Когда с Никольской колокольни
ударят тонкие часы,
забудешь, Господи, как больно
нас время бьёт. Но так чисты
прикосновенья меди к ветру,
и звон, скользящий вдоль канала,
подобен верному ответу
на тьму невысказанных жалоб.

(Виктор Кривулин. 1972)



Был такой период, где-то сразу после перестройки, когда в петербургском метро, подхватив, кажется, парижский креатив, на окнах вагонов разместили стихи русских поэтов, классиков и даже современников. Именно это стихотворение Кривулина, среди Тютчева, Пушкина и других наших поэтов, носилось по тоннелям подземки, тряслось вместе с терпеливо прижавшимися друг ко другу в часы пик пассажирами. В часы пик, в часы поэзии, спустившейся под землю. В люди.



Анатолий Васильев. Портрет Виктора Кривулина. Силуэт:




9 июля Виктору Кривулину исполнилось бы 75. В петербургском музее Достоевского состоялся вечер, посвященный поэту. А также концерт и выставка-экспромт: несколько художников, из друзей поэта, принесли работы (в основном без прямого отсыла к творчеству и жизни Виктора Борисовича, просто в знак памяти), а музыкант и композитор Вячеслав Гайворонский сыграл свои импровизации. В театральном зале друзья и читатели поэта поделились воспоминаниями. И, конечно, почитали стихи. Вёл вечер Михаил Шейнкер, близкий друг Виктора Кривулина и Ольги Кушлиной, вдовы поэта. 

Все выступавшие подчёркивали, что Виктор Кривулин был не только поэт, значимый поэт мЕста и времени, поэт андеграунда, поэт так называемой «второй культуры» – то есть неофицальной. Он был и очевидным энергетическим центром неофициозной, «непечатной» (непубликуемой), альтернативной жизни Ленинграда. Он (и группа его творческих единомышленников по «связи времён») был «мостом» к культуре прошедших эпох, вычеркнутой советским форматом, а также к текущей жизни мировой культуры. И связующим звеном между людьми разных творческих интересов – художников, музыкантов, литераторов и всех встречных на его бурном пути. Это была эпоха «из рук в руки». И Кривулин, активно впитывая время и вовлекая в свой круг людей, щедро делился, угощая обитателей отдельных интеллигентских «кухонь» и коммуналок своими друзьями и заезжими гостями.



На вечере к 75-летию Виктора Кривулина (1944-2001). Музей Достоевского, СПб, 10.07.2019:




Вот некоторые из выступавших близких друзей Кривулина.

Поэт Сергей Стратановский, художники Анатолий Васильев и Анатолий Заславский, поэт Тамара Буковская… Художник и поэт Валерий Мишин, иллюстрируя взаимосвязь искусств в творчестве Кривулина, остроумно интерпретировал один из стихов Кривулина в контексте известного джазового альбома Майлза Дэвиса «Kind of Blue».

Скульптор и живописец Марина Спивак вспоминала о тесном общении Кривулина с их семьей (чему была свидетелем и соучастником с детства), с отцом, скульптором Львом Сморгоном, автором скульптурных портретов и надгробия поэта. Марина Спивак представила свой проект памятника Виктору Кривулину, возможно, для сада Фонтанного дома.

Художник и поэт Светлана Иванова, куратор выставки, пообещала книгу воспоминаний.

Выступили и прочли стихи литератор Григорий Беневич, поэты Борис Лихтенфельд, Валерий Черешня и молодой поэт Илья Лапин, филолог и литератор Ольга Кушлина…


Воспоминание – процесс сообщающихся сосудов… Да и кто  кого вспоминает: мы – ушедших, или они нас, обретя и составив собой то, «чего для нас пока что нет»...

Мы ли пьём из кувшинов или кувшины нас… – как цитировал из Пауля Целана Сергей Стратановский, сравнивая образы Целана с одним из стихотворных образов Кривулина…


те кто возвращается во снах
бабочкою об одном крыле
как перелетели этот страх
снова очутиться на земле?

посреди крыла – раскрытый глаз
по краям – дрожание письма
видят ли они, уснувших, нас
или в них живёт сияющая тьма

и глядит само в себя глазное дно
и во сне такой бездонный свет
словно пишут нам что всё обретено
всё – чего для нас пока что нет

(1998)



Светлана Иванова специально для выставки написала портрет дома, известного культурному Ленинграду-Петербургу, в котором обитал Виктор Кривулин, в котором жизнь фонтанировала…


Света Иванова. «Дом Виктора Кривулина». 2019:





Время у Кривулина (да, на самом деле, и для каждого из нас, если, отрешившись от суеты, остановить мгновенье) не некая эфемерная штука, даже не виртуальный, хотя и вполне разменный биткоин, а явственно осязаемая и эмоционально наполненная плоть. Ускользающая, но воскрешаемая памятью. С проступающими пятнами понаделанных нами дел, или прожитого всуе...


...Я Тютчева спрошу, но мысленно, тайком –

каким сказать небесным языком
об умирающей минуте?

Мы время отпоём, и высохшее тельце
накроем бережно нежнейшей пеленой…
Родства к истории родной
не отрекайся, милый, не надейся,
что бред веков и тусклый плен минут
тебя минует – веришь ли, вернут
добро исконному владельцу.

И полчища теней из прожитого всуе
заполнят улицы и комнаты битком…
И, чем дышать? – у Тютчева спрошу я, –
и сожалеть о ком?

(Я Тютчева спрошу, 1970. Отрывок)



Света Иванова. Из серии «Апокастасис. Утраченные маскароны Петербурга»:




Не отрекайся от родства с историей. Но и сегодняшний день это наш будущий портрет дориана грея. Если не позаботиться о нём достойным образом. Кривулин успевал бывать и в прошлом, и в настоящем, и в будущем.

Ольга Старовойтова напомнила, что Кривулин однажды даже поучаствовал в выборах. К этому его подтолкнула Галина Старовойтова, упрекнув, что «нормальные люди» почему-то считают, что политика не их дело. И Кривулин так же энергично, как делал всё, ринулся в бой…

Дмитрий Григорьев выразил благодарность за то, что Кривулин, успевая порадеть и о будущем поэзии, способствовал вхождению в поэтическую среду целой плеяды молодых авторов.

Художник, поэт, сопредседатель «Пушкинской-10» Сергей Ковальский рассказал, что Кривулин принял горячее участие и в становлении этого известного нонконформистского арт-центра художников, поэтов и музыкантов, создание которого – как сказал Ковальский – осталось чуть ли не единственным достижением так ожидавшихся демократических перемен. В этой связи Ковальский подчеркнул предвиденье Виктора Кривулина («которого всегда интересовало будущее»), отметив, что ещё в 94-м году на пресс-конференции арт-центра поэт предрёк скорый политический откат  общества назад.


садись придурок на пригорок
пиши придурок пЕИзаж
родной деревни Кьеркегорок
где после хая и разборок
царят хаОс и раскардаш

сажусь пишу читаю канта
малинового. На штанах
пузЫрится, пестрит ландкарта –
штандарты царские, сплошная пропаганда
приватной жизни в четырёх стенах

при вате женщины, мужчины при оружье
и все твердят прощай прощай прощай
село родимое икра моя белужья
когда-то осетровый край

(Вид на родное село, 1999)



Анатолий Васильев. «Виктор Кривулин читает стихи в Музее сновидений». Холст, масло:




Воспоминание – эта крыса-совесть, солярис или ностальгия по утерянному парадизу (утерянному ведь наверняка по лично твоей вине) приходит к тем, кто «болью духовной мучиться готов»...


Но то, что совестью зовём, –
не крыса ль с красными глазами?
Не крыса ль с красными глазами
тайком следящая за нами,
как бы присутствует во всём,
что ночи отдано, что стало
воспоминаньем запоздалым,
раскаяньем, калёным сном?

Вот пожирательница снов
приходит крыса, друг подполья…
Приходит крыса, друг подполья,
к подпольну жителю, что болью
духовной мучиться готов.
И пасть усеяна зубами,
пред ним, как небо со звездАми –
так совесть явится на зов.

Два уголька ручных ожгут,
мучительно впиваясь в кожу.
Мучительно впиваясь в кожу
подпольну жителю, похожу
на крысу. Два – ГоспОден суд –
огня. Два глаза в темноте кромешной.
ЧтО боль укуса плоти грешной
или крысиный скрытый труд,

когда писателя в Руси
судьба – пищать под половицей!
Судьба пищать под половицей,
воспеть народец остролицый,
с багровым отблеском. Спаси
нас, праведник! С багровым ликом,
в подполье сидя безъязыком
как бы совсем на небеси!

(Крыса, 1971)



...Но парадиз нашей милой повседневности (или привычной гоморры? – это зависит от отношения к «кувшину») – жил, жив и будет жить.



Анатолий Заславский. «Трамвай на Садовой». Холст, масло:




Кстати о повседневности и её кураже. Лев Лурье поведал собравшимся о том, что они с Кривулиным активно и профессионально занимались «подпольным» репетиторством. Льву Лурье порой казалось, что Кривулин всё выдумывает – такими невероятными сведеньями сыпал Виктор Борисович – но Кривулин доставал один из томов «Брокгауза и Ефрона» и, к изумлению историка Льва Лурье, всё заявленное подтверждал.

Поделилась воспоминаниями и Наталья Туймебаевна Ашимбаева, директор музея Достоевского, который с давних времен был культовым культурным центром, в том числе и тогдашней андеграундной жизни. Там (как и теперь) проходили философские конференции, поэты читали стихи, выставлялись художники, в «отворённые окна» глухого музейного подполья «играли арфы и звенели гитары», то бишь выступали авангардные, джазовые и рок-музыканты – Курёхин, Гребенщиков, Чекасин…


хоть бы кто-нибудь хороший
к нам пришёл бы и сказал:
жить не страшно жизнь короче
прыснувшего от зеркал

зайца солнечного… что ж ты
поворачиваешь вспять?
взяли банки взяли почты
взят вокзал – чего с них взять

пусть берут-перебирают
да только окна отворят –
сразу арфы заиграют
и гитары зазвенят

(Хоть бы кто)



Александр Позин. «Композиция». Объект. Дерево:




Что делает «кувшин» одушевлённым? жажда? что делает одушевлёнными нас? сочувствие, обнаружение глаз у серых расходных масс, доживших до времени нашего сопереживания…


в марте – хриплое зренье, такое богатство тонов
серого, что начинаешь к солдатам
относиться иначе, теплей, пофамильно, помордно:
вот лежит усреднённый сугроб Иванов
вот свисает с карниза козлом бородатым
жёлтый пласт ЛеверкУс, Мамашвили у края платформы
чёрной грудой растёт, Ататуев Казбек
переживший сгребание с крыши, трепещет
лоскутами белья в несводимых казарменных клеймах…

Каждый снег дотянувший до марта – уже человек
и его окружают ненужные мёртвые вещи
а родители пишут ему о каких-то проблемах

да и письма их вряд ли доходят

(Плачьте дети, умирает мартовский снег, 1998)



Лев Сморгон. «Канал Грибоедова № 2», Холст, масло:




Принципиальное наведение мостов над бурными или замёрзшими, застывшими реками – над разрывами – во многом, собственно, и есть поэзия. Поэзия и сила жизни.


На вопрос удивлённый
не ответ, а повтор,
лес лежит удлинённый
протяженьем озёр,

и речная излука,
незаметно двоясь, –
продолжение звука,
не порвавшего связь

между криком и эхом,
где вопрос и ответ,
удлиненные бегом,
расстояний и лет,

не имеют разрыва
и звучат как повтор
в продолженьи залива
в протяженьи озёр.

(середина 1960-х)

Именно этот текст на вечере «положил» на Майлза Дэвиса Валерий Мишин.



Георгий Мудрёнов. «Фонтанка с Аничкова моста». Холст, масло:




Случались у Кривулина и, можно сказать, иронические тексты. Вот стихотворение, написанное ещё до эпохи спама и фейк-ньюс, чем, увы, во многом обернулось информационное общество, от которого мы ждали большей содержательности. Но поддались этой подмене легко, впрочем, как и в былые эпохи, имея склонность заполнять своё внимание историями про людей с пёсьими головами и делая для себя далеко идущие «политологические» выводы.


Краем уха по радио (надо ж теперь торопиться!)
я услышу, что Моцарт серьёзно собрался жениться,
что невеста его, юнгефрау Констанца, коварна, –
и поэтому, видимо, был арестован Сукарно.

Я пальто расстегну, задержавшись у радиоточки
и услышу в таинственном треске земной оболочки
чуть торжественный голос, хотя и с оттенком трагизма,
что жена у Сократа, увы, оказалась капризна,
и поэтому в Перу был выстрелом в спину убит
адвокат знаменитый, по коим вся Куба скорбит.

Я и шапку сниму (бесполезно, куда собираться?)
ведь повсюду магнитные бури и протуберанцы,
и динамик хрипит, и тоскует трудящийся Бах,
что детей у него, что в Одессе бродячих собак –
и грудных, и усатых, и всяко, – и конных, и пеших,
...и поэтому я окажусь, вероятно, повешен.

(Вывод)



Марина Спивак. 1. Проект памятника Виктору Кривулину. Бронза. 2. Из серии «Будни и праздники». Холст, масло:





«Только б не было войны», «Потерпи, душечка», «Пока что не про нас», – этот вечный рефрен отворачивающихся глаз среди помпеи… неизбывен в нас и вечен. Кривулинская тема 80-х – «время женское и время мужское» – резонирует такими же ударами колокола и сегодня.


Не ходят письма. И война в горах, –
он говорил, когда пустили в отпуск, –
занятие пустое, так, рутина.

Безвылазно в казарме. Вечный страх:
а вдруг дизентерия? Всё опрыскать!
Повсюду хлорка: знаешь ли, мужчины

народ неаккуратный. Там дичаешь
за первую неделю, а вторая
и сотая уже неразличимы.

Я до того дошёл, что дней не отличаю.
Где пятница? где воскресенье? Рота,
построиться! – и всё. Какие развлеченья?

Случается, придёт приказ
об усиленьи воспитательной работы –
читаешь, радуясь: пока что не про нас.

В соседней части были два таджика –
бежать пытались, их потом нашли
с глазами выколотыми, орущих безъязыко,

валяющихся, как мешки в пыли.
Там самострел. Здесь – лейтенант подстрелен,
есть подозренье – кем-то из своих.

Туземцев не видал. От всей природы
одна жара, жара уже в апреле,
и прелая вода в любое время года.

И прорва прочих радостей простых

(Новый Адам. Война в горах. Адам и Ева, 1983)



Леонид Симоновский. Портрет Виктора Кривулина. Карандаш:




Лента мёбиуса ведомых на «вставание с колен» и воскресение в имперской жертвенности – эти чётки перебирает управляемый хищными «кувшинами» хаос… Или всё-таки сами мы – склеиваем восьмеркой хвосты этого конвейера?..


недостаточно ещё остервенели
но кругом тоска по сталинской струне
духовая музыка одетая в шинели
марширует как во сне

ей пока что некуда приткнуться
округлённо-блещущим плечом –
но войска восстанут мёртвые проснутся
призрачная жизнь забьёт ключом

слышишь гул из ямы оркестровой?
всё настроено для гибели всерьёз:
в батальоны строится в гимнические строфы
мирной жизни временный хаОс

светло-серая шагающая вечность
нас равняет – мы в порядке мы в строю
мы прощаемся, но я-то знаю: встречусь
в императорском раю

с любяще-слепящим долгим взглядом –
вот мы входим гипнотической толпой
поквадратно выстроенным стадом
в сад надежды неземной

перед нами луг вечнозёленый
барабанные шеренги царских лип
излучая свет волнуются знамёна
и от металлического звона

сотрясается душа… излучина, изгиб
жизни – вот за поворотом
надпись пО небу над замершим народом:

«Ты не Ожил, воин, если не погиб!»

(Время женское и время мужское, 1983)



Леонид Симоновский. «Огни». Акварель:




Говорят, вначале было слово. А далее – молчание, говорят…
Покуда… не выйдет Слово из-под спуда.


Лицо пылающего снега
обращено в пустые небеса,
где время движется – то сани, то телега…
Полозьев посвист, грохот колеса.
Маячит дым последнего ночлега.
Туманной полосой ползут леса –
там волчья шерсть земли привстала на загривке.
Вороньей стаи чёрные обрывки.

И птиц сожжённая бумага,
звенящий пепел прошлогодних гнёзд,
над полем крУжится, горчит в губах оврага,
летит, как мост разорванный – как мост
над пропастью; и нет бесследней шага,
чем вслед за птицами исчезнуть в бездне звёзд,
невидящих, невидимых покуда
не выйдет в сумерки нам Слово из-под спуда.

(1972)



Николай Симоновский. «Разговор». Из серии «Люди». Холст, акрил:




выплывут совсем не те
лИца книги разговоры
жили, скажут, в нищете
были взяточники, воры
сбиты в тесные стада
мазаны единой краской
современники стыда
и какой-нибудь кампании афганской

может быть и среди нас
ангел проходил Господен
не узнали. скрылся с глаз
там в одной из подворотен
чиркнул спичкою, погас –
и во тьме кромешной ходим

(1982)



Николай Симоновский. Портрет Виктора Кривулина. Фломастер:




Время женское и время мужское, время Слова и время молчания…

Да, время, по Кривулину, материально, осязаемо на ощупь, имеет запах и вкус. И рукотворно. Оставляет после себя Сады света и тумана – или руины, сводки «не тех» смыслов и «имён»...

Время, в сущности, и есть стихи (и прочая музыка). Наши воплощенные сны, освобождённые из-под спуда. Хоровод созвездий, отделяющих живое от мёртвого. Мост над пропастью молчания – в звучащее будущее.


Во дни, когда стихам и странствовать и течь,
в те дни, когда стихов никто не спросит,
и в эти вечера – скорее бы их с плеч! –
когда едва слышна и обмелела речь,
лишь серебрится слабо… Как выносят
молчание две полости ушных?
Не море ли шумит, как в раковинах, в них?

И в эти дни, да и в иные дни
стихи живут, как шум, – то громче, то слабее…
Что нам до них? Касаются ль они
до нашей жизни, спрятанной в тени
иль явленной, как висельник на рее?
Какой размер раскачивает тело,
хлопочет в парусине грязно-белой?

Прекрасный? Да. Свободный? Да. Плывёт
над фосфорической похлёбкой океана
мерцающих созвездий хоровод,
чуть видимых сквозь пар, касающихся вод
ступнями лёгкими из света и тумана…
Настолько разве призраки бесплотны,
или стихи, когда они свободны
ото всего, что в нас погибшего живёт.

(1971)



Лев Сморгон. Портрет Виктора Кривулина:




Вечен Бог, творящий праздник
Даже смертию своей.
Умирает соучастник,
Ученик его страстей.
Но цветами воздух полон!
Между стЕблей заплетён
Свет с весёлым произволом,
С телом гибким и глаголом
Жизнью связанных времён!

(1973)

(музыкальный набросок 90-х по стихотворению – ЗДЕСЬ)



Подробнее о вечере и выставке в петербургском музее Достоевского к 75-летию легендарного поэта ленинградского андеграунда Виктора КривулинаЗДЕСЬ

В конце фотоотчёта, ЗДЕСЬ, есть встроенное видео вечера.

Выставка открыта до 11 августа.







Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире