Как говорят, вся поэзия делится на «исповеди» и «басни». В широком смысле.
Я бы добавил ещё один тип: «игры».
Впрочем, роль «игр» в нашей жизни и её словесности, пожалуй, сегодня превышает все радиоактивные нормы.
Исповедальность – во многом разменяна на романтические выдохи в молчащую трубку телефона и, наоборот, во включённый во всю ивановскую микрофон.
А вот притча, метафорический парафраз эпоса бытия, парабола, зависающая над пропастью совершенно без какого-либо спасительного, басенного нравоучения – это жанр сегодня, пожалуй, нечастый. Если не изгой…







Сергей Стратановский

Лесная книга
Удмуртский миф

Ну, а потом в наши сёла
Из Москвы пришли люди с ружьями.
Люди жадные, злые
К нам пришли и сказали: «Несите
Шкурки беличьи, заячьи,
              соболей и куниц нам несите.
И отдайте нам книгу,
              великую книгу удмуртов
Берестяную, лесную,
              животворными буквами полную.
Мы её увезем к царю нашему
В его дом многобашенный, дом до неба».

Спрятали мы эту книгу.
             В весях древних, в Кашкаре и Тырье
Семь годов укрывали,
             а потом всем народом решили
Сжечь дотла, чтоб царям не досталась.

И вот тогда жрец верховный
             бросил в костёр эту книгу.
Застонала она,
             а потом заорала от боли.
С дымом ввысь устремились
             её буквы звериные, птичьи.

С той поры и навечно
             только горсть её букв жива где-то.
С той поры и навечно
             отвернулись от нас боги наши.

(«Оживление бубна», 2009)
Книга задумана как собрание откликов на мифы и фольклор народов России: финно-угорских, тюркских, монгольских, палеоазиатских.




В ноябре уходящего года Сергей Георгиевич Стратановский стал лауреатом премии Фонда имени поэта Андрея Вознесенского «Парабола» (правопреемницы премии «Триумф») за книгу  «Изборник: стихи 1968-2018», изданную также в этом году в издательстве Ивана Лимбаха  (фотоотчёт с презентации – ЗДЕСЬ).


Поэт Сергей Стратановский бывал отмечен множество раз. Среди наград: Царскосельская художественная премия, Пастернаковская премия, Премия имени Н. В. Гоголя, Премия Андрея Белого, Премия Кардуччи (Италия), Премия VIII Международного фестиваля «Биеннале поэтов» «Живая легенда». Сергей Стратановский действительно знаковая фигура ленинградского андеграунда и отечественной культуры. Вместе с Виктором Кривулиным, Еленой Шварц и несколькими другими поэтами и художниками они составляли, пожалуй, центр, душу «неофициальной» культуры Ленинграда. В 1970–80-х годах Сергей Стратановский был одним из редакторов неподцензурных журналов «Диалог» и «Обводный канал»...  
 
Ещё немного информации – о семье поэта. Стратановский Георгий Андреевич, филолог-классик, перевел на русский язык «Историю» Геродота и «Историю» Фукидида. Мать С.Стратановского, Заботкина Ольга Сергеевна, была преподавателем французского языка в Ленинградском университете и также занималась переводами.


Стратановский очевидным образом избрал путь не лирика, но и не ментора, а «третьего лица», создающего эпические миры, «зеркала», в которых мы смогли бы узнать своё отражение. Если бы, конечно, были бы склонны к прочтению себя. К узнаванию себя. И к преодолению. Но – никакой дидактичности и нравоучений! «Картинка». Иди и смотри.





Человекодеревья
Марийский миф

Корнелапые чудища,
          с говорящей листвой,
          и с живой, тайнозрящей корой,
С сердцем бьющимся –
          вот человекодеревья.

Не осталось их ныне:
          переродились иные,
Стали просто деревьями,
          а другие – из леса в кочевья
Ночью, тайно ушли
          от неверных людей, что крестились
В чужеземную веру.

Но осталась в лесу
          не ушедшая с ними рябина,
Потому что любила
          молодца из деревни, охотника.
Ну, а он испугался.

В церковь пошёл он, к попу,
          рассказал про бесовское дерево.
Разъярился наш поп
          и велел изрубить топором
Эту нечисть лесную.

Криком кричала она,
          и до сих пор этот крик
Ночью слышен бывает.

(«Оживление бубна», 2009)





Сказать, что Сергей Стратановский поэт, большой поэт – будет действительно мало. Тут уже дело не только в поэзии. А в том, что Стратановский – как архитектор, художник, кукольник, демиург – запросто берёт и выстраивает модель мира целиком. И – как ребёнок и бог – играет куклами этого вертепа.
А главное, выдергивает из обыденности, замыленности чувств и смыслов – нас, читателя и слушателя – и опускает посеред этих кулис и башен. И мы озираемся – будто оказавшиеся вдруг на Нептуне…




Вяйнямёйнен и русский князь

На ладье лебединой,
По реке долгой, длинной,
            на север, лесами обильный,
Русский князь – витязь сильный –
К Вяйнямёйнену старому
            приплыл со своей дружиной.
И сказал русский князь:

«Помоги нам, кудесник старый,
Бьют нас татары,
            жгут наши села и нивы,
Города разоряют,
            лучших людей в плен уводят…
И мы просим тебя, заклинатель старый,
Послужи нам силой своей волшебной.
Знаю, можешь ты словом мощным
Мор наслать на народ искони враждебный».

И ответил ему Вяйнямёйнен старый:
«Слово лечит, а не губит,
            слово строит, а не рушит.
Словом я ковал железо, словом я ладью построил,
Но убить не смеет слово
            никого на целом свете.
Я пойду к тебе на службу, русский князь,
Только воином обычным в твое войско,
Ибо сила моя тяжела мне стала,
И хочу сойти я к смерти,
            к Туонелы водам черным».

«Жаль», – ответил ему русский князь.

(«Оживление бубна», 2009)






Нам, конечно, представлены и вполне конкретные чудеса, бывшие некогда пылью буден – детали и хвосты культуры, истории, мифов ли, или газетных новостей. Но ведь главное – это сам «слон», его нависание над нами, его дыхание нам в спину, трубные раскаты его хобота в небе… Главнее – театр выстроенного поэтом мира. Который говорит нам больше, чем озвучивают раздираемые страстями и обстоятельствами марионетки. И, возможно, эта самодостаточная конструкция обнаруживает больше тайн и глубин, чем загадывал автор. Так это и происходит.






* * *

В год агрессии нашей
мы истребляли мечами
Жителей этой земли,
данной в наследие нам
Господом нашим…
Ели мы их виноград…
пили воду из ихних колодцев
Черен был облик земли,
но остались в живых её боги
И вот теперь по ночам
Ходят они среди нас
безъязыкие, страшные боги
Ходят и смотрят на нас,
пристально смотрят на нас

(«Смоковница». «Библейские заметки». 1982)






Совершенные, невероятной силы и образности структуры – вытачиваемые на наших глазах миры – ещё более значимы и живут дольше, даже чем вино мыслей и тем, гулко плещущееся в этих, таких реальных, кувшинах. Они сродни мирам страстей и идей в греческих трагедиях. Сродни «сделанным» картинам Филонова. По-моисеевски монументально-косноязычным притчам Платонова, Заболоцкого. Сродни  жестким хукам без пояснений – диагнозам человечеству, просвечивающим в фильмах Отара Иоселиани…







Брат-медведь
По мотивам нивхского мифа
 
Брат мне приснился.
Мой умерший брат мне приснился.
Я в лесу заблудился,
          одинокий охотник, стремящийся
Царь-медведя убить
          и недышащим им накормить
Всех людей голодающих.

Я в лесу заблудился,
И мой брат мне явился
          в чащобе лесной как живой
И повёл за собой
          в чум чудесный, к Хозяину леса.

И увидев меня
          так сказал мне Хозяин лесной:
«Власти нет надо мной,
          я один в этих зарослях властвую,
Всем зверям господин…
Отвечай мне, в кого же из них
Ты стрелять собирался?»

«Царь-медведя хотел я убить, господин».

«Что ж, пусть будет по-твоему».
          И, на брата рукой указав,
Приказал: «Одевайся».
Страшно брат побледнел,
Но кивнул, повинуясь,
          и шкуру медвежью надел.

И не стало вдруг брата:
Вместо брата могучий медведь
Появился и сразу же вышел из чума,
В лес пошел, не взглянув на меня.

Я очнулся от сна
          и теперь говорю вам, охотники:
Я, как женщина, буду
          следить за огнём в очаге,
В лес с ружьем не пойду,
          про силки и приманки забуду,
Братьев кровь не пролью…
          Ну, а вы продолжайте, охотники,
Убивать ради мяса,
          жизни губить ради пищи.
Ведь иначе не выживешь.

(«Оживление бубна», 2009)



Коровницы и пиры королей, философы и петровы, народы и волхвы – эти фигуры-знаки, петрушки – то ли несут коды и ключи к механизмам вселенских тайн, то ли являются заводными пружинами чёрных дыр разрушения этих замыслов…
Миры, завораживающие, как те, воздвигнутые странным безвестным гением, деревянные и каменные идолы. Оживающие страстными куклами вечного вертепа…







Нисхождение шамана

Это я, шаман сильный,
В воды мрака вошёл, в море смерти нырнул и сошёл
В нижний мир, мир ущербный,
          за душою жены любимой,
За душою, похищенной
          злой богиней, владычицей мира без солнца.
И сказала богиня: «Дай свою душу в обмен, шаман,
На её, сокрушенную
          русской водкой – отравой всесильной.
Станет здоровой она, станет смеяться как прежде
И на шкуре лосиной
          тебе отдавать своё тело голое.
Но шаманом великим
        ты больше не будешь как прежде,
И по Дереву Жизни
          не будешь под землю спускаться,
И на небо не влезешь,
          а будешь болеть и спиваться,
Презираем богами и всеми людьми презираем».

Я сказал, что согласен.

(«Оживление бубна», 2009)




«В стихотворной практике Стратановский далёк от традиционализма, не будучи в то же время, что очень существенно для понимания природы его поэзии, сторонником авангардистских, тем более пост-постмодернистских, крайностей. Ему чуждо понимание искусства как иронической игры со знаками культуры. Искусство – и прежде всего поэзия – имеет, полагает Стратановский, прямое отношение к онтологическим ценностям человеческой жизни: к любви, к радости, к горю, к вере и неверию» (Андрей Арьев).






Сомнения волхва
                  Е.Пудовкиной 

Нет, ни за что не поеду
      и россказням вашим не верю
Что за младенец грядущий?
      Стар я уже и устал
Трудно без помощи слуг
      нынче мне сесть на верблюда
Знаю: в гостиницах грязь,
      на дорогах – разбойники, воры
Нет, не поеду, увольте.
      Впрочем, в каком это месте?
Ах, в Вифлееме. Не слышал
То-то, должно быть, клоповник
      и глухомань
Не поеду.
Впрочем, звезда, говорите,
      новая вдруг появилась
На небосклоне горит…
Может быть, знаменье вправду?
      Может, слухи не так уж нелепы?
Может, поехать?..
      Эй, слуги,
Где мой любимый верблюд!

(1981. «Смоковница»)





* * *


И было две сестры,
        две верующих истово:
Одна – в Христа,
        другая – в Ленина,
И жили они врозь
        и в разных городах,
Но переписывались,
        разные миры
Стараясь помирить…
        Одна душа двойная
Дышала в них, не понимая
Саму себя…
        А умерли они
В одной больнице:
        первая – с молитвой,
Вторая – с руганью на Бога и на мир,
Столь плохо созданный,
        что сам Ильич-Кумир
Его не победил, не обновил, и умер.

(Граффити, 2011)




Стратановский в разных книгах обращается к той или иной культурной мифологии, прошлого ли, или сегодняшнего информационного шума. Но, разумеется, это лишь способ увидеть то, что ранит и волнует сегодня, это процесс наведения метафорического фокуса и приём остранения. Чтобы дать человеку шанс узнать себя в зеркале. Чтоб вспомнить главную ценность: человеческое начало, во всех веках и мифах, вступающее в конфликт с разрушительной «высшей» миссией насилия, врага-зверя, или дракона-государства, бесконечно и внепланово требующего в жертву новых чад. Боги деревьев ведь покинули нас… Оставив с ножами и скрепами рабства…





Исаак против Авраама

Бог или ангел случайный
Мимолетящий,
        тогда удержал его руку
Я не знаю и знать не хочу

Вряд ли кому интересны
Нынче эти разборки
Но всё ж расскажу по порядку.

Утром проснувшись
Вышел я из шатра и увидел:
Двое наших рабов,
        двое юношей, купленных нами
На базаре в Салиме
        топорами халдейскими рубят
Для всесожженья дрова

Рядом отец Авраам
        над точильным склонившийся камнем
Тёмный как туча на небе
        точит свой Богонож

«Разве праздник сегодня, –
        спросил я тогда Авраама, –
Почему ты, отец,
        приказал заготовить дрова?
Точишь нож, для чего?
        Неужели Господь захотел
Снова жертвы внеплановой?»

Ничего не ответил отец
Лишь рабам повелел мне на плечи
Дров вязанку взвалить
        и пошли мы вдвоём по дороге
В землю Мориа
Шли мы три дня и три ночи,
        и вот наконец перед нами
Гор появилась гряда
        и опять я спросил Авраама
«Где же тот агнец, отец,
        что назначен на кушанье Богу?»
И опять не ответил отец





Только тогда,
        когда дикой тропой мы взошли на какую-то гору
И дрова разложили,
        только тогда я взглянул
Аврааму в глаза
        и увидел глаза человека
Ставшего тигром
Хищным прыжком
      прыгнул он на меня. Я упал
На поленья ничком,
      потеряв от удара сознанье
И очнувшись увидел,
      что вервием жертвенным связан

От коленей до плеч
То ли ангел случайный
Мимолетящий, тогда удержал его руку
От прямой уголовщины
      или грозный раздумал Господь
      чавкая есть мою плоть
Я не знаю и знать не хочу

«Мальчик мой долгожданный, –
      отец лепетал со слезами, –
Мальчик мой Исаак
      ты спасён от Господних зубов
За моё послушанье,
      за хожденье мое перед Богом
И отныне наш род
      воссияет в пустотах веков
И по Божьему слову
      та область, где странствуем ныне
Станет нашей землей»

Я не ответил.
      Я молча, по скользкой тропе
Стал спускаться в долину

(«Смоковница». «Библейские заметки». 1990)



В дополнение к некоторым моим скромным, сопровождающим стихи репликам, вместо них, я позволил себе экспромтом сделать графические «комментарии», приведённые здесь в качестве иллюстраций. Иллюстраций внутреннего борения во мне, читателе, и в персонажах. Борения эмоций – и идей, своих правд – и вечных истин. Нарочито ломаных обэриутских или архаических ритмов – и гомеровского звукового потока. Стихии, уносящей за собой. Надеюсь, и вас…








Оживление бубна

сибирский шаманский обряд
Русской водки плесни
      на свой бубен, шаман сибирский.
Оживёт кожа бубна,
        обод его оживёт.
Запоёт его обод,
        вспоминая, как деревом жертвенным
Рос в тайге, ожидая,
        когда по веленью богов
Его люди срубят.

Русской водки плесни,
        напои кожу бубна, шаман.
Запоёт захмелевшая,
        вспоминая, как гневной олéнихой
В дуло смерти глядела,
        не зная, что будет жива
В звуках бубна безудержных,
        в песне своей послесмертной.

(«Оживление бубна», 2009)





Слово строит, а не рушит… Хотелось бы, чтоб так было.
Нового и благого – в новом и благом!













Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире