Мы живём странной жизнью. Или это жизнь живёт нами. Мы в вечном страдательном залоге. При этом решительно и коллективно снова совершая непоправимое. А как совершим – сокрушаемся, тычем в небо кулаками, мы всегда находим адресатов нашего гнева. 

Это человеческая жизнь. Человеческая?.. Агрессивная урбаника, насилие над природой и друг над другом, сиюминутные выгоды, безмыслие – настоятельно и самоуверенно оставляют следы на земле, словно наносят зарубки. Зарубки на память? Вряд ли.

...И вот сегодня, в ответ на те или иные вызовы, бросаемые человечеством самому себе, невольно оглядываешься в поисках… нет, не пресловутого позитива, отвлечения и развлечения. Третий, внутренний глаз ищет, выхватывает – в этой суете и катастрофизме – альтернативную форму жизни. Идущую параллельно, пробивающуюся под нашей пятой или убегающую организовывать свой мир в сторонке, создающую, пусть утлые, но оазисы тишины.

Да, это то, что мы обозначаем привычным словосочетанием «живая природа». Но речь не о всяческих, как говорится, красотах – а о проявлениях непосредственности, наивной незащищенности. О фрагментах тишины.





В марте в одном из помещений Санкт-Петербургского Творческого союза художников (IFA) прошла выставка «Фрагменты тишины» (акварель 2016, 2017 годов), как в процессе «случайно» выяснилось, юбилейная (к 85-летию), петербургского художника, акварелиста и графика, Леонида Симоновского. Всю трудовую жизнь, сразу после «Мухи» (с 1957 до 2012) он проработал ведущим художником Ленинградской фабрики ГОЗНАК. Ну а «параллельно» – «уходил в поля» с листами ватмана и акварелью. Его работы больших форматов – это не «видовая» акварельная живопись. Свободная от человека природа в его системе координат противостоит урбанике, человеческой суете и быту. Свободна и его техника, и отношение к изображаемому. Воспринимая землю как единый живой организм, художник зачастую, вопреки натуре, «раздвигает горизонты». А ещё он, даже технически, использует воздействие самой окружающей атмосферы – мороз, снег, вкрапления дождя. Как выражался Мамонов в аннотациях к своим дискам: «Все шумы натуральные».





Обращение к теме контактного, пленэрного пейзажа как антитезе, противопоставлению живого неживому, разрушающему – явственно неслучайно для художника. Леонид Меерович Симоновский – жертва войны, той, большой. Ребёнком (7-8 лет), благодаря родителям и случаю он спасся, не погиб вместе со всеми в могилёвском гетто, созданном немцами для последовавшего уничтожения евреев. Выжил и потом, спасаясь в одиночку, от чужих, а порой, и «своих».
В общем, по-настоящему почувствовав интонацию его работ, не станешь воспринимать их просто как пейзажную живопись.





Исключительно для пояснения того, о какой внутренней антитезе, присутствующей в творчестве автора, я говорю, пожалуй, приведу несколько отрывков из автобиографической прозы Леонида Симоновского, опубликованной при горячем содействии Самуила Лурье в журнале «Нева», а затем изданной в виде книги («Слышишь? – Слышу…» Издательство «Журнал «Нева», 2004).

«Когда я оделся, папа подошел, крепко сжал мои руки, я почувствовал, какие большие ладони у него. Он приблизился лицом к моему лицу, выделяя каждое слово, буквально чеканя, сказал: «Поднимайся по огороду наверх. Смотри, наши, не наши, немцы, обходи. Не попадайся. По Первомайской не броди, там тебя могут узнать. И по Ленинской тоже. И вообще, не болтайся по улицам. Иди куда подальше от людных мест. Не водись с чужими ребятами. Ты меня понял?!» Я таким папу никогда не видел. Огромные остановившиеся глаза у самого моего лица, рот и нос расширились и тоже не двигались. Мне стало жутко и я попросился не уходить. Но он, не слушая меня, опустил мои руки и добавил: «Приходить будешь вечером, когда стемнеет. Тем же путем, запомнил? Посмотри хорошенько, если увидишь, что внизу у нас немцы шныряют, машины, не спускайся, беги обратно… Запомни, сына, на всю жизнь – ты у нас теперь стал большой, взрослый и всё должен решать сам». Я едва улавливал его слова и не понимал, что они значат. Мама положила мне в шаровары, где лежали отцовские часы, хлеб с огурцом и поцеловала. «Покушай днем». Я стал подниматься, оглядываясь, надеясь, что она вот-вот позовет. Но она стояла, не двигаясь, становилась все меньше и меньше по мере того, как я карабкался из оврага, цепляясь за кусты, – и исчезла».


И вот в контраст к тому, как люди обращаются с дарованной им жизнью, чужой и своей – художника, в детстве прошедшего рукотворный ад, притягивает этот кристальный мир как знак свободы и непоказного простодушного естества:




Леонид Симоновский действительно таки «мастер мороза». Это довольно своеобразная техника, требует письма «а-ля прима» (без поправок), использования минимума воды и краски, ну и навыков сохранения текстуры уже после улицы, при внесении работы в помещение.





Ещё отрывок из автобиографической прозы об уничтожении могилевского гетто:

«Издали, еще на подходе, я увидел расставленный вдоль обрыва патруль. Со спины без лиц, как вкопанные столбы, стояли солдаты, страстно поглощенные происходящим внизу. «Бежать, надо бежать обратно, это облава!» В голове помутилось и меня понесло туда, вниз.

– Мама, ма-моч-ка! – Шпацирен, фрау,– подталкивали солдаты, – шнель, эйн, цвейн, бистро в машин, кататься хорошо, гут, гут, бистро! – Они торопились, а я кидался, лихорадочно таращился, выглядывая в толпе маму. Узлы, кошёлки, чемоданы, сумочки полицаи отбирали и кидали в кузова грузовиков, а взъерошенных, онемевших женщин, вопящих детей, смиренных стариков солдаты загоняли – нох айн, нох айн – утрамбовывали в крытые фургоны. Люди еле вскарабкивались туда, падали, проваливаясь в бездну. «Мама, мама»,– кричал я, но голос не вырывался. Не сознавая, как это получилось, я оказался в кучке местных пацанов, сбежавшихся поглазеть, как сгоняют евреев. Их сдерживал полицай, а они надрывались: «Жиды, жиды, зъели с салом пуд еды!» – Внутри меня кипело, ревело, выло «мама!», а я орал: – «С салом съели…» – «Пан, пан, вон жидёнок», – тыкали пацаны пальцами под колеса. Полицай вытащил дрожащего худенького, с поджатыми лапками, головастика и, как тряпичного щенка, швырнул его в фургон. За шкирку волокли парня. Лицо у него было заляпано кровью. Он еле кульгал. Его подхватили за руки и за ноги, качнули раза два – и туда, в черную прорву. Сколько намесили! Издали было видно, как люди покорно шли и пропадали там. Фургоны, серые будки, отъезжали, тяжело и натужно рыча, появлялись порожние».





«Два малыша, буквально, уцепившись за руки матери, словно распяв ее, вели к машине. Подойдя к борту, она спокойно подсадила младшего, а когда залез старший, немец дёрнул её, указывая на другой фургон. Она вырвалась, кинулась к детям, но он оттолкнул её. Она упала и на коленях ползла и умоляла: «Паночек, паночек… мои детки…», – он потащил её, а она отчаянно била, колотила руками землю, долбила проклятую, понимая уже, что ни до кого не достучаться. Я помню, как гнали наших пленных, мужчин, обезоруженных, подавленных. И всё же у них была ниточка надежды. А сейчас шли женщины – матери, бабушки, у которых на руках обвисали, дрожа всем существом, дети. Женщины ясно сознавали, что это их последний путь. Откуда бралось столько сил и духа, чтобы проглотить слезы, каменной волей усмирить сердце и не рыдать, не проклинать, изнемогая, а просто устоять на ногах, да, устоять и по-прежнему нежно смотреть на своих малышей, без кровавого ужаса и материнской невыносимой боли. В беспомощном шествии была ясная обреченность, но и достоинство и непреклонность любви во имя последних минут жизни детей».





Искусствовед Изабелла Белят о художнике: «Леонид Симоновский не просто показывает путь, пройденный искусством акварели, но учит отличать поэзию от прозы, виртуозность от мастерства и погружение в мир от любования им».









Еще отрывок из книги «Слышишь? – Слышу»:

«– Пьетя, – пронзительно кричала женщина, обращаясь к нашей кучке, – скажи маме, пусть заберет мои вещи и пере… – Раздавшийся рядом выстрел заглушил ее слова. Из-за дома выскочила рыжая девица, падая и цепляясь за сухой дедовник, изо всех сил карабкаясь, ползла наверх. За ней выбежал солдат, остановился, хотел было вернуться, но потом не спеша, внимательно прицелился и – железным пальцем железный курок – щёлк… и она, растопырясь, как курица, которой отрубили голову, затрепыхала руками и неловко, медленно сползла. Платье её зацепилось, оголились ноги, длинные, белые-белые, как парафиновые свечи. Вытянула их на склоне, словно собралась загорать. А пацаны очумели, не унимались: «Он жид, она жидёна, и картавят, как ворона…» Из машины падает свёрток, живой кулёчек, безмолвный, головкой о борт – тук! И на сухую глину – тук! Солдат сапогом подкатил его к речке, спихнул в Дубровенку. «Нехай побулькаеть, – усмехнулся стоящий перед нами полицай. – Поглядим, як жидёнок плавает».













«Лихорадочно пропуская машину за машиной, я впяливался в каждую, надеясь, хоть одним глазом увидеть родителей. Мне казалось, что ревут не моторы, а стонут, задыхаются люди, наваленные друг на друга, я явственно слышал, как из каждой рычащей будки зовёт меня мама. А папа её успокаивает: «Верочка, Верочка, тише, не надо, Лёнчик услышит – сорвётся…» Машины разъезжались, а пацаны, как заводные, не унимались: «Жид, жид, жид пархатый, выметайся с нашей хаты…»





И последний отрывок:

«Я очнулся в ознобе. Всю ночь просидел в кустах. Время от времени чудилось: вот-вот заколышется огонёк в окне и меня позовут, но еще страшнее наваливался мрак и давила свистящая пустота. Понемногу яснее проступали очертания дома, вползало новое тревожное ожидание.
Я, совсем обессиленный, еле спустился к дому и наткнулся на торчащую из дверей кровать. Видно, её кто-то пытался вынести. На кровати, скрюченная, лежала та самая, только крохотная, старушка, совсем не страшная. Рот по-прежнему был у неё широко раскрыт, челюсть отвалилась.
Она словно кричала, но её никто не слышал. Я осторожно просунулся в комнату. На полу лежали наши постели, а у стены, как бы выпрямившись во весь рост, стоял папин протез. Нечем было дышать, ноги сами подломились. Я упал рядом с протезом. Обхватил его что есть силы и замер. Мы одни, никого больше в мире нет».

Первые две части книги «Слышишь? – Слышу…» («Любящий вас навсегда») можно прочитать ЗДЕСЬ









Леонид Симоновский и Александр Траугот на открытии выставки:




Леонид Симоновский говорит о своём подходе: «Я не стремлюсь очеловечивать природу, не хочу, чтобы проявлялись житейские, временные переживания. Готовясь к работе, я настраиваюсь – наживаю состояние равновесия. Это помогает увидеть мир спокойным, цельным, неизменным. Он был, есть и будет».


Акварельный пейзаж у Леонида Симоновского – эмоционально знаковый образ. Образ звучащей тишины. Камертон для поиска человеком ценностей и созвучия своему собственному изначальному предназначению.


Подробнее о выставке и ее открытии — ЗДЕСЬ


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире