чтобы отдельно рассказать о поддержке со стороны фонда: «Когда Кирюшка родился, нам дали номер телефона Елены Мещеряковой (директора фонда «Хрупкие люди». — ТД). Мы с ней связались, и она очень много нам рассказала, как правильно поступать, успокоила, чтобы мы не переживали. Мне кажется, для родителей очень важна поддержка на первое время. Вот как раз нам Елена ее оказала. И поэтому мы справились».

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Оригинал

Детям с тяжелой инвалидностью нужен особый уход. Их родители годами не берут отпуск, перестают встречаться с друзьями, забывают о личной жизни. В Гостевом доме в Санкт-Петербурге могут на время принять такого ребенка и присмотреть за ним.

Мальчику Владу недавно исполнилось восемь лет. У него синдром Дауна. Свой день рождения он встретил в Гостевом доме. Мама Влада Ольга подавлена и находится в глубокой депрессии. Она не справляется с домашними делами, усиленно ищет работу и мечтает о тишине. Для того чтобы найти силы, Ольге нужно немного свободного времени

***

Моя жизнь закончилась
Ольге 51 год. Но выглядит она гораздо моложе. Ухоженная, хрупкая женщина с длинными волосами. Влад — ее третий ребенок, он родился с синдромом Дауна, и первой ее мыслью было отказаться от него. Но спустя день после родов решила: несмотря ни на что она будет его воспитывать.

Жизнь Ольги поделилась на «до» и «после». После рождения сына она бросила любимую работу, перестала встречаться с друзьями. Влада не получалось устроить в детский сад: он часто болел, лежал в больнице, за ним нужен был постоянный уход.

Ольга отучилась на техника ЭВМ в 1980-х, но по профессии работала недолго: полученные навыки устарели практически сразу. Ольге приходилось зарабатывать на жизнь, продавая пальто на рынке и газеты в ларьках. Хорошую работу в офисе с приличным заработком она нашла только накануне рождения Владика.

«У меня все кувырком, не было случая в моей жизни, когда все было бы хорошо», — очень быстро и эмоционально объясняет Ольга.

Ольга три раза была замужем. В первый раз она вышла замуж в 18 лет, через пять лет брак распался. Со вторым мужем, музыкантом, жили бедно и тяжело. Тот употреблял наркотики, потом ему поставили диагноз «шизофрения». Ольга долго за ним ухаживала, терпела: «Бесконечные психушки, «Скорые», милиция, выбитые двери, окна, разбитая мебель, бесконечное унижение и нищета». В браке они прожили три года и 15 лет в разводе.

«По глупости прописала его (он был иногородним). Сначала пыталась бороться за него, потом, когда поняла, что все тщетно, — ради детей, избавиться, выгнать, выписать. Но он не хотел выезжать, а никому из его родственников не было дела. Единственный человек, который помог мне отправить его домой, к маме в четырехкомнатную квартиру, — это мой третий муж, отец Владика».

Третий муж, папа Влада, тоже музыкант, но работает таксистом. Он любит выпить, после чего надолго пропадает. Именно поэтому Ольга с ним недавно разошлась. Теперь справляется со всем одна.

У Ольги есть дочь и сын от предыдущих браков. Со взрослой дочерью она общается и видится редко, но дочь все-таки иногда помогает Ольге деньгами. С сыном в армии случилась трагедия. Ему пришлось сделать операцию на головном мозге, но пенсии по инвалидности от государства семья так и не дождалась. Подробно об этом Ольга не может рассказывать — сразу начинает плакать.

В 42 года, когда Ольга вышла замуж в третий раз, они с мужем решили завести ребенка. По ее словам, врачи просто забыли отправить ее сдать анализ на выявление синдрома Дауна во время беременности. Об этом диагнозе она узнала только после рождения Влада. Это было страшным ударом.

«Если бы я узнала про диагноз раньше, я бы не сохранила ребенка, — уверенно и печально рассказывает Ольга. — У меня была очень тяжелая жизнь. А потом уже пришлось принять его диагноз. Врачи советовали отказаться. Меня не заставляли. Мне было так плохо, что мы с мужем написали временный отказ от ребенка. И передумали через день. Все родственники говорили, что будут нам помогать. Но никто в итоге не помог. Я одна с ним осталась. Я предвидела, что так и будет. Пока он был маленький, все бабушки его любили, приезжали в гости. Потом забыли. Сейчас моя мама уже старенькая, болеет, даже памперс ему не сможет поменять. Так горько, что не могу ничем помочь ей и старшему сыну, который с постели почти не встает. Смотрю только, как они оба угасают».

Сейчас Ольга Влада ни за что не бросит: это же ее сын. Она говорит, что ей тяжело с ним справляться, и ее жизнь давно закончилась. Ольга усиленно ищет работу в интернете, но пока все поиски безуспешны.

«Сейчас государство выплачивает пенсию и пособие, на которое мы с Владиком не нищенствуем, но сам образ жизни загоняет в депрессию. На нянь, сиделок, конечно, денег не хватает. Силы угасают. Мне 51 год, — вздыхает Ольга. — Я уже смеюсь над своей жизнью. Иначе не выжить. У меня вечно какая-то усталость. Я люблю тишину. А сейчас я все издергана, раз — надо памперс поменять, раз — успокоить его, накормить. Мне даже кажется, что я хочу от него отстраниться. Он ко мне идет, а я от него. Мы с ним всегда вдвоем, одного не оставить, а так хочется иногда побыть одной!»

Ольга надеется, что на следующий год Влад сможет пойти в специализированную школу или школу-интернат. Хотели отдать уже в этом году, но из-за его здоровья снова не получилось. Но в то же время Ольге очень страшно за Влада, боится, что его будут там обижать.

Друзья Ольгу не поддерживают: лучшая подруга советовала отказаться от Владика. Ольга с ней перестала разговаривать. Да и с другими знакомыми нет желания общаться — они будут спрашивать, как у нее дела, а этого вопроса она всячески избегает.

У Ольги совсем нет времени, чтобы проверить свое здоровье. У нее болит спина, есть проблемы со щитовидной железой (так как нервная система истощена), прогрессирует опухоль в груди.

В Гостевой дом Влада она отдавала пока два раза: на одну ночь, потом на две. За это короткое время она смогла осуществить свою маленькую мечту: навела в квартире идеальный порядок, начала небольшой ремонт. Теперь вот надо заняться еще одной неотложной проблемой: у Ольги в квартире есть аварийная комната, в которой провалился пол. Она знает, что нужно подать в суд, обратиться в инспекцию. Но времени на это пока нет.

Влада здесь любят
В игровой комнате Гостевого дома Влад сидит на полу, на коврике. Он совсем небольшого роста, у него светлые волосы и усталый взгляд. На вид ему лет пять.

В руках Влад держит музыкальную игрушку, с которой почти не расстается. Мальчик часто прикладывает ее к уху, слушает «колыбельную медведицы». Он постоянно раскачивается вперед-назад и крутит большими пальцами на руках.

Влад не разговаривает и не реагирует на просьбы. Иногда он начинает громко кричать, как будто скулит. «Он так выражает свои эмоции», — объясняют социальные работники Гостевого дома.

«Это кто у нас улыбается? Влад улыбается!» — говорит и садится рядом с ним на пол социальный работник Татьяна.

Она гладит Влада по спине, дает ему резиновую кружку с чаем и пытается вытереть нос. Но Влад сопротивляется и уходит на диван.

Бывает, что Влад неожиданно начинает плакать. Тогда к нему приходит Татьяна, обнимает и успокаивает его. Это помогает: хоть Влад и вырывается из объятий, но плакать перестает. А когда мальчик начинает сосать пальцы на руках, девушка тут же несет ему печенье.

Татьяна работает помощником социального работника в Гостевом доме первый день. Она учится на третьем курсе педагогического на дефектолога. Говорит, что работать в Гостевом доме она мечтала давно.

«Мы открываем большие возможности для родителей. У нас дети могут по-новому себя показать, раскрыться. Климат в семье может улучшиться. Если дети в хорошем настроении, то и родители тоже».

Татьяна присматривает за подопечными, готовит им еду, кормит, играет с ними, меняет подгузники и укладывает спать. Как настоящая мама девушка читает книжки на ночь и ласково разговаривает с детьми.

Волонтер Максим, тоже студент, рассказывает, что Влад гиперактивный, но он легко справляется с ним.

«Я как-то сыграл ему на гитаре, и он успокоился, — рассказывает Максим. — Еще он очень любит, когда его качают в гамаке. Конечно, за ним надо следить постоянно, он любит и погрызть все, что плохо лежит, губку для мытья посуды, например. Владик, я думаю, больше аудиал, ему не нравится, когда к нему прикасаются. Но он и не агрессивен, если захочет, то пойдет на руки».

Дому нужна помощь
В Гостевом доме могут жить одновременно не более трех подопечных. Сейчас свободных мест нет. Ребенка можно оставить и на день, и на месяц. Срок зависит от того, насколько сложная жизненная ситуация у родителей. Куратор Гостевого дома Галина Вихрева рассказала, что сотрудники работают в три смены, сменяя друг друга. И пока нет возможности прикрепить к каждому ребенку по одному социальному работнику.

«Кто-то скажет: «Подумаешь, всего три ребенка!» — эмоционально объясняет Галина. — Но это очень сложно. Один мальчик у нас лежачий, другая девочка на инвалидной коляске, а Влад очень активный. Проект дорогостоящий, но он того стоит. Семьи получают поддержку. Для некоторых сутки так нужны! Эти мамы же, они как оголенный провод, в депрессии постоянно. И эта пара дней их спасает».

За год через Гостевой дом проходят около 40 семей. Каждому из подопечных, ребенку с нарушениями в развитии, нужно уделять много внимания. Социальные работники следят за ребятами, готовят им еду, кормят, укладывают спать, водят в туалет, делают с ними домашние задания.

В 2016 году 95% работы «Гостевого дома» покрывали два частных донора. Но на 2017 год финансирование пока не найдено. Деньги нужны на зарплату социального работника, семерых помощников и уборщицы.

Для Ольги несколько дней без сына стали долгожданной психологической разгрузкой. Любое ваше пожертвование, особенно ежемесячное, может вывести таких уставших мам как Ольга из депрессии, дать им немного выдохнуть. Влад сможет бывать в Гостевом доме чаще, а его мама — найти работу, пройти лечение в больнице и решить бытовые проблемы.

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Оригинал

Мамам нужен отдых. А мамам особенных детей особенно. Выход для усталых родителей — Гостевой дом, где на время принимают подопечных с нарушениями развития

Девочке Инне 12 лет, у нее ДЦП. Ее мама Олеся недавно тяжело болела и теперь какое-то время не может ухаживать за ребенком. В этот нелегкий период для семьи Инна живет в Гостевом доме. Там за ней ухаживают социальные работники, и она чувствует себя как дома. Инна скучает по маме, но признает, что ей нужно время для восстановления и отдыха.

Любовь с первого взгляда

Впервые Олеся увидела Инну в детском доме. Девочке тогда было пять лет. В то время Олеся была инструктором по адаптивной физической культуре в некоммерческой организации «Перспективы». Вообще-то она даже и не собиралась никого усыновлять, но Инна ее очаровала. «Она была такая маленькая, с большими глазками, постоянно улыбалась, и как только я взяла ее на руки — сразу полюбила. Это была искра», — рассказывает Олеся.

Несмотря на целый букет диагнозов Инны — ДЦП, эпилепсия и диффузный остеопороз (разрушение костных тканей) — Олеся взяла девочку под опеку. Это случилось спустя три года, когда у Олеси появилась своя однокомнатная квартира, где бы они могли жить. Оказалось, что у Инны есть две старшие кровные сестры, Олеся сама их нашла во «Вконтакте», и сейчас они регулярно навещают младшую сестру. Рассказывать про жизнь Инны в детском доме Олеся не любит, она словно бы вычеркнула из памяти этот период, чтобы не расстраиваться и жить дальше.


2627926
Максим помогает Инне перебраться на качели. Фото: Наталья Булкина/SCHSCHI для ТД


Сейчас Инне 12 лет, и она учится в специальном классе для ребят с двигательными нарушениями. Она умненькая девочка, только вот мешает сильная спастика: она передвигается на инвалидном кресле, не может самостоятельно сидеть, с трудом держит ручку, но зато хорошо печатает на планшете. После школы Инна получит аттестат и может поступить в институт. Сама Инна хочет быть художником, а Олеся считает, что с такой богатой фантазией она может писать рассказы, книги или стать журналистом.

Вся эта история началась с любви Олеси к лошадям. «Сначала я начала кататься, потом узнала об иппотерапии», — вспоминает девушка. Она изучала адаптивную верховую езду, а потом начала заниматься с детьми-сиротами. Сейчас она работает в службе ранней помощи в одном из детских садов Санкт-Петербурга. Олеся — специалист по движению, все ее профессиональные навыки пригодились в занятиях с Инной.


2627928
Инна на качелях

Первый раз в Гостевой дом пришлось обратиться два года назад. Тогда Инна сильно болела: перенесла четыре операции и многочисленные реабилитации. Мама с дочкой много времени проводили в больницах, Олеся не могла выйти на работу. Олесины родители помогают своим девочкам, но если просто посидеть с Инной они еще могут, то для того, чтобы перемещать ее по дому, у них просто не хватает сил. И Гостевой дом стал для Олеси просто спасением. «Я тогда очень устала, была истощена физически и эмоционально. Я отвезла Инну на десять дней в Гостевой дом. Мне было немного больно, потому что целых два года мы с Инной были вместе. Но я знала многих сотрудников и доверяю организации «Перспективы», знаю, что там работают люди с большой душой и профессиональными навыками. Так что я не сильно беспокоилась. А сама поехала на Ладожское озеро, там я участвую волонтером в пожарном проекте Ладожские шхеры. Это мои любимые места, и я смогла прийти в себя». В Гостевом доме за Инной ухаживали социальные работники: ее встречали из школы, кормили, играли, делали с ней уроки. Тут помогают семьям, которые оказались в критической ситуации, когда ребенка с особенностями развития совсем не на кого оставить. Недавно случилось непредвиденное: Олеся тяжело заболела и полтора месяца провела в больнице. И Гостевой дом опять пришел на помощь. Теперь она точно знала, что может быть спокойна за Инну. Танцуют все Инну привозят из школы на социальном такси. На пороге Гостевого дома ее встречают Максим и Мария, социальные работники. Они поднимают ее на инвалидной коляске на второй этаж. Инна застенчиво улыбается. С нее снимают куртку и везут на кухню. Максим тут же делает ей бутерброд с маслом и заваривает чай. — Не горячо? Нет, мотает головой Инна. Она говорит медленно, но отчетливо, выговаривая все звуки. А когда разговаривает, всегда улыбается. У Инны длинные тонкие пальцы, как у пианистки. Светлые волосы аккуратно забраны в пучок, как у балерины.

2627930
Инна

— Я сама, — Инна пытается наклонить трубочку, чтобы выпить чая, но немного закашливается. — Ловим, ловим. Умница, — поддерживает ее Максим. На кухне на стенде висит список продуктов, которые Инне нельзя, организм их не переносит: газировка, чечевица, горох, шоколад, выпечка, апельсины и сосиски. — Инна шикарная, — говорит Максим, — У нас никогда не бывает проблем, вот никогда. Мы с ней, бывает, часами разговариваем: про жизнь и смерть. Да-да, довольно экзистенциальные беседы. На прошлой неделе вообще гендерные вопросы обсуждали. Она просто стеснялась меня, а я ей говорил, чтобы не переживала, потому что у медика пола вообще нет. Услышав этот разговор, Инна засмеялась, но не пыталась возразить. — Ты подожди, я из тебя феминистку сделаю! — шутит Максим.

2627932
Рисунки Инны

Максиму 20 лет, он студент третьего курса специальности «клиническая психология». Выходных у него совсем нет: он работает не только в Гостевом доме, но и ездит в детские дома, и консультирует подростков в онлайн-службе. Он рассказал, что всегда мечтал помогать детям. Его первая практика была в реанимации — там он увидел детей, больных раком. Там он понял, что в помощи нуждаются не только дети, но и их родители. — Гостевой дом прекрасен тем, что ориентирован на детей, а не на их диагноз. Я был на практике в Бехтеревке (научно-исследовательский психоневрологический институт имени В.М. Бехтерева — ТД). Там ребенку с гиперактивностью, к примеру, если он плачет или кричит, вколют галоперидол. А если он не успокоится — еще раз вколют. Здесь мы сами пытаемся успокоить детей, разговариваем с ними, учим. Я вот с Инной уроки делаю. С подопечной Максим ведет себя как старший брат: шутит, заботится, через каждые 10 минут спрашивает, все ли у нее хорошо. — В туалет не хочешь? Нет? Если что, скажешь? — Я то же самое хотела сказать! Если захочу — скажу, — улыбаясь, отвечает Инна. — Ну, вот видишь, я читаю твои мысли, — радостно говорит Максим.

2627934
Инна на качелях

Больше всего Инна любит рисовать. На стене висит ее рисунок в ярко-желтых цветах, она объясняет, что это «волшебная заря», внизу листа подпись: «Инна Ш». — Я очень хочу нарисовать человека. Но у меня не получается, красками точно не получалось. Максим предлагает ей фломастеры, приносит их с листами для рисования и ставит на подставку на инвалидной коляске. Инна старательно и увлеченно выводит туловище и ноги, но из-за спастики она не может правильно держать ручку, поэтому линии получаются не плавными. Она подписывает рисунок, пишет «ноябрь» и спрашивает, как пишется буква «Я». — Моя мама очень красивая и добрая, но иногда она бывает уставшая, — с пониманием говорит девочка. — Я скучаю по ней, но ей еще нужно лечиться и отдыхать. И по бабушке с дедушкой скучаю. У них есть собака, я бы тоже такую хотела. У Инны есть заветное желание: она хотела бы исполнить танец на своей инвалидной коляске. — Я смотрела ролик, это очень красиво. Но мне говорят, что у меня не получится. Я бы хотела быть такой же сильной, как те люди. Пока танцевать она не научилась, только летать. На специальной конструкции вроде гамака или качелей, подвешенной к потолку. Максим аккуратно укладывает туда Инну и начинает раскачивать.

2627936
Максим помогает Инне перебраться на качели

— Иннуль, локоточек, осторожно, — говорит Максим. Инна хочет сильнее раскачиваться, но ноги задевают пол, это ей мешает. Несколько раз Максим переворачивает ее, то на спину, то на живот. В итоге он подкладывает батут. Инна довольна. Она лежит и улыбается, представляя, как танцует на коляске. — Инна — барышня утонченных взглядов на жизнь, — описывает ее социальный работник Гостевого дома Мария. — Она всегда эмоционально рассказывает истории из школы, там есть и ссоры, и примирения, она и плачет, и смеется. Очень открытая девочка. И вообще нормальный подросток со всеми положенными закидонами, причем продвинутый подросток. Помогаем помогать Сейчас в Гостевом доме живут трое подопечных. Детям с нарушениями в развитии необходимо уделять много внимания, поэтому социальные работники находятся здесь в три смены. Они кормят ребят, провожают в туалет, занимаются с ними, ухаживают и следят. Для многих родителей несколько свободных дней очень важны. Если вдруг случится какая-либо трагедия, болезнь, срочные дела — они могут рассчитывать на поддержку Гостевого дома. Мама Инны тоже хотела бы находить побольше времени на себя: у нее редко получается выбраться на встречу с друзьями, в кино или в театр, устроить личную жизнь. А эмоциональный отдых тоже нужен, чтобы не впасть в депрессию. В 2016 году 95% работы «Гостевого дома» покрывали два частных донора. На 2017 год финансирование пока не найдено. На год работы «Гостевого дома» нужно почти три миллиона рублей. Деньги идут на зарплату социального работника, семерых помощников и уборщицы. Даже наши небольшие регулярные пожертвования помогут мамам детей с инвалидностью иногда чуть-чуть перевести дух, а их детям — не отправиться в психоневрологический интернат. Может быть, несколько дней отдыха воодушевят маму Олесю на исполнение заветной мечты дочки, и у нее появится время, чтобы придумать, как Инна смогла бы станцевать на инвалидной коляске.

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
Оригинал

Попадая туда, будто становишься частью одной большой семьи. Фотограф Анна Иванцова побывала в игровой комнате ожогового отделения Детского ожогового центра

Игровая комната ожогового отделения детской клинической больницы № 9, видимо, сама по себе располагает к творчеству: огромный замок из конструктора на шкафу, аппликации, коллажи. Примеры всевозможной живописи на стенах: от гиперреализма к абстракционизму.

Попадая туда, будто становишься частью одной большой семьи: здесь играют, учатся, ссорятся, мирятся, становятся друзьями на всю жизнь. Здесь можно смеяться, шуметь, даже слегка хулиганить. А еще здесь нет одиночества, а есть мечты и надежды.

Для своего проекта я натягивала в игровой комнате белую простыню и фотографировала на ее фоне пациентов Детского ожогового центра. После — печатала снимки, возвращалась в больницу и просила героев нарисовать что-нибудь на фотографиях, что угодно, что им в голову взбредет.

— Саша, это корабль? Подводная лодка?

— Нет, это гигантская лягушка!

Саша нарисовал за своей спиной голову огромной лягушки: она вся полосатая, и у нее длинные голубые ресницы. Валера изобразил море и в нем — маленькую зеленую акулу. Сабрине феи подарили крылья, Даня стал звездой хип-хопа, а Никита с Левой и без рисунка были зе бэст оф зе бэстс, а теперь лишь подтвердили этот свой статус.

В игру с фотографиями оказались втянуты не только я и герои снимков, но и родители, и социальные педагоги. Пятилетняя Полина, например, написала только слово «мама», а уже ее мама Мария заполнила узором оставшуюся на листе пустоту, социальный педагог Маша немного помогла Данзану с путешествием в открытый космос, а маленькой Ясмине героев мультфильмов рисовала соседка по палате (под руководством самой Ясмины, конечно).

Теперь раскрашенные фотографии висят на стенах в палатах, а какие-то из них, к большому счастью, вместе с ребятами уже разъехались по домам.

Лева (слева) и Никита. Подружились в больнице и решили сфотографироваться вместе

null

Полина, пять лет. Рисовать ей помогала мама

Дэни, четыре года. Картина называется «Абстракция»

Илюша. Сфотографировался так, будто он — доктор

Сабрина, восемь лет. На картине превращается в фею

Ясмина. Разукрашивать фотографию помогала соседка по палате под строгим руководством самой Ясмины

Валерий, семь лет. На заднем плане изобразил море, в котором плавает маленькая акула

София, семь лет

Саша, семь лет. На заднем плане — гигантская лягушка

Даня, 11 лет. Сфотографировался как настоящий рэпер, а потом дорисовал себе недостающие аксессуары

Даша, 11 лет. Фотографировалась и разукрашивала свою фотографию два раза. Это ее первая работа

Рома, три года

Данзан. Душа всего отделения. Рисовать ему немного помогала социальный педагог Маша

Герман, три года. Сам выбирал фотографию для разукрашивания, посчитал, что здесь он получился лучше всего

В Москве действует Детский ожоговый центр, оказывающий детям не только медицинскую, но и социально-психологическую помощь. Сейчас Центру очень нужны деньги на приобретение реабилитационных материалов, компрессионной одежды, на полноценное оснащение комнат, где проводятся занятия со специалистами-реабилитологами. Вы можете помочь «ожоговым» детям, просто перечислив любую сумму — 100, 500, тысячу рублей — на работу благотворительного фонда «Детская больница».

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Как незрячие люди смотрят выставку скульптур

Подергать за нос Бродского, потрепать Пушкина за бакенбарды, погладить чуб Есенина можно в Третьяковской галерее на выставке «Язык скульптуры по Брайлю»

***

«Приехал в Третьяковку, чтобы последний раз увидеть картины, там икона была, «Троица» Рублева — мне очень хотелось ее посмотреть, и я носом ткнулся в стекло, охранники прибежали, такое началось! Когда слепнешь, начинаешь верить во все, в том числе и в Господа Бога. Думал, икона намоленная — а вдруг поможет?!» — рассказывает сотрудник реабилитационного центра «Дом слепоглухих» Константин Зобов.

2625686

Раньше незрячему было нечего делать на выставках, сегодня музеи мира не только дают возможность трогать экспонаты, но и придумывают настоящие аттракционы для тех, кто не может видеть. В Метрополитен-музее в Нью-Йорке их учат рисовать, в музее Ван Гога в Амстердаме проводят специальные экскурсии со звуками и запахами, в московском Гараже в этом году также прошла выставка современного искусства с инклюзивной программой.

Но Константин Владимирович и Богдан никогда не бывали в этих музеях. Они приехали в Третьяковскую галерею на Крымском валу, на выставку «Язык скульптуры по Брайлю», прикоснуться к оригинальным макетам памятников российским писателям. Пока мы стоим спиной к экспозиции у края балкона над входом в галерею, Константин Владимирович и Богдан ловят доносящиеся отовсюду звуки. На уровне наших глаз роскошная люстра центрального холла, Константин Владимирович об этом не знает, а Богдан может различить свет и говорит, что люстра, должно быть, даже больше, чем в Марийском театре.

2625688

Богдан приехал из Йошкар-Олы. Во время беременности его мама перенесла краснуху, и он родился с множественными нарушениями, в том числе глаукомой, из-за которой постепенно слеп. Он перенес несколько операций, а три года назад в Йошкар-Оле, в 15 лет, ему сделали неудачную лазерную коррекцию. «В больнице ничего не объяснили, просто сказали — вот вам направление в клинику имени Гельмгольца, срочно поезжайте, — рассказывает бабушка Богдана Галина Анатольевна, с которой он живет (родители зарабатывают деньги в Москве). — Мы примчались, а там нам сказали, что в результате вмешательства поврежден зрительный нерв, и зрение в течение месяца пропадет». Так и случилось.

2625690

«Я помню этот день, — совершенно спокойно говорит Богдан. — 5 июня 2013 года, проснулся рано и заметил только пятнышко в глазах. Сначала переживал, искал информацию — узнал про массажер китайский, но сказали, что при глаукоме нельзя. Еще нашел про трансплантацию, американцы делают в Гарвардском университете. После операции полгода зрение есть, а потом снова исчезает. Ну, я решил, что каждые полгода тут, — Богдан проводит рукой по затылку, — пилить не получится».

Первые месяцы после потери зрения мальчику было очень тяжело. «Он все время повторял: «А зачем мне жить? Наверное, скоро жить не буду»», — бабушка боялась надолго оставлять его дома одного, отпрашивалась домой с работы, читала ему разные книжки, уговаривала, что бывает и хуже, вот есть этот Ник Вуйчич без рук и ног, а жизнь все равно жизнь. «В квартире переставили всю мебель, чтоб ему было удобно, все ему показала, больше не двигаем, — вспоминает бабушка. — Внучка в гости приезжала, она тогда училась в третьем классе, и полдня ходила с закрытыми глазами, чтобы его лучше понять, изо всех сил старалась не открывать». Шансов на возвращение зрения пока нет, однако Богдан продолжает надеяться на изобретение какого-то волшебного средства.

Сейчас он проходит реабилитацию в подмосковном центре «Дом слепоглухих», в котором оказался благодаря фонду «Соединение». Здесь Богдан выглядит счастливым: тут есть с кем общаться, и все внимательны к нему. Разительный контраст с Йошкар-Олой, где ему приходится в основном сидеть в квартире — школу-интернат для слепых и слабовидящих Богдан заканчивал на дому. В центре Богдан осваивает информатику — обучение незрячих возможно благодаря специальным программам, озвучивающим тексты, а также специальным брайлевским дисплеям и клавиатуре. Ему кажется, что теперь его жизнь станет другой, он даже попросил оставить его работать в центре, помогать с компьютерами. Но все, что ему могут предложить — дополнительное время пребывания. Еще три недели можно плавать в бассейне («В Йошкар-Оле есть речка, тихая, спокойная, но все равно, когда не видишь, страшно»), посещать мероприятия, учиться, но главное — непрерывно общаться, петь под аккомпанемент водителя Сергея, одалживать ноутбук у соседа, благодарить за чай с конфетами в столовой, говорить людям, какие они все хорошие, делать с ними селфи, которые никогда не увидишь.

2625692

«Он еще маленький, — говорит Константин Владимирович, преподающий Богдану информатику. — Ему пока не на что обижаться. А вот когда тебе уже за сорок, и никаких перспектив — тут часто полная апатия наступает, большинство впадает в депрессию — центр их хоть как-то в чувство приводит, а то они же сидят по интернатам. Богдану еще повезло, его дома любят».

Константин Владимирович ослеп в 24 года в результате осложнений после гриппа. Он тогда был студентом, перевелся на заочное и все-таки получил диплом инженерно-экономического факультета. Тогда все было сложнее: «Если тебе была нужна книга, можно было в библиотеке заплатить денежку, они нанимали чтеца и тебе записывали на таких бобинах». Или читала вслух жена. Правда, вскоре она ушла. Константин Владимирович утверждает, что обе его следующие жены были внешне похожи на предыдущую. Откуда он это знает, если никогда их не видел? «Но я же их трогаю — форма носа, губы, скулы. Не знаю даже, как так получилось».

«Судя по эху, здесь пространство огромное, не такое, как в Лаврушинском, очень приятно слышать голоса. Так много людей пришли на выставку Айвазовского, значит, искусством интересуются», — делится впечатлениями Константин Владимирович. Но заведующая отделом образовательных программ Елена Герасимова с ним не вполне согласна, говорит, что, сделав фотографии на фоне картины «Девятый вал», «они вырываются оттуда, разгоряченные своим успехом, и кидаются на вот эту нашу выставку, где внезапно все можно трогать руками, и это производит на них колоссальное впечатление — взрослые, дети, начинают виснуть на носу у Мандельштама». Совершенно неожиданно Константин Владимирович заявляет, что он против того, чтобы оригиналы разрешалось трогать руками, даже тем, кто не может видеть, копии — да, но не оригиналы, раньше, когда он бывал в Третьяковке, так не делали. В тот последний раз «Троица» Рублева его разочаровала: «Какая-то бледная, я люблю все яркое». В Третьяковке ему запомнился «Вихрь» Малявина, «Неизвестная» Крамского и загадочный портрет Брежнева. Впрочем, Брежнев, может быть, примешался из других походов — соглашается он, ведь было это все более 30 лет назад.

Воспоминания о видимом мире с новыми впечатлениями не очень совпадают —трогая запрокинутую вверх голову Бродского, Константин Владимирович говорит, что совсем иначе ощущал «этого акына», которого никогда не любил. Любимый Есенин тоже не совсем такой, как казалось раньше: «Знаменитую фотографию с трубкой в руке я помню. Там он эффектный такой. А здесь какой-то, я даже не знаю, больше на простого мужика похож». Больше всего удивила голова Пушкина: «Здесь у него широкий нос — крючковатый такой, нависший, рот немножко больше… Вот у меня картина в голове стоит — Пушкин перед зеркалом со своей супругой. Очень мне нравится эта картина, там он красавец, а тут — уставший человек».

Богдан же не знает слова «бакенбарды» — получив объяснение, послушно проверяет на наличие бакенбард всех следующих персонажей: Чехова, Хармса, зайцев в лодке с дедом Мазаем. На выставке он предпочитает тренироваться в чтении табличек. Новые навыки, приобретенные в «Доме слепоглухих», дают ему возможность чувствовать себя полноценно. Теперь он мечтает о специальной клавиатуре, оснащенной языком Брайля, которую освоил в центре. Слышит Богдан только на одно ухо, и слух у него тоже ухудшается, так что такая клавиатура может стать его единственной связью с внешним миром, но купить ее возможности пока нет.

«Дом слепоглухих», где сейчас живет Богдан, и где работает Константин Владимирович, — это учебно-реабилитационный центр, который обучает слепоглухих инвалидов. Учат их азбуке Брайля, сначала самым простым, а затем более сложным навыкам работы со специальными компьютерными программами, которые позволяют им общаться. Со слепоглухими работают психологи, которые помогают поверить, что суицид — это не единственный выход из этой пустоты. Если научиться, можно жить. Для того, чтобы сотрудники центра могли купить нужное оборудование и заплатить специалистам, которые работают с инвалидами, нужен миллион рублей. Если вы оформите регулярное пожертвование, Богдан сможет чаще приезжать в «Дом слепоглухих» и чувствовать себя счастливым.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Главврач Детского хосписа «Дом с Маяком» Наталья Савва — о деле своей жизни, коллегах, родителях и пациентах

Как вопреки слезам и душевной боли продолжать ежечасно, ежеминутно, в любое время дня и ночи помогать тем, кого общество уже списало со счетов? Проплакать всю ночь, а утром снова улыбаться своим маленьким пациентам? Видеть смерть, но дарить жизнь? Страшное слово «хоспис» вовсе не так страшно — надежда остается всегда. Рассказывает главный врач Детского хосписа «Дом с Маяком» Наталья Савва.

«Нужно вовремя остановить лечение»

— Как получилось, что вашей работой стала помощь неизлечимо и тяжелобольным детям?

— Я всю жизнь работала в онкологии. Поначалу вылечивался один ребенок из десяти, а хотелось вылечить всех! На Западе уже были протоколы (лечения онкологии — ТД), дававшие эти возможности. Потом они появились у нас, и сразу появилось воодушевление, мы действительно начали лечить почти всех.

Прошло несколько лет, и стало понятно, что и у нас, и на Западе остается часть детей, которых вылечить нельзя ни от рака, ни от каких-нибудь других болезней: есть генетические заболевания, есть очень тяжелые врожденные пороки, есть последствия травм, с которыми дети живут постоянно, как с неизлечимым заболеванием. И вопрос в том — остаешься ли ты с этими детьми дальше, идешь с ними до конца или предоставляешь самим себе. Когда выбираешь идти с ними до конца, начинаешь заниматься паллиативной помощью.

Здесь требуется понимание, что нужно вовремя остановить лечение, оказать психологическую поддержку семье и  ребенку, лечить симптомы, вызванные болезнью, прогрессирующей в его организме. К тому же в семье возникает куча социальных проблем. Если это не онкологический ребенок, всегда есть сложности с получением пособий, оформлением разных документов. Ты становишься паллиативным врачом, когда не остаешься равнодушным к этим проблемам.

— Касательно проблем, как идет строительство первого в Москве здания детского хосписа — отдельные жильцы соседних домов вроде бы  протестовали против такого соседства?

— Здание потихонечку строится. Интересно, что тот ажиотаж обывателей, который был вначале, прошел. Это на самом деле классика жанра — знаю несколько таких примеров, когда после сообщения о строительстве хосписа жители в округе воспринимают его как место, ну я не знаю, доставки трупов или крематорий какой-нибудь. А  потом появляются письма: «Мы не хотим, чтобы наши дети и мы это видели».


Визит на дом
Фото: Ефим Эрихман

В Минске такая ситуация была в  девяностые годы — пришлось перенести здание. Жители написали петицию, что они не хотят передачи здания детского садика под детский хоспис. Обывательская дремучесть победила, и хоспис переехал за город, где сейчас до сих пор и существует. Оказалось не так плохо: от города недалеко, место хорошее, в лесу.

Стало понятно, что и у нас, и на Западе остается часть детей, которых вылечить нельзя

Но, тем не менее, общество не просто боится этого слова — оно его отторгает. Даже в случае родителей больных детей. Если им говорят, что их ребенок нуждается в паллиативной помощи, они это слово воспринимают хорошо, потому что почти никто не знает, что оно значит. Как только уточняется, что паллиативная помощь в детском хосписе, то многие родители сразу спрашивают: «Но ведь мой ребенок не  умирает?»

— Действительно, в массовом сознании «хоспис» — место, куда приходят умирать…

— 
И очень мало кто знает, что детский хоспис занимается не только детьми, умирающими в данный момент. У  нас 95% детей не умирают, а будут жить очень долго!

Более того, мы, наверное, больше других наших коллег верим в самых тяжелых детей, в которых разуверились все, даже сами родители. Мы продолжаем с ними заниматься, предлагать школы, занятия с педагогами, хотя папа или мама могут сказать: «Ну зачем, он же в таком состоянии: не разговаривает, не понимает ничего, просто лежит — какие тут занятия?» 

А мы все равно верим, что возможности ребенка безграничны. У него же детство — его нельзя просто положить как бревно на кровать. Ребенок же слышит, видит, чувствует. Значит, у него должны быть игры, учеба — все, что его бы развивало, хоть чуть-чуть тянуло вверх.

Если не получается изменить его состояние, это все равно жизнь, и ему должно быть интересно жить эту жизнь. Поэтому мы никогда не ставим крест на детях, и поэтому хоспис — это всегда про жизнь.


Визит на дом
Фото: Ефим Эрихман

Мы стараемся убрать симптомы, как-то социализировать родителей. У нас очень много отдельных клубов: для пап, мам, бабушек и дедушек, ну и для наших подопечных тоже. Например, мы  устраиваем поездки на теплоходе для семей: стараемся каждые выходные или даже в будние дни предоставить родителям возможность выбраться из  квартиры, увидеть, что есть жизнь на свете, есть другие люди в той же  ситуации.

«Все разные, но очень хорошие»

— Сколько людей из тех, кто к вам обращается, приходят сами, а сколько по направлению врача?

— Сейчас в основном сами находят. Кого направляют, иногда приходят, но они очень зажатые и настороженные. Иногда просят, если это онкологический ребенок, не говорить ему, что это хоспис. А мы не можем не говорить, потому что это неправильно, мы не можем врать уже с самого начала. И мы не та организация, где что-то страшное делают. Если человек познакомится, он поймет, что бытующее предубеждение и сам хоспис — это две разные вещи.

У нас же безразмерный рабочий день и дети очень тяжелые

— Это предубеждение имеет под собой какие-то основания?

— Я думаю, это исторически сложилось. Когда хосписы только появились, туда попадали люди, которые болели онкологическими заболеваниям и попадали уже в той стадии, когда их  называли инкурабельными (неизлечимыми) больными. А период после того, как выставляют инкурабельность, и до момента ухода из жизни достаточно короткий.

Взрослые хосписы появились в шестидесятые годы, первый детский (тоже онкологический —ТД) был открыт в 1982 году в Англии. Хосписы — это очень молодое, но бурно развивающееся направление медицинской науки. Период между инкурабельностью и уходом из жизни очень сильно увеличился, но люди этого не заметили.

Потом хосписы стали брать к себе детей с неонкологическими ограничивающими срок жизни заболеваниями. Они тоже нуждаются в комплексной помощи, когда разные специалисты работают сплоченной командой вместе.

— Расскажите о команде «супергероев» — сотрудниках хосписа. Каково им приходится?

— Они приходят из самых разных мест с  самыми разными историями и профессиями — далеко не все медики, прежде всего это люди очень небезразличные. У нас же безразмерный рабочий день и  дети очень тяжелые. В любой момент могут возникнуть самые разные проблемы, не обязательно медицинские. Мы недавно дали своим сотрудникам возможность переключать свои телефоны на горячую линию, для того чтобы иметь возможность вечером и ночью спокойно отдохнуть. Но очень многие этого не делают — верят, что им нужно держать руку на пульсе.

У нас есть врачи, медицинские сестры, психологи, социальные работники, игровые терапевты и  координаторы. Координатор — это человек, который в каждом районе объединяет специалистов в команду и контактирует с семьей.


Медицинская карта в офисе хосписа
Фото: Ефим Эрихман

Это все очень необычные люди. Каждый из них — талант, морально и духовно очень неординарный человек. Все разные, но очень хорошие. Нас сейчас 115 человек, и мы растем: нам нужны врачи, их и медсестер найти очень сложно.

— Для работы в самом хосписе нужно быть не просто медицинским специалистом, но и иметь особые навыки?

— Да, но сейчас в России нет специализации паллиативный медик. Есть месячные курсы повышения квалификации — мы их как раз недавно открыли. Но даже месяца переподготовки недостаточно. Надо подходить к этому серьезно, изучать не  только медицину, но и психологию. Нужно уметь вести трудные разговоры с  родителями, ведь помимо прочего родители в течение нескольких лет не  высыпаются, круглосуточно работают медсестрами. В таком эмоциональном состоянии они взрываются как порох, а тебе нужно уметь убеждать, находить общий язык, понимать.

Эти знания должны преподаваться, ведь чтобы человек сам до этого дошел, нужны десятилетия. Необходим профессиональный стандарт и введение специальности врача паллиативной помощи. Минздрав уже морально дозревает, хотя, с другой стороны, сейчас сокращают все специальности, учреждения укрупняют и объединяют. Но, я  думаю, это особая специальность, которая должна быть введена.

Волонтерская помощь облегчает работу специалистов?

Что волонтер захочет делать, то и будет. Ведь не все люди морально готовы работать с больными детьми, и мы даем им другие возможности. Человек может привезти какие-то вещи семье, напечатать что-то для хосписа. Мы всегда рады любой помощи, даже самой небольшой. Ведь чем меньше денег благотворителей мы потратим на какие-то организационные вопросы, тем больше мы оставим их для семьи и детей. В  постоянном контакте с командой хосписа у нас сейчас человек 150 волонтеров. Постоянно их ищем, конечно.

— Среди волонтеров есть родители детей, когда-то находившихся в хосписе?

— Есть очень много таких, но мы против этого. Потому что у них должна быть жизнь, отдельная от хосписа. Постоянно находиться здесь, значит, эмоционально переживать эту ситуацию снова и снова — сознательно или подсознательно. Зачем? Можно, конечно, изредка приезжать и помогать, но постоянно работать здесь — плохо.

«Это же счастье, когда у ребенка ничего не болит»

— Задам сложный вопрос: бывает такое, что сотрудник не выдерживает работы в хосписе, возникающей эмоциональной нагрузки?

— Да, такое бывает. В таких случаях, как мне кажется, надо уходить.

Человеку, привыкшему всю жизнь добиваться профессиональных успехов, очень сложно поставить цель не  излечивать, а улучшать качество жизни. Он думает: если я врач, значит, я  должен вылечить. Но здесь, чтобы не выгорать, надо поставить другую цель: убрать симптомы, боль.


Планерка в офисе хосписа
Фото: Ефим Эрихман

Это же счастье, когда у ребенка ничего не болит, когда у тебя получилось! И ты должен получать от этого кайф, ведь подобрать обезболивание очень сложно, а ты дал ребенку возможность жить без мучений.

Если есть хорошая паллиативная помощь, многие дети переживают поставленные им «книжные» прогнозы, чем шокируют всех. Мы этому очень радуемся! У нас, например, есть Саша с  синдромом Эдвардса (хромосомное заболевание —ТД), которой по книжке можно жить четыре месяца, а она у нас уже живет четыре года.

Чем меньше денег благотворителей мы потратим на какие-то организационные вопросы, тем больше мы оставим их для семьи и детей

Не все могут найти себя в этом: все равно людей гнетет, что ребенок неизлечим, что ему нельзя помочь. И, конечно, есть люди, которые этого не выдерживают и уходят. Это сразу непонятно, но со временем видно: человек начинает эмоционально реагировать на любую проблему, много плакать.

— Кажется,  сотрудникам хосписа требуется специальная психологическая поддержка?

— Да, это закреплено в классических принципах работы хосписа и на Западе уже облечено в обязательные к  выполнению правила. Психологическая работа со своим персоналом — это очень важно. У нас есть психолог, который раз в неделю проводит встречи с  врачами и медсестрами. Встречи, кстати, у нас проходят в «Жан-Жаке» —  владелец предоставляет нам помещение. Это среда, которая абстрагирует от работы.

На встречах обсуждают текущие вещи, волнующие людей не с медицинской, а с психологической точки зрения: общение между собой, с родителями, переживания по поводу состояния близких. Каждый из сотрудников может работать с нашим психологом отдельно.

Есть еще так называемая супервизия, когда мы приглашаем внешних психологов для работы с нашей командой и оценки со стороны: есть ли психологические проблемы у кого-то из сотрудников, какой психологический климат в коллективе.

— Обсуждаете сложные вопросы с семьями пациентов? Обычно вы для них опора, или бывает наоборот?

— Недавно у нас была лекция «Жизнь с  паллиативным ребенком». Для врачей поликлиник ее прочитала одна из наших мам.  Она рассказала о жизни до и после хосписа: поначалу это постоянный недосып, чувство зависимости от кого-то, когда ты постоянно бьешься головой об стену, понимая, что любыми путями должен достать ребенку все необходимое.


Наталья Савва в офисе хосписа
Фото: Ефим Эрихман

Этот замкнутый круг беспомощности и  зависимости очень выматывает. Помимо того, что ты не можешь вылечить ребенка, — не увидишь, как он пойдет в школу, женится, — еще и помочь ему толком не можешь. И отношения в семье становятся напряженные. Тебе кажется, что ты один, и выхода из этой бездны нет. Когда появляются хоспис и люди, готовые помочь, — начинается жизнь.

В хосписе мы пытаемся быть профессионалами и доносим до родителей мысль, что все-таки мы в проблеме разбираемся лучше. Я так и говорю своим врачам: если вы чувствуете, что вам где-то нужна моя помощь или чья-то консультация, вы не должны говорить маме, что она знает все лучше. Потому что она должна чувствовать, что есть люди, к которым она может обратиться за советом. И  вот наша мама на лекции говорит, что очень важно ощущение плеча.

«Все лежит на плечах благотворительных фондов и родителей»

— Государство помогает развитию паллиативной помощи?
— Закон, официально вводивший эту помощь, был принят только пять лет назад, в 2011 году. Детских хосписов очень мало, сейчас их стараются открывать, хотя денег почти не  выделяется, особенно на выездные службы.

Даже если ребенок лежит в  больнице, где нет паллиативного отделения, ему могут дать и кислород,  и лечебное питание в стационаре. Но как только ребенок выписывается домой, потребность никуда не уходит. Государство закупает только  средства технической реабилитации вроде инвалидных кресел — все остальное родители должны покупать сами. А они очень часто молодые, выжить им на социальное пособие, еще и закупая все необходимое, просто нереально.

Очень хочется, чтобы государство начало финансировать все необходимые материалы, питание и оборудование, которые нужны паллиативным пациентам на дому.

Есть какие-нибудь подвижки со стороны властей в последнее время?

— В этом году московское правительство подписало приказ о выделении денег в таких случаях. Поликлиники должны создавать врачебные комиссии. Комиссии решают, что ребенку нужно, и отправляют письмо в департамент, который занят закупками.

— Звучит весьма бюрократически. Такая схема работает достаточно быстро?

— Это медленная процедура. Более того, из-за того, что ее только ввели, поликлиники боятся писать, потому что не знают, что нужно тяжелым детям. Просят писать больницы, а он уже выписался. Мы пытаемся писать свои рекомендации и относить их в поликлинику, но они не всегда их принимают, потому что мы не федеральное учреждение. Но, я надеюсь, все будет постепенно улучшаться.


День Памяти
Фото: Ефим Эрихман

В регионах и такого нет, там все лежит на плечах благотворительных фондов и родителей.

— Сколько семье тяжелобольного малыша приходится тратить на медицинские расходы?

— Все по-разному. Допустим, ребенок на ИВЛ (аппарат искусственной вентиляции легких —ТД) может нуждаться в 100-150 тысячах рублей в месяц. Пособие намного меньше, там и 20 тысяч, кажется, нет — на него никто никогда не  проживет. Такую масштабную, комплексную помощь оказываем только мы.

— Многим ли семьям требуется паллиативная помощь?

— По подсчетам международных организаций в Москве таких детей минимум три с половиной тысячи. У нас сейчас 500 детей, и уже очень тяжело, потому что не хватает ни  человеческого, ни финансового ресурса, чтобы всем помогать. Наши 500 детей — это, правда, много.  Мы помогаем им всем, даже иногда заменяем медикаменты, которые дают в поликлинике. Например, если нужны противосудорожные, могут давать аналоги, а от них либо нет эффекта, либо усиление судорог. А мы ребенку покупаем те препараты, на которых он  себя чувствует хорошо. Или оборудование — его нужно не только купить, оно ведь ломается, нужно проводить техосмотр. Такими вещами занимаемся только мы.

«Для нас каждый подопечный – это здоровый ребенок с неизлечимой болезнью»

— Детей порой «выписывают» из хосписа. Значит, надежда есть?

Иногда к нам поступают маловесные детки с экстремально низкой массой тела. Из-за этого часто бывают всякие проблемы: они не могут ни сидеть, ни глотать. Прогноз ребенка неясен, но если у него стабильное состояние, в больнице его не держат. Хорошая паллиативная помощь помогает избежать осложнения болезни, дает возможность ребенку выкарабкаться на новый уровень. И через год мы  видим, что он начинает глотать, перестает нуждаться в кислороде. Такой ребенок перестает быть паллиативным, может идти на реабилитацию. Да, он  остается ребенком-инвалидом, но его неизлечимое заболевание не приносит ему такого сильного дискомфорта. Таких детей не много, но они есть.

—Но как принять то, что многих из ваших подопечных нельзя вылечить?

— В паллиативе есть такой принцип: принимать жизнь и смерть как естественный процесс. Кому-то в этом помогает религия, кому-то опыт, мудрость, обстановка, книги. Я понимаю, что если я профессионал и не могу вылечить ребенка, и уже обратилась за  помощью ко всем консультантам, перечитала литературу и поняла, что вообще нигде в мире это не лечится — я должна это принять.

Конечно, можно мучить ребенка своими постоянными обещаниями и вмешательствами, но, мне кажется, лучше попытаться принять эту ситуацию, помочь родителям начать в этом жить. Да, мы ничего не сделаем с неизлечимой болезнью, но мы стараемся, чтобы все остальное было хорошо. Для нас каждый подопечный — это здоровый ребенок с неизлечимой болезнью.

В паллиативе есть такой принцип: принимать жизнь и смерть как естественный процесс

Мы никогда не говорим «пациент» или «больной», стараемся всех называть по именам. Мы понимаем, что ребенок все равно должен расти и развиваться по возрасту. А если относиться к  нему как к неизлечимому больному, у людей появляется другое отношение: думают, что его трогать нельзя, боятся навредить.

— Родителям непросто принять такой подход?

— Тяжело, всем родителям это тяжело. Принятие — это самое сложное. Наверное, никто из родителей до конца все равно смириться не может.


Наталья Савва
Фото: Ефим Эрихман

Но кто-то пытается жить активно, а  кто-то постоянно прокручивает ситуацию в голове. И тогда им  действительно тяжело. Они могут даже начать обращаться к нетрадиционной медицине, верить шарлатанам. Желание победить болезнь приводит к тому, что ты начинаешь верить всем, кто тебе это обещает. Таких людей очень много, которые, пользуясь этим горем, берут за свои услуги деньги, а  если помочь не получается, винят тех, кто до этого лечил. И ребенку от  всех этих поездок, конечно, легче не становится.

— Уже третий год вы проводите День памяти. На мой взгляд, это необыкновенное мероприятие играет важную роль в помощи родителям, чьи дети ушли.

— День памяти очень важен, потому что в сердцах родителей их ребенок не умирает никогда. Даже если родитель адаптируется, он никогда его не забудет. Иногда кто-то из родственников может сказать: «Спрячь фотографии, зачем они у тебя стоят на столе, надо жить дальше». Не надо прятать фотографии, не надо заставлять родителя забыть ребенка — это невозможно.

Родителям часто не с кем поговорить о  своем ушедшем ребенке, потому что все боятся  их травмировать. День памяти нужен для сбора всех, у кого ушли дети, вместе с нашими сотрудниками, которые их знали.

Это не похоронное мероприятие, наоборот — очень светлое. На нем вспоминают, какими были эти дети, что они любили, как они вместе с семьей куда-то ездили. Иногда родителям надо просто еще раз проговорить момент ухода ребенка из жизни. Потому что у каждого вопрос: «А все ли я сделал, что мог?» И когда проходит время, они все равно возвращаются к этому вопросу.

Для родителей это очень важное мероприятие, когда они понимают, что все было не зря, что мы тоже помним их ребенка. И все эти символические действия, — выпустить шары, зажечь свечи, посадить деревья — они дают ощущение жизни, которая продолжается.

Каждый раз, когда мы видим, что приехала мама, и у нее все хорошо, и она благодарна — это нам невероятно приятно. Даже бывает так, как бы это ни было парадоксально, что «наши» родители более благодарны врачам после смерти паллиативного ребенка, чем иные — врачам, которые вылечили. Ведь врач для семей с неизлечимыми детьми — это их связь с их ребенком. И им приятно, что мы каждого помним и любим.

Детский хоспис «Дом с маяком» — это благотворительная организация. Любое ваше пожертвование поможет семьям с безнадежно больными детьми. Ежегодно для помощи онкобольным детям Детский хоспис нуждается в огромной сумме — около 30 миллионов рублей. К сожалению, дети будут умирать всегда, а это значит, что такая огромная сумма будет нужна каждый год, снова и снова. Пожалуйста, поддержите работу детского хосписа, оформив именно регулярное пожертвование, которое сможет помогать не один раз, а на протяжении долгого времени. Даже самая маленькая сумма: 100, 200, 300 рублей, регулярно жертвуемых вами, поможет избавить от боли кого-то из сотен смертельно больных детей, которым помогает Детский хоспис «Дом с маяком». Спасибо.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Автор: Екатерина Алипова

История о том, что женщину средь бела дня на глазах у ее детей может изнасиловать среднестатистический ублюдок, кажется плодом больной фантазии. Но она — реальнее некуда.

«У меня проблема. Помогите. Сын стал кидаться на игрушки. Как будто он их… как это сказать… половой акт имитирует. Как сделать, чтобы он прекратил?»

Она сидела на приеме у детского психотерапевта. Слышала, как за дверью в игровой зоне щебетал сын. Ей предстояло рассказать доктору правду.

«Все хорошо, Никита, не пугайся, это мы с дядей просто играем. Такая игра в борьбу. Как дяди по телевизору, помнишь?» — повторяла она, пока ее разрывал изнутри поджарый небритый мужик, пахнущий гнилыми зубами и плесневелой штукатуркой.

В тот момент боль для нее уже не имела значения. Потому что страх был сильнее. Она не знала, убьет он ее после этого или нет. В тупом отрешении перебирала в голове варианты. «Наверное, Никитка так и останется рядом с ее трупом. И тогда Витька их найдет. Хватится же он хотя бы через полчаса. Вместе ведь шли. Только бы Никитка не убежал. А то потеряется. Хорошо, хоть мелкий спит. И где, во имя всего святого, люди. Вымерли все? Когда они так нужны! Черт… А что, если он наврал? Что, если он не только меня?..»

Витька — это муж. Они возвращались с пикника вместе, когда навьюченный сумками с недоеденной едой и мусором Виктор почти на выходе из парка ускорил шаг, бросив: «Догоняйте, я у подъезда постою, покурю».

Никита — старший сын, старшая группа детского садика.

Он — человек без лица, который средь бела дня насиловал ее на глазах у детей.

Она — реальный человек, который продолжает жить с нами бок о бок. Просто ей жизненно важно остаться неназванной. Поэтому сегодня у «нее» нет для нас с вами ни имени, ни возраста, ни родного города. Тем страшнее осознавать, что «ею» может быть каждая из тех, кто вот именно сейчас рядом с вами.

«В момент насилия неизвестным человеком никогда не знаешь, убьет он или оставит жить с этим. К боли, унижению, подавлению добавляется еще и экзистенциальный ужас. Тебя истязают, а ты в это время вглядываешься в глаза собственной смерти», — говорит мне Ольга Юркова, директор независимого благотворительного центра помощи пережившим сексуальное насилие «Сестры», которую мы попросили прокомментировать эту историю.

***

Ей повезло выжить. В какой-то момент она даже испытала к нему некоторое подобие благодарности. «Не будешь дергаться, щенков твоих не трону». Не обманул. Не медлил. Не убил.

Потом уже, спустя полгода, Она поняла, как дико было это чувство. Ведь человек не просто вторгся в нее и растоптал. Он сломал ее мир.

«После акта насилия любая женщина судорожно пытается вернуть себе ощущение стабильности и власти над собственной жизнью, — объясняет Ольга. — Вот она жила, радовалась или огорчалась, но занималась повседневными делами, планировала, шла к каким-то целям. А потом в одночасье весь ее, как выясняется, хрустальный замок рушится. На него случайно наступает какой-то злобный великан. В случае насилия в общественных местах, в городе, в парках — именно случайно. Ведь этого рода насильники не выбирают жертву, они выбирают только место и время. Их задача — не попасться. Поэтому не верьте, если общество навязывает вам стереотип, что насилуют только ночью или только молодых, или только больные извращенцы. Это совсем не так.

Насилие — это агрессия, подавление другого человека. Насильник может быть в обычной жизни вполне добропорядочным. Даже слишком. Не умеющим ответить на агрессию начальства или жены. И выплескивающим все это на случайную жертву. Случайную и не представляющую для него опасности. Дети, не дети. Им это не важно. Важно, чтобы были пути к отступлению. И не было прохожих. На стороне насильника всегда преимущество: внезапность и продуманность. Он выбирает место и время. А ты лишь оказываешься не в том месте не в то время. И эта немыслимая случайность рушит всю твою жизнь.

После преступления многие пытаются войти в привычную колею. Планировать, ставить цели, жить для близких. Это попытка противостоять тому, что твою жизнь растоптали. Вроде как: раз у меня все как обычно, значит, мне не сумели навредить так сильно, как им бы хотелось. И поэтому очень многие обращаются к психологу спустя полгода-год. Когда заканчиваются силы. До этого хорохорятся. Этакие Катерины Мармеладовы. «Я сильная, я справлюсь, я вывезу». Ради любимых. Ради самоуважения. А потом в одно далеко не прекрасное утро просыпается нечто, в чем нет никаких жизненных сил. Все. Некому вывозить. Остается только месиво из депрессии и вины».

***

Когда она доползла до подъезда, куривший муж просто взбесился: «Где вы вообще шляетесь? Час до дома плетутся. Я сумками обвешанный — и то уже полчаса тут торчу. Посмотри вообще на себя. Вся в грязище. Где только валялась?» Злился. Ворчал. Нет, он, вообще, хороший. Он же не знал. Кому вообще такое в голову придет? Средь бела дня? Уже потом, когда она вылезла из ванной (Ее всю трясет, в глазах — муть), вот тогда только заподозрил, что что-то не так.

Детей она уложила, а сама никак не могла успокоиться. Даже водки попросила у мужа. Налил без звука, хотя он знал, что она никогда не пила. Ну, и рассказала…

Муж замкнулся и запил. А ближайшая подруга, с которой Она поделилась бедой, утешила, как могла: «Ну, его можно понять. Это ж какой позор, я бы лучше умерла, чем позволила такое с собой сделать. Что люди-то скажут?» А люди сказали. Первыми сказали в полиции.

«Вы б еще через год пришли. Чего дома-то сидели? Думали, это любовь, а он не перезвонил? Обиделись, решили заяву подать? А мы вам жениха ищи?» В голове не укладывалось, как это можно говорить вслух изнасилованному человеку. Даже в шутку. Но это было наяву. Это говорили люди, призванные защищать. И она больше не вернулась туда. Какой смысл давать показания тем, кто превращает прием заявления в допрос с пристрастием, кто пытается обвинить и увильнуть от работы.

А потом заговорили бабушки у подъездов. «Вон, вон, пошла. Это ж ее, шалаву, в парке нашем зэк затоптал. Витька ее — какой хороший мужик был. Работящий. А теперь, вон, месяц не просыхает». Стали тыкать пальцем, будто это она сама виновата — и в изнасиловании, и в слабости мужа. И она ушла в себя. В голове постоянно вертелось: «Лучше бы я умерла, чем позволила такое с собой сделать». Может, и правда, лучше было умереть? Витька бы нашел пацанов. И за нее ему бы стыдиться не пришлось. Может, и не запил бы. А такая жизнь ей зачем? Это же вообще не ее жизнь. Ее жизнь была до этого. А теперь…

До этого был солнечный день. У Витьки выдался редкий выходной в середине недели. Решили Никитку в сад не водить и вместе отправиться на пикник в парк. Пекли оладьи, планировали, что купить, искали складную коробку для пикника, все время хохотали. «Что мы там шутили? Не вспомнить. Просто почему-то все время хохотали. А теперь Витька даже не улыбается». Жизнь ДО была светлой, правильной, понятной и своей. А после стала грязной, серой и чужой. Каждый день напоминал, что она вовсе не в состоянии управлять своей судьбой. Откуда угодно может возникнуть пахнущий гнилью человек и отобрать у нее все — честь, мужа, спокойствие, смех. И каждое утро начиналось с одних и тех же мыслей: «Лучше бы я умерла…»

***

Дети. Только дети спасали. И целых полгода она жила ради них. Она думала, что время все вылечит. Отвечая на платные опросы в интернете, чтобы была хоть на еду копеечка (мужа уволили), она верила, что справится. Ведь с детьми все хорошо. Это же самое главное! А потом силы ушли. «Накатила мертвенная тоска и тяжесть. Рук не поднять. С кровати не встать. Только рыдать. И спустя какие-то пару дней с Никиткой начались эти проблемы. Правду, наверное, говорят, что дети все чувствуют».

«Дети действительно удивительные жизненные камертоны, — комментирует Ольга. — К сожалению, это не единичный случай, когда дети становятся свидетелями насилия (чаще, впрочем, домашнего, нежели сексуального, но алгоритм един). Есть вариант, при котором этот негативный опыт не оказывает губительного влияния на психику малыша. Этот вариант — самостоятельная проработка матерью сложившейся ситуации. Если ей действительно удалось все принять, осмыслить, прожить, она сможет дальше не транслировать свою травму на окружающих — в частности, на детей. Но такие случаи — один на миллион. Самостоятельно проработать травму после сексуального насилия практически невозможно».

Пока первые полгода она справлялась, Никитка вел себя просто отлично. А потом, когда кончились силы (она отлично помнила тот день), из садика позвонили: «Ваш сын ведет себя неадекватно. Он агрессивен, накидывается на детей, хотя потом говорит, что просто играет в борьбу. И еще с игрушками. В общем, примите меры. Иначе мы вынуждены будет на время отстранить его от посещения группы».

Примите меры. Что это значит? Какие меры ей надо принять? И что это вообще было — про игрушки? Она пыталась спрашивать у самого Никитки. Но он отмахивался: просто играю. А потом она увидела это сама. Случайно. У него бормотали какие-то мультики, он действительно просто играл, но в этой игре он ерзал сверху на любимой с детства мартышке в рост младенца, пыжился, кряхтел и… Да, он ее насиловал. А она-то надеялась, что полгода спокойствия означали, что мальчик все забыл. Это и стало последней каплей. Она кинулась искать в интернете телефон психолога.

«Когда мы беседуем с потерпевшими, мы никогда не настаиваем на том, чтобы женщина проходила консультацию у специалистов, — говорит Ольга Юркова. — Это принципиальный момент. Она только что (или полгода назад, или даже десять лет назад — но для нее это все равно «только что») пережила насилие. А насилие — это подавление, это лишение собственной воли. Именно поэтому мы просто не имеем права вторить насильнику (пусть и косвенно) и указывать женщинам, что они «должны делать». Никаких советов и инструкций. Мы можем обозначить пути или варианты действий, но решать, что делать, женщина всегда будет сама. Наша главная задача — предоставить безопасное пространство, в котором человек может выговориться, выплакать глубоко запрятанные слезы, прожить глубоко запрятанные чувства, избавиться от вины и стыда, найти ресурсы и опоры, чтобы жить дальше. Позвонившая нам может быть абсолютно уверена, что никогда не услышит от сотрудника центра слов о том, что она сама спровоцировала насильника или «притянула» эту ситуацию в свою жизнь. Она всегда и в любом случае получит сочувствие и поддержку. Наши звонки всегда остаются только между консультантами и потерпевшими. Анонимность и конфиденциальность — главные принципы работы центра «Сестры».

Хорошо, что героиня этой истории приняла решение отвести ребенка на консультацию к детскому психотерапевту. Если по рисункам четырех-пятилетки еще сложно понять, что осталось в его воспоминаниях, а что нет, то в играх раскрывается все. И если ребенок, как в вашей истории, начал имитировать сцену насилия — значит, он начал собирать негативный образ у себя в голове. И героиня правильно сделала, что обратилась к специалисту. Ведь никакое «сама справлюсь» здесь уже не поможет».

Мы не знаем, чем закончилась эта история. И у нас нет для вас хэппи-энда. Удалось ли психотерапевту помочь Никитке? Ходит ли он снова в садик к своим друзьям? Вышел ли из запоя Виктор? Остался ли с женой? Мы даже не знаем, так ли их зовут на самом деле. Мы знаем только то, что этот случай изнасилования — среди бела дня на глазах у детей — не последний. Будут еще жертвы. Не этого подонка, так другого. К сожалению, вокруг нас много жестокости и несправедливости.

Помочь женщинам, мир которых разрушен, могут в Центре «Сестры». Пожалуйста, поддержите Центр, чтобы людям, пережившим трагедию, было куда обратиться за помощью. Это очень важно.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире