minkin

Александр Минкин

05 декабря 2018

F
Волк. Немой Онегин. Часть ХXI
фото: kremlin.ru

Эта ХХI часть — прямое продолжение ХХ («МК», 3.12.2018). Она называлась «Волк» и лишь по техническим причинам разделена на два выпуска.

LХХХIV. ОКРОВАВЛЕННЫЙ МАСТЕР

Бенкендорф — Пушкину
17 марта 1830. Санкт-Петербург
К крайнему моему удивлению услышал я, что вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня вас просить о уведомлении меня, какие причины могли вас заставить изменить данному мне слову? Я вменяю себе в обязанность вас предуведомить, что все неприятности, коим вы можете подвергнуться, должны вами быть приписаны собственному вашему поведению.

При всей витиеватости это прямая угроза со стороны государственного человека: будешь наказан «неприятностями» (ссылкой?), а виною станет твоё собственное поведение.

И ведь справедливо! Мало того, что уехал из Петербурга в Москву без разрешения (теперь сказали бы «в самоволку»), но ещё и обманул.

...В заметках Пушкина есть кое-что касательно справедливости государственного человека.

У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственного человека.
                                 Пушкин. Table-talk (записи разных лет)

Интересна первая фраза в письме государственного человека: «Услышал я», — пишет Бенкендорф. Неужели правда? Где же услышал — на балу? в трамвае? в театре? Бенкендорф постоянно пользуется такими выражениями: «услышал», «узнал по публичным известиям»... Но мы же знаем, что непрерывно на стол графу ложились рапорты штатных и доносы нештатных. Начиная письмо с невинного и расплывчатого «услышал», государственный человек лицемерит. То есть лжёт.

Пушкин — Бенкендорфу
24 марта 1830. Москва
Письмо, которым вы удостоили меня, доставило мне истинное горе; я умоляю вас дать мне минуту снисхождения и внимания. Несмотря на четыре года ровного поведения, я не смог получить доверия власти! Я с огорчением вижу, что малейший из моих поступков возбуждает подозрение и недоброжелательство. Во имя неба, удостойте на минуту войти в моё положение. Оно так непрочно, что я каждую минуту вижу себя накануне несчастья, которого я не могу ни предвидеть, ни избегнуть
(что за несчастье? Ведь не пожара же он боится. Увы, он ждёт ареста в любую минуту. — А.М.). Если до сей поры я не подвергся какой-нибудь немилости, то я этим обязан не сознанию своих прав, своей обязанности, а единственно вашему личному благоволению. Но если завтра вы больше не будете министром, то послезавтра я буду в тюрьме.
Я рассчитывал из Москвы поехать в псковскую деревню; однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, я умоляю ваше превосходительство разрешить мне поехать туда, чтобы повидаться с ним.

Если завтра вы больше не будете министром, то послезавтра я буду в тюрьме — это и грубая лесть, и психологический ход. Пушкин показывает генералу, что верит в его доброе отношение. Это накладывает на Бенкендорфа моральные обязательства. Но не сочтите Пушкина наивным. Он понимает, что друг Бенкендорф моментально отдаст приказ об аресте по малейшему слову Е.И.В… — но всё же трудно арестовать человека, который тебе благодарен, верит в твоё благородство, защиту. Трудно — ибо разрушаешь свой «светлый образ» не только в глазах поэта, но и в своих собственных. Трудно — если веришь в искренность поэта. Вот уж во что Бенкендорф не верил ни секунды. И справедливо.

Бенкендорф — Пушкину
3 апреля 1830
Я не совсем понимаю, почему вам угодно находить ваше положение непрочным; я его таким не нахожу, и мне кажется, только от вашего собственного поведения будет зависеть сделать его ещё более устойчивым… Что касается вашего вопроса, ко мне обращённого, можете ли вы поехать в Полтаву, чтобы повидаться с Николаем Раевским, то я должен вас уведомить, что я представил этот вопрос на рассмотрение Императора, и Его Величество изволили мне ответить, что Он решительно запрещает вам это путешествие, потому что у Него есть основание быть недовольным последним поведением г-на Раевского.

В ответе Бенкендорфа очень грубо сказано, что «Его Величество решительно запрещает путешествие», поскольку господин Раевский плохо себя ведёт. Но вот письмо, написанное спустя сто лет. Если вы внимательно его прочтёте, то даже грубые отказы, которые получал Пушкин, покажутся истинным благодеянием властей, поскольку ему отказывали прямо и быстро.

Булгаков — Сталину
10 июня 1934. Москва
Многоуважаемый Иосиф Виссарионович! Разрешите мне сообщить Вам о том, что со мною произошло:
В конце апреля сего года мною было направлено Председателю Правительственной Комиссии заявление, в котором я испрашивал разрешение на двухмесячную поездку за границу, в сопровождении моей жены <...>
Так как я действительно страдаю истощением нервной системы, связанным с боязнью одиночества
(Пушкин тоже просился за границу под предлогом лечения. — А.М.), то я и просил о разрешении моей жене сопровождать меня <...>
Отправив заявление, я стал ожидать одного из двух ответов, то есть разрешения на поездку или отказа в ней, считая, что третьего ответа не может быть. Однако произошло то, чего я не предвидел, то есть третье.
17 мая мне позвонили по телефону:
— Вы подавали заявление относительно заграничной поездки? Отправьтесь в Иностранный Отдел Мосгубисполкома и заполните анкету Вашу и Вашей жены.
— Когда это нужно сделать?
— Как можно скорее, так как Ваш вопрос будет разбираться 21 или 22 числа.
В припадке радости я немедленно явился с женой в ИНО Исполкома.
(Вряд ли стоило писать Сталину о «припадке радости» по поводу отъезда из СССР. — А.М.) Служащий <...> попросил меня заполнить анкеты <...> А затем добавил буквально следующее:
— Паспорта вы получите очень скоро, так как относительно вас есть распоряжение. Вы могли бы их получить сегодня, но уже поздно. Позвоните ко мне 18-го утром.
Я сказал: «Но 18-го выходной день». Тогда он ответил: «Ну, 19-го». 19 мая утром, в ответ на наш звонок, было сказано так:
— Паспортов ещё нет. Позвоните к концу дня. Если паспорта будут, вам их выдаст паспортистка.
После звонка к концу дня выяснилось, что паспортов нет, и нам было предложено позвонить 23 числа.
23 мая я лично явился, причём узнал, что паспортов нет. Служащий предложил позвонить 25 или 27 мая. Тогда я спросил, точно ли обо мне есть распоряжение и не ослышался ли я 17 мая? На это мне было отвечено так:
— Вы сами понимаете, я не могу вам сказать, чьё это распоряжение, но распоряжение относительно вас и вашей жены есть.
Тут уж у меня отпали какие бы то ни было сомнения, и радость моя сделалась безграничной.
(Вряд ли стоило писать Сталину о «безграничной радости» по поводу отъезда из СССР. — А.М.)
Вскоре последовало ещё одно подтверждение. Из Театра мне было сообщено, что в секретариате ЦИК было сказано: «Дело Булгаковых устраивается».
В это время меня поздравляли с тем, что многолетнее писательское мечтание о путешествии, необходимом каждому писателю, исполнилось. Тем временем в ИНО Исполкома продолжались откладывания ответа по поводу паспортов со дня на день <...>
7 июня курьер Художественного Театра поехал в ИНО со списком артистов, которые должны получить заграничные паспорта. Театр любезно ввёл и меня с женой в этот список. Днём курьер вернулся <...> сообщил, что паспорта даны артистам, что они у него в кармане, а относительно меня и моей жены сказал, что нам в паспортах ОТКАЗАНО. <...>
Обида, нанесённая мне в ИНО Мособлисполкома, тем серьёзнее, что моя четырёхлетняя служба в МХАТ для неё никаких оснований не даёт, почему я и прошу Вас о заступничестве.

В точности как Пушкин, Булгаков приводит наивный резон: «четыре года ровного поведения». Но почему он называет издевательство «обидой»? Зачем делает вид, будто так с ним управилось какое-то ИНО Мособл-чего-то-там? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой?

Огромное письмо Булгакова нами радикально сокращено. Он душевно измучен и даже не замечает, что пишет Сталину пьесу — с ремарками, репликами, с «выражениями лица». Так ходатайств не пишут. Бедный окровавленный Мастер.

Пушкин — Бенкендорфу
16 апреля 1830
Я должен жениться на m-lle Гончаровой, которую вы должны были видеть в Москве, у меня есть её согласие и согласие её матери. Два указания мне были сделаны: на моё имущественное положение и на положение моё относительно правительства. Что касается имущественного положения, я мог ответить, что оно в удовлетворительном состоянии благодаря Его Величеству, давшему мне возможность честно жить своим трудом. Что же касается моего положения в отношении к правительству, я не мог скрыть, что оно было ложно и сомнительно. Г-жа Гончарова боится отдать свою дочь за человека, имеющего несчастие пользоваться дурной репутацией в глазах государя. — Моё счастие зависит от одного благосклонного слова того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность.

Вот как следует писать ходатайства. Ответ, казалось бы, пришёл самый благоприятный.

Бенкендорф — Пушкину
28 апреля 1830. Санкт-Петербург
Я имел счастие представить Императору письмо, которое вам угодно было мне написать 16 числа сего месяца. Его Императорское Величество, с благосклонным удовлетворением приняв известие о вашей предстоящей женитьбе, удостоил заметить по сему случаю, что Он надеется, что вы, конечно, хорошо допросили себя раньше, чем сделать этот шаг, и нашли в себе качества сердца и характера, какие необходимы для того, чтобы составить счастье женщины, — и в особенности такой милой, интересной женщины, как m-lle Гончарова.
Что касается вашего личного положения по отношению к правительству, — я могу вам только повторить то, что уже говорил вам столько раз; я нахожу его совершенно соответствующим вашим интересам; в нём не может быть ничего ложного или сомнительного, если, разумеется, вы сами не пожелаете сделать его таковым. Его Величество Император, в совершенном отеческом попечении о вас, милостивый государь, удостоил поручить мне, генералу Бенкендорфу, — не как шефу жандармов, а как человеку, к которому Ему угодно относиться с доверием, — наблюдать за вами и руководительствовать своими советами; никогда никакая полиция не получала распоряжения следить за вами.

Пушкин, читая это письмо Бенкендорфа, вероятно, разинул рот от изумления. Полиция?! Слежка?!!

Бенкендорф всегда отвечал точно, формально. Пушкин просил разрешения на поездки, Бенкендорф отказывал (всякий раз ссылаясь на волю царя). Пушкин беспокоился о своём «непрочном положении», Бенкендорф отвечал, что положение «соответствующее». Но ни в одном письме Пушкин о слежке не упоминал, на неё не жаловался. Зато у Бенкендорфа в голове она была постоянно — вот он и прокололся.

Вообразите: получаете вы письмо от Ежова (от предмета общего ужаса): «Уважаемый товарищ Бабель, никогда НКВД за вами не следил». Невольно начнёшь шарахаться от малейшего шороха, бояться темноты, подозревать дворника (и не ошибёшься).

Не можем отказать себе в удовольствии ещё разок процитировать Болдинский шедевр:

МОЦАРТ.
Мне день и ночь покоя не даёт
Мой чёрный человек. За мною всюду
Как тень он гонится.
БЕНКЕНДОРФ.
И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу.

Сальери-лицемер говорит: «Брось, твоё положение соответствует твоим интересам», а в следующую секунду бросает яд в стакан Моцарта.

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру
18 июля 1830. Секретно.
Квартировавший в гостинице «Англия» чиновник 10 класса Александр Пушкин, за коим учреждён секретный полицейский надзор, сего июля 16 числа выехал в С.-Петербург.

Этот стандартный рапорт полицмейстера мы приводим лишь ради даты. Рапорт написан после того, как Бенкендорф уверил Пушкина, что слежки нет. Граф Бенкендорф — лжец. Все они там такие (noblesse oblige).

LХХХV. ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

Мы всюду узнаём родные черты. Нашу историю можно читать с любого места и даже в обратную сторону — от конца к началу.

Декабрист Поджио (его называли «светлая личность») получил 20 лет каторги, вернулся из Сибири в 1859-м, оставил мемуары «Записки декабриста». Там есть сильное место:

«Перед судом истории Николай стоять будет не один, стоять будут и все эти государственные чины, присутствовавшие при зарождении его царства. Николай был не более и не менее, как бригадный командир; свыкшись с таким скромным званием, мог ли он приобрести опыт в делах высшего управления? имел ли он малейшее влияние на тогдашние умы, к какому кругу или сословию они ни принадлежали? Вы приняли скромного бригадного командира в свои объятья, возвели его на престол и своим низкопоклонством, потворствуя закравшимся уже дурным наклонностям, дали им развиться, упрочиться и дали возможность сделать из него того Николая, который так долго тяготел над Россиею, над вами самими. Николай был, повторяю, вашим творением, в нём отражаются ваши опасения, надежды и проч. Трудно решить вопрос, кто из вас кем руководил, он ли вами или вы им? Вы шли с ним рука об руку; путём произвола дошли до бесправия, до бессилия, до бесславия России — и собственного вашего и его. Иди он с нами путём права, мы повели бы его к славе России. Мы хотели ограничения его власти, вы же — её расширения. Вы начали его отравление, упрочив его власть, он покончил его. Вашим путём он медленно пошёл на смерть, нашим же пошёл бы он к бессмертию».

Поджио писал это, думая исключительно о Николае I. Но когда в середине ХХ века Лотман это цитировал, разве он мог не думать о семинаристе Джугашвили? А когда автор этих строк в самом конце ХХ века цитировал Поджио (по книжке Лотмана), то, конечно, рассчитывал, что читатели подумают о Ельцине. А когда люди сейчас читают этот текст, легко догадаться, о ком они думают.

Согласитесь, это ж очень наглядный пример того, как время меняет восприятие одного и того же текста. Мы вчитываем свои знания, представления и опыт в старый текст и бормочем «классика всегда современна». А при чём тут классика? Дело не в эпохе (Античность, Средневековье, Возрождение и пр.), дело не в гениальности автора (Поджио уж точно не гений). Дело в честном описании. Человек не меняется, и в честном описании всегда узнаёт себя. И в событиях древности узнаёт себя, и в анекдотах, и в мифах. Даже рэперы (которых всё ещё считают дикарями), чтобы сказать о себе, поют про Икара — не находят лучшего образа для человека, который высоко взлетел, а толпа ждёт, что он опалит крылья и грохнется у них на глазах.

Пушкин пишет «Моцарта и Сальери» о себе! Да и возможно ли так потрясающе сильно писать о том, чего не пережил (перестрадал) сам?

Сальери называет Моцарта «гуляка праздный». Гуляка — весельчак, праздный — бездельник. А Моцарт совсем не весел, мрачен, и непрерывно работает, торопится, пишет днём и ночью. Слова убийцы не совпадают с реальностью.

САЛЬЕРИ. Ты что-то мрачен.
МОЦАРТ. Бессонница меня моя томила,
И в голову пришли мне две-три мысли,
Сегодня я их набросал.

Где ж тут гуляка праздный, где весельчак?

Булгаков пишет «Последние дни (Пушкин)» — о себе! И «Мольера» — о себе. А потом наивно огорчается, что «все всё понимают» — значит, и цензоры поймут, что это не про Пушкина и Николая, не про Мольера и Людовика, а про Булгакова и Сталина, про предметы общего ужаса.

Да уж, дураков нет. Вообразите, что чувствовали слушатели «Бориса Годунова», когда Пушкин (без разрешения) читал, как патриарх советует выкопать убитого царевича и привезти в Москву (в доказательство, что царевич мёртв, а значит, Гришка — самозванец). Царь-убийца бледный слушает это, и пот струится по его лицу.

Один из слушателей вспоминает, что при чтении некоторых сцен волосы у них подымались дыбом, мороз по коже, а потом… А потом кто-то донёс Бенкендорфу: Пушкин читает неразрешённую пьесу о цареубийстве. А на троне — Николай Павлович, сын убитого Павла I (неудобно как-то); а ещё в пьесе убит царевич, а ещё убиты вдова и сын царя — не многовато ли будет?

Вожди России читают Пушкина. На картине Петрова-Водкина и на саммите в Душанбе.

LХХХVI. ВОЛК

И нет свободы. И Волк в степи
Просто на самой большой цепи.
И когда, уйдя в свою степь,
Он садится выть на луну,
На что он жалуется — на цепь?
Или на её длину?
                           Александр Аронов.

Волк всегда чувствует цепь (любой длины). Он дикий, поэтому его все боятся.

Булгаков, умоляя отпустить его с женой за границу (клятвенно обещая вернуться), своё более раннее, но не менее жуткое письмо Сталину начал с большой цитаты из Гоголя (плохой способ произвести хорошее впечатление на любого властителя). Мы здесь вынуждены полностью убрать цитату и резко сократить всё письмо.

Булгаков — Генеральному Секретарю ЦК ВКП(б) И.В.Сталину
30 мая 1931. Москва
Многоуважаемый Иосиф Виссарионович! С конца 1930 года я хвораю тяжелой формой нейрастении с припадками страха и предсердечной тоски, и в настоящее время я прикончен. Причина моей болезни — многолетняя затравленность, а затем молчание.
На широком поле словесности российской в СССР я был один-единственный литературный волк. Мне советовали выкрасить шкуру. Нелепый совет. Крашеный ли волк, стриженый ли волк, он всё равно не похож на пуделя.
Со мной и поступили как с волком. И несколько лет гнали меня… Злобы я не имею, но я очень устал и свалился. Ведь и зверь может устать.

Булгаков ошибался. Он был не единственный волк в тот исторический момент, и не только у Булгакова все произведения были запрещены. Другой волк тогда же написал знаменитое «Мне на плечи кидается век-волкодав», а ещё сформулировал беспощадный критерий литературной оценки:

Все произведения мировой литературы я делю на разрешённые и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешённые вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове.
Этим писателям я запретил бы вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей — ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать — в то время как отцы запроданы рябому чёрту на три поколения вперёд.
                                   Мандельштам. Четвёртая проза. 1931

Жуткое пророчество 1931 года. Если считать, что одно поколение — 25-30 лет, то прямо в наши дни и попадёшь.

Ответа писателю-волку от Сталина не было. Через два месяца Булгаков понял, что его и не будет. Тогда он сделал ещё одну наивную попытку произвести хорошее впечатление. Отправил писателю Вересаеву письмо, где рассказал о знаменитом телефонном звонке.

Сталин сам позвонил Булгакову в апреле 1930-го — на следующий день после самоубийства Маяковского (не хотел, чтоб ещё один знаменитый застрелился). Булгакова этот телефонный разговор осчастливил. Примерно так же, как Пушкина в 1826-м осчастливил разговор с императором. И так же, как с Пушкиным, надежды на свободу оказались обмануты. И так же, как Пушкин, который иногда писал Жуковскому, Вяземскому и даже жене с расчётом, что письмо будет вскрыто и доложено царю, так и Булгаков пишет Вересаеву с расчётом на перлюстраторов. Да и кто из понимающих жизнь людей не писал писем «для Шпекина» (почтмейстер в «Ревизоре», вскрывающий чужие письма).

Булгаков — Вересаеву
28 июля 1931. Москва
...В самое время отчаяния, по счастию, мне позвонил генеральный секретарь год с лишним назад. Поверьте моему вкусу: он вёл разговор сильно, ясно, государственно и элегантно. В сердце писателя зажглась надежда: оставался только один шаг — увидеть его и узнать судьбу.

Сталин — элегантно? Через два года по Москве ползли шёпотом читаемые смертельные стихи Мандельштама

Его толстые пальцы, как черви жирны,
А слова — как пудовые гири верны.
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.
Как подковы куёт за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь для него — то малина.
И широкая грудь осетина.

Вот это и называется: для звуков жизни не щадить. Вот это и есть сочинять бездны мрачной на краю.

Сталин элегантно? Лизнул шпоры окровавленный мастер. В пьесе Булгакова умирающий Мольер больше не находит нужным лицемерить.

МОЛЬЕР. Всю жизнь я ему лизал шпоры и думал только одно: не раздави. Вот всё-таки — раздавил. Тиран! Я ему говорю: я, ваше величество, ненавижу такие поступки, я протестую, я оскорблён, ваше величество, извольте объяснить… Извольте… я, быть может, вам мало льстил? Я, быть может, мало ползал?.. Но ведь из-за чего? Из-за «Тартюфа».
                                                      Булгаков. Кабала святош (Мольер)

Когда Булгаков обращался к Сталину, за спиной писателя стояли Пушкин, Гоголь, Мольер. А когда Булгаков сочинял пьесу о затравленном гении, перед глазами писателя стоял Сталин. Всё совпадает всегда. Чёрный человек ненавидит гениев; да и зачем они?

САЛЬЕРИ. Что пользы, если Моцарт будет жив и новой высоты ещё достигнет?

И правда: к чему нам новые высоты?

Но отстрел волков не проходит даром. Лотман в биографии Пушкина пишет:

Неудача декабрьского восстания гибельно отразилась на общественно-политическом развитии России. Прямым следствием победы Николая I и удаления из общественной жизни лучшей части дворянской молодежи явилось резкое падение общественной нравственности. Внезапно появилась целая армия доносчиков-энтузиастов, так что даже III отделение порой жаловалось на слишком нахальных своих доброхотов. Один из мемуаристов вспоминал: «Москва наполнилась шпионами. Вся бродячая дрянь, неспособная к трудам службы; весь сброд человеческого общества подвигнулся отыскивать добро и зло, загребая с двух сторон деньги: и от жандармов за шпионство, и от честных людей, угрожая доносом». Быть шпионом стало не стыдно, а выгодно.
Общество Фамусовых устало стыдиться себя, своего невежества, своей отсталости и с облегчением встретило освобождение от стыда… Количественно число повешенных и сосланных сравнительно с общим множеством дворян было ничтожным. Однако изъятие этого меньшинства лишило общество нравственной точки зрения на себя. Общественная безнравственность сделалась знамением эпохи. Наивно было бы видеть здесь лишь личное влияние Николая I. От проницательных современников не укрылось, что терявшее стыд общество столь же активно формировало своего императора, сколь он лепил общество по своему образу и подобию.
                                       Лотман. Пушкин. Глава 5

В то время в России остался лишь один литературный волк. Спустя 20 лет другой волк, которому удалось вырваться за флажки и который как никто знал егерей и главаря, так написал об этом:

Только звонкая и широкая песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и мучений. Эта песнь продолжала эпоху прошлую, полнила своими мужественными звуками настоящее и посылала свой голос в далёкое будущее.

Герцен, 1851

«В далёкое будущее» — неужели к нам? Или всё же мимо нас, в XXII век…

LХХХVII. БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ

Восьмая глава «Онегина», «Моцарт и Сальери», другие Маленькие трагедии, Повести Белкина, множество «мелких стихотворений»... Болдинская осень — синоним невероятного творческого подъёма. Немыслимый объём написанного. Чтобы всё это переписать (не сочинить, а просто переписать готовое), у профессионального переписчика ушло бы очень много дней. Примите во внимание отсутствие электрического света, ранние осенние сумерки, поздние рассветы, свечка. А ещё примите во внимание — ни шариковой ручки, ни самописки, но чернильница, гусиное перо, которое надо макать несколько раз в минуту… Тоска.

Пушкин — П.А.Плетнёву
31 августа 1830. Москва
Милый мой, расскажу тебе всё, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска… Еду в деревню, бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведёшь, кроме эпиграмм. Так-то, душа моя. От добра добра не ищут. Чёрт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан.

С таким-то настроением и — творческий подъём, немыслимая продуктивность? Как объяснить?

Иногда нам совершенно не видны истинные причины событий. Вот молодой бедный рыцарь рассказывает о своём удивительном успехе:

АЛЬБЕР.
Когда Делорж копьём своим тяжёлым
Пробил мне шлем и мимо проскакал,
А я с открытой головой пришпорил
Эмира моего, помчался вихрем
И бросил графа на двадцать шагов,
Как маленького пажа; как все дамы
Привстали с мест, когда сама Клотильда,
Закрыв лицо, невольно закричала,
И славили герольды мой удар, —
Тогда никто не думал о причине
И храбрости моей и силы дивной!
Взбесился я за повреждённый шлем,
Геройству что виною было? — скупость.
                                        Скупой рыцарь. Болдино. Октябрь 1830

Пушкин в Болдине не в доме творчества, не по путёвке от Союза писателей. Теперь он заперт не царём, а смертью. Кругом холера, лекарства от неё нет, введены карантины.

Пушкин — Плетнёву
9 сентября 1830. Болдино
Около меня колера морбус
(холера смертельная — лат.). Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь (на тот свет), а ты и пиши мою биографию.

Эпидемия холеры 1830–1831 — первая в истории России вспышка самого смертоносного в ХIХ веке заболевания. (Полмиллиона заболело, двести тысяч умерло.) Были введены карантины, которые эпидемию не остановили. В тех, кто пытался пробраться через оцепление, приказано было стрелять.

Того и гляди: забежит холера, всех перекусает, и отправишься «к дяде». Вот состояние Автора во время создания Восьмой главы и прочей роскоши Болдинской осени.

Смерть может прийти в любую минуту, холера косит всех подряд, не разбирая сословий. Пушкин помнит: всего шесть лет как на 37-м году жизни умер любимый Байрон, подцепив лихорадку.

Эти мысли и эти чувства сами внедряются в сочинения. В Восьмой главе бездельник Онегин в тоске (почти при смерти) вспоминает свою бессмысленную жизнь.

И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пёстрый мечет фараон.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников, и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных…

Но Пушкин уже давно не Онегин. Никакого усыпленья чувств и дум. «Богатырь духовный» (по слову Вяземского). Холера торопит работать. А у Моцарта перед глазами маячит Чёрный человек, после визита которого он всё бросил, днём и ночью писал Реквием. Успел.

Так и Автор изо всех сил спешит воплотить на бумаге бесчисленные замыслы прошлых лет.

Пушкин — Плетнёву
9 декабря 1830. Москва
Милый! я в Москве с 5 декабря. Насилу прорвался я и сквозь карантины.
Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привёз сюда: 2 последние главы «Онегина», 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme
(Домик в Коломне). Несколько драматических сцен или маленьких трагедий, именно: Скупой рыцарь, Моцарт и Сальери, Пир во время Чумы и Дон Жуан. Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Ещё не всё (весьма секретное). Написал я прозою 5 повестей (Повести Белкина), от которых Баратынский ржёт и бьётся — и которые напечатаем также Anonyme. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает.

Этот радостный отчёт о Болдинской осени известен, чувства Автора понятны. Он вырвался из смертельной опасности. Три месяца холера ходила рядом. Но если посмотреть не с литературоведческой, а с человеческой точки зрения, — увидим: из 28 «мелких стихотворений» 7 печальных, а 9 — прямо о смерти, гробовые; ведь это жуткая диспропорция. Скупой рыцарь, Моцарт и Сальери и Дон Жуан (Каменный гость) — кончаются гибелью героя; ну а Пир во время Чумы — бесконечные телеги с трупами и несколько человек, которые к вечеру умрут — и знают это; но они поют и пируют вместо того, чтобы хныкать.

Царица грозная, Чума
Теперь идёт на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой….
Что делать нам? и чем помочь?

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъярённом океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю… Писать о смерти можно по-разному. Великий Автор сделал это божественно.

...Возможно, вы ещё в школе слыхали, что Пушкин сжёг Десятую главу. Да и мы тут сто раз цитировали его дневниковую запись 1830-го: 19 октября. Сожжена Х песнь.

Ничего, кроме равнодушия, школьник не испытывает. Ну сжёг и сжёг; мало ли кто чего сжёг. Школьник ни на секунду не задумывается о чувствах Автора, да и учительница вряд ли задумывается.

Конечно, физико-химический процесс горения бумаги всегда одинаков, но… Преступник или шпион в страхе жжёт компрометирующие документы. Палач, торжествуя, сжигает книги еретика, а заодно и его самого. Гоголь сжигает второй том «Мёртвых душ», считая его своей неудачей. (Сжечь неудачное творение было прежде правилом; сейчас публикуют всё, ибо качество перестало иметь значение; главное — скорей, скорей.)

...Но Пушкин отнюдь не считал Десятую своей неудачей. Совсем напротив — она ему очень нравилась; иначе зачем бы он потратил много времени и сил на необычайную для себя работу — изобрёл шифр и тщательно зашифровывал строфы (обрекая амбициозных энтузиастов ХХ века на попытки восстановить текст. Попытки разной степени беспомощности или убедительности — это уж как на чей вкус. Скорее уж мамонта сумеют выковырять из вечной мерзлоты и оживить).

Итак — Автор сжигает Десятую главу «Онегина», драгоценное произведение. Горькое одиночество, сердце сжимается, листы охвачены огнём (даже если передумал убивать — уже не спасёшь), через минуту — пепел. Может быть, он плакал. Может быть, скалил зубы. По-волчьи.

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

Немой Онегин. Часть VII.

Немой Онегин. Часть VIII.

Немой Онегин. Часть IX.

Немой Онегин. Часть X.

Немой Онегин. Части XI и XII

Немой Онегин. Части XIII

Немой Онегин. Части ХIV

Немой Онегин. Часть ХV

Немой Онегин. Часть ХVI

Немой Онегин. Часть XVII

Немой Онегин. Часть ХVIII

Немой Онегин. Часть XIX

Немой Онегин. Часть XX

Оригинал

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

«Власть нас не слышит»: как судили участников беспорядков в Париже»

«Замена Дорониной на Боякова во МХАТе стала сигналом другим худрукам»

«Суд по «Зимней вишне» может пойти по сценарию «Хромой лошади»

Стукачи. Немой Онегин. Часть XX
фото: kremlin.ru

LХХХI. ТЮРЬМА И ВОЛЯ


Обложили меня, обложили!
Гонят весело на номера.
Высоцкий. Охота на волков.

1830 год. Болдинская осень. Пушкин пишет последнюю главу «Онегина» и ещё очень много всего. В том числе Маленькую трагедию — шедевр про то, как отравили гения. Помните?

МОЦАРТ.
Мне день и ночь покоя не даёт
Мой чёрный человек. За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется: он с нами сам-третей сидит.
БЕНКЕНДОРФ.
И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу.

Смутно ощущается, что тут есть какая-то ошибка. Такое случается, когда цитируешь по памяти. Но это неважно. Главное — смысл не исказить.

Болдинская осень — символ поразительного творческого взлёта. Даже не в небеса — в космос. Но символ этот существует только в русском языке.

Есть символы общие для всей европейской цивилизации. Лепта вдовицы, Колумбово яйцо, Мартовские иды и пр. А выражение Болдинская осень — не стало международным. Даже напротив: оно годится для распознавания «свой — чужой». Можно проверить: русский человек или нет, потому что только в русском языке Болдино — не география, Болдинская осень — не время года. Время гения.

Понимаешь это — значит, русский, даже если с виду кореец и звать тебя Ким. Не понимает — значит, не русский, даже если он курский, вологодский, уральский, сибирский и звать его Ваня.

Те же, кто знает, что БО — это невероятный творческий подъём, — не задумываются о причине (а ведь в слове «невероятный» явно присутствует «необъяснённый»). Мы ж не думаем, почему дважды два четыре или почему птицы летают, луна не падает, — так устроен мир.

Но в октябре 1830 года выражение Болдинская осень ещё не существовало. Пушкин не знал, что он живёт в Болдинской осени — в символе гениальности. Он жил в земных обстоятельствах. И вот их мы можем попытаться осознать.

В каком состоянии была душа гения, когда у неё случилась Болдинская осень? Надо постараться это понять — тогда станут понятнее и произведения этой души.

Первую главу «Онегина» Автор писал в Южной ссылке, в Одессе, и чувствовал себя арестантом.

Придёт ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.

Придёт ли час моей свободы? А пришла Северная ссылка. Уже не Одесса — яркий весёлый буйный город, а Михайловское — глухая деревня. Там, после известий о бунте 14 декабря 1825-го, а тем более после известий о пяти повешенных, — Автор жил в ожидании каторги, мечтал сбежать за границу. Ну а потом — ура! — царь помиловал, обласкал, освободил от цензуры («Сам буду твоим цензором»), и пришла свобода.

Бенкендорф — Пушкину
30 сентября 1826. Москва
Милостивый государь Александр Сергеевич! Его величество совершенно остаётся уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на передание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше… Вам предоставляется совершенная и полная свобода… Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры: государь император сам будет и первым ценителем произведений ваших, и цензором.
Примите при сём уверение в истинном почтении и преданности, с которыми честь имею быть ваш покорный слуга А.Бенкендорф.

Волшебство! Тыква превратилась в карету, жандарм — в друга, поэт опальный и опасный — в фаворита, в модного желанного гостя, кумира гостиных. Выглядела полная свобода, однако, по-русски.

Бенкендорф — Пушкину
22 ноября 1826. Петербург
Ныне доходят до меня сведения, что вы изволили читать в некоторых обществах сочинённую вами вновь трагедию. Сие меня побуждает вас покорнейше просить об уведомлении меня, справедливо ли таковое известие, или нет. Я уверен, впрочем, что вы слишком благомыслящи, чтобы не чувствовать в полной мере столь великодушного к вам монаршего снисхождения и не стремиться учинить себя достойным оного.
С совершенным почтением имею честь быть ваш покорный слуга А.Бенкендорф.

Читать (или давать переписывать) сочинения, не прошедшие цензуру, — значит, распространять. В Уголовном кодексе СССР была статья «за распространение». А тут интересны некоторые словечки шефа Корпуса жандармов. «Доходят до меня сведения» — хотелось бы знать, как доходят, через кого? Бенкендорф точно знает, что чтение было, но просит Пушкина сообщить «справедливо ли таковое известие?» — вдруг мышка сдуру соврёт кошке. Но мышка в эту мышеловку не попалась, изобразила честную наивность.

Пушкин — Бенкендорфу
29 ноября 1826. Псков
Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, я не знал, должно ли мне было отвечать на письмо, которое удостоился получить от Вашего превосходительства и которым был я тронут до глубины сердца. Конечно никто живее меня не чувствует милость и великодушие государя императора, также как снисходительную благосклонность Вашего превосходительства.
Так как я действительно в Москве читал свою трагедию некоторым особам (конечно не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю государя), то поставляю за долг препроводить её Вашему превосходительству, в том самом виде, как она была мною читана, дабы вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена; я не осмеливался прежде сего представить её глазам императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения…
С глубочайшим чувством уважения, благодарности и преданности, честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.

Желанную свободу сопровождало предписание, чтоб не только трагедий и поэм, но даже «мелких стихотворений» Автор нигде никому не читал, прежде чем представит их на рассмотрение Е.И.В.

Эти кандалы гораздо тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Император не в соседней комнате живёт и доступа к нему нет. Пока отправишь Александру Христофоровичу на Лубянку, да пока он прочтёт, да пока доложит, да пока придёт ответ… А поэты так устроены, что, написав стишок, они в ту же секунду хотят его кому-то прочитать. В этот момент им кажется, что ничего лучше они прежде не писали — и значит, надо немедленно кого-то осчастливить. Кого угодно. Годится деревенская девка, а на худой конец дикие утки. Запертый в Михайловском Автор описал своё состояние в Четвёртой главе «Онегина»:

Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу,
Или (но это кроме шуток),
Тоской и рифмами томим,
Бродя над озером моим,
Пугаю стадо диких уток:
Вняв пенью сладкозвучных строф,
Они слетают с берегов.

Тоской и рифмами томим — читатели не замечают ни тоски, ни томления; трагическое одиночество прикрыто шутливой интонацией.

...Совершенная и полная свобода скоро докопалась до отдельных букв.

Бенкендорф — Пушкину
4 марта 1827. Петербург
Барон Дельвиг, которого я вовсе не имею чести знать, препроводил ко мне пять сочинений Ваших: я не могу скрыть вам крайнего моего удивления, что вы избрали посредника в сношениях со мною, основанных на высочайшем соизволении. Я возвратил сочинения ваши г.Дельвигу и поспешаю вас уведомить, что я представлял оные государю императору.
Произведения сии не заключают в себе ничего противного цензурным правилам. Позвольте мне одно только примечание: заглавные буквы друзей в пиесе 19-е Октября не могут ли подать повода к неблагоприятным для вас собственно заключениям? — это предоставляю вашему рассуждению.

В большом стихотворении 1825 года «19-е Октября» Автор из ссылки (из Михайловского с любовью) обращался к лицейским товарищам:

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Ещё кого не досчитались вы?
...Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.

В некоторых строфах ссыльный называл имена свободных друзей: Пущин, Горчаков, Дельвиг, Вильгельм… Но когда в 1827-м решил опубликовать, сам-то был на свободе, а вот Пущин и Вильгельм Кюхельбекер — на каторге, и появление их имён в печати было совершенно исключено. Пушкин от всех имён оставил лишь заглавные буквы: абсолютно невинные П., Г., Д., В. Этот номер не прошёл. Хотя Бенкендорф не запретил; наоборот — заботливо предупредил: буквы могут подать повод к неблагоприятным выводам. Пушкин понял.

Пушкин — Бенкендорфу
22 марта 1827. Москва
Чувствительно благодарю Вас за доброжелательное замечание касательно 19 октября. Непременно напишу барону Дельвигу, чтоб заглавные буквы имён — и вообще всё, что может подать повод к невыгодным для меня заключениям и толкованиям, было исключено.

В альманахе «Северные цветы» вместо букв были напечатаны звёздочки… Что ж, в следующий раз Автор обошёлся без имён, без букв, без звёздочек.

Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море,
И в мрачных пропастях земли!
                                     19 октября 1827.

Никто не сомневался, что мрачные пропасти земли — это каторжные рудники, но ведь не придерёшься.

...Ладно стихи и проза — в них всё же может быть крамола. Но даже просто съездить из столицы в столицу оказалось нельзя без разрешения.

Пушкин — Бенкендорфу
24 апреля 1827. Москва
Семейные обстоятельства требуют моего присутствия в Петербурге: приемлю смелость просить на сие разрешения у вашего превосходительства.

Бенкендорф — Пушкину
3 мая 1827. Петербург
На письмо ваше от 24-го апреля, честь имею вас уведомить, что я имел счастие доводить содержание оного до сведения государя императора. Его величество, соизволяя на прибытие ваше в С.-Петербург, высочайше отозваться изволил, что не сомневается в том, что данное русским дворянином государю своему честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано.

Веди себя пристойно — так училка с первоклашкой говорит. Какие русские слова произнёс Пушкин, узнав о высочайших надеждах на своё пристойное поведение, — таких сведений у нас нет, а догадки оставим при себе.

Заметьте: всего лишь поездку свободного поэта из Москвы в Питер всесильный министр сам не решился дозволить, предпочёл «иметь счастие доводить содержание до сведения». Называется «ручное управление». Вся эта чиновная придворная аппаратная скотина всегда ручная. Диких там не держат.

Секретный агент — фон-Фоку, создателю III отделения (тайная полиция)
Февраль 1828
Пушкин! известный уже сочинитель! который, не взирая на благосклонность Государя! Много уже выпустил своих сочинений! как стихами, так и прозой!! колких для правительствующих даже, и к Государю! Имеет знакомство с Жулковским! у которого бывает почти ежедневно!!! К примеру вышесказанного, есть оного сочинение под названием Таня! которая будто уже и напечатана в Северной Пчеле!! Средство же имеет к выпуску чрез благосклонность Жулковского!!

Так и видишь верноподданного. Безграмотный кретин суёт восклицательные знаки куда попало, фамилию «Жуковский» не смог выучить (или не разобрал, когда подслушивал), «Онегина» называет Таней…

Интересно, сколько платили такому стукачу? Это же не энтузиаст, который сочиняет кляузы, побуждаемый собственным рвением, горячей любовью к власти и порядку (ну и надеждой выслужиться, приобрести благорасположение властей, каковое ловкие люди легко превращают в материальное благополучие. Даже если космодром с катастрофическими дефектами построишь — ничего тебе не будет, всё тебе простят, а если и будет — то орден За заслуги). Но мы отвлеклись; доносы в такой чести, что сами лезут в любую щель, о чём ни пиши.

...Свою трагическую пьесу «Последние дни (Пушкин)» Булгаков не увидел на сцене, спектакли были запрещены до премьеры. Театры Ленинграда, Саратова, Казани, Горького, Киева, Харькова (два) расторгли договоры.

Эпиграфы в пьесах большая редкость. Пьеса пишется для театра; кто ж будет эпиграф со сцены произносить? — только публику с толку собьёшь. Но когда «Последние дни» были запрещены, Булгаков поставил в начало эпиграф.

И, сохранённая судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной…
                                 «Евгений Онегин»

В трагической пьесе с трагической (для автора) судьбой есть комическая сцена: Дубельт — начальник тайной полиции — принимает тайных агентов. Сперва занюханного мещанина Биткова (который под видом часовщика шарил в кабинете Пушкина), потом — светского господина Богомазова, дворянина. Первому Дубельт презрительно «тыкает», с другим — уважительно, на «вы». Но оба в его глазах есть иуды-предатели.

БИТКОВ. Сегодня к вечеру на столе (у Пушкина) появилось письмо, адресованное иностранцу. В голландское посольство, господину барону Геккерену, Невский проспект.
ДУБЕЛЬТ. Битков! (Протягивает руку.) Письмо, письмо мне сюда! Подай на полчаса.
БИТКОВ. Ваше превосходительство, как же так — письмо? Сами посудите — на мгновенье заскочишь в кабинет, руки трясутся. Да ведь он придёт — письма хватится. Ведь это риск!
ДУБЕЛЬТ. Жалованье получать у вас ни у кого руки не трясутся. Точно узнай, когда будет доставлено письмо и кем. Ступай.
БИТКОВ. Ваше превосходительство, велите мне жалованье выписать.
ДУБЕЛЬТ. Жалованье? Ступай, скажи, что я приказал выписать тридцать рублей.
БИТКОВ. Что же тридцать рублей, ваше превосходительство. У меня детишки…
ДУБЕЛЬТ. «Иуда искариотский иде ко архиереям, они же обещаша сребреники дати…» И было этих сребреников, друг любезный, тридцать. В память его всем так и плачу.
БИТКОВ. Ваше превосходительство, пожалуйте хоть тридцать пять.
ДУБЕЛЬТ. Эта сумма для меня слишком грандиозная. Ступай и попроси ко мне Ивана Варфоломеевича Богомазова.
(Битков уходит. Входит Богомазов.)
БОГОМАЗОВ. Ваше превосходительство, извольте угадать, что за бумага?
ДУБЕЛЬТ. Гадать грех. Это копия письма к Геккерену.
БОГОМАЗОВ. Леонтий Васильевич, вы колдун. (Подаёт бумагу.)
ДУБЕЛЬТ. Чрезвычайные услуги оказываете, Иван Варфоломеевич. Я буду иметь удовольствие о вас графу доложить.
БОГОМАЗОВ. Леонтий Васильевич, душевно тронут. Исполняю свой долг.
ДУБЕЛЬТ. Понимаю, понимаю. Деньжонок не надобно ли, Иван Варфоломеевич?
БОГОМАЗОВ. Да рубликов двести не мешало бы.
ДУБЕЛЬТ. А я вам триста выпишу для ровного счёта, тридцать червонцев.

Люди, которым много позже довелось видеть спектакль или читать пьесу, с восторгом принимают эту сцену. Восхищаются и остроумием, и фантазией Булгакова, который придумал, как заклеймить стукачей. И не устами благородного революционера или поэта; нет, сам начальник тайной полиции называет всех доносчиков (всех!) — иудами. Говорит он это без экивоков, прямо в лоб впечатывает клеймо, а гадина глотает, не смеет оскорбиться. Разонравишься — удавят. Для полного сходства с Евангелием.

Но когда в 1935-м Булгаков читал друзьям и знакомым почти готовую пьесу, их восхищение смешивалось с ужасом. Жена Булгакова записала в дневнике: «Когда Миша читал 4-ю сцену, температура в комнате заметно понизилась, многие замерли» (цитируем по книге М.Чудаковой). Замерли слушатели и от страха, и от терзающих мыслей: донести — подло, а не донесёшь — так донесут другие, а тебя потянут к ответу: почему не донёс?

LХХХII. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РЖ

«Евгений Онегин» — энциклопедия русской жизни (ЭРЖ). Сгоряча так написал Белинский (неистовый Виссарион) — от него и пошло, и в школьные учебники вошло.

Энциклопедия русской жизни? Но где в поэме полиция? Где жандармы? Где вся система государственная, где скрепы? Ни сыщиков, ни доносов, ни слежки. В ЭРЖ нету Третьго отделения Его Императорского Величества Корпуса жандармов, а в простых энциклопедиях — есть.

Дуббельт — Леонтий Васильевич (1792–1862), генерал, с 1835 начальник штаба корпуса жандармов; 1839 управляющий III отделением и член главного управления цензуры; был в своё время предметом общего ужаса в виду своей деятельности.
                           Энциклопедический словарь Павленкова. 1905

Возможно, вы решите, что столь резкая оценка объясняется тем, что издан словарь после революции и дарования конституции 17 октября 1905-го. Но на обороте титульного листа напечатано: «Дозволено цензурою. С.-Петербург, 23 декабря 1904 года». Итак, цензура проклятого царизма дозволила этот «общий ужас» в энциклопедическом словаре.

Но словарь Павленкова не так известен. Вот самый знаменитый русский энциклопедический словарь:

Дубельт (Леонтий Васильевич, 1792–1862) — генерал-лейтенант <...> Хорошо образованный, проницательный и умный, Д., по должности, им занимаемой и, отчасти, по наружности был предметом ужаса для большинства жителей СПб. Хотя почти вся деятельность Д. вызывалась доносами и на них основывалась, но лично он к доносчикам питал искреннее презрение и при выдаче им наград, десятками или сотнями рублей, придерживался цифры три («в память 30 серебренников», говаривал он).
             Энциклопедия Брокгауза и Ефрона. 1893 (задолго до всех революций).

Ба! — значит, Булгаков не выдумал эту смешную и убийственную сцену про Дубельта, стукачей и 30 сребреников?! Да, уважаемые читатели, я нарочно устроил так, чтобы вы сперва восхитились остроумием Булгакова, а потом восхитились гражданской честностью энциклопедических словарей ХIХ века.

Потом энциклопедические словари стали смотреть на историю иначе.

В 5-м томе Большой Советской Энциклопедии (БСЭ), подписанном к печати 19 сентября 1950 года, Лаврентий Берия занимает больше страницы текста: «Верный ученик и ближайший соратник И.В.Сталина… член Политбюро ЦК ВКП(б)... Пять орденов Ленина, орден Суворова и др., маршал СССР (с 1945)...», да ещё и портрет на целую страницу — вклейка на особой бумаге.

А Ежов — исполнитель Большого террора, Ежов, который был предметом общего ужаса, полностью отсутствует. Ни строчки, ни упоминания — ничего.

Проходит 3 года. Берём Энциклопедический словарь, подписанный к печати 9 сентября 1953-го. Берия отсутствует. Ни строчки, ни упоминания — ничего. И Ежов (предшественник Берии) отсутствует.

Спустя ещё 30 лет, в Советском энциклопедическом словаре 1983 года — ни Берии, ни Ежова, никаких предметов общего ужаса. Да и был ли он общим? Кого ни спросишь, в ответ: «Но мы ж не знали!»

...В жизни, значит, были предметы общего ужаса, а в поэме — ни следа. (Может, были в Десятой главе «Онегина». Были да сплыли. Сгорели. В Болдино Пушкин на листке записал «19 октября сожжена Х песнь».)

Восстание декабристов и казнь декабристов, ужаснувшая Россию, в роман не попали. Да, финальные события Восьмой (последней) главы «Онегина» происходят весной 1825 года — за 9 месяцев до стрельбы на Сенатской, но в авторских отступлениях время совпадает с реальным.

И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
E sempre bene, господа.

Это «нынче» означает 1830-й. Пушкин в Восьмой главе огрызнулся на свежие альманахи и журналы. Но и в этих отступлениях ни полиции, ни слежки.

Что ж, Большой террор тоже в романы не попал. Тысячи опубликованных советских романов, произведённых тысячами советских писателей, не составили ЭСЖ (энциклопедию советской жизни), ибо в них не было террора, доносов, пыток. Пыток нет даже у Солженицына (в «Круге первом», в «Одном дне Ивана Денисовича»). Булгаков даже в рукописи (!) «Мастера и Маргариты» — ни секунды не веря, что роман пропустят — не называет НКВД или Лубянку, а пишет «одно из московских учреждений».

Разница, однако, ещё и такая: в царских энциклопедиях Дубельт есть, а в советские энциклопедии Ежов, Берия и другие предметы общего ужаса — не попали, даже когда с культом личности было временно покончено.

LXXXIII. В Париж! в Париж!

Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. Волк — дикий зверь. Никто б не удивился, если бы волка заперли в клетку. Наоборот, все только этого и ждали. Кто-то со злорадством, кто-то с беспокойством.

Баратынский — Пушкину
Март 1828. Москва
В моём Тамбовском уединении я очень о тебе беспокоился. У нас разнёсся слух, что тебя увезли, а как ты человек довольно увозимый, то я этому поверил. Спустя некоторое время я с радостью услышал, что ты увозил, а не тебя увозили.

Увозимый — замечательное словечко, обозначающее человека, которого в любую минуту ждёт дорога во глубину сибирских руд.

Пушкин послал царю Шестую главу Онегина и знаменитые теперь стансы «Друзьям»:

Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

Оживлять Россию войной — прекрасная идея, не правда ли? Свободно хвалить и смело любить императора — просто отлично. Но как только «Друзья» стали известны друзьям, на Автора обрушились неприятные упрёки: мол, как не стыдно лизать шпоры! А от царя пришёл приятный ответ.

Бенкендорф — Пушкину
5 марта 1828
Государь император изволил повелеть мне объявить Вам, милостивый государь, что он с большим удовольствием читал Шестую главу Евгения Онегина. Что же касается до стихотворения Вашего под заглавием «Друзьям», то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано.

Просто прелесть. Вроде бы угодил, а печатать нельзя. Почему? А потому что стишок, начатый за здравие, кончается за упокой:

Льстец скажет: презирай народ,
Глуши природы голос нежный.
Он скажет: просвещенья плод —
Разврат и некий дух мятежный.

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

Написанный зимой 1827-го, опубликованный через 30 лет (при Александре II в 1857-м), стишок этот содержал ещё и дерзкий ответ царю и генералу.

Бенкендорф — Пушкину
23 декабря 1826
Государь император с удовольствием изволил читать рассуждения Ваши о народном воспитании. Его величество при сём заметить изволил, что принятое Вами правило будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, — есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей.
Нравственность, прилежное служение, усердие — предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание.

Во-первых, всё очень правильно; и по телевизору это говорят, и депутаты в Думе это пишут слово в слово. Во-вторых, перечитайте-ка теперь две последние строфы стансов: приближенный к престолу льстец убеждает императора, что просвещение плодит разврат и мятежников. Вы, что ли, думаете, льстецы и царь не поняли, что получили ответ, похожий на пощёчину?

Значит, прав был Автор, не упоминая в «Онегине» политику и тайную полицию. Погубил бы любимое сочинение.

...В 1828-м Блистательная Порта в нарушение Аккерманской конвенции закрыла для нас пролив Босфор. Понятное дело — началась Русско-турецкая война. Пушкин попросился на фронт.

Бенкендорф — Пушкину
20 апреля 1828. Петербург
Я докладывал государю императору о желании Вашем, милостивый государь, участвовать в начинающихся против турок военных действиях; его императорское величество, приняв весьма благосклонно готовность Вашу быть полезным в службе его, высочайше повелеть мне изволил уведомить Вас, что он не может Вас определить в армии, поелику все места в оной заняты.

Такое же прошение подавал Вяземский и получил почти точно такой же отказ. Князю граф написал всё ж таки более особенно-благосклонно.

Даже в армию нельзя?! Нет мест? Но ведь на войне каждый день освобождаются места. Похоже, отказ взбесил Пушкина. На следующий день он послал графу письмо, где чрезвычайная вежливость почему-то выглядит очередной дерзостью.

Пушкин — Бенкендорфу
21 апреля 1828. Петербург
Искренне сожалея, что желания мои не могли быть исполнены, с благоговением приемлю решение государя императора и приношу сердечную благодарность Вашему превосходительству за снисходительное Ваше обо мне ходатайство.
Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я вероятно в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже.

За спиной двух добровольцев шли другие разговоры и другая переписка:

Великий Князь Константин (брат царя) — генералу Бенкендорфу
27 апреля 1828
Неужели вы думаете, что Пушкин и князь Вяземский действительно руководствовались желанием служить его величеству, как верные подданные, когда они просили позволения следовать за главной императорской квартирой? Нет, не было ничего подобного; они уже так заявили себя и так нравственно испорчены, что не могли питать столь благородного чувства. Поверьте мне, что в своей просьбе они не имели другой цели, как найти новое поприще для распространения своих безнравственных принципов, которые доставили бы им в скором времени множество последователей среди молодых офицеров.

Беречь армию от растления — правильно. Пусть пьют офицеры и воруют генералы; главное, чтобы не было вредных идей. В 1917-м армию от растления не уберегли. Последствия известны, мы в них живём, нравится вам это или нет.

...Про слежку за Пушкиным все знают. Но между «знать» и «понимать» — большая разница. Солнце всходит и заходит — это знает и малый ребёнок. Знает, но не понимает, как устроена Солнечная система.

Слежка за Пушкиным — что она значит? За хорошим человеком следить не будут; сыск денег стоит. Следят за врагом, за вредителем — за тем, кого подозревают в тайном и опасном заговоре, умысле.

Зачем следить за добропорядочным патриотом? Следить надо за преступником, чтобы сцапать его на месте преступления, а лучше — до.

Если человеку верят — за ним не следят. Пушкин доверие не заслужил; не числили его патриотом. Человек, который рвётся за границу (в Париж, в Китай, куда попало), — предатель Родины.

Пушкину власть не доверяла, в патриотизм его не верила ни секунды (патриотические стихи ни разу не помогли). В глазах власти он был пятая колонна. Что заграница? — даже желание сражаться в русской армии было расценено как желание развратить армию, подорвать её, навредить. Пушкин в глазах власти — идеологический диверсант, враг.

Что говорить про заграницу, про войну с турками? — даже путешествия из Петербурга в Москву вызывали подозрения, гнев, выговоры и угрозы.

Генерал-майор барон Остен-Сакен — военному губернатору Грузии генерал-адъютанту Стрекалову
12 мая 1829
Известный стихотворец, отставной чиновник X класса Александр Пушкин отправился в марте месяце из С.-Петербурга в Тифлис, а как по высочайшему его имп. величества повелению состоит он под секретным надзором, то по приказанию его сиятельства графа Паскевича имея честь донести о том вашему превосходительству, покорнейше прошу не оставить распоряжением вашим о надлежащем надзоре за ним по прибытии его в Грузию.

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру
20 сентября 1829. Секретно
Честь имею сим донести, что известный поэт, отставной чиновник Х класса, Александр Пушкин, за коим секретный надзор учреждён, прибыл в Москву и остановился Тверской части, 1-го квартала, в доме Обера, гостинице «Англия».
(Миллер же не сам следил. Кто-то шпионил, кто-то докладывал…)

Бенкендорф — Пушкину
14 октября 1829. Петербург
Государь император, узнав по публичным известиям, что вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие. Я же, со своей стороны покорнейше прошу вас уведомить меня, по каким причинам не изволили вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении вашем сделать сие путешествие.

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру
15 октября 1829. Секретно
Квартировавший Тверской части в гостинице «Англия» чиновник X класса Александр Сергеев Пушкин, за коим был учреждён секретный полицейский надзор, 12-го числа сего октября выехал в С.-Петербург, о чём имею честь вашему превосходительству сим донести и присовокупить, что в поведении его ничего предосудительного не замечено.

Пушкин — Бенкендорфу
10 ноября 1829. Петербург
Генерал, с глубочайшим прискорбием я только что узнал, что его величество недоволен моим путешествием в Арзрум. Снисходительная и просвещённая доброта вашего превосходительства… Я понимаю теперь, насколько положение моё было ложно, а поведение опрометчиво… Я бы предпочёл подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому я всем обязан, кому готов пожертовать жизнью, и это не пустые слова…

Пушкин — Бенкендорфу
7 января 1830
Так как я ещё не женат и не связан службой, я желал бы сделать путешествие либо во Францию, либо в Италию. Однако, если мне это не будет дозволено, я просил бы разрешения посетить Китай с отправляющейся туда миссией.

Снова и снова он рвался куда-нибудь, куда угодно. Понимая всё неприличие своих домогательств, снова и снова обращался к царю, вызывая у императора отвращение и негодование: «Александр Христофорович, опять?! Он в своём уме? В который раз вынуждает меня отказывать! Объясните ему наконец».

Всю жизнь невыездной, до самой смерти. А стихи кричат: «Пустите!».

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,
Куда б ни вздумали, готов за вами я 
Повсюду следовать, надменной убегая:
К подножию ль стены далекого Китая,
В кипящий ли Париж, туда ли наконец,
Где Тасса не поёт уже ночной гребец,
Где древних городов под пеплом дремлют мощи,
Где кипарисные благоухают рощи,
Повсюду я готов. Поедем…

Январь 1830

Я готов, я готов, я готов — три раза на 9 строк! — так, будто  чемоданы уже уложены. Напрасно.

Напрасно он чувствует себя человеком; в глазах власти он волк, которого следует держать на цепи.

Бенкендорф — Пушкину
17 января 1830
В ответ на ваше письмо 7 января, спешу известить вас, что Е.В. Государь Император не удостоил снизойти на вашу просьбу посетить заграничные страны, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела и в то же время отвлечёт вас от ваших занятий. Ваше желание сопровождать нашу миссию в Китай так же не может быть удовлетворено, так как все служащие уже назначены.

Зачем вчитываться в письма?

Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов.
                                                           Пушкин о переписке Вольтера. 1836

Помещённые здесь письма Пушкина — вот уж точно не записки портному. Из этих писем мы узнаём не только обстоятельства жизни гения, мы познаём историю России — предмет достойный, важный, необходимый; и познаём её не в пересказах и толкованиях школьных учебников, где или «проклятый царизм», или «проклятый коммунизм», или «проклятый Запад»; — — нет, мы познаём историю в её натуральном виде, из первых рук; эти письма для нас — машина времени. И бесконечно жаль, что нельзя вылезти из неё, например, 26 января 1834 года, найти Дантеса и ликвидировать гада заблаговременно.

Полицмейстер Миллер. Рапорт московскому обер-полицмейстеру
15 марта 1830. Секретно
Чиновник X класса Александр Сергеев Пушкин, за коим учреждён секретный полицейский надзор, 13-го числа сего месяца прибыл из С.-Петербурга и остановился в доме г. Черткова в гостинице Коппа.

Приближалась Болдинская осень.

Продолжение следует.

 

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

Немой Онегин. Часть VII.

Немой Онегин. Часть VIII.

Немой Онегин. Часть IX.

Немой Онегин. Часть X.

Немой Онегин. Части XI и XII

Немой Онегин. Части XIII

Немой Онегин. Части ХIV

Немой Онегин. Часть ХV

Немой Онегин. Часть ХVI

Немой Онегин. Часть XVII

Немой Онегин. Часть ХVIII

Немой Онегин. Часть XIX

Читайте также:

Рубль в декабре ждут сказочные испытания

Криминальные схемы в Сочи: как воры перестраивают олимпийскую столицу фото

Власти начинают жесткий эксперимент по сокращению числа бедняков

Цирк. Немой Онегин. Часть XIX
Старый Онегин — Сергей Маковецкий. Спектакль Театра им.Вахтангова.

LХХVI. ЦИРК

Предыдущие части получились грустными. Неудивительно. Там речь шла о сиротстве Автора, о его душевных терзаниях; а погружение в глубины личности — вообще дело мрачное.

Поэтому — для разрядки — сейчас почтенную публику ждёт цирк. Клоуны, дрессированные собачки и невероятные кульбиты гимнастов под куполом (без страховки).

Вдруг гаснет свет, возникает волшебная музыка, и со сцены звучат непонятные чужие слова, а над сценой высвечиваются безумные:

— Слышали ли вы, в лесу, ночью, эту песнь любви, песнь печальную? И утром, в тишине, звук флейты, простой и печальной — вы слышали?

— Они поют, и я некогда пела, я тоже пела. Ты помнишь, я пела.

— Вы были молоды.

— Вздыхали ли вы, слушая этот голос, эту песню любви, песнь печальную? Встречаясь в лесу с мрачным взглядом печального юноши? (В лесу, ночью — мрачный взгляд? Кто ж это может увидеть?) Вздыхали ли вы?

— Как я любила Ричардсона! (Мужа? Жениха?)

— Вы были молоды.

— Я его не читала. (Ага! Значит, Ричардсон — писатель.) Но принцесса Алина, моя двоюродная сестра из Москвы, мне часто рассказывала о нём.

— Да, я помню, я помню.

— Встречаясь с мрачным взглядом печального юноши. (Где? С кем?)

— Ах, Грандисон! Ах, Ричардсон! (Двое? Оба сразу? Любовники? Женихи?)

— Ваш будущий муж ухаживал за вами, но вы не хотели этого. Вы мечтали о другом, кому принадлежит ваше сердце, ваши мысли, кто нравился вам гораздо больше!

— Томились ли вы? Вы вздыхали?

— Ах, Ричардсон! Но тот был прекрасный денди, игрок, сержант гвардии!

— Наше время проходит!

— Как я была изысканна!

— Всегда по моде!

— По моде и мне это шло!

— Томились ли вы, встречаясь с мрачным взглядом печального юноши, вздыхали ли вы?

— Но внезапно, ни о чём меня не спросив…

— Вас выдали за другого, чтоб избавить от печали!

— О, как я плакала в начале, что не могла оставить своего мужа!

— Мгновенно… Вы посвятили себя дому, тихая и покорная.

— Я посвятила себя дому, тихая и покорная.

— Спасибо Богу!

— Небеса посылают нам привычку, что заменяет нам счастье. Да это так! Небеса посылают нам привычку, что заменяет нам счастье. Корсеты, альбомы, принцесса Полин, тетради сентиментальных стихов, я всё забыла.

— Служанка, вы её называли Акулька, а уже не Селин.

— Домашнее платье и подбитые мольтоном шапки.

Вы прочли (в переводе с французского) начало первой сцены оперы «Евгений Онегин». Парижане сидят в Гранд-Опера, на сцене поют варвары, а над сценой идут титры. Разве можно что-нибудь понять?

Многие культурные французы слышали, будто бы русские без ума от Пушкина. Что ж, русские вообще странные.

Запад любит и ценит Толстого, Достоевского, Чехова, а к Пушкину совершенно холоден. И не исключено, что в значительной степени — по вине Чайковского.

Иностранцы с детства знают великого русского композитора: «О, Tchaikovsky!» — слышат симфонии, концерты… А придя в оперу, попадают на «подбитые мольтоном шапки»... И попробуй им потом объяснить, что музыка на сцене была, а Пушкина не было совсем.

Русский оригинал либретто немногим лучше. Понять происходящее может лишь тот, кто знает наизусть роман Пушкина, большинство же просто слушает музыку, не вникая в слова. В таком случае Пушкин ли, не Пушкин, Слепушкин — значения не имеет.

Начало романа «Евгений Онегин» — знакомство читателей с главным героем. Начало оперы «Евгений Онегин» — дуэт двух дам. Одна в программке называется «Ларина», другая — «Няня». И вот совершенно непонятная и, как правило, необъятная Ларина какой-то поддакивающей бабе Няне поёт, что «любила Ричардсона не потому, чтобы прочла» (поди пойми).

В это время на огромной сцене толпа крестьян. Они жнут, молотят, колют дрова, бессмысленно таскают туда-сюда сено-солому, а в стороне от всех этих сельхозработ две девушки под звуки арфы поют про мрачный взгляд печального юноши. Но никакого печального юноши нет, да и потом он не появится. Не появятся Грандисон и Ричардсон. На сцене несусветная бестолочь.

Когда же два дуэта поют одновременно, понять слова вообще невозможно. А значит, это уже не слова, а просто тру-ля-ля под музыку. И мы должны считать, что неразборчивые звуки — это Пушкин?

Но даже если вы поймёте слова, вы всё равно ничего не поймёте. Вот оперный Ленский впервые затащил Онегина в гости к Лариным:

ЛЕНСКИЙ. Mesdames! Рекомендую вам: Онегин, мой сосед!
ОНЕГИН (кланяясь). Я очень счастлив!
ЛАРИНА (конфузясь). Мы рады вам; присядьте! Вот дочери мои. (Дочерям.) Пойду похлопотать я в доме по хозяйству, а вы гостей займите. Я сейчас!
(Онегин подходит к Ленскому и тихо говорит с ним. Татьяна и Ольга в раздумье стоят поодаль.)
ОНЕГИН (Ленскому). Скажи, которая Татьяна?
ЛЕНСКИЙ. Да та, которая грустна и молчалива, как Светлана.

Стоп! Если обе сестры не сказали ни слова, как отличить молчаливую от говорливой? И кто эта Светлана — очевидно, хорошо знакомая обоим кавалерам молчунья? Но Светланы нету, не было и не будет — на сцене она не появится, и никто о ней больше не вспомнит.

Бог знает, что думают французы, когда над сценой Гранд-Опера (Париж) вспыхивают титры: Eh, c’est celle qui est triste et silencieuse comme Svetlana!

Где ж иностранцам (американцам, немцам, японцам) это понять, если даже у нас, дай бог, один из ста скажет, что Ленский имеет в виду знаменитую балладу:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали…

Тускло светится луна
В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
Милая Светлана.
                                                Жуковский. Светлана

Скажи, которая Татьяна? — в романе этот вопрос звучит после визита, когда Онегин уже оценил обеих сестёр и говорит: «Я выбрал бы другую». В опере, в самом начале, ещё ничего не зная, не сказав с барышнями двух слов и от них не услышав ни единого, он уже «выбрал бы другую». По внешним данным что ли? «Главное — это глаза, зубы, ручки и ножки» (Пушкин в письме к Анне Керн).

Однако проблема не в отдельных погрешностях, а в сюжете вообще. Вот типичный отзыв иностранца:

— Я оутшен любить Чайковски, прекрасни мьюзик, но затшем он писать опера про такой дурак? Натюрлихь, дурак. Ничего не делаль, девочка обижаль, друга убиваль, а когда она женился, он влюбился, но не добился.

Сюжет, страшно сказать, действительно ничтожный. Светский щёголь, бездельник, циник — нехотя убил случайного приятеля — любовь невинной девушки отверг — она вышла замуж — он влюбился — она отказала, и… «Больше ничего не выжмешь из рассказа моего» (Пушкин о собственной поэме «Домик в Коломне»).

...Роман начинается с мыслей героя: «Мой дядя самых честных правил… но, Боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь». Это Онегин думает про себя, когда одинокий едет в коляске. А в опере Онегин, впервые встретившись с Татьяной, вместо «Как вы милы! прекрасная погода, не правда ли?» поёт совсем другое:

ОНЕГИН (Татьяне).
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил,
И лучше выдумать не мог,
Его пример другим наука.
Но, Боже мой, какая скука
С больным сидеть и день, и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!

Ждёшь, что прямодушная Таня споёт в ответ: «Какое низкое коварство полуживого забавлять, при этом думать про себя: когда же чёрт возьмёт тебя». Но нет, со словами «ни шагу прочь» они именно уходят прочь со сцены — «в дом», и что ему там поёт Татьяна, мы никогда не узнаем.

Скажите: какой иностранец поймёт, о чём Евгений только что пел Татьяне? Кто этот чёртов дядя, о котором он зачем-то ей рассказывал?

Дядя, Грандисон, Ричардсон, принцессы Алина и Полина, Светлана… — никто из них не появится. Да и чёрт с ними.

Что нам недоумевающие немцы, французы, японцы? Что нам чужестранные жертвы переводчиков? Позаботимся о себе.

Спросите любого: «Знаешь оперу «Евгений Онегин»? — «Конечно!» — «Спой хоть что-нибудь». В ответ прозвучит: «Куда, куда вы удалились» и «Любви все возрасты покорны». — «А что Онегин там поёт?». Спрошенный впадает в глубокую задумчивость. Проверьте на знакомых.

фото: Из личного архива
Российская фабрика Siglo de Oro — «Золотой век». Создатель вкуснейшей сигары «Евгений Онегин» — Артур Шиляев, по образованию — инженер-конструктор ракетных двигателей, выдающийся лагидор (так называют уникальных специалистов, создающих композицию табаков для сигары. Обычно на фабрике десятки и сотни торседоров — скрутчиков сигар — и, как правило, один лагидор).

Товарищи россияне! (Это обращение прочтите, пожалуйста, с той нотой отчаянья, с которой красноармеец Сухов обращался к гарему. Помните? «Товарищи женщины!»)

Итак, товарищи россияне, знаете ли вы, помните ли вы, что Онегин говорит Татьяне в финале великой русской оперы? В романе он, как выяснилось, молчит, ни гу-гу. А в опере?

ОНЕГИН
О, не гони! Меня ты любишь,
И не оставлю я тебя;
Ты жизнь свою напрасно сгубишь…
То воля Неба: ты моя!
Вся жизнь твоя была залогом
Соединения со мной,
И знай: тебе я послан Богом,
До гроба я хранитель твой!

Неважно, что на самом деле он собирается попользоваться насчёт клубнички (Гоголь), пока она хорошего качества, а вовсе не хранить её до гроба. Дело, повторим, не в эгоизме, не в коварстве, не в цинизме. У Пушкина он, извините, подлец, который хочет наставить рога другу. Допустим, влюблённый подлец, но ведь не кретин. Пушкинский вызывает негодование или симпатии — зависит от вас. Оперный — глуп до отвращения. Так сказать, идеальный идиот.

Помните, Татьяна ему написала:

Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…

«До гроба я хранитель твой» — оперный Женя поёт Тане слова, которые она когда-то написала ему. При этом намереваясь разрушить её личность, семью и церковный брак (святой в её глазах). Он поёт куски письма Татьяны, переделав «свиданье верное» на «соединение»; спасибо, не «совокупление».

Вся жизнь моя была залогом… — пишет влюблённая девственница своему божеству. «Вся жизнь твоя была залогом…» — поёт человек даме, которая уже 2-3 года замужем — то есть её супружеская постель, очевидно, тоже залог соединения с Онегиным. О чём думал либреттист? — да ни о чём; для него важны были ноты, такты, мажоры и миноры. Есть от чего в отчаянье прийти.

«Евгений Онегин» — это Пушкин во всём блеске ума и таланта. А в опере Пушкина просто нет. Совсем. Из всех напитков остался морковный кофе; и тому есть косвенное доказательство.

В романе сказано, что мосье Трике что-то забавное поёт в честь именинницы, но текст куплетов Пушкин писать не стал. Зато авторы либретто сочинили для мосье вот этот шедевр:

ТРИКЕ
Какой прекрасный этот день,
Когда в сей деревенский сень
Просыпался belle Tatiana!
И ми приехали сюда —
Девиц, и дам, и господа —
Посмотреть, как расцветайт она!
Ви — роза, ви — роза, ви — роза, belle Tatiana!

Вообразите: именно этот расцветайт вызвал наибольший восторг на премьере. В целом оперу публика приняла прохладно (недоумевая, как и мы), а клоун Трике сорвал бурные аплодисменты. Что ж это за кулинария, если среди всех шашлыков, осетров и крабов с поросятами наибольшим успехом пользуется сосиска.

Пушкин вертелся в гробу, кричал, но композитор не слышал, хотя и не Бетховен.

Насчёт либретто у нас нашёлся неожиданный союзник. Гениальный русский писатель, безупречный стилист по поводу оперы ругается, как ломовой извозчик:

В «точном» английском переводе немыслимого итальянского либретто глупой оперы Чайковского «Евгений Онегин» («Евгений Онегин», лирические сцены в трёх действиях, 1878, либретто композитора и Константина Шиловского, рифмоплёта), опубликованном в Нью-Йорке для оперного театра «Метрополитен» примерно в 1920 г., «сеньора Ларина» в первом акте сидит под деревом и «варит леденцы» (Ольга сидит на дереве, а Татьяна в обмороке); далее следует беспримерный по своему идиотизму текст: «Онегин (Ленскому): «Теперь скажи мне, которая Татьяна?/...Её природе не свойственна безмятежность/ Классической Мадонны./ Лилово-красная, клянусь душой,/ Сияет, как глупая луна» (...нагло смотрит на Татьяну)... В наскоро сляпанной Чайковским опере «Евгений Онегин»...
                                                         Владимир Набоков
                  (переводчик и комментатор «Онегина»)

...В опере людей уносит гениальная музыка, а не слова и не сюжет. За музыку спасибо от почти всего человечества. Но шедевр русской поэзии, русской литературы убит. Так погибают гениальные песни Высоцкого в безупречных устах оперного певца — хоть бы и под симфонический оркестр.

Вы не забыли, что мы в цирке? Антр-р-ракт!

фото: Александр Минкин
Отель «OneginЪ» на улице Пушкина, которая ведет к площади Свободы через сквер Пушкина. Самый центр Тбилиси. Дальше — проспект Руставели.

LХХVII. НАУЧНЫЙ ПУШКИНИЗЬМ И ГЛАС НАРОДА

Некоторым читателям кажется, будто «Немой Онегин» слишком труден, сложен, много букв и пр. То ли ещё бывает.

Перед нами двухтомный труд «От Кантемира до наших дней» (1979) — то есть от первой половины ХVIII века до последней четверти ХХ века.

Автор — знаменитый академик, пушкинист Дм.Дм.Благой, профессор, орден Ленина (1973), орден Октябрьской Революции (1975), три ордена Трудового Красного Знамени (1945, 1963, 1983), Сталинская премия за книгу «Творческий путь Пушкина» (1951), премия имени А.С.Пушкина (1983) за книгу «Душа в заветной лире. Очерки жизни и творчества Пушкина».

Открываем в двухтомнике Д.Д.Благого раздел «Литература как искусство». Начинается с главы «Принципы пушкинского мастерства». Отлично! Тут есть шанс творчески усвоить сразу оба мастерства: благое и пушкинское. Читаем первый параграф: «За передовое искусство слова».

Стать великим национальным поэтом, родоначальником новой русской литературы Пушкин смог потому, что сумел решить две в равной мере исторически назревшие задачи: сделал литературу художественным зеркалом действительности и одной из руководящих сил духовной жизни народа (жаль, не названы остальные руководящие силы. — А.М.) — насытил её передовой идейностью и большим общественным содержанием — и одновременно и параллельно с этим утвердил литературу в её специфике — поднял русскую литературу на высоту литературы подлинно художественной, национального искусства слова.

Решая эти задачи, Пушкину приходилось вести борьбу на два фронта. К началу его литературной деятельности классицизм — ведущее направление русской литературы ХVIII века, способствовавшее становлению национальной государственности и отечественной культуры и потому для своего времени несомненно прогрессивное, — в силу дальнейшего развития русской общественно-исторической жизни утратил это значение; в творчестве же эпигонов, пытавшихся противопоставлять классицизм новым литературным течениям, он стал носить и прямо реакционный характер.

Устали? А ведь это крошечная часть двухтомного труда, где вас ждут непроходимые дебри. Тираж 100 000 — то есть для народа, а не для сотни учёных коллег Благого.

Нет, не попасть мне-дураку в лауреаты и академики. Не умудрил Господь. Пять раз прочёл (поверьте), а всё равно не понял, как Пушкин сумел решить две в равной мере исторически назревшие задачи, ведя в это время борьбу на два фронта. Даже эти два фронта остались загадкой, чертовщина.

Пушкин, по утверждению академика Благого, «сделал литературу руководящей силой духовной жизни народа». Поскольку у нас цирковое представление…

— Товарищи представители народа! Пожалуйте на сцену!!!

Царя Пушкин не любил. Ещё учился он, и вот на экзамене, или на балу где, или на смотре, где, я уж точно не знаю, — подошёл к нему царь, да и погладил по голове. «Молодец, — говорит, — Пушкин, хорошие стихи сочиняешь». А Пушкин скосился так да и говорит: «Я не пёс, гладь свою собаку».
                                       Записано от Андреевой Аксиньи, 64 года, село Петровское.

Ходили они раз с государем. Шли по коридору. Лекстричества тогда не было, один фонарь висит. Царь и говорит Пушкину, а придворных много вокруг: «Пушкин, скажи, не думавши, слово!» А Пушкин не побоялся, что царь, и говорит: «Нашего царя повесил бы вместо фонаря». Вот царь рассердился и выслал его за это.
                                       Записано от Кононова Григория, 70 лет, деревня Дорохово.

Рассказывает дед, что Пушкин с царём не поладил. «Ты, — говорит, — дурак!» Тот его и сослал к нам сюда в Михайловское. Наш был скор на язык.
                                        Записано от Богданова Степана, деревня Богомолы.

Чины и вельможи видят, что Пушкину от царя управы не будет, стали с маху щёлкать: «Ты велик ли зверь-то, Пушкин! Шириссе больно. На твоё место охочих много будет стихи писать. Кому нужны эки-ти комары летучи!» Пушкин их зачнёт пинать, хвостать. Царь тоже забоялся. Он Пушкина ненавидел, для того что Пушкин смала письмами да стихом властям задосадил. Этот перьвой Николай терпеть не может людей, которы звыше его учёны.
                                       Записано от племянницы Виляновой, 90 лет, летом 1897 г., Арзамас.

«Шириссе» — растопыриваешься, много на себя берешь и т.п. Но какой замечательный язык, боже милостливый!

Любил царь Пушкина, жить без него не мог. Вот раз царь и говорит: «Скажи, Пушкин, стихи». «Не могу, — говорит Пушкин, — рассердитесь». «Да, говори, — просит царь, — не рассержусь; что ни скажешь, прощу». Пушкин возьми да и скажи… (непристойный текст отсутствует). Рассердился царь и заковал его в кандалы и послал на Кавказ. И сделался Пушкин кавказским пленником. А прекрасная черкешенка распилила цепи и отпустила его на волю. Вот он и написал «Кавказского пленника».
                                От той же, 90-летней, декабрь 1897.

Жали женщины в поле барские. И вот одна женщина сомлела. Тогда ведь жали, не разгибаясь. Идёт мимо Александр Сергеевич: «Что такое? Разве можно так работать, и жара большая». Сейчас взял воды, дал ей, попрыскал. «Экое, — говорит, — горе! Бабы так убиваются. Погодите, — говорит, — бабы, и вы будете когда-нибудь людьми». Он нас и вызволил, баб, из тяжёлой жизни.
                               Записано от Марьи Яковлевны, 100 лет, деревня Губино.

У его молодость широка была, и к женскому полу подпадывал, и это умел не худо. Долго молодцевал-то, долго летат по подругам. Ну он не на семнадцатом году девушка. Неладно делал, дак себе.
                                   Записано в 1890.

— Чем занимался Пушкин в Михайловском?

— А ничем не занимался: читал и писал; с народом не разговаривал; кто поклонится — и не увидит; всё был задумавшись.
                                 Записано от Кононова Ефима, 95 лет, село Михайловское.

Нам тоже кажется, что Пушкин ничем не занимался (с народом не поспоришь). Да и мы тут занимаемся ничем — с этой, по-настоящему народной, точки зрения. А Благой?

В его двухтомном (больше тысячи страниц) труде есть раздел «Три столетия новой русской литературы», глава «От Пушкина до Горького». Там про Пушкина читаем:

Лиро-эпический жанр становится жанром эпико-лирическим, романтическая поэма о герое-одиночке превращается в реалистический роман в стихах, развёртывающий, по известному позднейшему определению Пушкиным жанра романа «на вымышленном повествовании» картину целой национально-исторической эпохи, столь восторгавшую Белинского энциклопедию русской жизни пушкинского времени. В результате возникает произведение не только национально-самобытное, но и естественное, натуральное и одновременно произведение совершенно новаторское, неизвестное до того ни в русской, ни в мировой литературе — первый реалистический роман о современности, притом роман в стихах («дьявольская разница», как замечал об этом сам Пушкин), не только облечённый в стихотворную форму, но и исполненный в органическом соответствии с этим подлинной «поэзией действительности».

Вместе с тем становление Пушкина на новые, реалистические позиции, сколь бы ни было оно органически связано с его индивидуальным литературным развитием, не являлось — и в этом одно из веских подтверждений закономерности в данных исторических условиях этого становления — только его творческим достижением.

Первые же главы «Онегина» писавшегося больше восьми лет (полное отдельное издание романа вышло только в 1833 г.), не только (за «только, не только» отдельное спасибо. — А.М.) оказались важнейшим переломным моментом в творческом развитии Пушкина, установив новый, реалистический метод как основной метод всего последующего его творчества, но и сразу стали оказывать влияние на ряд литературных явлений этого времени.

Хорошо, правда? Умей мы конструировать такие штуки, как «лиро-эпический», «эпико-лирический», «национально-исторический», «национально-самобытный» и т.п., у нас в результате тоже возникло бы произведение не только национально-самобытное, но и естественно-натуральное и одновременно произведение совершенно новаторски-традиционное, но — увы!

Нельзя, однако, отчаиваться. Надо стремиться, надо учиться. А у кого нам велено учиться? Правильно, у народа!

— На сцену, богоносец!

— Пушкина глядеть приехали! А что в ём хорошего, в вашем Пушкине? Я вам вот что, девки, скажу: повесить его мало! Привязать за ноги, за руки к осинам, да отпустить — вот как с им надо! Вот вы, девки, не знаете, а стояла тут раньше мельница, и жил мельник, и была у него дочка-красавица. А Пушкин-то ваш, как приехал сюда — ну за ей бегать. Бегал, бегал… Обрюхатил девку да и бросил. А она со сраму-то взяла да утопилась — там, в озере. Вот как оно было.
                                              Записано в селе Михайловское.

Говорят, что волю-то Пушкин выходил, барщину с крестьян снял. Так царь и господа все, у кого были забранные люди, стали его руку-подпись знать и нельзя стало ему рукой расписываться. Пришлось ему ногою писать.
                                             Записано от крестьян деревни Бугрово.

Вот он и решил выдумать, как избавить народ: сочинил бумагу, что нужно невольникам дать свободу. Узнал про это царь и шлёт в Михайловское телеграмму, чтобы Пушкин немедля скакал в столицу, потому что они все запутавши. Ну, Пушкин поехал. А как подписать-то? Пушкин говорит: подписать её надо, не вынимая из-под стола. Царь сперва скривился, но потом подписал, господа тоже подписали, синод согласился. Когда все подписали, то увидели, что это воля крестьянам. Тут уж им крыть нечем, дело было сделано по всей форме.
                                      Записано от Егорова Семёна, деревня Бустыги, в 1928 году.

Пушкина за мужиков застрелили богачи. Приказал ему царь: «Становись под ранжир и угнетай крестьянство!» Он отказался и уехал в цыганы. Цыганом три года ходил, а потом его перевели в арапы. Невысокий это был ему чин — последнее место.
                                      Из собрания О.Ломан. 1938

Любил Пушкин Евпраксию Николаевну и очень хотел на ней жениться. Красивая она была и весёлая смолоду. Мать, Прасковья Александровна, никуда её без няни не пускала. Няня так и тряслась над ней.

Пушкин тоже иногда приходил в Тригорское с няней. Арина Родионовна её звали. Вот раз назначено было у них свидание у скамьи над Соротью. А няни обе по сторонам караулили от маменьки.

У дивана они и объяснились. Только объяснение его ни к чему не пришлось. Пушкин был бедный очень, и Евпраксия Николаевна его хоть и любила, а только замуж не пошла и вышла потом за барона. Лестно было, что барон. Диван этот Пушкин прозвал «диван Онегина», — стихи он такие писал, вот они и подходящи были. А Евпраксию Николаевну он прозвал Татьяной. Евпраксия и Татьяна на один день 12 января приходятся именинницы. Так её дома и звали все.

Потом уговаривал он Евпраксию Николаевну бросить мужа, а она ему и говорит: «Никогда я этого не могу сделать, хотя я вас может и люблю, да я за другого вышла и буду век ему верная.
                           Записано от горничной Вульф-Вревских, 90 лет, деревня Железново.

90-летняя горничная удивительно точно рассказала историю и географию, включая «Онегинскую скамью». А Евпраксия — та самая «Зизи, кристалл души моей,/ Любви приманчивый фиал».

Собранные в разное время народные мнения взяты из статьи А.А.Анненковой «Пушкин в простонародном сознании» («Московский пушкинист», РАН. 1996) — тираж 2000. Лучше б наоборот: Благой — тысячу, а народные мифы и легенды — миллион. Чудесных рассказов о Пушкине в прошлом и в позапрошлом веке собиратели записали сотни, а то и тысячи. Читаешь и не можешь начитаться.

...Возвращаемся в цирк.

Знаменитый фильм «Полосатый рейс». Пароход, на котором плывут тигры и Евгений Леонов, называется «Евгений Онегин». Кадр из фильма.

LХХVIII. ИЗ ДРУГОЙ ОПЕРЫ

В музыкальном мире опера Чайковского «Пиковая дама» ценится выше, чем «Евгений Онегин». Но проблемы с текстом, с русским языком, всё те же.

Спросите любого: «Знаешь оперу «Пиковая дама»? — «Конечно!» — «Спой хоть что-нибудь». В ответ прозвучит: «Что наша жизнь? — игра!» и «Уж полночь близится, а Германа всё нет». А ведь там полно чудес.

ХОР.
Радостно, весело в день сей
Вместе собирайтеся, други!
Бросьте свои недосуги,
Бейте в ладоши руками,
Щёлкайте громко перстами!
Чёрны глаза поводите,
Станом вы всё говорите!
Фертиком руки вы в боки,
Делайте лёгкие скоки,
Чобот о чобот стучите,
С поступью смелой свищите!

«Делайте лёгкие скоки» — это, что ли, аниматоры в захолустном детском саду репетируют утренник? Нет, в либретто указано: «Маскарадный бал у богатого сановника. Большая зала. Юноши и девушки в маскарадных костюмах танцуют контрданс. На хорах поют певчие».

Дело происходит в Питере, в столице Империи. На балу молодые аристократы — те самые, которые по-русски ни в зуб ногой. Какие, к чёрту, чоботы? Хор (крепостных?), может быть, других песен не знает. Однако на балах, кажется, танцевали под музыку, а не под «народные» песни. Но если танцуешь молча — это балет. В опере — пой!

Перефразируя Чехова, можно мечтательно сказать: в театре всё должно быть прекрасно — и слова, и музыка, и голоса, и… Но, увы, опера высокомерно утверждает: «Текст значения не имеет». Ладно. Согласимся. Разойдёмся полюбовно.

Насчёт либретто «Пиковой» у нас тоже нашёлся союзник — композитор, участник знаменитой постановки в Париже, которую запретила Москва. И не накануне премьеры (что иногда случается), а до начала репетиций.

«Пиковая дама» Чайковского гениальна в психологической достоверности характеров. Здесь всё правда — кроме элементов «внешнего реализма».

Что же относится здесь к внешнему реализму и не имеет отношения к правде? Это — толпа:

1) Толпа фальшиво-нейтральная (хор гуляющих: няньки, дети, гувернантки и прочие необязательные персонажи).

2) Толпа фальшиво-заинтересованная (девичий хор в комнате Лизы, хор напуганных грозой посетителей Летнего сада).

3) Толпа фальшиво-фальшивая (бальные гости, хор пастухов и пастушек в пасторали).
В третьем случае — интермедия «Искренность пастушки» — музыка восхитительна. Однако эта пастораль вовсе не нужна опере. Она, скорее всего, выполняет традиционную функцию балетного дивертисмента, не более. В лучшем случае это оттеняющее драму идиллическое пятно, лишенное не только драматургической, но и сюжетной мотивировки.

                                      Шнитке. О постановке «Пиковой дамы»

Но вот самая страшная сцена — гроб!

ГЕРМАН. Вот катафалк, вот гроб… И в гробе том старуха без движенья, без дыханья. (Видимо, хорошие бубновые старухи в гробах шевелятся и дышат. — А.М.) Какой-то силою влеком, вхожу я по ступеням чёрным! Страшно, но силы нет назад вернуться!.. На мёртвое лицо смотрю… И вдруг, насмешливо прищурившись, оно мигнуло мне!

Лицо не может мигать, не может прищуриться, и голова не может, и брюхо. Лицом нельзя дышать, и есть лицом тоже не стоит. Впрочем, в кошмарном сне случается всё что угодно. А наяву в прекрасную погоду, в самом начале оперы народные гулянья.

На весеннем солнце в Летнем саду гуляют нянюшки, гувернантки и кормилицы. Дети играют… Входят мальчики в игрушечном вооружении, изображающие солдат; впереди мальчик-командир.

ХОР МАЛЬЧИКОВ.
Мы все здесь собрались
На страх врагам российским.
Злой недруг, берегись
И с помыслом злодейским
Беги иль покорись!
Ура, ура, ура!
Отечество спасать
Нам выпало на долю,
Мы станем воевать
И недругов в неволю
Без счёта забирать!
Ура, ура, ура!
Да здравствует жена,
Премудрая царица,
Нам матерь всем она,
Сих стран императрица
И гордость и краса!
Ура, ура, ура!

ХОР НЯНЮШЕК, КОРМИЛИЦ И ГУВЕРНАНТОК
Ну, молодцы солдаты наши!
И впрямь напустят страху на врага.

Как указал Чайковский, действие происходит «в конце ХVIII века, но не позднее 1796 года». То есть во время царствования Екатерины II. Песня маленьких мальчиков с поэтической точки зрения — не шедевр. Здесь её цитируем, чтобы показать историческую преемственность. В опере, которая написана в конце ХIХ века, детишки, живущие в конце ХVIII века, маршируют по Петербургу и поют что-то вроде «баба Катя, мы с тобой», так что, когда в начале ХХI века дети поют «дядя Вова, мы с тобой», — это традиция.

LХХIХ. ЛОВКОСТЬ РУК

Не забыли? — у нас тут цирковое представление. Сейчас перед вами выступит смелая фокусница!

Спокойно существует в интернете работа доктора наук Г.Я.Шишмаренковой «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН» Л.С.ПУШКИНА. КОММЕНТАРИЙ НА УРОКАХ ЛИТЕРАТУРЫ.

Не подумайте, что Л.Пушкин, подражая брату, написал ещё один роман про Онегина. Это всего лишь опечатка; жаль только, что её годами не видят и не исправляют; вероятно, наплевать. Начинает Шишмаренкова так:

Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин» давно занял прочное место в школьной программе, и методическая литература по теме довольно обширна. Достоянием печати стали различные системы уроков по изучению романа. Опыт такой работы нашёл отражение...

Несмотря на богатейший опыт освоения романа «Евгений Онегин», проблема использования комментария при изучении его не стала предметом специального рассмотрения.

Мы подчеркнули унылые канцелярские штампы. Писать о Пушкине таким суконным языком — значит вырабатывать у беззащитных детей стойкое отвращение к классической русской литературе.

Однако в последней фразе есть явственный привкус сожаления. Произнести её следовало бы с добавлением горестного «эх»: «Эх, не стала проблема использования комментария предметом специального рассмотрения!» Ладно, сейчас станет.

Шишмаренкова пишет (и вы скоро узнаете, зачем тут эта цитата):

Вид комментария зависит от содержания текста, а пушкинский роман отличается исключительной сложностью структурной организации. Это закономерно приводит к необходимости совмещать несколько видов комментария и к неизбежной неполноте каждого из них.

Большая группа лексически непонятных современному читателю слов в «Евгении Онегине» относится к явлениям быта как вещественного (предметы, одежда, еда, вино…), нравственного (понятия чести, специфика этикета, правила и нормы поведения), так и социального (служебная иерархия, структура общественных отношений). При этом недостаточно объяснить, что означает то или иное слово, важнее указать, являлась та или иная вещь модной новинкой или обломком старины, какую художественную цель преследовал Пушкин, вводя её в свой роман и т.д. Ещё одна особенность пушкинского текста — это построение по особому принципу, когда текст и внетекстовый мир органически очень тесно связаны.

Понять «Евгения Онегина», не зная окружающей Пушкина жизни — от глубоких движений эпохи до «мелочей быта», — невозможно. В романе важно всё, вплоть до мельчайших чёрточек, и это необходимо учитывать.

А вот что пишет Лотман в своём знаменитом комментарии:

Тип комментария зависит от типа комментируемого текста, а пушкинский роман отличается исключительной сложностью структурной организации. Это закономерно приводит к необходимости совмещения нескольких видов комментария и к неизбежной неполноте каждого из них в отдельности.

Большая группа лексически непонятных современному читателю слов в «Евгении Онегине» относится к предметам и явлениям быта как вещественного (бытовые предметы, одежда, еда, вино и пр.), так и нравственного (понятия чести, специфика этикета, правила и нормы поведения) и социального (служебная иерархия, структура общественных отношений и пр.). При этом недостаточно объяснить, что означает то или иное название, существенно указать, являлась ли та или иная вещь модной новинкой или обломком старины, какую художественную цель преследовал Пушкин, вводя её в свой роман, и т.д.

Понять «Евгения Онегина», не зная окружающей Пушкина жизни — от глубоких движений идей эпохи до «мелочей» быта, — невозможно. Здесь важно всё, вплоть до мельчайших чёрточек.

Можно было бы подумать, что дама просто забыла поставить кавычки, забыла в сноске указать: «Ю.М.Лотман». Но это не забывчивость, а воровство. Если б Шишмаренкова намеревалась честно процитировать Лотмана, зачем бы она стала менять некоторые слова. (Сколько слов она заменила или вычеркнула, мы поленились сосчитать; значения это не имеет.)

Казалось бы, умница (сделала карьеру, защитила докторскую), но мы видим не только воровство (плагиат), но и грубость мышления. Похоже, она не понимает важнейших вещей, если это «нематериальные» вещи. У Лотмана «движение идей эпохи», у Шишмаренковой — «движение эпохи». Ход мыслей или движения головой — разница понятна?

LХХХ. СМЕРТЕЛЬНЫЙ НОМЕР

Чайковский — брату Модесту
18 мая 1877. Москва
На прошлой неделе я был как-то у Лавровской. Разговор зашёл о сюжетах для оперы. Её глупый муж молол невообразимую чепуху и предлагал самые невозможные сюжеты. Лизавета Андреевна молчала и добродушно улыбалась, как вдруг сказала: «А что бы взять «Евгения Онегина»? Мысль эта показалась мне дикой, и я ничего не отвечал. Потом, обедая в трактире один, я вспомнил об «Онегине», задумался, потом начал находить мысль Лавровской возможной, потом увлёкся и к концу обеда решился. Тотчас побежал отыскивать Пушкина. С трудом нашёл, отправился домой, перечёл с восторгом и провёл совершенно бессонную ночь, результатом которой был сценариум прелестной оперы с текстом Пушкина.

В этом письме к брату нам интересны не столько чувство восторга, сколько две «технические детали». Первая: за обедом сперва задумался, к концу обеда решился, одна ночь и — сценариум прелестной оперы готов. По-русски это называется недолго думая. Ну и правильно; чего тянуть-то?

Второе признание вызывает некоторую оторопь. В доме, где живёт композитор Чайковский, нет Пушкина. Приходится (после позднего обеда) бежать на поиски… «С трудом нашёл»...

Нам предстоит увлекательная работа. Мы сравним теперешний общеизвестный текст либретто с рукописью Петра Ильича.

Вот самые последние слова оперы:

ОНЕГИН.
Позор!.. Тоска!.. О, жалкий жребий мой!

А в рукописи это выглядит так:

ОНЕГИН.
О, смерть! Иду искать тебя! (уходит)
Позор! Тоска! О жалкий жребий мой!

Чайковский слова Онегина зачеркнул и написал другие. Мы видим, как было и как стало. Но ведь это не слова зачёркнуты, это личность перечёркнута. Если так — одной чертой — можно зачеркнуть личность, то вопрос: была ли личность?

«Смерть, иду искать тебя!» — это герой бежит топиться или застрелиться. Можно даже сделать так, что Онегин убегает со сцены, приставив пистолет к виску, — убегает, чтоб не задрызгать мозгами будуар любимой женщины…

Но автор зачёркивает трагического героя, и на сцене остаётся хнычущий жалкий нытик. А кто ж будет сочувствовать жалкому нытику? — они или противны, или смешны.

Значит, для автора либретто герой Пушкина — просто подстилка под музыку; просто материал — крои, что хочешь; просто пластилин — лепи, что хочешь. И не обязательно по высоким художественным соображениям.

Вот финальная сцена в рукописи Чайковского:

ТАНЯ (подходя к авансцене)
О боже, ниспошли мне силы
В мучительной моей борьбе!
Его признания мне милы:
Мне сладко внять его мольбе!
Глубоко в сердце проникает
Его отчаянный призыв
И чувство долга подавив,
Куда-то в бездну увлекает!
(Евгений хочет увлечь Татьяну. Она в величайшем волнении старается высвободиться из его объятий. Наконец она начинает изнемогать в борьбе.)
ТАТЬЯНА. Евгений, сжальтесь!..
ОНЕГИН. Нет, нет, нет!
ТАТЬЯНА. Молю вас!
ОНЕГИН (в совершенном увлечении страстью.) Нет, послушайся меня!.. Люблю, люблю тебя…
ТАТЬЯНА. Ах, что со мной? Я умираю!..
ОНЕГИН. Нет, ты моя!
(Входит князь Гремин. Татьяна, увидав его, испускает крик и падает в обморок к нему в объятия. Князь делает Онегину повелительный жест удалиться.)
ОНЕГИН.
О, смерть! Иду искать тебя! (уходит)
Позор! Тоска! О жалкий жребий мой!

Рукопись П.И.Чайковского.

Внимательно прочли? Чувство долга подавлено, Татьяна старается вырваться из объятий Онегина, но это не получилось, не хватило сил (душевных или физических — трудно сказать).

«Я умираю» — эти слова означают вовсе не смерть, а капитуляцию; обмякла — и делай с ней что хочешь. Не сказано, как скоро после этого умирания входит муж, но допустим, почти сразу. И тут она — бац! — и падает в объятия к мужу.

Падать в объятия можно сознательно, с воплем «я — твоя!», а можно бессознательно, в обморок. Упасть без чувств — буквально означает: ничего не чувствуя.

Чёрт знает, как Чайковский мысленно видел эту минуту. Его язык, его слог так далёк от точности и ясности Пушкина, что Пётр Ильич мог писать, думая одно, а на бумаге выходило другое. В точности как у Гоголя: «Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай».

Переходящие объятия, конечно, можно трактовать по-всякому с точки зрения душевных терзаний. И нам оставалось бы лишь цинично спросить: это как Татьяна, будучи без чувств в объятиях Онегина, падает в объятия Гремина? Онегин, что ли, с испугу перебросил её мужу? Но ёрничать не стоит. За минуту до обморока мы видим Татьяну в полном сознании, когда она очень толково рассказывает о своих чувствах.

В рукописи:

ТАНЯ (подходя к авансцене)
О боже, ниспошли мне силы
В мучительной моей борьбе!
Его признания мне милы:
Мне сладко внять его мольбе!
Глубоко в сердце проникает
Его отчаянный призыв
И чувство долга подавив,
Куда-то в бездну увлекает!

Ну, эта бездна всем известна. А в переделанном либретто:

ТАТЬЯНА
Онегин! Я тверда останусь:
Судьбой другому я дана,
С ним буду жить и не расстанусь,
Нет, клятвы помнить я должна!
(Про себя.)
Глубоко в сердце проникает
Его отчаянный призыв,
Но, пыл преступный подавив,
Долг чести суровый, священный
Чувство побеждает!

В рукописи долг побеждён. Но на первом представлении публика так возмутилась, что священный долг немедленно победил и чувства, и размер, и рифму. Так и осталось. Хотя, если она подавила преступный пыл — значит, он был.

С точки зрения поэзии этим куплетам одна цена; хрен редьки не слаще. Но с идейной — это шокирующий поворот.

Личность так беспринципно и радикально меняет своё поведение, что возникает сомнение: а есть ли она вообще, эта личность? Ведь финал — это единственное место, где Татьяна проявляет себя как героиня. Девичьи мечты, вздохи, ахи, охи — на них способна любая. Замуж Таня вышла без любви, а точнее — за нелюбимого (любя другого!) — то есть покорилась, предала своё чувство из пошлых житейских соображений.

Она рассказывает Онегину, что «для бедной Тани все были жребии равны» — но всё ж вышла за столичного богатого князя, а не за безродного уездного соседа-нищеброда.

Так что «я другому отдана, буду век ему верна» — это единственное место, где она становится той героиней, тем идеалом, который так любил Пушкин и вслед за ним — миллионы читателей.

Но ещё кое-кто делает жуткий беспринципный поворот. Автор либретто. Сомнений нет; рукопись Чайковского хранится в музее, и текст ясен: Татьяна уступила. Однако стоило публике возмутиться, и Чайковский покорно меняет «я — твоя» на «я — не твоя». Тут уже не персонаж романа/оперы. Тут художник.

Премьера оперы состоялась в 1879-м. Всего сорок два года спустя после гибели Пушкина. Значит, тогда в России все культурные люди старше пятидесяти семи помнили ужасную утрату как личное горе.

Так сегодня — спустя почти сорок лет после смерти Высоцкого — многие помнят душераздирающее горе. Мужики рыдали, а не только экзальтированные девушки. Как и тот, Высоцкий погиб в расцвете таланта, обещая невероятно много…

Переиначивать пушкинскую Татьяну? В 1837-м Достоевскому было 16, Тургеневу — 19. Смерть Поэта они восприняли как катастрофу. А в 1879-м они были не просто писателями, а властителями дум. И не скрывали возмущения. Тургенев прямо требовал «исправить кощунство».

Представьте, очень талантливый музыкант споёт нам на свой лад «Кони привередливые».

Чую с искренним восторгом,
Как я орден получаю.
Чуть помедленнее кони,
Чуть помедленнее,
Чтоб дожить я успел,
И допеть я успел,
И доесть я успел.

Радикальные меломаны уверены: музыка — всё, слова — ничто. Мы просим немногого: пусть они простят тех, кто думает иначе.

А если кто-то вспомнит, что в начале этой части были обещаны дрессированные собачки, то они не пришли. Вместо них выступала доктор наук, жонглировавшая фразами Лотмана.

* * *

Пушкин — Наше Всё. Примерно как православие; у всех крестик на груди, а спроси, что Он говорил, — 99 из 100 начнут перечислять «не убий, не укради…» — заповеди Ветхого завета.

Стойкость художника порой изумляет людей. Он не уступает цензорам, не уступает редакторам и прочим, знающим «как надо». Книга остаётся в столе, фильм — на полке. Драгоценный для Пушкина (и для нас) «Борис Годунов» 6 лет был запрещён к печати и даже к чтению в кругу друзей — потому что Пушкин отказался переделывать свою трагедию по личным указаниям самого императора.

А бывало — жизнь отдавали. И разве только во времена кремлёвского горца? Кредо Пушкина (он называет это «высокой страстью»): Для звуков жизни не щадить. О том же знаменитые стихи:

Восстань, поэт! И виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей!

Вообще-то там написано «Восстань, пророк!» — но в случае Пушкина это одно и то же.

Продолжение следует.

Оригинал

1457012

Читайте также:

Российские военные готовы обнародовать сенсационные данные крушения малайзийского «Боинга»

Во Владивостоке Путин обсудил с Китаем начало войны с США

Экс-сотрудник ГРУ рассказал, кем на самом деле являются Петров и Боширов

Песне полвека, а она лучше новых. Чудеса случаются.

Песню Галич написал к 50-летию Юрия Любимова, создателя Театра на Таганке. 

Где, у кого, в каком архиве песня уцелела — сказать трудно. Почему о ней не знали 51 год — непонятно. Качество отличное, исполнение блестящее, а крамолы совсем немного.

Нашлась абсолютно неизвестная запись Александра Галича

Но, видимо, и малого привкуса крамолы было в 1967-м достаточно, чтобы песню похоронить.

Сегодня — в 2018 году — и песня, и вступительные слова Галича больше всего поражают тем, что ничего не устарело. Ничего.

В тогдашних газетах «постановление партии и правительства о повышении уровня благосостояния нашего народа», о пенсиях и налогах. Тогдашние чиновники до инвалидности калечат спектакли…

Сейчас вы всё прочитаете и услышите сами. Поясним только аббревиатуру: ПУР (или ГлавПУР) — Главное политическое управление Советской армии и Военно-морского флота СССР.

* * *

ГАЛИЧ. Многоуважаемый Юрий Петрович! Дорогой мой Юра! Мы с тобой начинали вместе — я очень этим горжусь. Я горжусь даже тем, что мою ужасно плохую пьесу, просто невозможно плохую пьесу, ты поставил. Это была твоя первая постановка самостоятельная, и она, честно говоря, тоже была не слишком удачная.

Но, в общем, с тех пор прошло довольно много лет, и я надеюсь, что мы и поумнели, и кое-чему научились. Во всяком случае, ты это доказал совершенно блистательно.

Вот сегодня как раз в газетах напечатано постановление партии и правительства о повышении уровня благосостояния нашего народа. Там речь идёт об уменьшении налогов, о прибавке к жалованьям и так даже. И речь идёт также о пенсиях военнослужащим, получившим ранения и контузии. И вот я подумал, что, — знаешь? — вот если бы подсчитать те ранения и контузии, которые получил ты и твои соратники, создававшие с тобой вместе вот этот новый Театр на Таганке, то даже непонятно, какую группу инвалидности вам следовало бы дать и какую пенсию вам назначить.

Никогда-никогда нам не выйти на пенсию.
Нам не выдадут справки о ранениях в ПУРе.
Пусть Таганка становится Красною Преснею —
Той, в которую лупят жандармские пули!
Как стихи — география, поиск в незнаемом…
Вроде пишем одно, а читаем другое…
Подымайся ж, Таганка, курганом Мамаевым,
Выгибайся бессмертною Курской дугою!
Посмеёмся над дурью и опекой неловкою,
Будем делать спокойно, что совестью велено.
Пусть Таганка становится Невской Дубровкою,
Охраняющей подступы к городу Ленина!

И знаешь ещё, что я хочу тебе сказать? Когда мы говорим о полувековом юбилее, о юбилее, над которым стоит цифра 50, то нам кажется, что это очень, в общем, много. Сегодня ещё так нам кажется. И что юбилей с цифрой 50 — это юбилей итогов. Но вот тебе 50 лет, и это, как выяснилось, ещё очень мало, и всё ещё начинается, и всё ещё впереди. И, в общем, это даёт, чёрт возьми, некоторые основания для оптимизма. И хочется думать, что, действительно, всё ещё хорошее впереди. Я тебя очень поздравляю, дорогой мой, я тебя очень люблю.

* * *

Гениальный Галич угадал. Для Любимова и Таганки всё действительно только начиналось, всё было ещё впереди. Жаль, что кончилось.

А для Галича ничего не кончилось. Он с каждым днём становится актуальнее. Совсем недавно с телеэкрана прозвучало:

Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы,
Не бойтесь пекла и ада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо!»
Кто скажет: «Тем, кто пойдет за Мной,
Рай на земле награда!»

Гоните его ! Не верьте ему!
Он врёт! Он не знает, как надо!

Такие песни лучше всяких таблеток лечат плохую память.

Оригинал

1457012

Читайте также:

Российские военные готовы обнародовать сенсационные данные крушения малайзийского «Боинга»

Во Владивостоке Путин обсудил с Китаем начало войны с США

Экс-сотрудник ГРУ рассказал, кем на самом деле являются Петров и Боширов

25 октября 2018

Суд над Эрнстом

Эрнст устроил для всей страны юбилей Галича. Решил и сделал. Первый канал показал и фильм о Галиче, и концерт, где знаменитости пели его песни.

Фильм, снятый Якович, очень хороший, а местами отличный. Зрители то смеются, то изумляются, то утирают слёзы. Галич — уникальный талант, герой, страдалец, красавец, любимец женщин, диссидентов, физиков и др.

Концерт вышел «разным» — уж больно разные были собраны исполнители. Кому-то понравились одни, кому-то — другие, кто-то радовался всему, а кто-то, как потом оказалось, — ничему.

Но самое главное: это было на Первом. Значит, о Галиче узнала вся страна. Точнее: получила возможность узнать, услышать, понять.

Абсолютное меньшинство Галича знает всю жизнь, помнит и «Облака», и «Караганду», и «Парамонову», и «Тонечку», и «Леночку» — меньшинству этому Первый глаза не открыл. Мы не просто помним, мы слушаем, иногда поём, а порой и цитируем: промолчи — попадёшь в палачи.

Пусть другие кричат от отчаянья,
От обиды, от боли, от голода!
Мы-то знаем: доходней молчание,
Потому что молчание — золото!

Вот как просто попасть в богачи,
Вот как просто попасть в первачи,
Вот как просто попасть в — палачи:
Промолчи! Промолчи! Промолчи!..

Но абсолютное большинство населения страны сейчас Галича либо не знает, либо напрочь забыло. Вот ему-то, абсолютному большинству, Первый глаза открыл.

Сперва хвалебный фильм об антисоветчике, антисталинисте, античекисте, о «предателе Родины» (так клеймила Галича советская печать). А потом концерт, где прозвучали его песни, — немыслимые на госТВ. (Так казалось всем до этого концерта.) Песни, убийственные для бесчеловечной власти, для аппаратчиков, кто бы ни сидел на троне. Песни, обращённые в будущее, где предсказано воскрешение памятников Сталину.

Когда в городе гаснут праздники,
Когда грешники спят и праведники,
Государственные запасники
Покидают тихонько памятники.

То он в бронзе, а то он в мраморе,
То он с трубкой, а то без трубки,
И за ним, как барашки на море,
Чешут гипсовые обрубки.

Пусть до времени покалечены,
Но и в прахе хранят обличие.
Им бы, гипсовым, человечины —
Они вновь обретут величие!

Написано в 1963-м. Через полвека мы дожили до этого будущего. Величие вновь обретено. И вдруг телевизор спел своему народу: бойтесь того, кто скажет «я знаю, как надо».

Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы,
Не бойтесь пекла и ада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо!»
Кто скажет: «Тем, кто пойдет за Мной,
Рай на земле награда!»

Гоните его ! Не верьте ему!
Он врёт! Он не знает, как надо!

Но эта заметка не про фильм, не про концерт. О них тут сказано лишь для понимания неожиданных последствий. В том числе, позорных до изумления.

***

Недовольство и негодование некоторой части общества наиболее полно и концентрированно выразилось в статье «Галич как алиби» («Новая газета», 19.10.2018). Статья заслужила аплодисменты, её цитируют, на неё ссылаются.

Главный её смысл сформулирован в заголовке: мол, фильм и концерт памяти Галича станут алиби Эрнста, когда его будут судить. Прямо про суд в статье не написано; там мысль выражена так: «Эрнст, чётко понимающий, что можно, а чего нельзя. Какие же у него мотивы? Галич — алиби своего рода. Потом можно будет сказать, что у нас на канале был тогда не только Пётр Толстой…»

Слова «суд» нету, но «алиби» — термин из Уголовного кодекса. И статью поняли именно так. В интернете комментаторы статьи прикидывают: удастся ли хитроумному Эрнсту уйти от суда или «Галич как алиби» его не спасёт?

Чей же это будет суд, где Галич — антисоветчик и антисталинист — станет защитой, оправданием для Эрнста? Кто эти судьи, в чьих глазах Галич послужит алиби?

Не будем придираться к малограмотному автору статьи, которому кажется, будто алиби — это заслуга или орден, за которые суд, вынося приговор, может сделать снисхождение, сбавить срок.

Всюду — и в статье, и в откликах — говорилось о том, какой Эрнст умный и предусмотрительный: алиби зарабатывает. Но алиби — не доброе дело. Алиби означает, что человек не мог совершить преступление, ибо не был на месте преступления. Для нас, однако, важнее не терминологические ошибки, а суть. Будем временно считать, что алиби это орден за заслуги. Галич как орден.

Но в глазах фашистов — Галич не орден. В глазах Кадырова — Галич не алиби. В глазах церковников — Галич не алиби.

Галич — хороший в глазах свободомыслящих людей, убеждённых демократов, правозащитников. Только в их глазах Галич — заслуга, смягчающее обстоятельство. Выходит, они и будут судить Эрнста. Отлично.

Дамы и господа, вы, значит, верите, что ещё при жизни Эрнста к власти придёте вы: прогрессивные, духовные, свободные защитники прав человека. Ну и начнёте судить. По какой статье? Уж не за оскорбление ли чувств-с?

Будете судить тех, кто показывал то, что вам не нравится, и делать снисхождение (снижать срок заключения), если иногда они показывали то, что вам нравится.

У правозащитников прийти к власти — один шанс из ста. У фашистов разного толка — 99. Выходит, Эрнст дурак. Новая власть, скорее, будет его судить именно за Галича. В глазах новых хозяев Галич окажется отягчающим обстоятельством.

Но можно и не гадать о будущем; не ждать, пока доползём до горизонта. Умри ты сегодня, а я завтра. Мы живём сегодня. Концерт Галича, антисоветчика, античекиста, антисталиниста, — это, что ли, способ понравиться в Кремле?

Если действовать из шкурных интересов, надо составлять концерты из песен, восхваляющих Сталина. Этих песен сотни, а то и тысячи. Исполнителей толпа сбежалась бы, сами платили бы за право участвовать.

***

Отвратительно и позорно не верить, что человек делает что-либо просто потому, что хочет это делать; говорит, что думает.

Если в каждом поступке вы видите чей-то заказ, то чем вы отличаетесь от Кремля, который твердит, что мы будто бы ходим на Болотную за печеньки Госдепа? Чёрт вас знает.

Не стал бы писать об этом, не стал бы дразнить мнительную обидчивую злобную чернь (так Пушкин отзывался о светском обществе). Но на 4-й день после «Новой» в «Собеседнике» появилась заметка Быкова «Столетие Галича и последняя разводка». Подзаголовок: «Столетие Александра Галича отметили на Первом канале. Почему?»

Это «почему?» ясно говорит, что самого Галича, его песен и его 100-летия — недостаточно. Обязательно должна быть ещё какая-то тайная причина, пружина.

Заметка в «Собеседнике», где намешаны скрепы, НАТО и пр., кончается так: «Галич — сам так и не освободившийся из состояния заложника — сделал это состояние фактом культуры. Наверное, на Первом канале этого ещё не поняли. А может, поняли и на всякий пожарный приобрели себе индульгенцию».

Запоминается последняя фраза — в ней-то и объяснена причина теле-юбилея. Про Галича «в состоянии заложника и факта культуры» понять и впрямь трудно. Зато про индульгенцию — легко.

В истории Галич на Первом слово «индульгенция» гораздо точнее, чем «алиби». Индульгенция — отпущение грехов, которое покупают за деньги.

Первый, значит, купил себе отпущение грехов на монетку с профилем Галича. Кто же эти инквизиторы, которые принимают такую валюту?

С точки зрения могущественных тёмных сил, Эрнст не индульгенцию заработал, а согрешил, разоблачил себя как еретика. Но если за Галича будут прощать — значит, нас ждёт инквизиция светлых сил. Ура.

Быков упоминает (как и автор «Новой») «Песню об отчем доме», переводит стихи Галича в газетную прозу: «Некто с пустым лицом и свинцовым глазом — всегда хозяин, а мы всегда должники»; и добавляет: «В этой песне Галича, которая против авторской воли сделала его своим для российского начальства, зафиксирована одна из двух главных духовных скреп…»

Прерываем цитату, потому что совершенно неинтересно, какой вывод будет сделан из абсолютно ложной посылки. Никакая песня Галича не сделала и не могла сделать его своим для российского начальства. Этого просто не может быть никогда. Исторических примеров довольно: Булгаков не стал «своим» — не помогла ему пьеса «Батум» о Сталине, Ахматова и Мандельштам не стали «своими» — не помогли им оды Сталину. Никакой талант не может стать своим для императора-диктатора. Пушкин не раз старался, а своим не стал. До самой смерти был под надзором тайной полиции. Напомню фразу Сталина, который сказал знаменитому кинорежиссёру: «Вы хотели нам угодить, а нам угодить невозможно». Гениальная формула.

***

Продвинуть Галича в нынешний народ — безусловно, доброе дело. А комментаторы злились ещё и на то, что некоторые песни Галича исполняли недостойные, презираемые. Но ведь это у каждого свои достойные и свои презираемые. Поклонники Шнура, Скляра, Гусевой, Фоменко услышали, как их кумиры поют Галича и, возможно, решат послушать, как он сам поёт свои песни. По мне Шнур, Конкина и Гусева были хороши. Градский замечателен. Скляр плох, Фоменко ужасен (пел, заглядывая в бумажку, то есть текст чужой для себя, непрожитый).

Хорошо вы относитесь к Ширвиндту, плохо ли, но включите запись концерта на сайте Первого канала и услышите, какими словами Галича начинает Ширвиндт концерт.

Будьте ж счастливы, голосуйте,
Маршируйте к плечу плечом,
Те, кто выбраны, — те и судьи,
Посторонним вход воспрещён.

Нет! Презренна по самой сути
Эта формула бытия!
Те, кто выбраны, — те и судьи??
Я не выбран, но я — судья!!

По стилю статья «Галич как алиби» — типичный шершавый советский фельетон про тунеядца, где надо сразу настроить читателя на верный лад. Начинается так: «У входа стоит Константин Эрнст, в холле давка. Две шустрые девушки с холодными глазами отдают распоряжения массовке. Дресс-код: корпоратив в бухгалтерии. И взгляд такой: я правда же хорошо выгляжу?»

Шустрые девушки, холодные глаза, дресс-код бухгалтерского корпоратива… Это называется «давать установку», настроить читателей: вас ждёт рассказ о пошлости, о дряни.

Автор старается изо всех сил. Оцените: «Присвоение системой того, что изначально антисистемно, превращение боли в интертейнмент. Одним словом, постмодернизм». Братцы, при всём уважении к сочинителю статьи, это же бессмысленный набор слов. Вы зачем так?

Последняя цитата из «Новой»: «Одна из главных причин, почему сейчас мало слушают Галича, — вовсе не его политическая позиция. Почти нет качественных записей. Какую ни включишь — все шипит, фонит, частоты срезаны, даже слова не всегда разборчивы. Удовольствия никакого. Для человека ХХI века, чье ухо привыкло к богатым аранжировкам, к хайфаю и даже хайэнду, слушать его — тяжелое испытание. Галич это понимал. При попытке сделать хорошую запись, как мы помним, он и погиб».

Старые записи Галича отличного качества: не шипят, не фонят, частоты на месте (если конечно искать записи в приличных местах, а не на помойке). Но это пустяк, невежество, не более того. Фантастичнее другое: Галич, оказывается, понимал, что ухо человека ХХI века привыкло к богатым оранжировкам, попытался угодить этому человеку будущего и погиб «при попытке сделать хорошую запись». Романтичнее, конечно, было ему погибнуть при попытке к бегству…

Мат запрещён. Поэтому спрошу вежливо: кто эти «мы», которые помнят, что Галич погиб, «делая хорошую запись»? Кто эти люди и куда им вставили жёсткий диск с такими безумными воспоминаниями? Есть официальная версия: Галич погиб, подключая антенну к телевизору. Есть версия, что его убили агенты советских спецслужб. Это всё. А «хорошую запись» он делал бы не дома (на телевизор вместо магнитофона), а на профессиональной аппаратуре в студии радио «Свобода», где тогда работал.

Без хайфая, хайэнда и богатой аранжировки слушать Галича «тяжёлое испытание», «удовольствия никакого»? Глядишь, завтра какой-нибудь эстет напишет: никакого удовольствия от «Мимино», «Белого солнца пустыни», «Криминального чтива» — они ж сняты не в 3D, а  фильмы Чаплина вообще гнилой мусор: чёрно-белые, немые, качество дрянь, скорость не та…

***

...Концерт был в прошлую пятницу, а на этой неделе вечером во вторник в эфире «Эха Москвы» выступала Альбац.

ВЕДУЩИЙ. Событие прошедшей недели — это столетие Галича и концерт памяти Галича на Первом канале, где был Эрнст, где Эрнст аплодировал и смеялся. Вы смотрели, вы читали про это?

АЛЬБАЦ. Я включила этот концерт и пришла в абсолютный ужас, потому что стихи Галича, крик, который стоит на сцене, и всё это исполнение, весь этот антураж, по-моему, не имеет никакого отношения к Галичу.

ВЕДУЩИЙ. На День милиции больше похоже, да?

АЛЬБАЦ. Да. Вот, что-то в этом роде. И такой крик, и как-то это… Скорее как-то это было в стилистике Высоцкого. Зачем им Галич? Заметьте, что там не было ни «Кадиша», знаменитой памяти Януша Корчака песни Галича. Не было «Клима Петровича», знаменитой серии антисоветской совершенно. Они взяли вот такой, большое такой вот, зэковскую романтику, которая…

Это такое безобразное враньё, опровергая которое, утонешь. Но и промолчать нельзя.

Альбац «пришла в абсолютный ужас». Она уж слишком строга. На сцену выходили (по алфавиту) Градский, Гусева, Камбурова, Качан, Конкина, Макаревич, Миркурбанов, Митяев, Филиппенко, Ширвиндт, Шнур… И всё это «абсолютный ужас» и «крик в стилистике Высоцкого»? То есть ей и стилистика Высоцкого поперёк горла?

Альбац говорит, что не было «Клима Петровича». Неправда, был. Она говорит, что сплошь была «зэковская романтика». Это несусветное враньё и очень глупое — ведь концерт доступен в интернете. Да и произношение «зэкОвская» изумляет — где Альбац его усвоила? Она говорит про сплошной крик. Одна дама действительно орала как сумасшедшая, но были и те, кто пел тихо, почти шёпотом. Митяев отнюдь не кричал посящённое Галичу:

Облаком ли, «Гамлетом»…
Кто откроет дали нам?
Ирода ли Сталина
Нас придавит груз?
Кто душой ли, оком ли 
Разглядит порока лик?
Деспота, пророка ли 
Нам пошлёт Иисус?

Это что ли зэкОвская романтика на вкус Альбац? Ну и, конечно, всё та же шаблонная конспирология: «зачем им Галич»?

АЛЬБАЦ. Моя гипотеза заключается в том, что люди при власти, в том числе и Эрнст, стали чувствовать, что ситуация затряслась, что она может поменяться, и начали раскладывать яйца в разные корзинки.

Узнаёте? Галич как алиби, Галич как индульгенция, Галич как спасательное яйцо, подброшенное в высокодуховную корзинку.

Если б власть затряслась и решила спасаться концертами Галича, они бы состоялись на всех каналах (как на всех сразу показывают, например, бессмысленные интервью премьер-министра). Но нынешняя власть даже с перепугу не  станет искать в песнях Галича своё спасение (от кого?).

«Зачем им Галич?», «Нашего Галича мы им не отдадим!» — так и говорят, и пишут. Кто вы? Давно ль он ваш? Купчую покажите.

Пелевин таких раздел догола: «Главная мысль, которую человек пытается донести до других, заключается в том, что он имеет доступ к гораздо более престижному потреблению, чем про него могли подумать. Одновременно с этим он старается объяснить окружающим, что их тип потребления гораздо менее престижен, чем они имели наивность думать. Это может быть потребление вещей, впечатлений, культурных объектов, книг, концепций, состояний ума и так далее».

Сам Галич был принципиально всенародным — от официантки и шофёра до маршала, от зэка до министра. И не только в стихах, но и в жизни. Пел везде — хоть в зале, хоть в подвале.

Относительно тех, кто высокомерно спрашивает «зачем им Галич?», моя гипотеза проста: вы хотите приватизировать духовность? Случись этот концерт на «Дожде», вы б его похвалили, правда? С оговорками, но похвалили б.

...Галич появился на Первом, потому что «ситуация затряслась»? Но фильм о Галиче был заказан давным-давно — до всяких Солсбери и пр.

Нет, ничего не докажешь. Бесчувственная чернь ищет всему на свете шкурное объяснение. И жаль, что к этой светской (и простецкой) черни склоняются по неразумию торопливые, горящие на диванах сердца.

15 октября 2018

Очнись, дурак

Ракеты падают у Рогозина, а на допрос вызывают Навального. Думаешь: дураки они что ли?

Но вспоминаешь, как танки стреляли по школе в Беслане… Танки – по детям, огнемёты «шмель» – по детям; и никто за это не ответил…

И говоришь себе: очнись, дурак, всё логично.

25 лет назад в Москве случилась гражданская война между президентом и парламентом.

В предыдущей фразе правильно названы лишь место и время. Остальное совсем неправильно. Граждане в той войне практически не участвовали.

Россия потеряла 25 лет
фото: Алексей Меринов

«Президент», «парламент» — красивые солидные слова, абстракция. Президент и парламент (по идее) должны действовать в интересах народа. А в реальности это были Ельцин и Хасбулатов. Ну и кто из них действовал в интересах народа? Они боролись за свою власть, а вовсе не за нас.

Люди колебались. Кто был за Ельцина, кто — за Хасбулатова, кто — против обоих. Многие были за Ельцина только потому, что считали Хасбулатова ещё худшим. Так и говорили: «Надо выбрать меньшее зло» — забывая, что как только выберешь меньшее зло, оно немедленно становится большим. После битвы поле боя принадлежит мародёрам.

Теперь видно, кто выиграл на той войне. Вот они — в списке Forbes, в Думе, в правительстве, в губернаторах, в руководстве госкорпораций.

Теперь видно, кто проиграл. Медицина вместе с врачами, учителя вместе с образованием, наука вместе с учёными, инженеры вместе с производством…

После победы 1993 года (всего через год) власть устроила Первую Чеченскую войну, которую обещала кончить быстро, дёшево, бескровно. Как сказал министр обороны: «Одним полком ВДВ за два часа».

Кто победил? Если вам кажется, что Чеченская война закончилась, — вы и скажите, кто победил. Русские ли ходят хозяевами по Грозному или чеченцы ходят хозяевами по Москве?

…Белый дом ещё дымился, а журналисты, выполняя свой долг, уже писали о событиях, которые в те дни были в центре внимания всей планеты. Ниже вы прочтёте то, что было написано по очень горячим следам — в ночь с 4 на 5 октября 1993. Резкость выражений тогда никого не смущала.

ПОБЕДИЛИ…

Начинаем проигрывать

У нас (всё еще наивных) радость — Победа! У нас эйфория — теперь заживем!

Держи карман.

Гораздо больше радуются опытные люди. Ликуют. Какие открылись вакансии! Какая предстоит дележка! Освободились роскошные кабинеты! квартиры! мантии! должности!

Не верите? А как после августа-91 пособники ГКЧП оказались у власти? Как легко удалось им уволить и сжить со свету действительных борцов с преступным режимом. Как быстро коммунисты стали отцами демократии и отцами народов.

Кто всю жизнь сражался с коммунизмом-тоталитаризмом? Конечно, Кравчук — секретарь по идеологии ЦК КП Украины, ставший первым президентом свободной Украины. Кто сегодня в Туркмении печатает свой портрет на демократических деньгах? Не коммунист ли?

И точно так же — по всей России: в областях, краях, автономиях.

фото: Александр Астафьев

Что нас ждет?

Очередной фальшивый процесс.

Хрущёв не мог справиться со сталинизмом — сам был в крови. Ничем окончился позорный Конституционный суд над КПСС, где коммунисты «судили» коммунистов.

Вообразите: Шумейко судит Руцкого. Вчерашний перебежчик — того, кто опоздал перебежать.

Где были, что делали мятежники — это следствие должно выяснить. Хоть вряд ли захочет. Сработают узы дружбы, звонки сослуживцев: «Ты там не очень-то».

А вот где были, что делали наши министры, руководители МБ (теперь ФСБ), МВД, ЦБ и прочее высокое начальство — это должны выяснить мы. Пресса.

Кто пошел на баррикады, а кто ехал в «Шереметьево-2». Ведь у стольких видел плохо скрытую радость: катастрофа, Россия погибла, можно с чистой совестью лететь в Калифорнию, в Гонолулу (кто где успел построиться). В тоге изгнанника читать лекции «Как мне помешали отвести Россию в светлое будущее».

Опять — как в августе 91-го — ликовали международные бомжи: вожделенное гражданство США, Швейцарии, Франции! Вне очереди! Без квот!

В августе 91-го уже в день победы раздался вопль: «Не устраивайте охоту за ведьмами! Не разжигайте! Прощайте врагов ваших!..»

В результате ведьмы мучили Россию еще два года и два месяца. Ведь с трудом наскребли дюжину ГКЧПистов. Остальные ачаловы-тулеевы благополучно вели Россию. (Тулеев — до «Зимней вишни». — Прим. 2018)

До всякого суда отобрать квартиры у депутатов. Не думая ни о гуманности, ни о законности. Ибо все, что они нахапали, — нахапано незаконно.

Своей деятельностью на благо народа депутаты как-то постепенно поставили себя вне закона. Пусть там (вне) и остаются.

Имена их — в любом списке поименного голосования. Кто — активно, кто — пассивно, но все они играли в команде Хасбулатова-Руцкого. И получали за это большие деньги — многократные зарплаты с премиями и индексациями.

Сажать их не надо. (Кроме прямых преступников.) Выслать и всё. Ведь наши парламентарии так любили вояжи. Кто откажется уехать, значит, честный, денег в швейцарском банке нет.

Мы должны немедленно использовать ситуацию.

Пока нет парламента, пока нет Конституционного суда, необходимо немедленно принять Закон о земле и Закон о суде присяжных.

Наши судьи судить не могут. Они не находили преступными фашистские публикации «Дня» и т.п. Но послушно давали сроки по рекомендациям из КГБ.

Пусть присяжные — независимые, некоррумпированные, не сидевшие с подсудимыми в одном президиуме, в одной сауне, — судят преступников, заливших Москву кровью, пытавшихся развязать Вторую Гражданскую войну в России.

фото: Александр Астафьев

Присяжные решат: виновны ли Руцкой, Хасбулатов, Макашов и др. А судьи-юристы определят меру наказания.

Немедленно принять Закон о люстрации. Человек, выдвигающий себя на государственный пост или в депутаты парламента, должен быть чист. Его досье не должно быть секретом. Стукачи, ворюги, алкоголики не нужны. Их слишком легко шантажировать. Они станут исполнять не волю Закона, а волю тех, кто знает их тайные счета, тайные пороки, тайные преступления.

Если не будет Закона о люстрации (просвечивание), завтра они (все те же, обладающие связями, деньгами, повязанные общими делишками, семейными узами, сотрудничеством с КГБ) пройдут в новый парламент.

Опять начнут свои игры, свою волынку. Опять через полгода устроят Конституционный суд о законности атаки на Белый дом.

Те, кто вчера испугался, завтра будут изображать героев. Чем больше они испугались, тем героичнее станут рассказывать о кровавых битвах. Они будут всеми силами убирать тех, кто знает о них правду.

Мы должны контролировать назначения и перестановки в правительстве. Ибо нам нужно правительство, которое работает на нас, а не на себя. Бюджет — это наши деньги. И мы должны контролировать: кто, на что и по какому праву их тратит.

Мы должны не допустить выборов в новый парламент по карманной инструкции о выборах, удобной лишь для тех, у кого сегодня и власть, и деньги.

Мы не должны позволить, чтобы нам вводили цензуру те, кто не может даже ввести войска.

Должны, должны… «Ест-то он ест, да кто ж ему даст?». Нас, конечно же, не подпустят. «Спасибо. Вы вам очень помогли. Теперь идите, работайте. Не суйтесь не в свое дело. Не мешайте». Мне уже не попасть в те высокие правительственные кабинеты на Старой площади, куда я так легко вошел в два часа ночи. Войска были неизвестно где. Важность и недоступность вождей куда-то временно улетучилась.

Сегодня, когда мятеж подавлен, я могу сказать то, чего не хотел говорить во время боев. Задумайтесь: почему Гайдар призвал в воскресенье ночью мирных граждан на защиту Моссовета? Очевидно, потому, что армия (или какие-то части) не подчинилась или была ненадежна. Власть боялась, что армия покорно отдаст оружие мятежникам так же, как покорно отдала оружие милиция.

К сожалению, милиция оправдала наше мнение о ней. Мы, конечно, и раньше не обольщались. Чего ждать от тех, кто промышляет поборами с коммерческих ларьков и «штрафами» без квитанций. Но чтобы так — напрочь бросить город…

Не было милиции вечером и ночью в разгар мятежа. Милиция отдала оружие убийцам и ушла. Это измена.

Изменили и спецчасти. Куда пропали разбиватели лбом кирпичей, прыгуны с третьего этажа? Это теперь они храбро останавливают журналистов на ночных улицах, грубо обыскивают («лицом к стене! расставить ноги!»), с удовольствием бьют и стреляют — демонстрируют высокую сознательность и верность долгу. Эти аморальные типы исправлению не подлежат. Нужна полная смена МБ (теперь ФСБ) и МВД.

Подчинялась бы армия, не позвали бы безоружных людей.

А звать в бой было трудно. Ведь это Ельцин гарантировал ненасильственные меры. То есть сказал Руцкому и Хасбулатову: делайте что хотите — стрелять не будем. Ему хотелось выглядеть гуманным больше, чем президентом. Число жертв этого гуманизма уточняется.

* * *

Вы прочли текст, написанный 25 лет назад — в горячий момент истории.

Интересно было бы узнать, что вы думаете обо всём этом теперь — в холодную сырую погоду.



Оригинал

1457012

Читайте также:

«В России грядет большая политическая буря»

«Действия охраны Захарченко на видео взрыва поразили эксперта»

«Вступивший в силу закон Яровой чреват грандиозными утечками данных»

Они несколько раз пытали человека в зоне. Видео утекло в интернет. Начался скандал, но в отставку тюремные начальники не подали. И главные не подали, и даже те полусредние, по чьему распоряжению зэков пытали, а пытки записывали на видео для отчёта.

Тюремщики хотят заработать на пытках 16 миллиардов
фото: Алексей Меринов

Если официально, то речь идёт о сотрудниках Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) Министерства юстиции Российской Федерации, а по-русски: тюремщики из министерства Справедливости.

При правильном государственном устройстве даже самые высокие чины министерства Справедливости уже были бы в отставке, а некоторые ожидали бы суда. У нас не так. Первый замдиректора ФСИН заявил, что для борьбы с пытками надо добавить видеокамер в зоны и стоить это будет 16 миллиардов 500 миллионов рублей. Этот высокопоставленный тюремщик объяснил, что сейчас в зонах 117 тысяч видеокамер и 18 тысяч переносных видеорегистраторов. Необходимо добавить ещё 30 тысяч переносных и 35 тысяч стационарных видеокамер. На это — полтора миллиарда. А на хранение видеозаписей ещё 15 миллиардов в год. И тогда наступит гуманность. Наступит законность.

Вопрос: кто будет просматривать сотни тысяч часов съёмки? Сколько надо «смотрящих»? Тюремщики и это рассчитали: им надо взять на работу 5500 сотрудников «для работы с видеозаписями».

Никто не сказал, из кого (из каких слоёв населения) собираются завербовать тысячи «смотрящих». Из правозащитников? Конечно, нет. Пристроят своих жён, племянников, бездельников, алкоголиков… Много ли найдётся умных, честных, образованных, трудолюбивых людей, которые согласятся ежедневно часами смотреть видеозаписи из жизни заключённых — серой, тупой и отвратительной?

А наймут племянников и алкоголиков, то не начнут ли бесчестные смотрящие торговать с палачами? Вот он увидел пытки, остановил видеозапись, пошёл к начальнику:

— Товарищ подполковник, в Ярославской колонии опять пытали.

— Отлично! Тащи сюда. Это им обойдётся миллионов в десять. Не обеднеют; они там с зэков лопатой денежки гребут, а мы тут глаза себе портим.

Если работники честные — за ними не надо круглосуточно наблюдать. Если бесчестные — всякое наблюдение окажется таким же продажным.

Эти миллиарды хотят потратить на муляж честности. Потратить из нашего кармана.

* * * 

Сколько стоит Государственная дума? Если верить бюджету — 10 миллиардов в год. Вопрос: за что мы платим эти деньги? Последние 20 лет Дума только одобряет законы, которые ей присылают на визу сверху (можно было бы добавить «из правительства», но при нашем государственном устройстве смысла в таких добавках нет).

Хорошие это законы или плохие — неважно. Речь о другом: зачем дико дорогая хрень, которая всегда говорит «да»? Зачем светофор, у которого всего одна лампочка — зелёная?

Сколько стоит нашей стране многолетнее содержание Рогозина в разнообразных властных структурах на разнообразных высоких должностях? Где и какую он принёс пользу? (Вместо Рогозина можно было бы написать разные другие фамилии, а он просто сейчас на слуху из-за поисков вредителя, просверлившего дырку в космическом корабле.)

…Власть жутко боится критики. Она не может найти убедительных ответов, поэтому предпочитает затыкать рот критикам. Власть деградировала, поэтому ей — ветхой, хромой, слепой и глухой — надо всё больше денег на костыли, подпорки, слуховые аппараты.

Как только у ФСИН появится на 16 миллиардов слуховых аппаратов, садисты сразу станут гуманистами. Ура, товарищи!

Ещё один вопрос: как ограбить человека так, чтобы он поверил, будто ему сделали подарок? Нам говорят, что на здравоохранение в России тратятся сотни миллиардов в год. В это трудно поверить, если слушать людей — бесчисленные жалобы на плохих врачей, плохие лекарства, плохие больницы, закрытие больниц, нищенские зарплаты медсестёр… Дело в том, что сотни миллиардов тратятся вовсе не на наше здоровье, а на строительство гигантских медицинских центров (которые когда-нибудь, может быть, начнут хорошо работать, а пока строители и кураторы воруют), на покупку новейшей медицинской техники (которая валяется, потому что нет специалистов, умеющих на ней работать и нет расходных материалов), на бесконечную отчётность, которую пишут врачи, вместо того чтобы лечить людей, и которую потом должны читать (читают ли?) какие-то чиновники. Мы не знаем, какая часть бюджета здравоохранения идёт на наше здоровье: 5%, 1,5%? Мы постоянно платим за всё тому самому здравоохранению. То есть оно получает наши деньги и из государственного бюджета, и из наших частных карманов.

* * *

Никакими деньгами не превратишь садиста в гуманиста. Никакими деньгами не сделаешь подлеца порядочным человеком. Никакими деньгами не сделаешь дурака умным. Возможно, Китай нас обогнал именно потому, что там коррупционеров расстреливают, а не награждают орденами за заслуги перед китайским Отечеством.

Оригинал

1457012

Читайте также:

«В России грядет большая политическая буря»

«Действия охраны Захарченко на видео взрыва поразили эксперта»

«Вступивший в силу закон Яровой чреват грандиозными утечками данных»

Сегодня Песков заявил: «Мы (Кремль) не занимаемся поиском людей, идентификаций людей, и мы не спецслужба». Но ведь Путин недавно сказал: «Мы их нашли». И все спецслужбы в распоряжении Кремля.

Потом Песков добавил: «Мы проверили, у меня нет информации, что человек с таким именем (Анатолий Чепига) награждался».

Зайдите на сайт ДВОКУ  — внизу в списке Героев России увидите Чепигу.

Спешите, пока сайт не зачистили.

...Путин, как теперь всем известно, очень внимательно читает Пушкина. Есть у поэта и такие вежливые стихи:

И если службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря.


Но это трудный вопрос: может ли (и хочет ли) глупый нанять умного? Имею в виду: может ли Песков нанять умных помощников или это строго запрещено.

2984630

2983396
фото: Алексей Меринов

LХХI. Я — НЕ Я

Я помню это чудное мгновенье,
Когда передо мной явилась ты.
Высоцкий

Южная ссылка, звёздное небо, жаркие ночи. Там непрерывные амуры и гулянки. Там, в Кишинёве, затем в Одессе он начал «Онегина».

С первых же строк романа (который он тогда в письмах и разговорах называл поэмой) Пушкин затеял игру: я — не я. Но отречься от тождества с героем автору никак не удавалось.

Сам сперва выставлял напоказ автобиографичность текста. В Первой же главе вторая строфа кончается известными строчками

Там некогда гулял и я: / Но вреден север для меня1.

Тут всем (тогда) понятный откровенный намёк на ссылку, бравирование положением гонимого. Мало того, издавая Первую главу, Пушкин сделал несколько примечаний. Первое же (про вредный север) — 1Писано в Бессарабии. Это ж не про Онегина, это геопозиция Автора. А в конце Первой главы совсем откровенно:

Придёт ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем10, жду погоды,
Маню ветрила кораблей…
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей11,
Вздыхать о сумрачной России.

К строке «Брожу над морем» пушкинское примечание: 10Писано в Одессе. Адрес письменного стола не имеет значения для романа. Но точное указание места лишь усиливает опасную правду сказанного: «Я в тюрьме; когда ж я вырвусь на волю?!» И ещё более опасное признание: «Я мечтаю эмигрировать!» (Как ещё понять нетерпеливое желание под небом Африки вздыхать о России.)

Вдобавок совсем уж личное примечание про Африку (№ 11) — огромная подробная биографическая справка о прадеде Автора — арапе Петра Великого.

Наполнив Первую главу фактами своей биографии, своими мыслями и похождениями, Пушкин там же начал отрекаться: я — не Онегин:

Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.

Но кто ж ему поверил? Да ни одна собака. Так же, как и заверениям, что Автор якобы прекратил амурные проделки. Помните: Я это потому пишу,/ Что уж давно я не грешу.

Кн. Вера Вяземская — мужу
27 июня 1824. Одесса
...Пушкин слишком занят, чтобы заниматься чем-нибудь другим, кроме своего Онегина, который молодой человек дурной жизни, портрет и история которого отчасти должны сходствовать с автором.

«Отчасти»? — а где ж несходство?

Павел Катенин — Пушкину
9 мая 1825. Кологрив
С отменным удовольствием проглотил г-на Евгения (как по отчеству?) Онегина. Кроме прелестных стихов, я нашёл тут тебя самого, твой разговор, твою весёлость и вспомнил наши казармы в Милионной.

В Четвёртой главе Пушкин рассказал про жизнь Онегина в деревне:

Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчёты погружённый,
Тупым киём вооружённый,
Он на бильярде в два шара
Играет с самого утра…
Онегин жил анахоретом;
В седьмом часу вставал он летом
И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке…
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый…

Не о себе ли написано?.. У Пушкина был младший брат. Кое-где остались его (местами смешные) воспоминания:

С соседями Пушкин не знакомился… Вообще образ его жизни довольно походил на деревенскую жизнь Онегина. Зимою он, проснувшись, также садился в ванну со льдом, летом отправлялся к бегущей под горой реке, также играл в два шара на бильярде, также обедал поздно и довольно прихотливо. Вообще он любил придавать своим героям собственные вкусы и привычки.
Лев Пушкин (брат поэта)

Оценили буквальные совпадения? Не просто ванна, а ванна со льдом; не просто бильярд, а «в два шара»; не просто обед, а «довольно прихотливый»; не просто на речку, а «к бегущей под горой реке». Невольно кажется, что Лев сперва выучил наизусть Четвёртую главу. Так кто угодно может вспоминать.

Приметы тождества Автора с героем разбросаны всюду. Запомнили «Онегин жил анахоретом»? А вот стишок в письме приятелю.

Пушкин — Вульфу
20 сентября 1824. Михайловское
Здравствуй, Вульф, приятель мой!
Приезжай сюда зимой…
Запируем уж, молчи!
Чудо — жизнь анахорета!
В Троегорском до ночи,
А в Михайловском до света;
Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены.

Здесь «жизнь анахорета» — это не про Онегина, а про себя.

LХХII. СИРОТА

В конце Первой главы заявлено: «Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной». А где ж эта разность? Сплошные сходства. Пушкин их перечисляет:

Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

С трудом нашлось одно различие (Автор озлоблен, герой угрюм), но насколько оно принципиально?

...Есть чрезвычайно важное и очень печальное сходство, о котором прямо не сказано, но заметить которое легко (было бы желание).

Прежде мы уже писали о том, что у Татьяны полно родни: мама, сестра, тётки — все с именами, с биографией, все говорящие, даже няня с именем и говорящая, а ещё могила папы с надгробной надписью

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир
Под камнем сим вкушает мир.

У Онегина — никого. Матери не было (она не упомянута); у безымянного отца (Катенин недаром спросил про отчетство — двусмысленная шутка) вся биография в одном слове «промотался».

Но в поэме есть ещё один круглый сирота: Автор. Пушкин (с разными, но всегда горячими чувствами) вспоминает друзей, любовниц, критиков… Названы: Катенин, Вяземский, Дельвиг, Жуковский, Языков, Чаадаев… Названы актрисы: Истомина, Семёнова; названы подружки: Зизи, Эльвина (от других остались только ножки, зато в очень узнаваемых обстоятельствах). Названы покойный Фонвизин, покойный Державин и бог знает кто ещё. А родных Пушкина там нет. Ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. При том, что все они были живы, когда Пушкин сочинял свой роман. Они читали и видели, что их там нет. И Пушкин понимал, что они это видят. — — Факт жуткий, но большинством читателей не замечаемый, не осознаваемый.

На месте родителей — пустое место.

Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.

Это проходят в пятом классе.

— Дети, у нашего любимого поэта Пушкина была любимая няня-старушка, которую он очень любил. Эти любимые народом стихи он написал, обращаясь к любимой няне-старушке.

Так эти сладкие слюни и остаются — в далёком детстве, в школе, на уроке литературы. И никем не ощущается боль.

«Бедная юность» — это не безденежье, это страдания; рос без родительской любви. «Выпьем с горя» — разве в шутку написано? разве это кокетство? «Где же кружка» — не рюмка, не стопка…

Чуть встанет утром, уж и бежит глядеть: «Здорова ли, мама?» — он её всё мамой называл. А она ему, бывало, эдак нараспев: «Батюшка, ты за что всё мамой зовёшь, какая я тебе мать?» — «Разумеется, ты мне мать: не та мать, что родила, а та, что своим молоком вскормила.
Пётр, кучер Пушкина

В своём любимом, в своём самом главном произведении Автор — сирота. При живых родителях.
У Онегина нет семьи, только привидения, безликие тени: мадам, мусье и дядя-мертвец на столе.

Родители Евгению не нужны, он о них не вспоминал. Они для него не существуют. И для Пушкина. Для полного сиротства он даже свою няню отдал Тане. И всё это — случайно?

Помните, Энгельгардт, директор Лицея, написал у себя в дневнике о Пушкине: «Его сердце холодно и пусто, в нём нет ни любви, ни религии. Может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце».

О родителях Пушкина в стихах Пушкина — ни буквы. Ни в «Онегине», нигде. Там, где у людей родители, — у него мёртвое слепое пятно. Он туда не смотрит. Но это не холод и не пустота. Это выжженное место. И это очень горячее чувство; огонь оставляет пепел.

Пушкин — Жуковскому
31 октября 1824. Михайловское
...Голова моя закипела. Иду к отцу и высказываю всё, что имел на сердце целых три месяца. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся… Чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырём.

Вот в каком состоянии Автор сочиняет Четвёртую главу. Цветы, любовь, деревня, праздность… — безмятежная пастораль.

LХХIII. СВЯТАЯ ЖИЗНЬ

В Четвёртой главе нарисована сельская идиллия:

Прогулки, чтенье, сон глубокой,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая.

Святая жизнь? Вряд ли первые читатели принимали всерьёз эту характеристику. Ну да, Онегин не воровал, не убивал (до Шестой главы). Но в начале ХIХ века все в России наизусть знали список смертных грехов, из коих три тут перечислены. Прочтите столь же внимательно, как курс доллара. Прихотливый обед + бутылка вина (на одного) — чревоугодие; лень, безделье; прелюбодеяние — смертные грехи — вот жизнь Онегина святая. Школьник пролетает по строчкам, не успевая не то что понять, но даже почувствовать иронию.

Черноокая белянка — блондинка. Младой и свежий поцелуй — это нимфетка, а порой — это уж как захочется; хоть трижды в день; ибо это — крепостные, рабыни. Беспечная нега — это ж не скука. Это, скажем вежливо, массаж, или, как теперь пишут в рекламных объявлениях «отдых и все виды расслабления».

Все знали о гаремах. Молодой барин, куча крепостных девок. Это не афишировалось, но и не скрывалось; гарем в то время — норма. У Маши (дочки Троекурова) были дюжины единокровных братьев и сестёр.

Кирила Петрович привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава. В одном из флигелей его дома жили шестнадцать горничных. Окны во флигеле были загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место… Множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирила Петровича, бегали перед его окнами и считались дворовыми.

Пушкин. Дубровский

Троекуров, как видим, умножал число своих крепостных. Его родные дети становились его рабами. И это ничуть не смущало ни юную ангела-Машу, ни старого Дубровского — человека строгих взглядов.

Порой белянки черноокой младой и свежий поцелуй, потом брюнетки краснощёкой, потом шатенки синеокой, потом смуглянки толстобокой, худышки, пышки, все они милашки, — кто под «руку» подвернётся.

...Есть частное письмо с важным признанием:

Пушкин — Вяземскому
27 мая 1826. Псков
В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь.

В Четвёртой свою, а в остальных чью? И что же это за жизнь? Поэтическое романтическое уединение?

Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.

Тут «я» — сам Автор. Да, балы, балеты, рестораны далеко. Но Михайловское — не монашеский скит, не пещеры Псковского монастыря, чуждые всем зовам плоти. Цветы, поля — это понятно. А под каким кустом там спряталась любовь?

Друг Пущин заехал к Пушкину зимой 1824, как раз в момент сочинения IV главы. Они под шампанское обменялись новостями, поговорили о тайных обществах (до выхода на Сенатскую оставался год), потом:

Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и всё было понятно без всяких слов.

Пущин. Воспоминания

Если фигурка «резко отличалась», значит, была приблизительно на восьмом месяце. Одна? Или другие фигурки ещё не так заметно отличились?

Пушкин — Вяземскому
Май 1826. Михайловское
Милый мой Вяземский… Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чём написать целое послание во вкусе Жуковского о попе (что значит этот курсив Автора? Поп или попка? — А.М.); но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сём с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню — хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей богу… Но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болел ли ты или нет; мы все больны — кто чем.

Если «одна фигурка резко отличалась» зимой 1824-го, то значит, весной 1826-го резко отличилась совсем другая фигурка. Арапчата бегали гурьбой по Псковской губернии.

Очень может быть, что в некоторой степени этим объясняется факт: описанный в Первой главе развратник и растлитель, «пожалел» Татьяну (она же была готова на всё). Пушкин эротичен, но ещё и физиологичен.

Люблю я час
Определять обедом, чаем
И ужином. Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок — верный наш брегет…

Брегет — модные тогда карманные часы, которые не только время показывали, но и в назначенный момент издавали приятный тихий звон.

Кроме желудка, есть ещё места, кои властно определяют поведение. Пушкин называет эти звонки «томлением в крови» — точно и, кажется, прилично.

Физика очень действует на лирику. Сытый лев не тронул лань, пожалел волк овечку. Это не пошлости. Или — не более пошлости, чем жизнь.

Онегин пресыщен любовницами, проститутками, крепостными девками. Шевельнулось что-то в душе холодной и ленивой, но настоящей охоты у него нет, а последствия могут быть тягостны. Падшая дворяночка начнёт рыдать, строчить бесконечные письма, смотреть собачьими глазами, полными любви, а ответить на такие взгляды нечем.

Онегин сыт. Сытый не может смотреть на еду. (Луспекаев в «Белом солнце пустыни» с мукой отвращения на лице отталкивает миску с чёрной икрой.) То же с другими видами пресыщения. Воздержимся здесь от пересказывания анекдота про гинеколога, которого судят за вроде бы немотивированное убийство женщины.

...Можно было бы ещё долго спорить о сходстве/несходстве Автора с героем, о нюансах, деталях, но есть железобетонное доказательство тождества.

В Четвёртой главе Пушкин снова описывает технику совращения, помехи (в лице тёток и матерей), вынужденную дружбу с обманутыми мужьями:

Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слёзы,
Надзоры тёток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!

Всё это — Онегин, его «мильон терзаний»:

Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных страстей.
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.

Это IХ строфа Четвёртой главы, но вот её черновик (поздравляю!):

Я жертва долгих заблуждений
Разврата пламенных страстей
И жажды сильных впечатлений
Развратной юности моей
Привычкой жизни избалован
Одним когда-то очарован
Разочарованный другим
Всегда желанием томим
Скучаю ветреным успехом
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье тайное души
Зевоту заглушая смехом
Провёл я много много лет
Утратя жизни лучший цвет.

Как говорил студенту Родиону Романовичу следователь Порфирий Петрович: да уж больше и нельзя себя выдать.

Как видим, Онегин — просто способ не говорить «я». Жалеет ли Пушкин теперь, что не сжёг черновик тогда?

...Только не спешите влиться в толпу, которая в подлости своей радуется унижению высокого.

LХХIV. ЛЁД И ПЛАМЕНЬ

Все описанные тут сходства — телесные, житейские. Пушкин и Онегин — меж ними есть огромная, принципиальная всё определяющая высокая разница. Пушкин — Поэт. Онегин — бездарность.

Пока ножки-ножки, бокалы, котлеты, кулисы, куплеты — Пушкин и Онегин близнецы. Но взгляните, когда Пушкин впервые отрекается от Онегина. Не в конце Первой главы, где

Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной

а в самом начале (на 50 строф раньше):

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.

Почему-то читателям запоминается (близкое и понятное большинству) неумение Онегина разбираться в стихотворных размерах, во всех этих силлабо-тонических дебрях. Но важно здесь совсем иное: Для звуков жизни не щадить.

Это и есть отличие Онегина. Пушкин эту страсть имел и жизни не щадил. Низкие страсти — общие. Высокой — у Онегина нету.

Однажды Евгений попытался

Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его

В результате

Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.

Это уж точно не Пушкин! У Пушкина к 26 годам уже был «Пророк», «Борис Годунов», «Руслан и Людмила», «Цыганы» и половина «Онегина»...

Если из Пушкина вычесть Дар, тогда, наверное, получился бы Онегин. Он бездарь: ничем заняться не умел. А Пушкин рвался в деревню, чтобы работать (в городе — ни одиночества, ни даже покоя). Онегин подыхал со скуки и не делал ничего, только тискал смуглянок да белянок и сам с собою играл на бильярде.

У Пушкина восторг: Поля! я предан вам душой. У Онегина всюду только скука:

Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же

Пушкин — жене
21 сентября 1835. Михайловское
«Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится…»

С Онегиным такого не случилось ни разу. И это не может быть случайностью. Пушкин ни разу не дал Онегину прийти в восторг, улететь в мечтах ввысь (только «внизь» — презренные товарищи, рой изменниц, труп приятеля). А сам улетал не раз — в каждой главе!

Пушкин — Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское
Толпа в подлости своей радуется унижению высокого. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе.

Это цитируют бесконечно, затёрли до дыр, но никто ж не объяснил, даже не попытался: что значит «иначе»? В прошлой части мы спросили: если мерзость сделал великий человек, то воровство — не воровство? подлость — не подлость? Вопрос остался без ответа.

Мерзок иначе — означает, что высокий в этой ситуации неизмеримо виновнее и хуже обывателя (пресловутого маленького человека). При открытии мерзости последнего о ней узнают два с половиной человека; он же никого не интересует.

На высокого устремлены глаза миллионов. Открытие его мерзостей разрушает устои. Недаром толпа радуется: он мерзок, как мы! — ибо подлая толпа как бы получает оправдание своей подлости и разрешение на воровство: «Если кумир таков, то нам и бог велел». И потому мерзок иначе — означает не меньше, а хуже.

А ещё «иначе» означает, что высокий, когда мерзость его становится известна, страдает неизмеримо сильнее обывателя. Ибо он ощущает свою вину гораздо сильнее, чем ничтожный. Кроме страданий по причине заурядной мерзости (которая «как у всех»), он страдает в миллион раз сильнее. Ибо его репутация рушится не в глазах жены и тёщи, а в глазах миллионов. Он падает с огромной высоты, становится притчей во языцех; и сознание, что он сам — из-за минутной слабости, заурядной пакости — погубил свою репутацию — невыносимо, мучительно. Обыватель не знает этих мук.

...Если мы признали, что прав Эпиктет («Нас страшат не дела, а лишь мнения об этих делах»), то вот и ответ. Мерзость высокого осуждается мнением миллионов. Мерзость ничтожества остаётся никому не известной, ибо ничтожный никому не интересен. Да и с какой высоты он пал? — с дивана?

Барон Корф (лицеист, однокурсник Пушкина!) откровенно ненавидел поэта, в мемуарах отозвался о нём жёстко. Тем ценнее его свидетельство.

Ни несчастие, ни благотворения государя его не исправили: принимая одною рукою щедрые дары от монарха, он другою омокал перо для язвительной эпиграммы. Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда и без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в тесном знакомстве со всеми трактирщиками, ...ями и девками, Пушкин представлял тип самого грязного разврата. Было время, когда он от Смирдина получал по червонцу за каждый стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под которыми не стыдно было бы выставить славное его имя, единственная вещь, которою он дорожил в мире, — писались не всегда и не скоро.
Корф. Записка о Пушкине. 1852

Доброе имя — вот что заботило Пушкина сильнее всего.

ПОЭТ

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружён;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Всех ничтожней — значит: мерзок не так, как вы, — хуже! Или так же, как вы, — только чувства острее, переживает мучительнее.

Хладный сон — медицински точно. Анабиоз. Хладный = бесчувственный. Хладный сон — почти вечный сон; кома, душа мертва; хладный труп. Но он же не спит. Душа мертва, а тело действует. Таких много, они негодяи.

Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?

Онегин — суетный искатель наслаждений (Первая глава), холодная и ленивая душа (последняя, Восьмая). А лиры нет вообще.

Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… Товарищ Аполлон, уточните: чего требуете? Чтобы поэт зарезал барашка? Или — себя?

Священная жертва — это сам поэт. В «Онегине» эта мысль выражена от обратного. О герое сказано:

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить…

Нельзя же сказать о себе: «Я имею высокую страсть и готов жизнь отдать ради поэзии».

...Пока гулял в стаде — был простой барашек, шашлык. Священной жертвой барашек становится, только если его режут для Бога.

Аполлон — убийца; он приносит в жертву поэтов и делает так, что поэт сам раскладывает костёр для всесожжения, для самосожжения. Добровольное принесение себя в жертву. По меньшей мере готовность принести себя в жертву. А уж там как получится, как будет Судьбе угодно. Как будет Судье угодно.

«Пророк». Начинается с «я»

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился…
И он мне грудь рассёк мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверстую водвинул.

Я влачился… мне явился… Невозможно, будучи холодным, писать так — да ещё от первого лица:

Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Он начал «Пророка» в конце июля 1826 — в день, когда узнал, что пятеро повешены. И когда его внезапно и срочно повезли неведомо куда (фельдъегерь не назвал место назначения), «Пророк» лежал в кармане. Не сжёг (хотя многое другое сжёг). А ведь если б привезли на допрос, то обыскали б. И неизбежно истолковали глаголом жги — как призыв к бунту. На что ж ещё разжигать сердца людей?

...Бог приносит пророка в жертву. И не спрашивает человека, хочет ли тот, чтоб его принесли в жертву, хочет ли стать пророком? Бог нападает внезапно, рассекает грудь мечом, вкладывает пылающий огонь… «Ты ж томился духовной жаждою? — Теперь не жалуйся».

Восстань, пророк = прощай покой. А потом будут насмешки, брань, камни. Не будет только одного: пощады.

С тех пор как Вышний Судия
Мне дал всеведенье пророка,
В глазах людей читаю я 
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья.
В меня все ближние мои
Метали бешено каменья.

Не кто-то один швыряет камнями в пророка и не «некоторые», а все. Вся подлая толпа.

LХХV. ДВОЙНИК

Онегин убил Ленского и уехал. Татьяна каждый день приходит в его опустелый дом, с утра до вечера читает его книги:

И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье…
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

Уж не пародия ли он? Это Татьяна сама догадалась или Пушкин ей подсказал? А если Онегин — пародия, то на кого?

Пародия — снижение, насмешка, карикатурная переделка. Случается, остроумные люди пишут автопародии, рисуют автошаржи. У Пушкина в черновиках осталась куча шаржей на самого себя. Автор рисовал себя в виде турка, арапа, женщины, лошади, Данте.

2983398
Пушкин. Автопортреты. В образе Данте, в виде лошади.

Уж не пародия ли он? Пародию создаёт человек. Она внешне похожа на оригинал, но только внешне. Бог создал человека по своему образу и подобию, но Бога, как мы знаем, не получилось.

И вот созданье божье создаёт куклу. Внешне она похожа на создателя, но без божьего дара. Бездарная.

...ничего
Не вышло из пера его…
Ничем заняться не умел…
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку…

Душа и ум — не деньги, их не украдёшь. Безнадёжная попытка себе присвоить ум чужой. Холодный, пустой — все признаки куклы. Её можно забыть (как забыл её Автор, и в Седьмой главе Онегин вообще не появился), её можно потерять (об этом когда-нибудь позже), где положишь — там и лежит.

Двойник для того и нужен, чтоб в него плевали, стреляли. Внешнее сходство полное. Внутреннего нет вовсе.

Потому Онегин и немой. А если изредка заговорит, то о ничтожном, желудочно-кишечном («Боюсь, брусничная вода/ Мне не наделала б вреда»), два-три слова. И этим он радикально отличается от чрезвычайно разговорчивого Автора. Речь ведь тоже дар Божий, хотя почти всегда используется нами так же безобразно, как собственная жизнь.

Пушкин в своей поэме — среди шуток, признаний и пейзажей невероятной красоты — сказал так много самого важного о мире, душе и мечтах… Но сказал так легко, что мы этого почти не видим, как не видим мы воздух, хотя дышим им, и умрём без него почти мгновенно. То есть тело останется, но холодное. Так и без Пушкина — кругом холодные тела. Пирсинг не греет.

Продолжение следует.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире