18:35 , 03 ноября 2009

Музей «Дом на набережной»



Первый жилой дом ЦИК и Совнаркома СССР.
Даже не памятник жертвам кровавого террора, скорее свидетельство ползучего государственного переворота. Гипербола сталинского кроя, сшитого на всю страну, в которой жуткие ночи шли по соседству с отрицанием реальности. После того, как Юрий Трифонов дал ему литературное имя «Дом на набережной», а на самом деле, назвал эпоху, стихийно возникший музей уже не мог называться иначе.

Музей – это три комнаты с прорубленным в серой стене входом.
Здесь хранят память о 8 сотнях репрессированных. Сюда наследники приносят вещи и документы о своих близких. И собираются те, кто жил и помнит свое детство. Мемориальная квартира, в которой только и увидишь быт и образ жизни социалистического рая первой пятилетки. Казенная шикарная мебель арт-деко, сделанная в мастерских Иофана, подлинные вещи, которые помнят своих хозяев, личные дела найденных обитателей и портреты.

Историк Юлий Слезкин приехал из Беркли покопаться в архиве и собрать материалы для новой книги:
Таких мест, вообще, в мире очень мало – чтобы в большой империи практически всех членов правительства сажали бы в одном доме, т.е. они были бы одновременно правителями и соседями. Поэтому интересно, как то, что они делали на работе, отличалось от того, как они жили в этом доме, и как они воспитывали своих детей, и в том числе, как они общались.

Здесь нет случайных людей. Почти всех так или иначе что-то связывает с обиталищем советской элиты.
Среди них сотрудник и писатель Татьяна Шмидт:
Я просто прекрасно помню летний день, и я маленькая – я же в этом доме родилась – женщина, я вижу ее ноги, мне хочется ее укусить за ногу. Потому что она маме говорит – отец умер в 35-м году – «Лидичка, какое счастье, что Ванечка умер». Это 37-й год. Я сейчас очень обращаю внимание на то, когда арестовали и когда расстреляли. Потому что когда быстро расстреляли, это значит, его не очень пытали.

Страх порождал легенды.
Одна из них, что в межстенных проемах за жильцами следили люди из органов. Не было этого. Хотя коммуникации были забиты отходами другого сорта:
Этот мусоропровод всегда был заклеен пластилином. Сижу я, учусь, звонок в дверь – 56-й год – стоят какие-то рабочие, поковырялись, открыли его. Потом у меня была гора литературы, метра два высотой. И там были и Каменев, и Зиновьев… Вообще, Троцкого раньше уже выбросили. И циркуляры ЧК. Люди выбрасывали… а куда? Кроме как в мусоропровод. Я думаю, что моя мама тоже руку приложила.

С портрета на стене задумчиво смотрит Яков Бранденбургский.
Старый большевик, между прочим, чудом спасся и даже впоследствии успешно преподавал в МГУ:
Он стал вести себя довольно странно. Страх выйти из дома, даже просил проводить его до работы. И в один из дней не вернулся. Находят его в одной из психиатрических лечебниц. Семья бежит к секретарю парткома. Где-то в каком-то уголке, чтобы нигде ничего не прослушивалось, настоятельно рекомендовал оставить его там, где он находится. Он в списках.

Но эта история скорее исключение.
Чаще судьба попавших в жернова машины складывалась иначе:
Георгий Петрович Душкин, который был в Кремле, школа ВЦИК. Там был процесс – я посмотрела, что у нас дикое количество людей здесь жило. Все они загремели. Причем вот этот Георгий Петрович не подписал ни одного листа, и там в следственном деле, что достаточно изобличается просто показаниями других. И это 38-й год, когда уже было узаконено применение пыток.

Состав жильцов Дома на набережной менялся несколько раз.
Новые номенклатурные работники заселяли старые квартиры, и все повторялось:
По квартирам расстрелянных у нас, которые в коммунарке и которые на Донском. Т.е. это те, кто шел по военной коллегии. А у нас 355 расстрелянных.

А тем, кто выжил, порой были уготованы странные встречи:
На Воркуте, 44-45 год, пили чай в таком составе: начальник банно-прачечного треста Гронский, сестра хозяйка больниц Наталья Алексеевна Рыкова и заключенный, фотограф Алексей Яковлевич Каплер.

Но это потом.
А раньше первые въехавшие в шикарные квартиры самых элитных подъездов серой громадины, протянувшейся от «Ударника» до реки, в 31-м увидели, как легко новый мир сломает их судьбы:
На самом верху там трехкомнатная квартира, там жил замнарком Серебровский. У них была маленькая годовалая дочка, с которой бабушка выходила на балкон. Наступает 5 декабря, и у бабушки на глазах храм разваливается. И вечером она ему сказала: «Саша, я больше на этот балкон никогда не выйду». Потом его арестовали, его расстреляли, жену арестовали. Вернулась она, стала писать, какой муж хороший, ее снова арестовали. Она умирала от дистрофии. Пыль стояла над этим районом целую неделю.

А как же дети?
До поры ничего не знали. Родители, как могли, оберегали их счастливый мир. Здесь они росли, ходили в школу, играли с соседскими из бараков на набережной и ничего не делили.

Рассказывает Виктория Терехова, вдова писателя Михаила Коршунова:
И Оля Базовская гуляла. Пришла, а квартира опечатана. Она стояла – в это время шла такая Галя Иванова. Ее отец – один из основателей газеты «Правда». Она говорит: «Ты что?» Она говорит: «А у меня некуда идти». Она ее взяла и привела домой. И ребенок остался. А иначе детский дом. Арестовали отца у Смушкевич у Розы – это генерал Дуглас знаменитый. Розка вышла на второй день во двор, все вокруг нее не были. Ну никакого не было, вот, «А-а-а!» Конечно, мы были не такие.

А потом мальчишки быстро взрослели:
Опечатывали квартиру – там остались Сережкины вещи. Ну что ребята? Нагрели бритву, срезали печать, достали вещи. Потом снова приклеили печать. А старшие ребята – это, по-моему, когда арестовали Петерса – так они… такой у нас был Толя Иванов, прозвище Шишка, спускались с балкона на балкон. А там он входил – балкон-то не опечатали.

Глядя на наивные портреты Сталины работы Лепешинского, становится ясно, как узок круг этих революционеров.
Палачи и жертвы причудливо встречались за одним столом:
К моему папе часто приходили его друзья и играли в шахматы. К папе пришел такой Нольский – в Киеве уже его арестовали. Он был нарком путей сообщения. Потом его выпустили, к нам приехал. Потом звонок в дверь, входит какой-то папин шахматист. Тут Нольский вскочил, тот какой-то такой, странный – выскочил сразу из квартиры. Нольский сказал, что это был следователь, который его допрашивал с большим пристрастием.

Говорят, те, которые когда-то отсюда уехал, не любят возвращаться в хмурые колодцы дворов.
Изменились фасады, никто уже не играет в регби на вонючем дворе. А новые квартиры освятили квартиры и живут обычной жизнью. Но музей, он ведь не о том, как здесь жили. Он о том, как они умирали. Чтобы их поняли и простили:
Каменный ящик правительства дом,
В каменном ящике все мы живем.
Вы думаете, все мы правительство?
Мы только находимся под его покровительством.
Наши родители, наркомы, заместители
Мечутся с портфелями целыми неделями.
Но мы время весело проводим,
Ничего плохого в нашей жизни не находим.


Подготовил Тимур Олевский

Эфир передачи «Музейные палаты» — Музей Дома на набережной


Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире