Солнце знает свой запад.
Луна знает свои приливы.
Муравей знает своё завтра.
Цапля знает своих цаплят.

Все знают: солнце – небесное тело,
луна – карманное зеркальце солнца,
муравей – карликовое животное,
у цапли – одна, ей свойственная, нога.

(Виктор Соснора. «Одиннадцать стихотворений», 1966)



Виктор Соснора, из графики поэта (автопортрет?):




Ушёл Виктор Соснора.



(28 апреля 1936 – 13 июля 2019)


Поэт. «60-ник». Хотя присоединять его к какой-то группе, пусть даже по признаку времени, это, в сущности, натяжка. Он всегда держался особняком, его творчество было отдельным, как вещь в себе. Об этом говорят вспоминающие поэта. Об этом же совсем недавно говорил литератор, соредактор журнала «Звезда» Андрей Арьев на презентации трёхтомника Виктора Сосноры (издательство Рипол-Пальмира, 2019). Фотоотчёт о презентации, которую вели поэты Арсен Мирзаев и Александр Скидан, на которой, не смотря на лето, было много народу, выступали друзья, издатели и ученики поэта, но на которой Виктор Александрович тогда уже быть не смог – ЗДЕСЬ.


Андрей Арьев, Александр Скидан, Арсен Мирзаев на презентации трёхтомника Виктора Сосноры. Книжная лавка писателей, СПб, 25.06.2019:




(А вот ЗДЕСЬ – последняя презентация, на которой смог присутствовать сам автор: Виктор Соснора. «Дом дней». Проза. СПб.: Юолукка, 2014. Дом писателя. СПб, 25.09.2014)


Виктор Соснора. Стихотворения. Проза. Вторая проза. Издательство Рипол-Пальмира, 2019. Составитель Сергей Степанов:




В качестве иллюстрации к тезису о литературной особости Сосноры как поэта, Андрей Арьев прочёл на презентации один из его «классических» текстов – стихотворение из цикла «Последние песни Бояна» (1959-1966):

Я всадник. Я воин. Я в поле один.
Последний
династии вольной орды.
Я всадник. Я воин. Встречаю восход
с повёрнутым к солнцу весёлым виском. 

Я всадник. Я воин во все времена.
На левом ремне моем фляга вина.
На левом плече моем дремлет сова,
и древнее стремя звенит. 

Но я не военный потомок славян.
Я всадник весенней земли.


«Всадник весенней земли». Карандаш, акварель. 80-е.
Посвящение стихотворению нарисовано было – как прочтение – для моих детей:




«Последние песни Бояна» и сама книжка «Всадники» были и моим первым знакомством с творчеством поэта. Навсегда впечатались в сознании эти пронзительные образы-звуки: Всадник Весенней Земли, Боян, Воин, Ярославна, Филин…

О чём плачет филин?   
О том, что нет неба,
что в темноте только
двенадцать звёзд, что ли. 

Двенадцать звёзд ходят,
игру играют,
что месяц мышь съела,
склевал его ворон. 

Унёс ворон время
за семь царств счастья,
а в пустоте плачет
один, как есть, филин. 

О чём плачет филин? 

Что мир мал плачу,
что на земле – мыши,
все звёзды лишь – цепи… 

Когда погас месяц,
и таяло солнце,
и воздух воздушен
был, как одуванчик, 

когда во всё небо
скакал конь красный
и двадцать две птицы
дневных смеялись… 

Что тАк плакал филин,
что весь плач птичий –
бессилье бессонниц,
ни больше, ни меньше.

(«Последние песни Бояна», 1959-1966)



Виктор Соснора, из графики поэта:




Возвращайся, воин, в дом,
в дом дрём,
без руля и без колёс
дом грёз,
истреблён и гнёт и трон –
дом дрём,
всё взаправду, всё всерьёз,
дом грёз.
Возвращайся, воин, к винам,
прекращай обиды битв,
обращайся, воин, к вилам,
обещай баклуши бить,
пригляни себе сутану
семейную… 

Прокляни меня, солдат,
за советы.

(«Последние песни Бояна», 1959-1966)


Бери шинель, пошли домой, пора вернуть эту землю себе... 
Но цель, смысл, эмоция – не только в теме, и даже не столько в теме. Сколько в комбинаторике созвучий, смысловых и звуковых корней. Даже в ранних, «грамматических» стихах Сосноры, почти «реалистических», при всей их экспрессии и фантазийности, энергия с кляцаньем защелкивающихся механизмов языка – завораживает. И автора, и читателя.


Виктор Соснора, из графики поэта:




Завидуешь, соратник, моему
придуманному дому? Да, велик
он, храм химерный моему уму,
хранилище иллюзий – или книг. 


Взойди в мой дом, и ты увидишь, как
посмешище – любой людской уют,
там птицы (поднебесная тоска!)
слова полузабытые поют.

Мой дом, увы, – богат и, правда, прост:
богат, как одуванчик, прост, как смерть.
Но вместо девы дивной, райских роз
на ложе брачном шестикрылый зверь. 


И не завидуй. Нет у нас, поверь,
ни лавра, ни тернового венца.
Лишь на крюке для утвари твоей
мои сердца, как луковки, висят.


(«Последние песни Бояна», 1959-1966)



Леонид Симоновский. Портрет Виктора Сосноры. Карандаш, начало 70-х:




Дом, который построил Виктор Соснора, дом поэзии и прозы, его устных рассказов и реплик, вмещает все парадоксы чувств и мыслей, способных промелькнуть в голове. Приучая к осознанию абсурдной условности и податливости наших затверженных шаблонов и незыблемых ранжиров (о чём на презентации говорил, например, Вадим Лурье). Нарушая табу, каноны исторических и даже орфографических форматов. И в стихах, тем более в поздних, и во внезапной прозе, и в графике. Которая зачастую, «просто пара линий».


Дрогнет у дороги
старикан-кустарник…
 

Синие сугробы,
синие кристаллы,
синие сугробы
в лунных переливах,
а лыжня в сугробах –
просто пара линий…

(«В поисках развлечений». 1960–1962. «Заблужденье». Отрывок)



Виктор Соснора, из графики поэта:




Люди как бомбы, ими заполнен склад,
лежат и мучаются в ящиках с замками,
их не откроют, а если заглянут в щель,
тут же взрываются, от взора…

(«Флейта и прозаизмы». (2000). Отрывок)


Что же так распирает, до готовности взорваться в ожидании, этого недотрогу – человеческое «я»? «о чём плачет филин»? «куда пошёл и где окно?» Этот сосноровский вариант трёх вечных русских вопросов имеет (ну почти имеет) ответ: в основе человеческого бытия – «алчущий воин». Всадник весенней земли. Покуда его переполняет энергия – жизнь, как ни кинь её кости, складывается неизбежно в иероглиф, который будоражит азартный глаз, угадывающий шифр. Ну, почти угадывающий.


Виктор Соснора, из графики поэта:




Тихие толпы бегут в одиночку.
Лютни у них не играют. Поют.
А подземелья закрыты.

Лютни поют: скоро! скоро!
Вверх нужно, вверх, туда вы уйдёте,
вниз не смотрите – вверх!

Люди не умирают, а каменеют,
их лебединые шеи
заткнуты пробкой.

Пули, ветрами гонимы,
устали,
падают в горсти.

Все мы взлетим, как чайные ложки,
будем оттуда
звоном в стакане.
Новые люди нальются собой.

Боги вы боги, антиитоги.

(«Мотивы Феогнида. Энеада», 2005)



Виктор Соснора, из графики поэта:




Музыкальная тема смерти – переход из це дура в ха моль – также энергия. Энергия сопротивления. Но и энергия последнего приключения, игры, требующей и почти жаждущей последнего броска костей, прочтения партитуры до конца, до неизбежной коды этого вариативного манускрипта – «русской рулетки» бытия.


Я оставил последнюю пулю себе.
Расстрелял, да не всё. Да и то
эта пуля, закутанная в серебре, –
мой металл, мой талант, мой – дитё.

И чем дальше, тем, может быть, больше больней
это время на племя менять.
Ты не плачь над серебряной пулей моей,
мой не друг, мой не брат, мой – не мать.

Это будет так просто. У самых ресниц
клюнет клювик, – ау, миражи!
И не будет вас мучить без всяких границ
мой ни страх, мой ни бред, мой – ни жизнь.

(«Тридцать семь». 1973)



Виктор Соснора, из графики поэта:




...По телефону обещаю
знакомым дамам дирижабли.
По вечерам обогащаю
поэзию родной державы.

Потом придёт моя Марина,
мы выпьем медное вино
из простоквашного кувшина
и выкинем кувшин в окно.

Куку, кувшин! Плыви по клумбам
сугробов, ангел и пилот!
В моём отечестве подлунном
что не порхает, то плывёт!

Моим славянам льготна лёгкость –
обогащать! обобществлять! –
В моём полёте чувство локтя
дай, боже, не осуществлять.

Один погиб в самумах санкций,
того закабалил кабак…   
Куда плывёте вы, писатель,
какие слезы на губах?

(«Темы». 1965. «Февраль». Отрывок) 



Виктор Соснора, из графики поэта:  




Слёзы ли, или медное вино, вся эта и прочая вариативная цветомузыка – калейдоскоп в руках поэта. И в наших руках, прижавших трубку со стёклышками к глазу и вращающих её:

Был крыжовник
больше арбуза,
на мраморной берёзе
вороны сидели,
вороны сидели,
они целовались,
один ворон чёрный,
другой ворон белый,
один ворон каркал,
другой кукарекал…
Это в сказке. В жизни
такого не бывает.

В жизни всё иначе,
всё обыкновенно:
был помидор,
маленький, как клюква,
на двух муравьях
две вороны ехали,
две вороны ехали,
в клювах по сабле,
одна ворона белая,
другая не малиновая,
а по небу бегала
ворона в туфельках,
из мраморных жилок
плела паутину…
Это в жизни. В сказке
такого не бывает.

(«Последние песни Бояна», 1959-1966)



Виктор Соснора, из графики поэта: 




Ушёл поэт. Осталась фляга вина – и сова, взирающая на нас с верхней полки. Протяни руку…










Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире