minkin

Александр Минкин

19 ноября 2017

F
Немой Онегин. Часть восьмая
фото: Александр Минкин
Дуэльные пистолеты 1820-х. Мастерская J.B. Ronge Fils A Liege. Длина ствола — 10 дюймов.

БЕЗ ЧИСЛА. БЕЗ НАЗВАНИЯ

В большом шедевре — в «Онегине» — есть золотые россыпи маленьких шедевров. Ведь когда поэту вдруг приходит счастливая мысль или рифма, или просто соблазнительная нота, звук, фокус и пр., то жалко же бросить. Надо куда-то вставить, чтоб добро не пропадало. Так множество чудес и попало в «Онегина» — ещё бы: за восемь-то лет!

...Какой бывает кот? Ловкий, пушистый, толстый. Пушкин увидел в нём характер.

Жеманный кот, на печке сидя,
Мурлыча, лапкой рыльце мыл.

Жеманный — это так замечательно, что Пушкин не пожалел труда, и вторая строчка — самое нельзя прелести. Мур-лы-ла-рыл-мыл — лучшего мурлыканья в русской литературе нам не попадалось.
Несколько эпизодов «Онегина» — настоящее кино. Один был нами описан в самом начале: длиннющий кросс — дистанцию огромного размера — Пушкин спрессовал в две строчки:

Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок

Вот ещё одна совершенно киношная ускоренная съёмка: три четверти года — в семь строк. И не голое перечисление сезонов, а картины, даже звуковые, с воем.

Но лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана.
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл — и вот сама
Идёт волшебница зима.

Тут всегда остаётся незамеченным поэтический бриллиант: воет не ветер, а север! Ветер воет — банальность. Север воет — жуть.

Умел он и невероятно растягивать время. Смотрите — замедленная съёмка:

Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В гранёный ствол уходят пули
И щёлкнул в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надёжно ввинченный кремень
Взведён ещё…

«Взведён ещё» — ещё не опустился, не высек искру.

Вы оценили сверхкрупный план? Такое мы увидели только в конце XX века. Начало фильма «Список Шиндлера»: гремят клавиши пишущей машинки, и каждая следующая буква — во весь экран.

фото: Александр Минкин
К каждой паре дуэльных пистолетов прилагался инструментарий.

Блики солнца на пистолетах, удары молотка по шомполу, шомпол загоняет пулю в гранёный ствол (аккуратно, ведь пуля забивается до упора — до соприкосновения с пыжом, под которым порох, и от глупого сильного удара порох может взорваться, тогда пуля вместе с шомполом влетит прямо в глаз заряжающему), курок оттягивается назад и, с характерным щелчком, фиксируется во взведённом положении, из пороховницы (металлическая фляжка) порох сыплется на полку, где потом вспыхнет (от искры, которую вызовет удар кремня по стали) и через дырочку в стволе воспламенит заряд… Поверьте: современники Пушкина, читая эти 7–8 строк, видели и слышали всё происходящее. Видели не менее ярко, чем мы в кино. Ибо воображение у них было развито значительно сильнее, чем у нас. Не было телевизоров, фильмов, никаких экранов с движущимся изображением, не было фотографий. Читая, они всё воображали сами, и потому каждое слово, каждая фраза в их натренированных на воображение головах превращалась в живую картину. Кстати, им не надо было пояснять, что «в гранёный ствол уходят пули» — означает: в каждый пистолет по одной; числительная разница (ствол — один, пули — много) тогда никого не могла сбить с толку.

Давайте споём! Мы ж ещё ни разу не пели. Опера «Евгений Онегин» у нас впереди, а пока мы тут споём сами, без Чайковского, а капелла, знаменитую «Землянку».

...Бьётся в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза…
Ты сейчас далеко, далеко,
Между нами снега и снега…
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти — четыре шага.

...В человеческом языке есть любимые числа. Их предпочитают поэты и просто люди. На первом месте тройка, на втором — семёрка. Три мушкетёра, Семь самураев, Три сестры, Великолепная семёрка. В сказках всегда три брата, три девицы под окном пряли поздно и т.д. Один шаг до цели, в двух шагах от дома… Четырёх шагов в фольклоре, в сказках, в разговорах, в анекдотах не бывает.

Откуда же в «Землянке» четыре шага до смерти? Но вот самая знаменитая дуэль в мировой литературе:

«Теперь сходитесь!»
                      Хладнокровно,
Ещё не целя, два врага
Походкой твёрдой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.

«Онегин» уже почти два века в подсознании всех русских поэтов. Вот и у Суркова, автора «Землянки». Вряд ли он специально написал «четыре». Просто Пушкин всё время работает. Созданный им язык вокруг и внутри нас, мы им дышим, не замечая. Впитываем с колыбели: у Лукоморья дуб зелёный, приплыла к нему Рыбка, спросила: я ль на свете всех милее?..

фото: Александр Минкин

Вот и Маршак: с детства любимая история про парня, который спас девочку из пылающего дома — залез по водосточной трубе и пошёл по карнизу:

Чёрного дыма висит пелена,
Рвётся наружу огонь из окна.
Еле стоит на карнизе нога,
А до балкона четыре шага.

XXII. КРАПЛЁНАЯ КОЛОДА, или ПИКОВАЯ БАБА

Дама пик означает всякую дрянь.

В начале века «Онегина» поставили в театре Школа драматического искусства. Незабываемое впечатление. Несколько актёров и миловидных актрис (штук 13–15), разбредясь по сцене, звонко и отчётливо произносили текст.

Обозначим актёров-мужчин буквой М, а женщин, соответственно, Ж, и попытаемся показать здесь, на бумаге, хотя бы начало спектакля. Конечно, вы не услышите звонких голосов, не увидите лиц, фигурок и жестов, но ваше воображение, надеюсь, вам поможет. Вот как это было сделано:

М-1. Мой!
Ж-1. Дя!
М-2. Дя!
Ж-2. Самых!
М-3. Честных!
Ж-3. Пра!
М-4. Вил!
Ж-4. Ко!
М-5. Гда!

И так всю дорогу: то ли два, то ли три, то ли четыре часа — не упомню. Помню ужас. Это было сложнейшее, тщательно отрепетированное и абсолютно хладнокровное убийство. Расчленение текста не на фразы даже, а на слова, на куски слов — в погоне, вероятно, за «музыкой текста», в попытках поймать и (как сушёную бабочку) поместить под стекло пушкинскую музу.

Актёры на сцене выкрикивали буквы из «Онегина», а в мозгу (подозреваю, не только у меня) непрерывно звучало: Музыку я разъял как труп.

Фраза всплывала сама, и значит — перед нами был Сальери, размножившийся чрезвычайно. Размноженный режиссёром на дюжину мелких крикливых бесов. То, что Сальери когда-то сделал с Моцартом (в трагедии Пушкина), теперь на Сретенке коллективный Сальери делал с Пушкиным. Музыку он уже разъял, как труп, теперь взялся за поэзию. Она улетучилась, отлетела в мир иной; остались звуки; и для режиссёра, несомненно, в этом был какой-то смысл. Какой? Даже не могу сказать, полностью ли они таким манером прочли роман или сократили.

...Потом случай занёс в прозу. Малый червонный театр пошёл с козырной «Пиковой дамы». Стыдно было смотреть, и писать тогда не стал — стыдно. Ну да из песни слова не выкинешь. Оставим ничтожную режиссуру, оставим беспомощную картонную игру артистов. Скажем лишь о тексте, который звучит со сцены из уст двигающихся там людей, на которых надеты якобы исторические костюмы.

В повести «Пиковая дама» разговоров гораздо больше, чем в «Онегине». Но всё равно мало. На спектакль в двух действиях никак не хватит. Пришлось дописать. Нельзя сказать, что дама выросла, но потяжелела безусловно. Её разнесло, теперь это баба. Она распухла, как купчиха Островского — жирная пошлая говорильня.

Вот две строки — я гений, прочь сомненья!
Даёшь восторги, лавры и цветы! —
Вот две строки: «Я помню это чудное мгновенье,
Когда передо мной явилась ты!»

Высоцкий гениально изуродовал знаменитые строчки, добавив тупые «это» и «когда». Но он сделал это в шутку, а в «Даму» долили всерьёз. Зритель думает, что это Пушкин (так на афише написано). Нет, это Житинкин. Он развёл Пушкина, как спирт, но не до сорока градусов, а до одного, до кефира, жиже некуда. Это даже не морковный кофе.

Всякий режиссёр переводит текст на язык сцены. Плохой переводчик — как расстроенный рояль. И композитор гений, и пианист (артист), положим, хорош, а музыка звучит убого, фальшиво, коряво.
И одноимённая пьеса «Пиковая дама», и одноимённый спектакль Малого театра чрезвычайно современны. В том смысле, что сейчас так асфальт кладут: с ухабами, трещинами, стыки торчат, люки проваливаются.

Но более всего спектакль напоминает комикс, где на картинках с человечками вдобавок изображаются поясняющие звуки: Трррах!!! — удар; У-у-у! — угроза или волк за кустами; Ё! — крик боли и изумления. У всех человечков пузыри вылезающих изо рта слов.

2853356
фото: Александр Минкин

В «Пиковой даме» Пушкина — меньше семи тысяч слов. В одноимённой пьесе Житинкина — почти одиннадцать тысяч (компьютер считает мгновенно). Но вы ошибётесь, если решите, будто Житинкин присочинил к тексту Пушкина всего 50 процентов. Нет, действительность гораздо грубее.

В повести Пушкина диалогов совсем немного. Пьеса же — сплошные диалоги. От Пушкина остались крохи. Вялый и тупой текст почти полностью сочинён режиссёром. На афише — золотое имя, а на сцене — подделка. Даже не самоварное золото, а просто папье-маше (жёваная бумага). Чтобы не быть голословными, предлагаем читателю самому насладиться:

Вот эпизод из натуральной «Пиковой дамы»:

— И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была её бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай, она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?
— Как постарела? — отвечал рассеянно Томский, — она лет семь как умерла.
Барышня подняла голову и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть её ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для неё новую, с большим равнодушием.
— Умерла! — сказала она, — а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня…
И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.
— Ну, Paul, — сказала она потом, — теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?
И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.
— Кого это вы хотите представить? — тихо спросила Лизавета Ивановна.
— Нарумова. Вы его знаете?
— Нет! Он военный или статский?
— Военный.
— Инженер?
— Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?
Барышня засмеялась и не отвечала ни слова.
— Paul! — закричала графиня из-за ширмов, — пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

Заметьте: действуют трое — Графиня, Лиза и Томский, вдобавок присутствуют две-три бессловесные горничные-рабыни.

А вот тот же эпизод из одноимённой пьесы Житинкина. Артисты пускают пузыри. Цитируем, в точности сохраняя орфографию и пр.

ГРАФИНЯ. Апчхи!.. (Чихает.) Мой милый, Елецкая, что в ней хорошего? Тфу! Такова ли ее бабушка, княгиня Дарья Петровна… Кстати, я думаю, она уже очень постарела?

ТОМСКИЙ. Как постарела! Она уже лет семь как умерла.

ГРАФИНЯ. Умерла!.. (Впадает в задумчивость. Маша делает знаки Томскому.)

ТОМСКИЙ. Вот тебе раз — проболтался!..

ГРАФИНЯ. Жаль, жаль бедную! Мы с нею в одно время появились в свете, и тогда mon cousin Michel написал стишки на наше появление, — их все знали в то время…

ТОМСКИЙ. А вы их помните, grande maman?

ГРАФИНЯ. Такие вещи не забываются, mon cher!.. Я прочту тебе их:

«Две феи к нам явились в свет
Пленять нас красотою:
Любовь, восторги и привет
Внесли они с собою.
Огонь горит в очах одной,
Палит, как солнце юга;
Зато в очах же у другой —
Лишь холод, лед и вьюга»...

ТОМСКИЙ. Эксолян, с мани фик, анкруаябль. (Так в тексте пьесы. Это типа французский язык. Кириллицей следовало бы написать: экселян, манифик, энкруаябль. Excelent, magnifique, incroyable — превосходный, великолепный, невероятный — фр.) Позвольте мне эти стишки, — я передам вашу славу потомству.

ГРАФИНЯ. Хорошо, я как-нибудь отпишу их тебе вместе с французским переводом. (Отписать — оставить что-то по завещанию. А тут следовало сказать «перепишу» или «продиктую» или «спишу»; копия тогда называлась «списком»)

ТОМСКИЙ. Разве они переведены?

ГРАФИНЯ. И даже напечатаны в «Memoires frangaises». Когда я, появилась в Париже, произвела эффект, фурор, то граф Александр Григорьевич их перевел, и сам Вольтер был от них в восхищении.

ТОМСКИЙ. Так вы были знакомы с Вольтером?

ГРАФИНЯ. Конечно. У меня часто ужинали все великие нашего времени: Мормонель Дидро, философ Гельвеций и математик Даламбер. (Думаете, «всех великих» тут трое? Да, часть публики подумала, будто Мормонель — это имя Дидро. Но его вообще-то звали Дени. А тут, вероятно, имеется в виду Жан-Франсуа Мармонтель, чья фамилия, хоть и с двумя ошибками, попала в список великих вместе с д’Аламбером.)

ТОМСКИЙ. Подумать только, так вы и с ним… Кстати, о математике! У меня еще есть к вам просьба. (Графиня смотрит боязливо.) Да не об деньгах! («Смотрит боязливо» — даже в ХIХ веке мало кто делал такие неприличные ремарки. Попробуйте перед зеркалом сделать боязливый взгляд.)

ГРАФИНЯ. Об чем же?

ТОМСКИЙ. Позвольте вам представить, только не для бала, истинного философа и замечательного математика…

ГРАФИНЯ. Кого!!!

ТОМСКИЙ. Моего хорошего приятеля, Германна…

ГРАФИНЯ. Германна?!.. Кому же он, mon cher, известен?!.

ТОМСКИЙ. Всем моим друзьям.

МАША. (в сторону). Игрокам. (Обратите внимание на Машу и её комментарии.)

ГРАФИНЯ. Этого недостаточно. Откуда он явился?

ТОМСКИЙ. Он… родился чуть ли не в России; образование получил в Университете за границей.

ГРАФИНЯ. Но кто его отец? Какого он происхождения?

ТОМСКИЙ. Вот этого я не знаю наверное… приятели говорят, что он — сын обрусевшего немца.

ГРАФИНЯ. А неприятели?

ТОМСКИЙ. Думают, что он происходит от немецких… как бы это помягче выразить!..

ГРАФИНЯ. Иудей, что ли? Апчхи! (Чихает.)

ТОМСКИЙ. Да… вроде этого. Но, во всяком случае, он человек замечательный…

ГРАФИНЯ. И ты давно с ним знаком?

ТОМСКИЙ. Не особенно… но успел уже у него позаимствовать…

ГРАФИНЯ. Так он что, ростовщик? Апчхи!

ТОМСКИЙ. Помилуйте, что вы! Я заимствовал у него частичку его знаний. Он занимается со мной смешанной математикой, открывает таинства природы.

ГРАФИНЯ. И много ты взял у него уроков?

ТОМСКИЙ. Уроков? Позвольте, один, два… всего три!

ГРАФИНЯ. Немного… Апчхи! Апчхи! Апчхи!

ТОМСКИЙ. Сегодня он обещал дать еще один. Я сейчас его видел у вашего дома. Я спешил к вам, а он стоял напротив этого окна.

МАША. (в сторону). Вот так оказия!

ГРАФИНЯ. Он стоял напротив этого окна?

ТОМСКИЙ. Он хотел идти ко мне, но его вдруг остановила…

ГРАФИНЯ. Открытая форточка?

ТОМСКИЙ. Нет, мысль, как уяснить себе кабалистику, или, вернее сказать, естественность мистицизма… О, это такая голова? (Входит Лиза с книгами.) Да вы сами, когда познакомитесь с ним…

ГРАФИНЯ. Я, мой милый, никогда с ним не познакомлюсь!..

ТОМСКИЙ. Но, почему же?

ГРАФИНЯ. Потому, что я терпеть не могу загадочных людей — ни у меня в доме, ни перед моими окнами…

ЛИЗА. (в сторону). О чем они?

ТОМСКИЙ. Простите, grande maman, но не вы ли сами принимали у себя неразрешимую проблему, ходячую загадку всего мира — таинственного графа Сен-Жермен!

ГРАФИНЯ. Замолчите, сударь! Вы говорите нелепости. Не клевещите на того, кого ни вы, ни все ваши умники не в состоянии постигнуть! Вы не имеете права говорить о том, кто под именем Сен-Жерм… ах, дайте воды! (Лиза подает.)

ТОМСКИЙ. (Маше). Кажется, я опять попал впросак!..

МАША. И еще не раз попадете…

ЛИЗА. Вот капли, графиня, примите их. (Капает в стакан и дает.) (Вообразите: оказалось, что к этой реплике нужна ремарка. А то ведь Лиза могла сказать «примите», но не дать.)

ТОМСКИЙ. Ей что-то частенько бывает дурно?

МАША. Она очень слаба.

ТОМСКИЙ. От чего?

МАША. От нервов. (Маша произносит «от нерьвов».)

ТОМСКИЙ. От нервов? (И Томский произносит «от нерьвов». Так что аристократ и крепостная девка используют один и тот же способ смешить почтенную публику.) Что же делать, таков закон природы.

МАША. И стоит вам только раз не остеречься…

ТОМСКИЙ. Нет, бог с ней! Я теперь слова не скажу… Вам лучше, grande maman?

ГРАФИНЯ. Да, немного, прошло. Который час?

ЛИЗА. Давно било час.

ГРАФИНЯ. Боже, я опаздываю на прогулку.

МАША. Да вы совсем готовы, вам только надеть ватный капот. (Зачем надевать на прогулку домашнюю одежду?)

ГРАФИНЯ. Ну, Paul, помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?

ЛИЗА. (подаёт, взяв со стола). Вот она. (Со стола взяла! Без ремарки могла бы сдуру достать из кармана широких штанин. Вот так пишут за Пушкина. Вот так и возникает объём произведения, соответствующий договору. Эпизод раздулся в 5 раз!)

ГРАФИНЯ. Лизанька, не забудь отдать ему его галиматью. Апчхи! (Идёт.)

ТОМСКИЙ. Вы, grande maman, на меня не сердитесь?

ГРАФИНЯ. Анфан тэ рибль! (Почему выражение «enfant terrible», означающее «ужасный ребёнок», сочинитель этой галиматьи написал кириллицей и в три слова — diable его знает.) И не думаю.

ЛИЗА. (Томскому тихо). Что вы наделали?

ТОМСКИЙ. (тоже тихо). Кто же мог представить, что это ее взволнует?

ГРАФИНЯ. (в дверях). Poul, принеси мне какой-нибудь новый роман, только не из нынешних. (Poul это тот же Paul — разницы нет.)

Мы процитировали так много, чтобы показать масштаб безобразия и степень бесстыдства.

Если забыть о таланте и судить только по объёму — пиковая баба вчетверо толще дамы. То есть условного Пушкина тут maximum 25%... Как бы вы отнеслись, если б к стакану водки некто долил три стакана мутной воды и сказал бы: вот литр водки. — Эта жижа — водка? ... — — — ... Успокойтесь, дамы и господа — материться мы тут не станем даже в тех местах, где это было бы чрезвычайно уместно и справедливо. Но важную вещь можно и без мата сказать так, что это будет понятно любой блондинке.

2853358
фото: Александр Минкин
Двойное дно футляра.

Читая про это безобразие, кто-то решит (заметьте, мадам, что здесь нет обращения к вам лично) — кто-то решит, что беда не так уж велика, если публика получает хотя бы четверть настоящего Пушкина. Нет и нет. Представьте, что вам положили еду на тарелку, три четверти которой — жутко грязные. Согласитесь ли вы есть, поскольку четвертушка тарелки всё же чистая? Нет и нет. Это просто грязная тарелка. Так и с текстом, который на афише называется «Пиковая дама», — наглая переделка просто-напросто живёт по украденному паспорту.

Никак невозможно отвязаться от чёртовой дамки пик. Заметили невероятно активную крепостную девку Машу? Заметили 7 штук «Апчхи»? И не думайте, будто графиня гриппует. Это не болезнь персонажа, это юмор автора. Обратите внимание на реплики:

ТОМСКИЙ. Думают, что он происходит от немецких… как бы это помягче выразить!..

ГРАФИНЯ. Иудей, что ли? Апчхи! (Чихает.)

ТОМСКИЙ. Да… вроде этого.

Что «вроде этого» — курд? турок? бедуин?

Понятно, что у русской аристократки (в представлении Малого театра) аллергия на этих «как бы это помягче выразить». Но мысль, будто Томский, названный в программке князем, — русский офицер, гуляка, в начале ХIХ века станет подыскивать «выражение помягче» — мысль эта фальшива. И скорее сообщает о стыдливости не Томского, а Житинкина. По-настоящему стыдиться следовало бы за некоторые ремарки. Потому что после «апчхи» писать в скобках «чихает» — просто позор. Мы, как бы это помягче выразить, знаем, как на бумаге обозначаются разные звуки, издаваемые разными частями тела. Например «кхе-кхе» — это кашель, а… э-э… впрочем, кажись, достаточно.

В спектакле Академического Малого театра старая графиня чихает всю дорогу, хотя насморка у неё нет (не сморкается). Понятно отчаянное, но бессильное желание постановщика рассмешить публику. В казарме смешат несколько иначе, зато гораздо успешнее — даже совершенно глухой почуял бы эти шутки. Есть в спектакле и другие упорно повторяющиеся звуки. Каждый раз, когда за сценой кто-то стучит деревяшками, изображая усиленный динамиками цокот конских копыт, зрители должны понимать: то ли кто-то приехал, то ли кто-то уехал. Если бы копыта не цокали, зрители бы и не поняли; постановщик же лучше знает свою публику.

Обычные мучения режиссёра: что сократить? Иначе спектакль получится слишком длинным. Туминас сократил «Онегина» радикально, оставил одну пятую, но многим читателям никогда прежде не удавалось заглянуть в такую глубину, которую литовец открыл зрителям на сцене.

Здесь другое. Человек явно мучился: что дописать? Например, одному дворянину Житинкин дописал реплику: «За компанию жид повесился». Так действительно иногда говорят, только вот у Пушкина в «Пиковой даме» так не говорят, там этой фразы нет. Но среди публики Малого ценители таких фраз есть, и режиссёр пошёл им навстречу. И ещё раз пошёл им навстречу в спальне у графини. А поговорка неплохая: имеется в виду компанейская натура: куда все, туда и я — на миру и смерть красна.

Возле гардероба, стоя в очереди за пальто, некоторые зрители искренне восхищались: Ай да Пушкин, Наше всё! Как он «этих вроде этого»!

Кое-кто из них, придя домой, перечитает «Пиковую даму», не найдёт этих красот и торжествующе догадается: «Ага! цензура вырезала!» Но это не цензура у Пушкина вырезала, а Житинкин Пушкину вставил.

Народность (и можно сказать, простонародность) спектакля в Малом ярче всего выражена в роли графининой служанки. Она очень много себе позволяет. Например, когда старая графиня скажет что-то остроумное (сочинённое для неё Житинкиным), служанка аплодирует.

«Аплодировать — хлопать в ладоши в знак одобрения, положительно оценивать» (Академический словарь). Никакая аристократка, фрейлина Екатерины Великой, не позволила бы рабыне оценивать себя. Старой графине (той, которая у Пушкина) не нужны комплименты уборщицы; с точки зрения норм приличия это не комплимент, а недопустимая наглость. Так что эта наша Маша аплодирует инсценировщику, который и шутки сочинил, и Машутке роль построил.

В спектакле Малого служебная Маша придумывает и всю интригу. Вероятно, режиссер читал, а может, и ставил Мольера, постоянный персонаж пьес которого служанка-интриганка. Маленькая разница: у Мольера они вольнонаёмные, либерте-эгалите.

Некоторые люди (и посещающие Академический Малый театр иностранцы) верят, будто это Пушкин, тем более, что так и на афише написано, и в программке. Но это, к счастью, совершенно не так.

XXIII. О ТЕРПЕНИИ

Уважаемые читатели! Должен что-то сказать не об Онегине, а о вас. Если вы читаете эту Восьмую часть — значит, делаете это вполне сознательно.

Объяснюсь. Нравится вам этот роман о поэме или вызывает раздражение (бесит) — главное в том, что вы его читаете.

Наткнувшись на Первую часть два месяца назад, вы начали читать, не зная, что вас ждёт. Но скоро увидели, что ни политики тут, ни писем президенту, ни разоблачений чиновных воров — вообще ничего актуального. Вторая часть подтвердила впечатление: это про Онегина и больше ничего. Значит, сейчас эту Восьмую читают только те, кто уже точно знает, о чём речь. Только те, кому такое интересно — независимо, положительный это интерес или отрицательный; получаете ли удовольствие или раздражаетесь. Те, кто заскучал, — бросили давно.

...Теперь о скучных местах.

Вообразите себя на краю долины. Вдаль уходят луга, поля, леса — красота! А ещё дальше, на горизонте, сияющая гора, сверкающая над облаками вершина. И понятно, что вид оттуда невероятной красоты. Идём?

2853360
фото: Александр Минкин
Большая редкость: двуствольный колесцовый пистолет, 1580 год

Забыл сказать: ни ковра-самолёта, ни вертолёта у вас нет. Предстоит долгий путь, не каждый осилит подъём. Но ещё хуже, что сперва надо дойти до подножья. И оказывается: лес издали красив — а войдёшь — бурелом, чащоба, овраги, болота, колючие кусты, комары. Через час или на второй день вы уже измучены, раздражены; сколько ещё тащиться, продираться — неизвестно. Вдобавок нытики, что сперва шли с вами, начинают вас убеждать, что ничего хорошего впереди нет, надо бросить эту затею. Да и стоит ли овчинка выделки? Не лучше ли вернуться? Тем более такое впечатление, что гора ближе не становится; по-прежнему на горизонте.

Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты 
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
За сим расстанемся, прости!

Я хотел бы попрощаться с теми, кто бросил эту затею, но, увы, не могу. Они же не дочитали до этого места. А вам обещаю: мучения будут вознаграждены. Потерянное время — как это ни странно — останется с вами надолго, навсегда. — Как? — Очень просто. Время, потраченное на пустой разговор, — пропало; на разгадывание кроссвордов, на электронные крестики-нолики, на идиотские ток-шоу — пропало. Вы остаётесь ни с чем. Остаётесь с ничем. А тут — иначе, сами видите. Или не видите.

Одного человека спросили: зачем он тратит столько усилий на своё искусство, недоступное пониманию большинства людей. Он ответил: «Мне довольно очень немногих. Мне довольно и одного. Мне довольно и ни одного».

Мишель Монтень.
Опыты. XXXIX. Об уединении.

Этот человек (о котором рассказывает Монтень) обладал, очевидно, невероятной силой духа, близко к настоящим отрешённым тибетским монахам, которым мы не можем даже подражать. Житель города и вообще-то духовный калека. (Если смотреть с Гималайских высот.)

А «Пиковая баба» — это мы заблудились, сбились с пути, забрели в болото. Ведь: а) вершина из лесу не видна; б) мы порой идём ночью, когда вообще ничего не видно; в) бесы не дремлют и всячески стараются мешать. А Пушкину разве было легко? Вспомните: мы пытались понять, как его угораздило поместить Вступление в финал Седьмой главы. Но увлёкшись местонахождением Вступления, мы упустили его смысл. Вернёмся.

Благослови мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкривь!

«Не дай блуждать мне вкось и вкривь» — вот о чём он просит! А это значит, что Автор постоянно блуждал, никак не мог заставить себя идти прямо, и прямо просит богиню: «Помоги!» Вот и «Пиковая» тут — такое блуждание.

Причём, если б мольба Автора находилась там, где и положено быть Вступлению, — то есть во первых строках поэмы — тогда можно было бы истолковать её (мольбу) как превентивную просьбу: так — на всякий случай, типа «присядем на дорожку». Но Вступление — в конце Седьмой главы, то есть почти в самом конце поэмы (ибо остаётся всего одна, последняя глава). И значит, это не наперёд, не опасение будущих возможных заблуждений, а постфактум (на горьком опыте, лат.). И действительно, «Евгений Онегин» полон того, что в школьных учебниках остроумно названо «авторские отступления» — то есть даже не блуждания, а вообще ходьба назад.

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к её ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!..

Это ХХХIII строфа Первой главы. И зачем она? Никакого отношения к сюжету эти признания не имеют, а главное: это мемуар. Никакой не роман об Евгении Онегине, а рассказ об эпизоде из личной жизни Автора — эпизоде, никак не связанном ни с фабулой, ни с сюжетом... — — и даже не спрашивайте, что это такое, ибо это загадочные термины, и если мы ввяжемся в борьбу за понимание смысла этих иностранных слов, то завязнем так, что рассказ про Пиковую бабу покажется лёгкой пробежкой по стадиону. Кстати заметьте: бегун бежит, наматывает круг за кругом — тратит время и силы, — а ведь никуда не приближается. Значит ли, что он совершает бессмысленные действия? Подумать так — означало бы признать бессмысленность действия бесчисленных миллионов бегунов. Подумать так — означало бы превратиться (на время) в старика Хоттабыча, который пришёл на футбол и недоумевал: зачем 20 с лишним человек бегают за одним мячиком, когда у каждого мог быть свой… Но дело в том, что цель бегуна на стадионе — не перемещение по поверхности планеты, не тупое «из точки А в точку В» (Б-лат.).

«Домик в Коломне» — одно сплошное блуждание. Так что в конце Пушкин — изображая строгого читателя-академика, возмущённого наличием отсутствия серьёзности, — от его лица спрашивает сам себя и сам отвечает.

АКАДЕМИК (с раздражением):
— Как, разве всё тут? шутите!

ПУШКИН (растерянно):
— «Ей-богу».

АКАДЕМИК (возмущённо):
— Так вот куда октавы нас вели!
К чему ж такую подняли тревогу,
Скликали рать и с похвальбою шли?
Завидную ж вы избрали дорогу!
Ужель иных предметов не нашли?
Да нет ли хоть у вас нравоученья?

ПУШКИН (оправдываясь):
— Нет… или есть: минуточку терпенья…
Вот вам мораль: по мненью моему,
Кухарку даром нанимать опасно;
Кто ж родился мужчиною, тому
Рядиться в юбку странно и напрасно:
Когда-нибудь придется же ему
Брить бороду себе, что несогласно
С природой дамской… Больше ничего
Не выжмешь из рассказа моего.

                                                               1830

Разве это мораль? Просто ахинея. Случались и более резкие ответы ворчливым академикам. Рассказав совершенно непристойную байку про 40 дочерей царя, Пушкин заканчивает её насмешкой над чопорным читателем.

Многие меня поносят
И теперь, пожалуй, спросят:
Глупо так зачем шучу?
Что за дело им? Хочу!

                                                       1822

А вот знаменитое «Поэт и толпа»

ЧЕРНЬ (поэту).
— Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.

ПОЭТ.
— Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!

                                                       1828

Эти разные по форме, но очень похожие по смыслу разговоры Автора с читателями, показывают и доказывают: проблема настоящая и постоянная (см. годы написания). И если Пушкин пишет об этом из года в год — значит, это неотвязная мысль; значит, брань и непонимание его, безусловно, задевали.

Вообразите марсианского академика, который смотрит в телескоп на Землю и видит, что некое существо каждый день приходит на специальное место, чтобы бесцельно бегать по кругу. «Идиот» — решают академики на учёном марсианском совете. А нам смешно. Мы-то знаем, что «идиота» зовут Болт — он сто раз чемпион мира и Олимпийских игр и болт забил на всех марсианских академиков, при всём, разумеется, почтении к их занятиям и уму.

А у нас на Земле (в Москве) ноябрь. И более ни слова о реальности.

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…

                                                          1830

«Нет никаких бесов, вздор!» — говорит академик. Бесов, может, и нет, а шедевр есть. ...Короче говоря, если вы, мадам, и вы, уважаемые товарищи доктора психологических наук, академики и пр., — если вы никогда не совершаете и не совершали бессмысленных действий, то нам остаётся только завидовать или… Или недоверчиво качать головой, поскольку нам кажется, что только земляной червяк не совершает бессмысленных действий, да и кажется лишь потому, что в занятиях червяка мы разбираемся, как Хоттабыч в футболе… — — Ох, будет ли этому конец?!

Конец.

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

Немой Онегин. Часть VII.

P.S. Ах, да! Связь между Пиковой и Онегиным, слава богу, есть. Их обоих сочинил Пушкин.

1457012

Читайте также:

«Программа Путина 3.0: «Медведев досидит до майских»

Арестованный замглавы ФСИН рассказал, что его шокировало за решеткой»

«Христианское государство» — тайная система: игра на бирже и миллионы пожертвований"

Оригинал

Письма президенту

Г-н президент, граждане России получили очередной подарок. Мало кто испытал восторг.

Депутат Госдумы Анна Кувычко собрала детишек (чужих) и вместе с ними спела песню политической любви под названием «Дядя Вова».

Политические браконьеры добывают детскую икру фото: Алексей Меринов
На экране то щуплые дети с плотным депутатом в центре, то золотые купола, Родина-мать с мечом, другие советские монументы войны, по Красной площади идут танки, в небе летят боевые самолёты, в море плывут боевые корабли.

А когда детский хор (всё с той же плотной дамой в центре) перемещается в студию, родное исчезает. Наушники AKG K-55 — Австрия, поп-фильтр Shure — США, микрофоны тоже заокеанские. Текст песни оцените сами (пунктуация сохранена).

Двадцать первый век настал,
Шар земной от войн устал
Населенье шара гегемон достал.
В Евросоюзе мнения нет,
Ближний Восток стонет от бед
За океаном лишён власти президент.

Какой заокеанский президент лишён власти — трудно понять. Есть и другие малопонятные фразы. Например, «в Евросоюзе мнения нет» (бред) или «население шара гегемон достал».

Г-н президент, гегемон (как вас учили в школе, а потом в высшей школе) — это рабочий класс. Он уже несколько раз доставал буржуев и, возможно, достанет опять. Сумеет ли в тот момент гегемон отличить депутатов от буржуев — не факт. …Уже полгода продолжаются негодующие вопли о том, что «Навальный поймал в свои сети мальков». Речь о той молодёжи, которая вышла на улицы городов России в марте и в июне. Тем малькам было от 16 до 20. Если это мальки, то с депутатом Кувычко воинственный марш поют икринки. Сама ли депутат (и ещё не знаем кто) придумала создать такой клип? В Думе ли, в бане ли, на яхте ли осенила её такая счастливая мысль? Кто выбрал текст? Кто дал денег возить три десятка детей то к монументам, то в студию? Кувычко — член Единой России, член Комитета Думы по вопросам семьи, женщин и детей. То есть это не личная дурь, а государственная воля. Правящая партия знает, чему учить, что петь и как воспитывать. Лизнуть поглубже — задача взрослых угодников и льстецов. А дети? Их просто использовали. Им просто велели выучить грозные слова и петь, делая грозные лица. Если будете смотреть — увидите: у некоторых девочек это здорово получается. А на земле сей был бы мир,
но если главный командир
Позовёт в последний бой,
дядя Вова мы с тобой.
Не достанется гряда,
самураям никогда
Грудью встанем за столицу янтаря
Севастополь наш и Крым,
для потомков сохраним
В гавань Родины, Аляску возвратим.


В последний бой — означает: на смерть. За гряду? За столицу янтаря? Понимают ли дети, что речь о 4-х островах Курильской гряды, о Калининграде? Кто такие самураи и зачем?..

А результат? Запад ведь не услышит этих угроз. А услышит — не испугается. Если власть запускает в эфир детский воинственный писк, это значит, взрослых аргументов не хватает.

Судя по отзывам в интернете, только 5–10% одобрили этот клип. А 90–95% испытали отвращение, которое не побоялись сформулировать, в том числе далеко выходя за пределы нормативной лексики.

Давайте без идеологии, без морали (тут о ней речи вообще быть не может). Давайте прагматично. Г-н президент, вам стало ли лучше? поднялся ли рейтинг? Возросла ли любовь народа к «дяде Вове»?

Беззубый малец поёт о приводе Аляски в родную гавань. Тех браконьеров, кто использовал ребёнка в своих корыстных целях, следовало бы доставить приводом в родное СИЗО.

Оригинал

Читайте также:

«Секретные войны Кремля: за пять минут до точки невозврата»

«Новая российская знать — почему она такая убогая»

«Райкин припомнил Мединскому доктора наук»

Немой Онегин. Часть седьмая
Подлость. Онегин — Виктор Добронравов. Ольга — Наталья Винокурова. Фото: Валерий Мясников

XX. ГРЯЗНЫЕ ТАНЦЫ

Смотри-ка, в последнем абзаце предыдущей главы мы незаметно вернулись в партер Вахтанговского театра. А на сцене уже третий (и последний) визит Онегина в дом сестёр Лариных.

Скандал с Ольгой — скандал, который приведёт к дуэли, — Онегин тоже устроил хладнокровно, расчётливо, профессионально. Но Ленский сам виноват: затащил друга в провинциальное сборище сброда (Ахмадулина), а тот пошлую толпу терпеть не мог.

ЛЕНСКИЙ.
В субботу Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать.

ОНЕГИН.
Но куча будет там народу
И всякого такого сброду.

ЛЕНСКИЙ.
И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!

«Никого не будет»? — ладно. Онегин сдался. Приехали — а там адская давка, человек сорок: Скотинины с кучей детей, Петушков, Буянов (двоюродный брат Пушкина, дитя Василия Львовича), мосье Трике, ротный командир с полковым оркестром, какие-то Харликовы, Фляновы, Гвоздин… Все с дочерьми! все с собачками! с грудными младенцами!

Лай мосек, чмоканье девиц,
Шум, хохот, давка у порога,
Поклоны, шарканье гостей,
Кормилиц крик и плач детей…

Ад, говорю вам, ад. Онегин понял, что влип (и ведь не уедешь!), рассвирепел — и на себя, но больше на Ленского; ладно, думает, я тебе устрою. За что? Всего лишь за то, что нехотя припёрся туда, где ему никто не интересен, где неминуемо обжорство, скука, проклятая брусничная вода, и где за столом перед ним, прямо напротив, сидит Татьяна, бледнеет, краснеет, роняет слёзки.

Траги-нервических явлений,
Девичьих обмороков, слёз
Давно терпеть не мог Евгений:
Довольно их он перенёс.
Чудак, попав на пир огромный,
Уж был сердит. Но девы томной
Заметя трепетный порыв,
С досады взоры опустив,
Надулся он, и негодуя,
Поклялся Ленского взбесить…
И уж порядком отомстить.

Сейчас Онегин на глазах жениха, на глазах у всех опозорит Ольгу. Он приглашает её на танец, и она радуется — лестное внимание столичного джентльмена принимает за чистую монету. А это грязный капкан. Ольга для него лишь инструмент.

К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро с ней
Вертится около гостей,
Потом на стул её сажает,
Заводит речь о том, о сём;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он продолжает;
Все в изумленьи. Ленский сам
Не верит собственным глазам.

Всё на глазах у жениха. Соседи — изумлённая деревенщина — полагают, будто это вспышка влюблённости, а это подлость. За что же мстит? За то, что согласился приехать к Лариным. Да, Ленский его позвал, но ведь не насильно притащил. Потребность сделать гадость ближнему, опозорить, высмеять — характерна для светских людей.

Присутствующие не знают, почему Онегин совершает поступок, находящийся по ту сторону всех норм приличия: приглашает Ольгу снова и снова…

А как в театре показать, что он перешёл границы? Как сделать, чтобы нынешний зритель не умозрительно и равнодушно «понял нарушение», а кожей ощутил жуткую подлость? Ведь сегодня нравы проще, и танцуй невеста с приятелями жениха хоть до упаду — никто внимания не обратит. Да хоть целуйся…

И вот тут театральное решение. Блистательная сцена.

С тех пор как Ленский вернулся из Германии и подарил Ольге учёности плоды, она ни на секунду не расстаётся с аккордеоном (вероятно, даже спит с ним). Вот и сейчас, на именинах сестры, в толпе гостей, Ольга с любимым аккордеоном, прижимает его к груди.

Немая сцена. Расчётливый холодный гад подходит к Ольге сзади, просовывает руки у ней под мышками и кладёт свои ладони на аккордеон. И поглаживает клавиатуру. У зрителей невольно в ушах звучит русское слово «лапает».

Все сперва таращатся, а потом прячут глаза — не могут глядеть на это бесстыдство. И бедный Ленский видит, что милый друг делает с его невестой.

За аккордеон — но понятно: за грудь. За душу. За музыку. Лапает музу Ленского. Играет на чужих чистых чувствах.

Милый друг — брюнет, бриолин, пробор, бледное лицо, тонкие губы, беспощаден и к другу, и к бедной Ольге, которая всё пытается улыбаться сквозь слёзы стыда и позора, и к несчастной Татьяне, и ко всей этой деревенщине, которая не умеет, не знает, как осадить столичную тварь. Только убить.

2849762
Сейчас погибнет. Молодой Ленский — Василий Симонов. Фото: Валерий Мясников

Дуэль поставлена как страшный сон.

Начинается реалистично, по всем правилам. Онегин и Ленский берут пистолеты, расходятся. Секунданты, как полагается, утаптывают снег, утаптывают тщательно, долго. Поэма в этом месте тоже предельно реалистична, с точными числами шагов.

Плащи бросают два врага.
Зарецкий тридцать два шага
Отмерил с точностью отменной,
Друзей развёл по крайний след,
И каждый взял свой пистолет.

Некоторые читатели ХХI века слабо представляют себе условия дуэли. Что-то такое слышали про тридцать два шага, но дистанция стрельбы куда короче. После команды «сходитесь!» дуэлянт может стрелять в любой момент, очерёдности нет. Но расчёт и доблесть толкают подойти ближе, чтоб стрелять наверняка. Между начальными позициями — 32 шага, между внутренними барьерами (дальше которых двигаться нельзя) обычно бывало 10–12 шагов, в особо яростных случаях — 8 и даже 6.

«Теперь сходитесь». Хладнокровно,
Ещё не целя, два врага
Походкой твёрдой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов ещё ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить — но как раз
Онегин выстрелил… Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет, молча, пистолет.

Неловко в такой ужасный момент заниматься арифметикой, но уж простите: каждый сделал (4+5) девять шагов, а вместе — восемнадцать. От тридцати двух, значит, осталось четырнадцать. Меньше десяти метров.

А на Вахтанговской сцене — так: звучит команда «Теперь сходитесь!», и немедленно реализм прекращается, начинается кошмар. Ленский, растерянный, залезает на какие-то лавки, секунданты залезают туда же и сдирают с него, покорного, рубаху; а потом через всю сцену, чёткой ледяной офицерской походкой, к голому по пояс Ленскому идёт милый друг, подходит вплотную, обнимает за шею левой рукою, прижимает его к себе — — и Ленскому, который не понимает, что происходит, кажется, будто это дружба, примирение — — но в правой руке Онегина пистолет, ствол упирается в голый живот. — Выстрел, Ленский начинает оседать.

2849764
Убийство. Ленский — Василий Симонов. Онегин — Виктор Добронравов. Фото: Валерий Мясников

Дуэль превратилась в какое-то гангстерское голливудское убийство с замедленной съёмкой падения, потому что Ленский, колыхаясь, падает долго, очень долго.

Такой выстрел (в живот, в упор) мы видели не только в «Крёстных отцах», не только в «Белом солнце пустыни» (где Чёрный Абдулла, явно думая о чём-то своём, равнодушно стреляет в живот старому смотрителю музея). Такие объятия — на все времена.

«Иоав был одет в воинское одеяние своё и препоясан мечом, который висел при бедре в ножнах и который легко выходил из них и входил.
И сказал Иоав Амессаю: здоров ли ты, брат мой? И взял Иоав правой рукою Амессая за бороду, чтобы поцеловать его.
Амессай же не остерёгся меча, бывшего в руке Иоава; и тот поразил его им в живот, так что выпали внутренности его на землю, и не повторил удара, и тот умер».

2-я книга Царств, 29, 8-10.

Вот так, мадам, в Святом Писании выглядят братские поцелуи, вот так там интересуются здоровьем.

...Далеко от авансцены, на заднем плане, ещё в начале спектакля, Онегин, в думы погружённый, тупым киём вооружённый, иногда играл на бильярде. Резкий треск бильярдных шаров предвещал неотвратимый выстрел. Но когда это наконец случилось, и мёртвый Ленский рухнул, молодой Онегин вдруг понял, что убил. Его затошнило, он зашатался. Единственный раз за весь спектакль у него подкосились ноги.

Презирать людей и чувства, казалось бы, легко. Но вдруг стать убийцей…

Что ж, если вашим пистолетом
Сражён приятель молодой…
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражён, Онегин с содроганьем
Отходит…

Вот так, с содроганьем, на подламывающихся ногах, отходит от трупа Онегин—Добронравов.

Старый Ленский стоит в центре сцены и даже не оглядывается туда, где он лежит молодой и мёртвый.

А старый Онегин в углу сцены поднял воротник чёрного пальто, ушёл в него, закрыл лицо, закрылся, только глаз торчит. Знает, что натворил. Помнит. И косится на рваное письмо Татьяны в рамке на стене (о письме потом).

И все со сцены утекли туда, в колышущееся зеркало, в черноту забвения… Ах, если бы забвения, но ведь вспоминаешь, вспоминаешь.

И снова выстрел — это катится следующий шар… Да, брат Евгений, теперь каждый раз, играя на бильярде, будешь вспоминать, как убил.

ХХI. ЗАЧЕМ УБИЛ?

...Но Менелай, из ножен исторгнувши меч среброгвоздный,
Прянул, герой, на Пизандра, а сей из-под круга щитного
Выхватил медный красивый топор, с топорищем оливным:
Сей поражает по шлему, а тот наступавшего — по лбу
В верх переносицы: хряснула кость, и глаза у Пизандра,
Выскочив, подле него на кровавую землю упали.
Гомер. Илиада.

Как вам старик Гомер? Оба глаза от удара вылетают из глазниц и падают на окровавленную землю, а этот (теперь безглазый) Пизандр ещё стоит — ещё не понимая, что ему пи… Пизандр, короче, сейчас начнёт, колыхаясь, падать на собственные изумлённые глаза (что гораздо хуже, чем сослепу наступить на собственные очки, мадам). Даже в американских боевиках не припомним такого жуткого кадра.

Но у Гомера есть и круче. Например:

Быстро его Мерион и настиг и сверкающим дротом
Между стыдом и пупом ударил бегущего, в место,
Где наиболее рана мучительна смертным несчастным:
Так он его поразил; и на дрот он упавши, вкруг меди,
Проколотый, бился в крови, как бычок несмирённый.

Бедняга бьётся вокруг копья, пригвождённый к земле за такое место… Теперь вы знаете, где наиболее мучительна рана: между пупком и лобком; точнее — тем местом, которое Гнедич (на 15 лет старше Пушкина) перевёл как «стыд» (перевод «Илиады» вышел в 1829‑м и восхитил многих, в том числе Пушкина).

А может, вам больше понравится это:

В грудь он копьём поражённый, ударился тылом о землю.
Спрянул с коней Гипполох; и его низложил он на почву,
Руки мечом отрубивши и голову с выей отсёкши;
И, как ступа, им толкнутый, труп покатился меж толпищ.

Неплохо! Фонтанируя кровью, труп — без рук и без головы (отрубленной вместе с шеей) — катится, как ступа, как чурбак, сквозь возбуждённую ораву — чем не Тарантино? А какой звукоряд! Вы догадались ли прочесть вслух хотя бы последнюю строчку? Ступ-толк-труп-тилc-толп — именно так катится толстенное бревно, причём первый «ступ» — это оно свалилось со штабеля, чтобы потом покатиться, давя траву и с хрустом («трруп») давя отрубленные прежде с него сучки и ветки. А «тыл» (поясняю для вас, мадам, ибо, полагаю, вы далеки от военной терминологии), «тыл» обычно находится далеко позади переднего края, который фронтовики называют «передок», но в данном случае «тыл» расположен с другой стороны от «стыда»; вот и всё.

Эпиграф же мы выбрали не за красивые глаза (выскочившие и т.д.), не за эту глазунью, а за «медный красивый топор, с топорищем оливным». Оливным! — то есть сделанным из оливы, чьей эмансипировавшейся племянницей является (см. Набокова) сирень. Прочнейшее дерево! Теперь уж вы по достоинству оцените насмешку Пушкина над Татьяной, которая на бегу кусты сирен переломала.

...Зачем греки и троянцы убивают друг друга, всем известно (ну или принято считать, что всем известно). А зачем Онегин Ленского убил?

Об этом никто не думает. Такого вопроса не задают. Так было всегда — о чём тут спрашивать?

Оруэлл (первым ли?) описал сегодняшнего читателя. Он берёт газету или включает радио и слышит, что Океания (Америка, Грузия, Украина, etc.) всегда была врагом. На самом деле она ещё вчера была союзником, но этого никто не помнит, не хочет помнить, научился не помнить, не понимать, не связывать события, не анализировать — «зачем копаться?».

В жизни такое случалось не раз. Например, в 1939 году — почти за 10 лет до того, как был написан самый издаваемый роман «1984».

Начиная с 1936‑го советские газеты клеймили немецких фашистов; СССР вывез детей из Испании; все школьники знали, что гитлеровская Германия — враг; пионеры и комсомольцы писали об этом в каждом номере каждой стенгазеты. Вдруг — рассказывала мне комсомолка 1930‑х — две недели тишины, о Германии ни слова, а потом внезапно: Германия — друг! Сталин приветствует Гитлера! визиты, общие цели, изъятие всего антинемецкого, срочная отправка антифашистов в ГУЛаг.

Когда в 1954 году Н.Н.Иванова реабилитировали, ему показали приговор Особого совещания: в сентябре 1941 года Н.Н.Иванов был приговорён к пяти годам «за антигерманские настроения». Трудно себе это представить: гитлеровцы рвались к Москве, газеты писали о «псах-рыцарях», а какой-то чиновник ГБ спокойно оформлял дело, затеянное ещё во времена германо-советского пакта.

Эренбург. Люди, годы, жизнь.

Это присказка. Теперь сказка. Дуэль Онегина описана очень подробно, детально. Опоздал, извинился, отсчитали шаги, зарядили, выстрел, Ленский убит. Ну да, так случилось, жаль мальчика.

Друзья мои, вам жаль поэта…

Пушкин обращается к современникам, к современницам (помните Варю, которая весь день плакала, прочитав о дуэли?). Кстати, было ль вам жалко хоть одного из зверски убитых людей в трёх (см. выше) фрагментах «Илиады»? Вероятно, нет. Вы относитесь к этому спокойно, как к данности. Снег белый, вода мокрая, соль солёная, Ахилл убит, Ленский убит — так всегда. Это константы, они неизменны и вопросов не вызывают. Только ребёнок спрашивает: почему лёд холодный? почему огонь жжётся? (На все подобные вопросы самый правильный ответ: так устроен мир.)

Но вдруг спрашиваешь себя: а зачем Онегин Ленского убил? Зачем? Да, вызов, дуэль, но ведь мог бы выстрелить мимо; ну или в ногу… Ведь ненависти не было; жажды убийства не было.
Наоборот! Прямо написано: Онегин жалел, что вышла ссора, что принял вызов:

И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений…

Итак: себя корит, Ленского всем сердцем любит; и — убивает. С десяти метров стреляет в сердце. Зачем?!

2849768
Запоздалое сожаление. Старый Онегин — Сергей Маковецкий. Фото: Валерий Мясников

Начинаешь спрашивать всех подряд, и сегодняшние жители России — и молодые, и пожилые — отвечают: «Убил, чтоб его самого не убили». То есть убил из страха за свою жизнь. Такой ответ — очень яркое (и печальное) доказательство: самосознание людей, населяющих Среднерусскую возвышенность и её окрестности, изменилось более чем радикально. Прав Лотман, начавший в своём Комментарии 1980 года перечисление «лексически непонятных современному читателю слов» с понятий чести. Прошло ещё 37 лет; при переиздании теперь следовало бы поправить: совершенно непонятных.

2849766
Чёрные мысли. Молодой Онегин — Виктор Добронравов. Старый Онегин — Сергей Маковецкий. Фото: Валерий Мясников

Дуэли из-за задетой чести случались постоянно. Теперь их нет совсем. Неужели сегодня никто ничью честь не задевает? Напротив, оскорбляют открыто и грубо. Значит, дуэлей нет не потому, что нет оскорблений, а потому, что оскорблённые не вызывают оскорбителей к барьеру. Прощают по-христиански? Но ведь не все вокруг христиане. Нет, дело не в прощении. Месть не исчезла. Просто мстят иначе — придумывают подлости, клевещут, нанимают убийц… Всё это было и тогда — во времена Пушкина. Однако ж и дуэли были.

Ответ простой: честь перестала быть абсолютным приоритетом. Бесчестье теперь не делает человека изгоем. Потому сегодня человек и отвечает: «Онегин убил Ленского, чтоб самому не быть убитым» — ответ в той системе координат, где честь вообще не существует. Её нет, вот и задеть её нельзя.

Онегин не таков. Страха за свою жизнь у него нету. Вот его характеристика из Первой главы:

И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань и саблю и свинец.

Кутила, гуляка, бабник — мы это тут проходили. А что такое «брань, сабля и свинец»? По первому значению это война, сражения. Но Онегин не воевал; это дуэли. Что ж, если оскорбляешь направо и налево, наставляешь рога направо и налево… А «разлюбил» не значит испугался; просто надоело (как и «дружба»); стал не столь задирист.

Если ж Онегин — это Пушкин (как многим казалось ещё тогда, при жизни Автора), то уж точно не трус. Пушкин способен есть черешню под дулом пистолета (так ведёт себя герой «Выстрела», см. «Повести Белкина»), ничего не боится, много раз рискует жизнью, бесстрашно ставит себя под пистолет врага. Но — разлюбил, утратил интерес (так теперь взрослеет вчерашний зацепер, если случайно остался жив). Из 26 дуэлей Пушкина восемь — в 1822 году, потом по одной в год, а с 1830‑го по 1835‑й включительно — ни одной. Про 1837‑й лучше не вспоминать.

...Зачем убил? Набоков — циник, но даже ему не пришло в голову, что Онегин убил Ленского, боясь за себя. Вот его «объяснение»:

Психоаналитик отметил бы жутковатое, как во сне, поведение Онегина в то утро. Онегин ведёт себя так, как он никогда бы не стал себя вести в нормальном состоянии душевной бодрости. Он наносит Ленскому необоснованное (второе) оскорбление, сильно проспав, — из-за чего возбуждённый юноша вынужден несколько часов ждать на ледяном ветру. Он, зная, что секунданты должны быть того же социального статуса, что и участники дуэли (т.е. дворянами), является со слугою, ещё раз глупо оскорбляя Ленского. Он первым производит выстрел с намерением убить, что совсем не в его характере. Ленский, без сомнения, жаждал крови, но Онегин, бесстрашный и насмешливый стрелок, будь он в здравом уме, конечно, отложил бы свой выстрел; напротив, оставшись в живых, отказался бы от выстрела, т.е. разрядил свой пистолет в воздух. Когда Ленский падает, кажется, что Онегин вот-вот проснётся и поймёт, что всё было сном.

Мы взяли в кавычки слово «объяснение», ибо все эти длинные фразы Набокова о страшном сне легко заменяются кратким «не могу понять».

Но мысль о страшном сне пришла Набокову не случайно. У Пушкина прямо сказано про «страшный, непонятный сон» — так, будто Автор и сам не понимает своих героев:

Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…

Зачем Онегин Ленского убил? — недоумевает Набоков. Смешной вопрос. Писатель, который со своими персонажами вытворял немыслимые штуки (см. «Дар» и др.), увлёкся настолько, что поверил, будто у Онегина есть свобода воли. Правильный вопрос звучит иначе: зачем Ленского убил Пушкин?

Приехал в Апраксино Пушкин, сидел с барышнями и был скучен и чем-то недоволен. Разговор не клеился, он всё отмалчивался, а мы болтали. Говорили мы об «Евгении Онегине», Пушкин молча рисовал что-то на листочке. Я говорю ему: зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала…
— А знаете, где я его убил? Вот где, — протянул он к ней свой рисунок и показал место у опушки леса.

А.П.Новосильцева.

Так зачем? Ответ прост. Пушкину это было необходимо. Ничто, кроме смерти, не заставляет так глубоко задуматься о жизни. Тем более — смерть молодого, светлого, многообещающего… Он уносит с собою тайну! — мы же не знаем, что он совершил бы в жизни — какие открытия сделал бы, какие книги сочинил.

Ленского не Онегин убил, а Пушкин. Был нужен «повод» для потрясающих стихов. (На сцене их читает Олег Макаров — лучшее и пронзительное место в роли старого Ленского.)

Быть может, он для блага мира,
Иль хоть для славы был рождён;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон 
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времён,
Благословение племён.

2849770
Прощание с Землёй. Старый Ленский — Олег Макаров. Фото: архив Театра имени Вахтангова

«Непрерывный звон в веках», «гимн времён», «благословение племён» — это сверхчеловеческие притязания, невероятные надежды. И ведь всё сбылось (пусть пока всего лишь на два века). Но тут есть и большее.

«Животворящий глас» — это голос Бога. Кто же ещё голосом (словами) творит жизнь? Это, конечно, не о Ленском. Ленский тут — просто предлог для подъёма на немыслимую высоту.

Человек умер и унёс с собою Святую тайну, и для нас погиб животворящий глас. Именно это сказал Достоевский в знаменитой Пушкинской речи (1880): «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

Достоевский говорит о тайне, которую он разгадывает, употребляя размытое «мы» — в надежде, что он не одинок в этой работе. Но мы знаем, что тогда разгадать никому не удалось. А теперь и надежды нет, никакой. Был ли шанс разгадать? — неизвестно. Но теперь — ровно настолько, насколько со времён Достоевского мы продвинулись в создании роботов, настолько удалились от разгадки той великой тайны. Попросту — бесконечно. В Яндексе разгадки нет, а другие методы умирают. Нет надежды, что Бог, Который говорил с пророками и поэтами, согласится говорить с роботом.

Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Что написал бы Пушкин — приёмник чудных звуков? Он унёс с собою тайну, и для нас погиб животворящий глас. То есть какая-то мысль, которая целый бы мир озарила. И не как водородная бомба — мысль Сахарова, Харитона и др. — не как новая мощная смерть, а как новая жизнь. Придумал же кто-то колесо, и покатилась цивилизация. И докатилась.

В романе Саймака «Город» умирает мыслитель. Умирает потому, что к нему отказался лететь врач; умирает, не успев закончить работу, которая «преобразит солнечную систему, за несколько десятков лет продвинет человечество вперёд на сто тысячелетий. Речь идёт о совсем новой перспективе, о новой цели, которой мы себе и не представляли до сих пор. Совершенно новая истина, понимаете? Которая ещё никому не приходила в голову».

Мыслитель умер, унёс с собою тайну, и человечество погибло. На Земле остались муравьи, роботы и собаки.

(Впрочем, всё это тут преждевременно. Это из ХХХVII главы, а попало, как видите, в ХХI‑ю. Вообще всё неправильно. Кусок четвёртой части до сих пор валяется, а у вас в руках — седьмая. Вот и думай — куда приткнуть?).

...Смерть важнее рождения. Рождение вне твоей воли, твоего разума; можно даже сказать: вне твоей жизни. Смерть — итог. Не будь Пасхи — кто бы праздновал Рождество.

Про рождение не говорят «глупое» либо «героическое». А вот смерть может быть и глупой, и геройской. Смерть может быть и подвигом, и жертвой.

Смерть — это человеческое, а рождение — биологическое. Рождаешься, как котёнок, а умираешь как герой, как мудрец, как никто или как крыса — зависит от тебя.

Онегин выстрелил… Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет, молча, пистолет,
На грудь кладёт тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.

Смерть Ленского — мгновенная, тихая, скромная. Он не кричит, не корчится от невыносимой боли, не бьётся в судорогах смертельной агонии. Никаких гомеровских кровавых красот; а ведь лучшего момента для яркого и пышного описания не найти во всём романе. Но никаких движений. Никаких звуков.

Пушкин не раз видел сам и обсуждал с друзьями жуткие страдания дуэлянтов. Лотман в своём комментарии приводит любопытнейший пример.

Когда они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие, Завадовский, который был отличный стрелок, шёл тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева или просто чувство злобы пересилило в нём рассудок, но только он, что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского, ещё не дошедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко, потому что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи. Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. «Ah!, — сказал он, — iI en voulait a ma vie! A la barriere!» (А! он покушается на мою жизнь! К барьеру! — фр.) Делать было нечего. Шереметев подошёл. Завадовский выстрелил. Удар был смертельный, — он ранил Шереметева в живот! Присутствовавший на дуэли приятель Пушкина Каверин (с которым Онегин в Первой главе встречался у Talon, известный кутила и буян), увидав, как раненый Шереметев несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу, подошёл к раненому и сказал: «Что, Вася? Репка?» — в смысле: «Что, вкусно?»

Всю эту физику Пушкин полностью отбросил. В смерти Ленского телесных страданий нет вообще. Ничто не отвлекает. Все мысли только о душе и судьбе.

Довольно. Читатель не в силах и не должен бесконечно грустить, читая наш роман про поэму. Антракт.

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

1457012

Читайте также:

«Программа Путина 3.0: «Медведев досидит до майских»

Арестованный замглавы ФСИН рассказал, что его шокировало за решеткой»

«Христианское государство» — тайная система: игра на бирже и миллионы пожертвований"

Оригинал

Г-н президент, известные люди, в том числе спортсмены, всё чаще выражают вам любовь и преданность. Хоккеист Овечкин объявил о создании Движения в вашу поддержку. А зачем она вам? Вас и так поддерживают от 80 до 90 процентов избирателей. Что тут может добавить хоккеист — гол в пустые ворота?

Стихи бойца без правил
Любитель и профессионал. Фото: instagram@alexemelyanenko

Возможно, намерения у этих людей самые искренние, но выглядят их действия так, будто они хотят обменять свою любовь к вам на вашу любовь к себе. Последний случай: боец Александр Емельяненко признался вам в любви восторженными стихами.

Прочли ли вы их — не знаем, но в интернете их прочитали сотни тысяч. И нельзя сказать, что с единодушным одобрением. Вот эти строки:

Мы гордимся нашим Президентом,
Мы гордимся Путиным всегда!
Он быстрее, выше всех, сильнее,
Он как путеводная звезда!
Я вперёд за нашим президентом,
И в огонь, и в воду побегу,
Он помог России встать с коленей,
Вытащил он за уши страну!
С Вами я, Владимир Путин,
Ночью сплю спокойно, не страшась,
Что придут к нам завтрашние будни,
И никто не вступится за нас.
Продолжайте править нашим миром,
Для России Вы и воздух, и вода,
Знамя Вы, герой для всей России,
Мы пойдём за Вами до конца!

Г-н президент, у нас есть большие сомнения в том, хорошие ли это стихи. Что значат трагические слова «пойдём до конца»? Выражение «вытащил он за уши страну» — какое-то странное. Вытаскивать Россию за уши, согласитесь, это как-то неприлично. Строки «с Вами я, Владимир Путин, ночью сплю спокойно, не страшась» тоже звучат не лучшим образом. Кстати, это сочинил тот из братьев Емельяненко, который совсем недавно вышел на свободу после того, как был осужден за изнасилование. Но дело, конечно, не в нём.

2847882
Александр Емельяненко в свободное от сочинения стихов время. Фото: СОЦСЕТИ

Дело в том, что совершенно непонятно, увеличивают ли такие стихи народную любовь к вам или дискредитируют её? Те люди, которым такие поэмы нравятся, — они и так за вас проголосуют. А вот в душе у тех немногих, что ещё колеблются, отвращение к такой поэзии может, чисто теоретически, отразиться на отношении к вам.

Да, г-н президент, эти стихи вызывают у многих людей насмешки. Они полны такой грубой лести, что невольно кажутся провокацией. Помните, наверное, капитана Лебядкина из «Бесов» Достоевского. Для этого Лебядкина великий писатель сочинил стихи, от которых каталась со смеху вся Россия.

Краса красот сломала член
И интересней вдвое стала,
И вдвое сделался влюблен
Влюблённый уж немало.

Возможно, и стихи, обращённые к вам, сочинил не известный боец без правил, а какой-нибудь настоящий поэт, известный своими шуточными и злыми стилизациями. Накатал про «путеводную звезду», сработал «под простака-дурака», а умнейший, но простодушный Емельяненко, не заметил ухмылки — принял за чистую монету.

1457012

Читайте также:

«Иск Навального против Путина: пиар или многоходовочка?»

«Дело врачей-шпионов: иностранцы собирают наши жидкости и органы»

«Прокурор Мюллер: А вас, Путин, я попрошу остаться!»

Оригинал

Оригинал

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть шестая
Надменный столичный в центре внимания наивных провинциальных. Фото: Валерий Мясников


XVIII. НЕ СЦЕНИЧНО?

Нам интересно, ибо мы этих, которые на Вахтанговской сцене, всех знаем с детства. Мы смотрим спектакль про наших близких, про наших вечных спутников. Мы ещё на горшке сидели, а уже знали, как дворовый мальчик отморозил пальчик.

Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно…

Это был мальчик с нашего двора; многие советские люди, вероятно, так и умерли, ни разу не задумавшись о том, что мальчик — раб, а вовсе не сосед по дому. Мальчик не страдал от Салтычихи, он играл с собачкой; картина его счастливого детства никак не связывалась с ужасами крепостного права.

Литовец Туминас прочёл «Онегина» как в первый раз. Как ребёнок, который мысленно видит картинки, когда ему читают вслух.

Правильное чистое восприятие осталось только у детей, которые по малолетству в школу ещё не ходили. Однажды читал ребёнку «Графа Нулина», где героиня, скучая, берёт в руки роман:

Наталья Павловна сначала
Его внимательно читала,
Но скоро как-то развлеклась
Перед окном возникшей дракой
Козла с дворовою собакой
И ею тихо занялась.

Пятилетний парень захихикал.

— Что смеёшься?
— Мне понравилось, как она начала тихонько драться с козлом и собакой.

Он не понял, что она в окно смотрит! Он судит по себе: она бросила скучную книжку и убежала гулять. Во двор — там настоящая жизнь!

...Пушкин написал сёстрам характеристики.

Ольга: Всегда как утро весела.

Татьяна: Дика, печальна, молчалива.

А как сыграть? Кто сие расскажет со сцены?

Туминас сделал безупречно просто, проще некуда. На лавочке чинно сидят родители — чета Лариных.

Про Ольгу нам, гордясь, докладывает мать; и видно, как она довольна этим ребёнком. Теперь сказали бы: презентация невесты — девушка хорошая, ласковая, послушная; берите, вам понравится.

Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила.

Про Татьяну рассказывает отец. В романе он не появляется, он умер до приезда Онегина, до описываемых событий. Но ведь это ничему не мешает, родители не исчезают бесследно, они смотрят на детей с портретов, а вполне возможно, и с небес.

С огорчением и досадой Дмитрий Ларин (с того света) представляет публике Татьяну — гадкий утёнок: некрасивая, несвежая:

Ни красотой сестры своей,
Ни свежестью её румяной
Не привлекла б она очей.
Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Она в семье своей родной
Казалась девочкой чужой.

«Казалась девочкой чужой» — мы всю жизнь эти слова понимали так: она — иная. Не такая, как Ольга, — не такая, как все.

Но чинная сцена вдруг превращается в хулиганскую. На словах «казалась девочкой чужой» давно умерший муж, поджав губы, поворачивает голову и подозрительно смотрит на свою вдову. И сразу ясно, что и при жизни он так поглядывал на жену: помнишь Грандисона? Тяжёлый, привычно въедливый взгляд. Молчаливый, но откровенный вопрос: где нагуляла? с кем нагуляла? И она привыкла с негодованием и досадой подымать очи к небу: «Господи, за что я терплю, за что страдаю?!» Сцена так узнаваема, так точна, что в зале смех, аплодисменты, а всего-то двое пожилых людей скромно сидят на лавке и произносят хрестоматийное — вроде бы скучное, давно известное, несмешное.

2847364
Чета Лариных рассказывает о дочках. Справа — Ольга. Фото: Валерий Мясников

Теперь понятно, почему Татьяна

Дика, печальна, молчалива…
Она ласкаться не умела
К отцу, ни к матери своей.

А такие взгляды с младенчества ловить? Конечно, будешь дичиться. И как ласкаться «к отцу», если он так смотрит?.. Чтоб у публики не было сомнений, Ольга ласкается — чуть ли на колени не садится к папочке, а Татьяна одиноко стоит в сторонке, потупив очи.

Смерть отца Татьяны впервые показана на сцене. В романе о нём только вспоминают:

Он был простой и добрый барин

А тут он есть. Старый, вроде бы добрый (если б не этот взгляд). И смерть забирает его у всех на глазах. Смерть тихо подходит к нему откуда-то сзади, из того чёрного зеркала, из памяти; берёт за руку и уводит со сцены. Он ещё чуть упирается, сопротивляется, ему ещё охота пожить; он оглядывается на жену и детей, ища спасения, но все опускают глаза. А он, уходя, всё оглядывается: хочет запомнить мир.

2847366
Смерть пришла за отцом Татьяны. Фото: Валерий Мясников

Перевод текста на язык сцены увлекательнейшее занятие. Жаль, хороших переводчиков мало, дело непростое; яркость текста, насыщенность подробностями ничуть не помогает. Вот именины Татьяны. Они описаны вроде бы щедро:

В передней толкотня, тревога;
В гостиной встреча новых лиц,
Лай мосек, чмоканье девиц,
Шум, хохот, давка у порога,
Поклоны, шарканье гостей,
Кормилиц крик и плач детей…

Подробно рассказано: кто приехал и на чём, имена и манеры, что ели, что пили, в какую игру и сколько раз сыграли, кто, с кем и под какую музыку плясал, но солирует там лишь мосье Трике.
Помните, как он поёт куплеты в честь именинницы? Если помните, то, значит, спутали роман с оперой. В опере Трике поёт, а в романе Пушкин не дал ему и рта раскрыть:

Освободясь от пробки влажной,
Бутылка хлопнула; вино
Шипит; и вот с осанкой важной,
Куплетом мучимый давно,
Трике встаёт; пред ним собранье
Хранит глубокое молчанье.
Татьяна чуть жива; Трике,
К ней обратясь с листком в руке,
Запел, фальшивя. Плески, клики
Его приветствуют. Она
Певцу присесть принуждена;
Поэт же скромный, хоть великий,
Её здоровье первый пьёт
И ей куплет передаёт.

Написано, что поёт, а где песня? Ведь не спел ни слова! Это Пушкин создал иллюзию. А раз у Трике текста нету, то и нечего на него время тратить. Литовец его выбросил, сократил. В «Онегине» гости вообще не говорят, ни один. Ни диалога, ни реплики, ни гу-гу! Туминас выбросил кормилиц и детей, собачек и даже семейные пары, которые в опере тупо толкутся на сцене, чтоб в нужный момент грянуть хором: «Ах, какой скандал!»

Зато в спектакле одна-единственная строчка «Пошли приветы, поздравленья» превратилась в огромную — минут на 20! — замечательную смешную сцену. Все подружки по очереди что-то спели в честь именинницы. Каждая — свои куплеты, свой романс. Каждая — в своей манере. Каждая старается изо всех сил: то ли копирует бабушку, то ли тётушку, то ли когда-нибудь в столице слышала итальянскую оперу, то ли воображает себе её. Публика (в доме Лариных) слушает каждую с восторгом, публика (в театре Вахтангова) помирает со смеху. А напрасно! Девки-то талантливые, хоть и уморительные, сидят на табуреточках, стараются вести себя прилично.

2847368
У Татьяны именины. Подружки поздравляют, а она кого-то ждёт. Фото: Валерий Мясников

И копировать-то было особо некого. Ни телевизора, ни радио; у них даже патефонов не было. Они всё делали сами. Хочешь музыки — бери гитару или садись за фортепиано. Хочешь запечатлеть ромашку — бери краски, фотоаппаратов нету…

Театр только в городе, и далеко не в каждом. (Пушкин прожил в Михайловском два года без музыки! А у вас — дома, в машине, в магазине, в ресторане, в аэропорту — везде, от неё нет спасения. А у него книги и редкие письма — это всё.)

И когда в глушь, в деревню заявляется новый, чужой — это почти как белый человек в джунглях Конго или Меконга. На него таращатся, за ним тащатся, куда б ни пошёл.

Никаких развлечений у девиц, только книги и письма и при этом — по-французски. (В «Пиковой даме» старуха графиня изумлена: «Неужели есть русские романы?!») Под подушкой у них обманы Ричардсона, Марии Коттен, Юлии Крюденер — кто они, эти Донцовы, Акунины, Маринины тогдашних дней? — бог их знает, исчезли, навсегда.

Но мода их интересовала страстно:

«Как тальи носят?» — Очень низко.
Почти до… вот по этих пор.

Не желая дразнить цензуру названием части тела, Пушкин гениально — буквами! — изобразил жест.

...Окрестные подружки Татьяны, умирая от любопытства, обалдевая от восторга и обмирая от невольных призрачных надежд, таскаются по сцене за Онегиным; табуреточки свои они прижимают к себе сзади, прямо к нужному месту. От этого походка делается неуклюжей, вперевалку, как у… В общем похоже на птичий двор. Случайно? Или это насмешка режиссёра? Чуть Онегин оглянется — они уже сидят. Он ещё только начинает поворачивать к ним голову — они уже сидят; а их глаза, которые у него в спине дырку сверлили, уже подняты к небу, либо опущены долу, лица мечтательны, очи невинны.

— — Вы спятили? — А что случилось? — Как что?! Вы тут нам подсунули бесконечно затянутую рецензию на спектакль 2013 года! С опозданием на пять лет! — — Но кто же знал, что это дело так затянется? Я же где-то уже сказал вам, мадам, что читаемый вами сейчас роман начался с июньской радиопередачи 2011 года — шесть с лишним лет назад; и уж если редакторы так долго и терпеливо ждали, то вам-то ждать вообще не пришлось — вам я обещаний никаких не давал. На самом же деле считать надо с 1980 года, просто об этом занятии никто не знал, а ведь 37 лет — не шутка. — — Можете сдуру называть свою стряпню романом, но рецензию-то вы зачем сюда вставили? — Как зачем? Не пропадать же добру. Конечно, вы правы — я и сам хотел опубликовать её наутро после премьеры, но к тому времени она ещё не была написана, помешала традиционная пьянка; и через неделю не была готова (хотелось же написать получше — нечасто выпадает счастье писать о шедевре); ну а потом смирился: думаю: не напечатал в феврале — напечатаю в марте… Вот так оно и шло; а потом гнаться за своевременностью стало вовсе бессмысленно — решил: ладно, вставлю в… Вот и вставляю на ваших глазах. Длинно? — ну, запишитесь на курсы скорочтения. Потому что — честно предупреждаю — мы ещё и до середины вахтанговского спектакля не дошли. Но ещё больше меня огорчает другое печальное обстоятельство: смертность. Поймите, если б я всё это напечатал в 2013-м, у меня (потенциально) было бы на 10 миллионов читателей больше — столько за эти упущенные годы умерло русских и русскоязычных; а если подумать, сколько людей уехало, сколько вдобавок утратило привычку к чтению на русском языке на просторах бывшего СССР и его сателлитов, да прибавить диаспору… Короче говоря, если вы, мадам, бросите читать эту историю, то я даже не замечу убытка, — так незначительна ваша доля (хотел было сказать «ничтожна», но подумал, что такое определение прозвучит излишне грубо, а вежливость в наших с вами глазах ведь бесспорная добродетель, не так ли?).

...Тррах!!! Гремит выстрел! Мы вздрагиваем: что это?! кто?! в кого? Но никто не падает, а на заднем плане из кулисы в кулису прокатывается бильярдный шар — и понимаешь, что не выстрел ударил, а кий. Онегин играет. Но мы знаем сюжет, ждём убийства, и это наше знание делает треск бильярдных шаров — звуком выстрелов. (Напротив: пушечный залп нас не пугает, если мы заранее знаем, что это салют, а не война.)

XIX. СОЛЬ СВЕТСКОЙ ЗЛОСТИ

Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор.

Евгений Онегин. Глава VIII.

В спектакле Туминаса влюблённый Ленский дарит влюблённой Ольге аккордеон. Она в восторге! Прижимает к себе (как ребёнок — плюшевого мишку), бегает с аккордеоном, прыгает, валяется и что-то писклявое милое начинает подбирать — наигрывает одним пальчиком — возникает чудесная русская, почти народная:

Динь-динь-динь, динь-динь-динь!
Колокольчик звенит.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь!
О любви говорит!

2847370
Ленский дарит Ольге учености плоды. Фото: Валерий Мясников

Аккордеон! Он так прекрасен. Ольга счастлива, и Ленский счастлив. Остроумное и блестящее театральное (точно в стиле Пушкина) решение! Сказано же:

Он из Германии туманной
Привёз учёности плоды

Вот он — роскошный сверкающий перламутровый плод заграничной учёности. Публике и в голову не приходит, что это анахронизм. Ленский привёз то, чего в начале XIX века ещё не было. Любимый трофейный плод немецкой учёности у советских солдат 1945 года. Энциклопедия русской жизни.

...А потом — на свою голову — Ленский захотел показать многоопытному другу свою милую. Онегин согласился: поедем.

Поедем. — 
Поскакали други,
Явились; им расточены
Порой тяжёлые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин с брусничною водой

Шесть строк «легко» превращаются в 15-минутную (немую!) сцену «В гостях». Виктор Добронравов — лощёный ледяной Онегин, стиснув зубы, переносит пытку: его накачивают проклятой брусничной водой. Подносят даже не кружку за кружкой, а кувшин за кувшином. Как он не лопнул и от компота, и от злости? Но уж отыгрался на обратном пути. Бедный Ленский! возможно, в первый раз он становится жертвой дружеской злобы, сволочного характера…

«Какие глупые места!..
Боюсь: брусничная вода
Мне не наделала б вреда.
Скажи: которая Татьяна?»
— Да та, которая грустна
И молчалива как Светлана,
Вошла и села у окна. —
«Неужто ты влюблён в меньшую?»
— А что? — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был как ты поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь в точь в Вандиковой Мадонне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.

Три раза подряд «глупые» — это нестерпимая досада пенится и лезет наружу, как прокисшее пиво из бутылочного горла. Весь вечер торчал в гостях у дурачья, да ещё поили не пойми чем. — — Тут придётся ненадолго покинуть партер и вернуться к роману, к читателям, чтецам и комментаторам.

Сходство Онегина и Пушкина замечено давно (это общеизвестно), и не впервые здесь об этом речь. Помните письмо:

Кн. Вера Вяземская — П.А.Вяземскому.
27 июня 1824. Одесса
...Пушкин слишком занят, чтобы заниматься чем-нибудь другим, кроме своего Онегина, который, по моему мнению, молодой человек дурной жизни, портрет и история которого отчасти должны сходствовать с автором.

А вот комментарий про глупую луну нам нигде не встречался, хотя луна того стоит. Вот два любопытных документа.

Пушкин — кн. Вере Вяземской
Конец октября 1824. Михайловское
...я думаю, что ясное небо заставило бы меня заплакать от бешенства, но слава богу: небо у нас сивое, а луна — точная репка. Что до моих соседей, то мне пришлось только постараться оттолкнуть их от себя с самого начала; они мне не докучают; я пользуюсь у них репутацией Онегина.

Для нормальных поэтов луна важнее солнца и уж точно бесконечно романтичнее; а тут — репа! И не забудьте (потом нам это пригодится): Пушкин, по его собственным словам, пользуется у соседей репутацией Онегина. А ведь до выхода Первой главы из печати ещё полгода! и репутация этого Онегина/Пушкина — по Первой главе — самая отвратительная, какая только может быть в глазах порядочных семейных людей.

Второй документ — воспоминания Анны Керн (чудное мгновенье, гений чистой красоты, в тот момент замужем за генералом, который старше её на 35 лет и которого она не любит и не уважает):

1825, лето, Тригорское
Пушкин шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называл её глупою, а говорил: «J’aime la lune, quand elle e`clair un beau visage». (
Я люблю луну, когда она освещает красивое лицо. Фр.)

NB! Дамы и господа, если особа, влюблённая в Пушкина, отмечает в мемуарах, что поэт в одну прекрасную летнюю ночь, будучи в отличном настроении, не называл луну глупой — значит, он обычно именно так её и называл; иначе с чего бы это отмечать? И значит, что Онегин, возвращаясь от Лариных, отзывается о луне в точности, как Пушкин, слово в слово. Луна им обоим поперёк горла (если, конечно, их двое).

«В чертах у Ольги жизни нет» — это неприятное враньё, обидное для Ленского. Мы в данном случае больше верим материнским словам: «Всегда как утро весела, всегда мила» — а разве безжизненное лицо может быть милым?

«В чертах у Ольги жизни нет» — но Туминас вывел на сцену Ольгу живую, весёлую, простую — всему радуется, поёт, играет. И это правильно, она щенок, ей 16. Онегин не ошибся и не брюзжит, он дразнит. Это очень профессиональная светская злоба; свою досаду он вымещает на Ленском.

Он же не сказал: твоя Ольга уродина. Он же сравнил её с Мадонной Ван Дейка (а в черновике — с Рафаэлевой) — что тут возразишь? На что тут обижаться?

Он же не сказал: твоя Ольга дура. Он сравнил её лицо с луной. Что может быть поэтичнее?

Оскорбление сделано мастерски. Онегин мог бы сказать «как эта чудная луна», «как эта нежная, яркая, волшебная…» Да, он сказал «глупая». Но это же не про Ольгу, а про луну. Онегин оскорбил так, что не придерёшься. И Ленский это понял:

Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.

Смолчал, проглотил, хотя очень вспыльчив (каждый раз, как попадётся вам его имя, вспоминайте, что ему 18). Но оскорбление сделано по-светски. В Восьмой главе про подлое мастерство интриг и клеветы отлично сказано:

Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор

Без соли злости и злословия им всё пресно. — Но ведь Онегин Ленскому друг! — Не больше, чем в фейсбуке; он Ленского терпит от скуки — как некое развлечение. Прямо же сказано: От делать нечего друзья.

Что Ленский обиделся — не удивительно. И знаменитые чтецы, и знаменитые артисты — и голосом, и взором — показывают, как Ленскому обидно, что личико любимой назвали безжизненным и (косвенно) глупым.

Удивительно совсем иное. И опять никем, кажется, не замеченное, в том числе великими комментаторами.

Сцена возвращения из гостей сделана так гениально, что придётся снова прокатиться с героями. Замедленный повтор красивого гола — мужчины способны сто раз подряд на это смотреть, мадам. Внимание!

Онегин впервые побывал у Лариных. Друзья провели там весь вечер, едут обратно, беседуют.

Скажи: которая Татьяна?
— Да та, которая грустна
И молчалива как Светлана,
Вошла и села у окна. —
«Неужто ты влюблён в меньшую?»
— А что? — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был как ты поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь в точь в Вандиковой Мадонне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна…»

Все Ленские (в том числе народные артисты СССР) начинают обижаться на строчке «В чертах у Ольги жизни нет», а на «глупой луне» обида доходит до стадии поджатых губ и желваков на скулах. Но ни один Ленский не догадался обидеться (или хоть оторопеть) раньше.

Скажи: которая Татьяна? — Шокирующий вопрос. Он что — слепой? Как он мог не понять: кто — кто. Там же не рой жужжал, не кордебалет вертелся — полсотни одинаковых фигурок. Всего-то две. И такие разные…

Это демонстративное наглое притворное безразличие — начало издевательств. Онегин дразнит. Умеет. Он провёл там вечер и, безусловно, видел, с которой из двух ворковал его юный друг, которая из двух мурлыкала. «Которая Татьяна?» — значит, Ольга для него никто и ничто, и вообще не на что смотреть. Для Ленского же Оля — солнце. Выходит, что Онегин видел солнце и лампадку, а теперь спрашивает: кто — кто?

Ска-ази: котояя Титяна? — если б это, сюсюкая, пришепётывая, картавя и растягивая слова, спросил старый князь (см. «Дядюшкин сон») — совершенный маразматик и рамолик — ладно. Но молодой умный человек провёл вечер в доме, где всего две девушки. «Которая Татьяна?» — имя, значит, запомнил, а которая из двух — нет? Они ж не однояйцевые близняшки. Они ж радикально разные.

Наивный Ленский не понял, что его дразнят, и стал простодушно объяснять: которая, мол, бледна, села у окна… Зато Онегин понял, что не задел простака, — значит, надо добавить, взять соль покрупнее.

Неужто ты влюблён в меньшую?

И этот вопрос злая провокация; Онегин заранее точно знал, что приятель влюблён в меньшую. Ленский за время «дружбы» все уши Онегину прожужжал про свой предмет, так что Онегину наконец стало любопытно. Он же сам попросил:

Ах, слушай, Ленской; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слёз, и рифм et cetera?

Спрятанная тут добавочная зверская издёвка тоже осталась никем не замеченной. Та Филлида (царевна из древнегреческого мифа) повесилась всего лишь из-за временной разлуки с любимым — поспешила, не дождалась. А «Филлида эта» (Ольга из русского романа) не повесилась даже из-за гибели жениха; напротив — совсем сапогов не износила — немедленно выскочила замуж за улана… И уж эту обиду с Филлидой нанёс мёртвому Ленскому не Онегин, а Пушкин.

Неужто ты влюблён в меньшую?

Когда и этот наглый вопрос не помог, тогда уж в ход пошла крупная соль — глупая луна. И на всю эту многослойную травлю у Пушкина ушло меньше строфы, 11 строк.

Лотман тут не увидел вообще ничего, а Набоков про строку «Скажи: которая Татьяна?» написал: «С этого момента Татьяна постоянно присутствует в Третьей главе» — какая-то вялая бессмысленная манная каша.

Далее комментаторы XX века объясняют Вандикову Мадонну — про Ван-Дейка, Вандейка, ван Дейка и фламандскую школу живописи. Крупная соль светской злости пропала даром.

Зато знаменитейший комментатор XIX века эту сцену заметил и описал. Цитируем с восторгом:

Случай свёл Онегина с Ленским; через Ленского Онегин познакомился с семейством Лариных. Возвращаясь от них домой после первого визита, Онегин зевает; из его разговора с Ленским мы узнаём, что он Татьяну принял за невесту своего приятеля и, узнав о своей ошибке, удивляется его выбору, говоря, что если б он сам был поэтом, то выбрал бы Татьяну.

Без смеха читать нельзя. Великий Неистовый Виссарион (русский литературный критик № 1, натолкавший в одну фразу девять местоимений) не понял издёвки и выглядит ещё наивнее, чем юный Ленский. По стилю этот комментарий Белинского — стандартная макулатура типа «Вся русская классика за 20 минут»:

«В один из вечеров Ленский собирается в гости к Лариным. Онегину такое времяпровождение кажется скучным, но потом он решает присоединиться к другу, чтобы взглянуть на предмет его любви. На обратном пути Евгений откровенно делится своими впечатлениями: Ольга, по его мнению, заурядна, на месте юного поэта он выбрал бы скорее старшую сестру».

Если этой дряни нет в портфеле вашего ребёнка, загляните в интернет — на всех сайтах одно и то же.

Увы, и в Вахтанговском спектакле не раскрыт издевательский смысл вопроса «которая Татьяна?». Хотя эти слова звучат на сцене, но впустую. Театральный Ленский реагирует только на глупую луну. Ничего, скоро Онегин достанет его до кишок.

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

1457012

Читайте также:

«Программа Путина 3.0: «Медведев досидит до майских»

Арестованный замглавы ФСИН рассказал, что его шокировало за решеткой»

«Христианское государство» — тайная система: игра на бирже и миллионы пожертвований"

Оригинал

День народного единства — государственный праздник России, отмечается 4 ноября. За неделю до попалась заметка знакомой дамы про Конгресс интеллигенции, который призвал президента защитить права инакомыслящих. Дама пишет: «Список членов Конгресса вызвал смех. Всем известная моноэтническая группа окончательно узурпировала за собой понятие «интеллигенция». Ну, ради приличия, включили бы в список хоть пару русачков, да одного татарина. Нет. Смех. И грех». (Стилистика и пунктуация сохранены.)

Окончательное решение русского вопроса
фото: Александр Минкин

В комментариях солидарные с дамой читатели и она сама не обсуждали суть обращения к президенту: разумное оно или вздорное? на пользу стране или во вред? Только национальный вопрос в его кровяном расовом аспекте.

Вообще-то, подписавший обращение знаменитый бард Юлий Ким — полукореец, полурусский — мог бы на худой конец сойти за татарина. Да и не он один разбавил «моноэтничность» Конгресса. Но вместо того, чтобы копаться в родословных людей, которые подписали обращение к президенту, предлагаем провести обследование другой группы на расовую чистоту.

15 лет назад в России случилась беда — Норд-Ост. Террористы захватили более восьмисот заложников, в том числе женщин с маленькими детьми. Это была всенародная беда, общее горе. И никто не спрашивал про национальный состав заложников.

2845902
фото: Михаил Ковалев
Выносят заложника. Слева доктор Рошаль.

Лекарства и воду заложникам носили и на переговоры с террористами ходили: Рошаль, Кобзон, Хакамада, Политковская, Явлинский, Аушев, Примаков, Франкетти…

— Как вам такой национальный состав? — спросил я (в соцсети) упомянутую даму и её друзей. Получил удивительные ответы. Одна написала: «Русских не пускали». Другой: «Чеченцы хотели евреев». Проще всего назвать такие ответы дурацкими, но народного единства не достичь ругательствами. Говорить надо вежливо. Назовём их утверждения смелой гипотезой. Можно ли её доказать — не знаем. Можно ли её опровергнуть? Попробуем.

1. Террористы захватили сотни заложников в Москве не для того, чтобы поговорить с евреями. Согласны? Если не согласны, мы не можем вам помочь, обратитесь к окружающим.

2. Террористы захватили более восьмисот заложников, нескольких демонстративно убили и выдвинули единственное требование: вывести войска из Чечни, остановить войну. Это требование они заявляли всем переговорщикам. Есть протоколы, записи разговоров…

В частности, Явлинский почти час убеждал террористов, что, даже если президент России примет решение о выводе войск, это всё равно невозможно сделать мгновенно; а пока — отпустите хотя бы женщин с детьми…

3. Поскольку террористы добивались только вывода войск, им было всё равно, какой национальности переговорщик. Они не об этом думали.

4. Нет никаких доказательств, что чеченские террористы вообще были способны разобраться, кто еврей, а кто нет.

Например, вряд ли они считали Хакамаду еврейкой. Полагаем, они даже не знали, что она японка.

…Некоторый опыт общения с чеченскими боевиками по национальному вопросу у меня есть. Сразу скажу: бесценный опыт. В 1995-м, во время Первой чеченской войны, я как-то раз разговорился с двумя боевиками. Один был старый (выглядел лет на 60, хотя ему могло быть и 40), другой — молодой, лет 18. У них были автоматы с подствольными гранатомётами, у меня блокнот. Говорил старый, молодой молчал, я спрашивал и записывал.

СТАРЫЙ БОЕВИК (далее СБ). Эту войну устроил Черномырдин.

А.М. Чепуха.

СБ. Нет, дорогой, — точно!

А.М. Зачем Черномырдину эта война?

СБ. Затем, что он еврей.

А.М. Черномырдин — еврей?! С чего вы взяли?

СБ. Если бы он не был евреем, он был бы человеком.

Уверен, что это лучшее интервью в моей жизни. Я там чуть не помер со смеху. Доказательство чеченца мне страшно понравилось. Это был классический абсолютно неопровержимый аргумент. Юмора добавляло ещё и то, что и молодой, и старый совершенно не опознавали во мне еврея и вряд ли поверили бы, если б я им сказал. Ибо с какой стати коварный еврей окажется там, где могут убить в любую минуту?

Все, кто ходил в захваченный террористами Норд-Ост, понимали, что могут погибнуть в любую минуту. Может взорваться заминированный театральный центр, могут убить террористы, которые уже убили нескольких человек, может внезапно начаться штурм… Так что эти люди (которые не только туда лекарства и воду носили, но и сумели уговорить террористов отпустить нескольких женщин с детьми), эти люди — герои. И никому из них не пришло в голову спросить: кто по национальности заложники, ради которых они рискуют жизнью.

2845904
фото: Михаил Ковалев
Ирина Хакамада и Иосиф Кобзон идут в Норд-Ост.

Теперь займёмся расизмом. Рошаль, Кобзон, Примаков, Явлинский… Уважаемые читатели, возьмите калькулятор, а то не справитесь, подсчитывая в процентах национальный состав тех, кто, рискуя жизнью, ходил в Норд-Ост. А когда получите ответ — сравните его со статистикой: русских в России 80%, евреев — 0,15% (пятнадцать сотых процента).

В России русских по крови в сотни раз больше. А среди тех, кто ходил в Норд-Ост, их было в несколько раз меньше.

Как с этим быть? Как решить эту жуткую задачу? Очень просто. Скажите себе: «Все эти герои — граждане России». И проблема исчезнет. Ибо она живёт только в больном мозгу.

Давайте оценивать людей по их поступкам, а не по метрикам дедушек-бабушек. Всем христианам (в том числе православным) это прямо рекомендовано Иисусом Христом, который в Нагорной проповеди сказал: «По плодам их узнаете их». (Евангелие от Матфея, 7–20.)

Скажут: вы напоролись на маргиналов — зачем о них писать? Да, писать о них совсем неинтересно, но они — не маргиналы. Опросы показывают, что таких в России 10–13 процентов. Опрашивают взрослых. Значит, это 10–13 миллионов граждан России. И они, конечно, заслуживают внимания.

Поздравляем всех с Днём народного единства.

1457012

Читайте также:

«Иск Навального против Путина: пиар или многоходовочка?»

«Дело врачей-шпионов: иностранцы собирают наши жидкости и органы»

«Прокурор Мюллер: А вас, Путин, я попрошу остаться!»

Оригинал

Немой Онегин. Часть четвертая
Немой Онегин. Часть третья
Немой Онегин. Часть вторая
Немой Онегин

2843820
фото: Александр Минкин"Евгений Онегин" 1833 года. Чтоб книжка не закрывалась, прижал ножом

XV. НЕСБЫТОЧНАЯ МЕЧТА

Господа и особенно дамы! Оказывается, некоторые из вас успели обидеться за Пушкина. Им показалось, что он тут унижен и очернён. Погодите, не будьте опрометчивы.

Мы не по капризу и не от хорошей жизни потратили здесь столько сил, столько места и вашего, читатель, времени на возню с такими мелочами, как разница между совершенствами и совершенством или в какой одежде и в каком возрасте бежала кросс Татьяна. Нами движет жажда понимания, несбыточная мечта.

Никто меня не понимает!

— жалуется Татьяна в знаменитейшем русском письме (даже громовые письма Толстого и Солженицына не так известны, что уж говорить про нравственные письма Сенеки к Луцилию, письмо запорожцев турецкому султану или какие-то письма русскому президенту).

Никто меня не понимает! — тоскует героиня, и о том же кричат письма Пушкина, полные бешенства (на непонимание со стороны даже самых близких друзей) и попыток оправдаться за бешенство:

Пушкин — Вяземскому
13 сентября 1825. Михайловское
Вам легко на досуге укорять меня в неблагодарности, а были бы вы (чего Боже упаси) на моём месте
(в ссылке, в бессрочной ссылке!), так, может быть, пуще моего взбеленились. Друзья обо мне хлопочут, а мне хуже да хуже. Они заботятся о жизни моей; благодарю — но чёрт ли в эдакой жизни… Дружба входит в заговор с тиранством, сама берётся оправдать его, отвратить негодование… а там не велят и беситься. Как не так!

Необходимы пояснения. Пушкин рвался сбежать из ссылки за границу (придумал себе болезнь, необходимость хирургической операции) и умолял друзей добиться разрешения на выезд. Они же добились у царя позволения Пушкину съездить для операции в Псков. Но он категорически не хотел ложиться под нож тамошнего коновала, а заодно и лишиться предлога для отъезда. Отказался. И вышло, что он отказывается от царской милости, а значит, окончательно губит себя в глазах властей.

Заметил ли он, как в этом письме его жизнь вдруг превратилась в самую знаменитую пьесу? Друзья Гамлета — Розенкранц и Гильденстерн — входят в заговор с тиранством (с Клавдием и Гертрудой). Гамлет в бешенстве (см. сцену с флейтой). А ещё прежде король-братоубийца не отпускает Гамлета за границу — «из чувства нежной любви».

КЛАВДИЙ
К тебе питаю я любовь, какой
Нежнейший из отцов привязан к сыну.
Что до надежд уехать в Виттенберг —
Не по душе нам вовсе эти планы.
Прошу: останься тут, под лаской наших глаз.

«Под лаской наших глаз» — какие шикарные обороты изобретают коронованные убийцы!

Гамлет придумал себе сумасшествие, Пушкин придумал себе аневризм. Ни король Клавдий, ни Александр I не поверили.

...Понимание — вот чего добивается всякий, кто говорит либо пишет. А читающему — надо ли понимать детали и тонкости, если в общем и целом всё давно понятно?

Читатель, не постигший своим сознанием мельчайшие подробности текста, не в праве претендовать на понимание «Евгения Онегина».
                                                        Владимир Набоков (переводчик
                                                        и величайший комментатор «Онегина»).

Вот пример: первая глава нашего романа о пушкинском романе называется «Зайчик, беги» и в ней рассказывается про кросс Татьяны.

Возможно, вы в душе поморщились: с какой стати героиня Пушкина названа Зайчиком? Уж это слишком фамильярно, пошло…

Но дело не в пошлости автора; он и сам минут 20 сомневался: стоит ли так? Дело в нескольких обстоятельствах, из которых назовём два-три, возможно, не самых важных.

Татьяна именно поскакала по лесам и лугам, как зайчик в ужасе несётся от собак. Другой пример (кошка, к хвосту которой жестокий мальчишка привязал консервную банку) был бы ещё хуже. Хвоста у Татьяны нету, а кошка ассоциируется с похотливостью — видели, как она выгибает спинку, задирает задок, свешивает хвостик на сторону, откровенно открывая любому… — Что-о?! — Успокойтесь, мадам, — ...открывая миру свои чувства, переживания, желания и, душераздирающе мяукая, жмурится: в ослепительной надежде блаженство тёмное зовёт.

Нет, зайчик — символ робости и пушистой невинности — лучше кошки. Главное же, что Таню сравнивал с зайчиком сам Пушкин.

Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье…
Так зайчик в озиме трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.

Выходит, Пушкину можно сравнивать трепетание персиков с трепетанием зайчика, а нам нет?

В «Онегине» есть ещё один зайчик… Если вы этого никогда не замечали, то теперь знаете. А заодно узнали и о том, как мучительно размышляет автор над каждой ерундой. Но для чего? С какою целью? Да всё с той же — добиться понимания. А что в результате? В результате читатель только раздражается — так любой человек досадует на избыточную заботу, на повторы.

Вот и Набоков знает, что повторяется, настаивая на понимании мелочей, но не может удержаться:

В искусстве, как и в науке, наслаждение кроется лишь в ощущении деталей. Хочу повторить, что если эти детали не будут как следует усвоены и закреплены в память, все «общие идеи» (которые так легко приобретаются и так выгодно перепродаются) неизбежно останутся всего лишь истёртыми паспортами, позволяющими их владельцам беспрепятственно путешествовать из одной области невежества в другую.
                                                                        В.Н. (п. и в. к. «О.»).

Блистательные формулировки! Стремление покинуть области невежества знакомо всем любознательным. Но…

Покорить восьмитысячник невозможно с налёту. Сила есть, отвага, деньги, снаряжение, но — кто бы ты ни был — будешь вынужден останавливаться в промежуточных лагерях. Организм должен адаптироваться к чужим условиям. Разреженный воздух и нехватка кислорода — далеко не всё. Надо менять поведение и даже мышление. Пусть даже внизу ты звёзды хватал с небес, но эти нижние звёзды (известность, знакомства, бентли, должность, неприкосновенность и Орден за Заслуги) ничем тебе не помогут. Скорее наоборот: ты изнежен, капризен, уверен, что всё знаешь, а потому можешь погубить всю группу.

— Жалобу Татьяны «никто меня не понимает» знаем наизусть. Но Пушкин-то где на это жалуется?

— Как «где»?! Везде! Забыли? — 

Он пел — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.

Это про полное непонимание. Возможно, рядом с поэтом есть несколько друзей, которые его хвалят. Но тут мы их не видим. Поэт совершенно одинок; стихотворение так и называется «Поэт и толпа» — больше там никого.

— Вы прицепились к одному случаю. — Нет. Проблема настолько важная и постоянная, что придётся однажды заняться ею всерьёз. Ибо именно она до сих пор лежит нам поперёк дороги и мешает достичь обещанной сияющей вершины (а она обещана, и обещание будет непременно исполнено).

Проблема эта называется пустыня. До неё нам дойти нелегко. А потом ещё и перейти придётся. Но спешу утешить: 1) если Бог поможет, вы преодолеете пустыню примерно в 70 раз быстрее самого знаменитого и самого массового перехода — поэтому капризничать и роптать на долгую дорогу вам не стоит; 2) в пути вас не будут мучить ни голод, ни жара, ни пыльные бури — ничего, кроме духовной жажды, понемногу всё же утоляемой; 3) достигнув земли обетованной, вам не придётся никого убивать, ибо местность та совершенно свободна и перенаселённость ей не грозит, увы; 4) последнее преимущество: оглянитесь — рядом с вами никого, нет группы, тут каждый идёт в одиночку; и если вы устанете и/или разуверитесь — никто не узнает, что вы сдались на полпути.

...Ученики не понимали Христа. Булгаков блестяще и сочувственно изобразил сцену: Иешуа (т.е. Иисус Христос) жалуется Понтию Пилату на оборванца (на апостола Матфея):

Он неверно записывает за мной… Ходит, ходит с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил.

Бедный Матфей! — он уверен, что совершенно точен. Но, увы, он записывает в меру своего понимания. Выдумка Булгакова? Нет, к сожалению. Перелистайте все четыре Евангелия: жалобы Христа на непонимание — постоянны и горьки. И не на саддукеев, фарисеев и пр., а именно на учеников, на ближних; что уж о дальних говорить.

Иисус сказал (ученикам): неужели и вы ещё не разумеете? Ещё ли не понимаете?
                                                                                 Матф. 15, 16

Увы, неподдельное внимание, любовь и прочие добрые чувства — не гарантия понимания.

Понимание «Онегина» невозможно без понимания мелочей — утверждает Набоков. Так ли, нет ли, но есть кое-что важнее сильфид и харит, про которых любой может узнать, ткнув пальцем в Википедию.

Понимание «Онегина» невозможно без понимания мыслей Пушкина — уж это совершенно точно и бесспорно. А мысли его — не в греческих автомедонах; они… — — Они же исчезли — как искры, без следа. — Не все! Некоторые остались в стихах; какое-то слово, столкнувшись с бумагой, вдруг вспыхивает, вызывает озарение, — поэт говорит «снизошло» — то есть дали сверху!

...Всё, что Пушкин написал с 1823 до сентября 1830 — всё написано параллельно с «Онегиным». Возможно, привычней сказать «одновременно». Так было бы верно, но недостаточно. Упрощение же часто ведёт к утрате важного смысла.

Положим, вы сейчас читаете это за едой, думаете об «Онегине», — разве важно, что именно вы одновременно едите? Каша ли, капуста ли, картошка — ничего от этого не меняется в ваших мыслях (и в этом тексте).

Но когда Пушкин параллельно сочиняет разные вещи — это взаимопроникающая и взаимовлияющая работа; один процесс, голова одна, в ней рой мыслей, они буквально толкают и теснят друг друга…

Теснится тяжких дум избыток…

Нет, пока обойдёмся без тяжких.

Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем.
И тут ко мне идёт незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы лёгкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.

И мысли в голове волнуются в отваге. Как волны моря? — но у волн нет отваги. Как нервы воина! Кто из этой толпы выплеснется на бумагу — тот и попадёт в историю, в хрестоматию. Кто-то прорвётся и запечатлеется, а кто-то выскочит из головы в пустоту и исчезнет без следа. — Разве вам не знакомо: только что сверкнула замечательная мысль и — нету, улетела.

Очень похоже на другую толпу, которая, совершенно не требуя ума, наперегонки стремится к… Но достигнет, так сказать, «чистого листа» только один; остальные миллионы не воплотятся, погибнут в младенчестве (моложе и быть нельзя); и никто не узнает, какие умы и таланты могли бы из них вырасти!

Мысли в голове поэта теснятся, сталкиваются, вспыхивают — они как искры от соударения стальных рыцарских мечей, лучше даже сказать самурайских (по духу и твёрдости). — У вас нет мечей? И воображения нет? Тогда возьмите две головёшки из костра либо мангала и стукните одну об другую. Полетит рой искр — яркие, красивые, горячие — и в ту же секунду они гаснут, исчезают без следа.

...Если не считать следом то мгновенное восхищение, которое вы испытали и — — И тут же забыли за шашлыком (а иначе откуда у вас головёшки, вы ж не просто так дрова разожгли).

Без следа!

Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.

                                                                        Онегин, Глава II, строфа XXXIX.

Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал. Пришёл к своим, и свои Его не приняли.
                                                                                 Иоанн. 1. 9-11.

«Мир Его не познал» — то есть не узнал и не понял. Грустно, конечно. Но что грустить.

XVI. ПОЧЕМУ ЕВГЕНИЙ?

Пора наконец сделать запоздалое вступление к роману «Немой Онегин», который вы сейчас читаете. И пусть вас не удивляет, что вступление находится в таком несуразном месте. Мы тут вообще-то стараемся следовать великим образцам.

Приходилось ли вам, мадам, читать вступление к «Евгению Онегину»? Неужели да? И где ж оно?

Большинство воображает, будто «Онегин» начинается с «Мой дядя самых честных правил». А ведь это не совсем так. Только настоящие знатоки (с гордым видом победителя в интеллектуальном споре или сделав снисходительную гримасу по адресу невежественного собеседника) объясняют: нет, не с дяди честных правил начинается «Онегин», а с «Не мысля гордый свет забавить».

Ну и что? Вот вы в лужу и плюхнулись со своим высокомерием и снисходительной гримасой. «Не мысля» etc. — это Посвящение, а вовсе не вступление.

...В июне День рождения Пушкина. По такому случаю меня однажды позвали на радио «Русская служба новостей».

— Про Пушкина нам что-нибудь.
— Нет, я уж лучше про «Онегина».
— Нам всё равно. У вас будет час эфира.
— Про «Онегина» за один час?!!
— Ладно, давайте две субботы: 5-го июня и 12-го.

Вот там и тогда — летом 2011 года — впервые было рассказано про беготню Татьяны по пересечённой местности, про блаженство/совершенство…

Девять месяцев проходит — читаю в газете, что Дантес был, оказывается, хороший человек. (Правнук убийцы дал интервью.) Позвонил в редакцию, начал ругаться, а мне отвечают: чем орать, лучше напиши что-нибудь.

Написал заметку «Почему Онегин — Евгений?» (февраль 12-го года). Действительно: Татьяна, Ольга, Владимир — такие хорошие имена, а главный герой — какой-то Евгений. (Вдобавок опасался за приоритет. Незадолго до того рассказал про имя Онегина в телепередаче «Игра в бисер» и не мог отделаться от мысли, что мою догадку может присвоить себе какой-нибудь доктор филологии. Печальный опыт есть.)

В заметке говорилось о том, что люди, особенно имеющие детей, знают, как порою нелегко выбрать имя младенцу. Задолго до его появления на свет (а некоторые — за много лет до зачатия) уже подбирают имя.

Проще всего королям: Людовик XIII, XIV, XV… и царям: Александр I, II, III… Простому человеку сложнее: надо почтить любимого деда, богатую тётку, какого-нибудь кровавого маньяка (папаша Санчес назвал будущего террориста Ильичом, угадал); испанец не задумываясь даёт мальчику пять имён и ублажает всех, включая Богородицу (немецкий случай: Эрих Мария Ремарк); у колыбели толпится семья, дело иногда доходит до драки.

Автор — один. Он сам зачал, вынашивал, сам родил, сам ищет имя, мучается. Говорящие имена — дело не хитрое. Кутейкин — пьяница; Кабаниха — дикая свинья; Молчалин — тихушник, втируша, карьерист; Держиморда… Это имена-характеристики.

А Онегин? Почему он — Евгений? Случайностью это быть не может. Тем более что Пушкин сам признался:

Я думал уж о форме плана,
И как героя назову;
Покаместь моего романа
Я кончил первую главу…

Многим по инерции кажется, будто речь тут идёт об Онегине. Но зачем в шестидесятой строфе думать «как героя назову», когда Евгений уже назван во второй? Речь совсем о другом произведении. Вот что написано у Пушкина:

...Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слёз уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен в двадцать пять.
Я думал уж о форме плана,
И как героя назову;
Покаместь моего романа
Я кончил первую главу

По-русски написано: обдумывает план большой поэмы «песен в двадцать пять» (которую только предполагает начать) и придумывает имя её герою. А в это время закончил Первую главу романа.

Интересно другое: план большой поэмы и всего лишь имя героя тут как равные: одинаково занимают мысли автора. Это очень понятно. Заглавие — важная вещь. Имя — чрезвычайно важная вещь. Первое, что вообще сделал человек!

И нарёк человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым.
                                                                                    Бытие. 2, 19–20.

Евгений — имя какое-то чужое. Конечно, Коля, Ваня, Петя тоже когда-то были чужие (грек, еврей, римлянин), но так давно обрусели, что стали свои в доску. А Евгений — нет, что-то в нём не наше.

Мог бы быть французом. Тем более что лицейская кличка Пушкина была Француз. Французский язык — язык русского дворянства; на Западе только что зашла звезда Наполеона; Онегина-ребёнка учил француз:

Monsieur l’Abbe, француз убогой
Не докучал моралью строгой

Онегин блестяще говорит по-французски, но совсем не француз и уж точно не немец. Пушкину понравился его характер.

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.

Холодность, оригинальность (неподражательная странность) — попахивает англичанином.

Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;

Как dandy лондонский одет

Как денди лондонский одет. Хранит молчанье в важном споре. Читает Адама Смита (английского экономиста)... А что он ест?

Пред ним roast-beef окровавленный…

Ростбиф да ещё с кровью — это Англия. Дальше — больше:

Нет: рано чувства в нём остыли; (а во французе не остывают до смерти, в русском — до почечуя)

Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-stеаks…

Опять английская еда с английским написанием (все курсивы принадлежат Пушкину). Скучает Онегин тоже по-английски.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину...
Как Child-Harold, угрюмый, томный

Ещё и Чайльд Гарольд — английский герой англичанина Байрона. А потом ещё и в деревне все решили, что Онегин опаснейший чудак. Стопроцентный англичанин.

...Ну а потом во Вторую главу из-за границы прискакал Ленский. Вот именно примчался, а не приехал; потому что сюжет-то надо было двигать. Сейчас он познакомит Онегина с Татьяной Лариной и…

Но сперва Ленский, с малолетства влюблённый в Ольгу, отдал дань уважения могиле отца своей невесты — Дмитрия Ларина, хороший был человек.

Своим пенатам возвращенный,
Владимир Ленский посетил
Соседа памятник смиренный,
И вздох он пеплу посвятил;
И долго сердцу грустно было.
«Poor Yorick!16 — молвил он уныло
»...

После слов «Poor Yorick!» стоит циферка «16» — это примечание самого Пушкина; таких в «Онегине» 44.

Примечание № 16 выглядит так: «Бедный Иорик!» — восклицание Гамлета над черепом шута. (См. Шекспира и Стерна.)»

«См.» означает «смотри». Но этого пушкинского указания никто не выполняет. Потому что про Гамлета с черепом все и так знают, заглядывать в Шекспира ни к чему. А Стерна, во-первых, нет под рукой; а во-вторых, зачем смотреть Стерна, если мы уже всё знаем из Шекспира.

Но если бы примечание Пушкина было сделано только ради «увы, бедный Йорик», то Шекспира достаточно. Зачем ещё «см. Стерна»? Мало ли кто, знакомый с «Гамлетом», произносит «увы» — и что, на всех ссылаться?

Если всё ж исполнить указание Пушкина: взять, например, роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (один из самых смешных романов в мировой литературе, вещь хулиганская, даже трудно поверить, что священник написал), — если взять этот роман, то в главе ХII читаем:

Евгений увидел, что друг его умирает, убитый горем: он пожал ему руку — — и тихонько вышел из комнаты весь в слезах. Йорик проводил Евгения глазами до двери, — потом их закрыл — и больше уже не открывал.

Он покоится у себя на погосте, в приходе, под гладкой мраморной плитой, которую друг его Евгений водрузил на его могиле, сделав на ней надпись всего из трёх слов: «УВЫ, БЕДНЫЙ ЙОРИК!»

Этот Евгений («см. Стерна») — эксцентричный молодой человек, нарушитель приличий и правил солидного общества — — опаснейший чудак.

Вот откуда имя Онегина и, в некотором смысле, характер. Обидчивые академики, которым всегда было лень заглянуть в Стерна, — скажут, что это «всего лишь версия».

Пусть версия. Но ведь не моя. Это же не я написал «см. Стерна», в романе которого никто не смотрит на череп шута. Так что рекомендация поглядеть на черепа шутов у Шекспира и у Стерна — шутовская!

Все другие версии — версии многомудрых литературоведов. А эта — Авторская. Надо уважать.

...Чуть не забыл! Ведь эта (читаемая вами сейчас) XV глава начинается запоздалым вступлением, которое брошено как попало. Надо либо вычеркнуть (а жалко), либо кое-как закончить. Для этого, кстати, годится невероятный финал VII главы «Онегина». Вот её последняя LV строфа:

Но здесь с победою поздравим
Татьяну милую мою,
И в сторону свой путь направим,
Чтоб не забыть, о ком пою…
Да кстати, здесь о том два слова:
Пою приятеля младого
И множество его причуд.
Благослови мой долгий труд,

О ты, эпическая муза!
И верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкривь.

Довольно. С плеч долой обуза!
Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.

Итак, вступление к поэме «Евгений Онегин» (6 строк!) нашлось в конце предпоследней главы. Так ещё никто не делал, да и потом никто не делал. Вот Пушкин и выделил курсивом эти строки — чтоб заметили.

Номинальный герой романа здесь даже не назван; о нём упомянуто небрежно и вскользь: «Чтоб не забыть, о ком пою…»; упомянуто случайно: «Да, кстати, здесь о том два слова»...

Зато есть важное признание «О ты, эпическая муза!». Итак, это эпос! — догадался Пушкин в конце концов.

А всё вместе — насмешка над читателем, который требует соблюдения правил. Требуешь? — ну, ехай на фиг (есть такая хорошая песня у группы «Ленинград»).

...Так никто не делал? Никто не засовывал вступление куда попало? Но если попробовать «см. Стерна», то в его знаменитом романе (от которого Пушкин был в восторге) вступление находится отнюдь не в начале.

Я утверждаю, что эти строки являются посвящением, несмотря на всю его необычайность в трёх самых существенных отношениях: в отношении содержания, формы и отведённого ему места.
               Лоренс Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена.
                                                                              Конец VIII главы.

Я знаю, мадам, что вы очень внимательный читатель, когда вас свербит желание поймать автора на ошибках или ещё лучше — на жульничестве. Вы, разумеется, скажете, что посвящение — это отнюдь не вступление. Ваша правда. Виноват. Но виноват не в жульничестве, а в том, что выкопал очередную ямку у вас на дороге, чтобы посмотреть: перепрыгнете или плюхнетесь? (Да, это бессердечие.)

Что касается добряка Стерна, то он поместил вступление к своему гениальному роману в XX (двадцатую!) главу III (третьего!!!) тома. Пушкин так поступить не мог, потому что в его романе нет ни третьего тома, ни XX главы. И Пушкин воткнул своё вступление в конец VII главы, несмотря на всю необычайность этой затеи в трёх самых существенных отношениях: содержания, формы и места.

Если б этого вступления не было, кто б это заметил? — Никто. — Тогда зачем оно? — Очень просто: Автор забавлялся.

XVII. ТЕАТР ЕВГЕНИЯ В.*

* См. Горчакова и Милна

...После газетной заметки про «почему Евгений», позвонили из Вахтанговского театра. Мол, Римас Туминас собирается ставить «Онегина», прочёл статью, хочет с вами поговорить.

Встретились. Он рассказывал, что хочет показать, какой Онегин плохой, бесчувственный, жестокий холодный циник, всё разрушает… Я и сказал, что спектакль про Онегина вряд ли получится.

— Почему?!

— Потому что нет сюжета. Нечего играть. Да и Онегин пустой. Долго ли можно с увлечением разглядывать пустышку?

— Почему же все так любят?

— Не все. Любят только русские, русскоязычные. А главное: людям кажется, что они читают «про Онегина», а на деле они читают Пушкина, и именно это им нравится.

Рассказал про кросс, про блаженство/совершенство и ушёл, совершенно не веря в успех режиссерской затеи. Продолжал урывками писать то, что вы сейчас читаете.

Прошёл ещё год — премьера в Театре Вахтангова 13 февраля 2013 года. Невероятный шедевр! Гениальная постановка. Потрясающая музыка. Грандиозная сценография. И вдруг Татьяна рванула по сцене — кросс! — прыгая через столы и стулья (не выращивать же на сцене ради минутного эпизода лесок, аллею и кусты сирен). Такая радость: пригодилось.

Туминас после премьеры сказал: «Хотел и блаженство/совершенство сделать. Пробовал и так и сяк, уж Онегин тросточкой совершенства Татьяны обводил — нет, никак».

Ещё бы! Эти стихи, эти объяснения Онегина (сперва в нелюбви, потом в любви) в романе разнесены так далеко (совершенства в IV главе, а совершенство в VIII), что на бумаге их сопоставить просто, а как совместить в спектакле?

...Пушкин написал несколько пьес. «Борис Годунов», «Моцарт и Сальери» — настоящие шедевры, но… «Не сценичны» — говорят режиссёры. Решимся возразить: драмы Пушкина сценичны, однако невероятно трудны («Борис Годунов» в постановке Петра Фоменко — единственное известное нам исключение; спектакль был гениальный, исчез без следа).

Но Пушкин — такое имя, что всем очень хочется. Ставят не только пьесы, ставят прозу: «Капитанскую дочку», «Пиковую даму» и пр. С удовольствием и легко переделывают повесть в пьесу; это ж так просто: слева — кто говорит, справа — что говорит. Спектакль — это же разговоры, диалоги.

В «Онегине» их очень мало. Ленский с Онегиным («Поедем к Лариным!» — «Ладно»); Онегин с Татьяной («Учитесь властвовать собой»); Татьяна с няней («Как недогадлива ты, няня!»)... — где ж тут мысли Пушкина? Нету.

Есть описания событий («Поэт роняет молча пистолет»); картины природы («Зима! Крестьянин, торжествуя»); жанр («Мальчишек радостный народ коньками звонко режет лёд»); портреты («Ах, ножки, ножки, где вы ныне»). Всё это можно сыграть: выпустить на сцену лошадку, мальчишек, даже ножками можно помахать… но где ж тут мысли Пушкина? Нету.

Или — обойтись без мыслей? — оно бы и лучше, голове легче — легче играть, легче смотреть. Или всё же произносить эту рифмованную философию? Но как при этом вдобавок быть интересным, понятным, увлекательным и развлекательным?

Можно, конечно, тупо выпихнуть на сцену «Автора» — налепить актёру бакенбарды, кудри — пусть будет похож на Пушкина. Однако что он будет говорить? Свои стихи? Делать вид, будто сочиняет? Морщить лоб, чесать в затылке, грызть перо (гусиное, из зоопарка)?

На этом пути потерпел катастрофу даже Фоменко. Он вывел Чехова в «Трёх сёстрах». Точнее — ввёл в пьесу. Бородка, пенсне, свечка, тоска. Делать ему совсем нечего. Он цитирует письмо Чехова Немировичу: «Я обязательно должен присутствовать на репетициях!» И эта фраза, звучащая в самом начале и бесконечно повторяемая, губит спектакль, ибо получается, что мы на репетиции, где всё пока ещё сырое («в полноги» на театральном жаргоне). На сцене все четыре часа торчит бездействующее лицо, об которое иногда спотыкаются действующие лица, создавая незапланированного Хармса: «Ах, чёрт возьми! об Чехова!»

...Сочинить реплики для врача или солдата, или хоть для принца — нет проблем. Но сочинять слова для языческого бога (Пушкин — бог языка) — получится поручик Ржевский: дурак, пошляк, бездарь; так из великих людей артист Безруков регулярно делает поручиков ржевских.

Когда-то Булгаков гениально решил задачу. В его пьесе «Последние дни» сам Пушкин не произносит ни слова. Его почти нет. Иногда вдали (в глубине сцены) кто-то чёрный, с неразличимым лицом стоит у колонны. Царь и другие персонажи его видят и говорят о нём, цитируют стихи, планируют гибель…

А где Пушкин? В койке с Натали? На пирушке с друзьями? Но он интересует нас как гений, а не как любовник или гуляка. Моцарт — музыка, а всё остальное — ничто.

Так где же настоящий Пушкин? В его стихах. Вот если их сыграть, то и выйдет Александр Сергеевич.

Как сделать? — вот главный вопрос. Роман (хоть бы и в стихах) — не пьеса. В пьесе люди только говорят, а в романе они ещё и думают.

Хорошо, если это «Три мушкетёра» — там много говорят и почти не думают (некогда); да и что там думать — прыгать надо (из окна), скакать надо, драться, пить, плыть… «Три мушкетёра» — это раздолье для театра и кино — энергичные диалоги и невероятные приключения (английский премьер-министр в спальне французской королевы! Боже мой!).

В «Онегине» диалогов мало, приключений вовсе нет (разве что короткая дуэль), зато думают там очень много.

И самое плохое — там не только персонажи думают, которые на худой конец могли бы думать вслух («монолог» называется). Больше всех там мыслей у того, кого среди театральных действующих лиц нету, — у Пушкина.

Кому ж он будет их высказывать? Татьяне? Евгению? — но в романе Автор с ними не разговаривает. Публике? — пусть выйдет на авансцену с лекцией; остальные персонажи будут, значит, на это время замирать, умирать?

Среди персонажей, вымышленных Пушкиным, будет бродить Пушкин, вымышленный режиссёром. Несоизмеримость разорвёт спектакль в клочья.

Пушкин говорит в романе: «Онегин добрый мой приятель», но появись приятели на сцене вместе… Либо поднимать Онегина до Пушкина (что невозможно); либо опускать Пушкина до Онегина (что проще, но не будет прощено); либо они не могут быть приятелями — кочка и Эверест.

А может, мысли Пушкина раздать персонажам? — — Но он же гений; он умнее их настолько, что его мысли им не по росту. Либо они должны резко поумнеть на время произнесения пушкинской мудрости, а потом (вернувшись к «своим» словам) поглупеть обратно. Либо Пушкина надо снизить и укоротить. Укротить. Иначе порвёт.

Выручило блестящее решение. Туминас не стал Пушкина вставлять. На сцене два Онегина: молодой и старый. Молодой почти не говорит. Старый говорит много. Старый Онегин поумнел (задним умом все крепки), смягчился (укатали сивку крутые горки) и вспоминает свои безобразия (они когда-то казались ему остроумными забавами): «Как я ошибся! Как наказан!» Его змия воспоминаний, его раскаянье грызёт… Этот старик и начинает спектакль:

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызёт…

Старому Онегину в самый раз эти мысли 23-летнего Пушкина.

И Ленский постарел. Улыбаясь, он глядит на себя молодого (Ленских тоже двое) и вспоминает себя сочувственно, но и с иронией:

Поклонник Канта и поэт!

Да, он умер молодым; Онегин убил его, так случилось. Но, простите, душа ведь бессмертна, и что ей мешает выйти на сцену в ХХI веке и вспомнить молодость (подумаешь — всего-то 200 лет прошло).

Раздвоение персонажа — абсолютно искусственный приём — создаёт богатые возможности даже для реализма. Когда в киноромане «Однажды в Америке» мы видим героев то 12-летними, то 40-летними, — мы же не возмущаемся, что одного героя играют двое: Скотт Тайлер и Роберт Де Ниро, и старый Дэвид вспоминает себя-мальчишку. А в фильме «Петля Времени» и того хлеще: молодой Джо (Джозеф Гордон-Левитт) и постаревший Джо (Брюс Уиллис) в кадре одновременно!

Раздвоение героя уничтожает ту неловкость, что больше ста лет не могли избежать постановщики «Онегина». Искусственное раздвоение преодолевает естественную фальшь, от которой, казалось, некуда деться.

Чайковский с оперой попал в эту ловушку фальши и не выбрался, не придумал как. Очень может быть, он вообще не видел этой ловушки и не заметил, как провалился к слонопотаму (потому что в некотором смысле опера «Евгений Онегин» — настоящий слонопотам или даже слоноужам).

Онегиных двое. Молодой — высокомерен, презрительно молчит, идеально прямая спина, безупречная стрижка, денди, джентльмен, аристократ, пижон. Старый — говорит. Да, о себе, но о себе молодом, о том, что было лет 50 назад. А ведь тогда он был другим человеком. Он легко позволял себе отвратительные непростительные вещи — по молодости, по глупости, в самоуверенном цинизме, из щегольства. Былое нельзя воротить, но печалиться есть о чём.

Молодой Онегин — Виктор Добронравов. Фото: Валерий Мясников.

Старый Онегин — Сергей Маковецкий. Фото: Валерий Мясников.

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю.

Он проклинает свои поступки, себя молодого, которого давно уж нет, пропал и след. Это «трепещу и проклинаю» он написал в 28, совсем молодым. Правда, не знал, что три четверти жизни уже позади. — — Стоп! Стоп! Тут случайно и внезапно перепутались и совместились персонаж и его Автор. По меньшей мере это преждевременно, извините.

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей

Слова, которые (в нашем уме) произносил 23-летний, слова, которые в 1823-м написал 23-летний, — на сцене произносит старик, которому, положим, 73. Но когда он это произносит?

Он постарел на 50 лет — значит, теперь 1873-й? Нет, давно уже другой век, другое тысячелетье на дворе. Этот Онегин уже знает всё, он одинок, никому не нужен.

...Огромная сцена почти пуста (только в правом углу фортепиано, стол, несколько стульев).

Тихо пиликает что-то русское народное… Внезапно, как удар, театр заполняет мощная и грандиозная музыка — в первый момент трудно поверить, что это «Старинная французская песенка» Чайковского. Фантастическая аранжировка Латенаса превращает наивный ХIХ век в бушующий модерн ХХI.

Постоянный сумрак, лёгкий дым, мгла. В глубине — гигантское и при этом зыбкое зеркало. Оно так далеко, что отражающиеся в нём фигурки малы и туманны. Человечки двигаются, что-то говорят… (Бедный Максудов, записывай!)

В зеркале том видно не всё, но что-то важное видно. То, что все эти годы не давало покоя. Например, убийство.

Молодой Онегин — Виктор Добронравов. Старый Онегин — Сергей Маковецкий. Фото: Валерий Мясников.

...Туманная даль. Зеркало — память. Старик вспоминает.

В «Зеркале» Тарковского человек вспоминает своё раннее детство, родителей, пытается их понять. В спектакле Туминаса герой вспоминает молодость, но не пытается понять себя. Он уже понял, он даже не пытается найти себе оправданий.

Воспоминанье перед ним свой длинный развивает свиток. Почему свиток, почему не перелистывает дневник? Может быть, потому, что все последние годы скручивал свою совесть в тугой рулон и не давал развернуться.

Постоянный сумрак памяти, мгла, почти незаметный дым… В зеркале где-то вдали видны горящие свечи, а ведь на сцене их нету. Технически это очень просто: канделябры горят за кулисами, мы видим лишь их отражения, это школьная физика. Но получается, что там, в памяти, в прошлом, мы видим то, чего в реальности давно нет.

Высокое отношение к женщинам. За спиною артистов — зеркало. Там видны свечи, которых на сцене нет. Фото: Валерий Мясников.

...Блистательная сценография Яцовскиса. В этой сценографии можно было бы сыграть всю Историю России, включая Крым ноября 1920 года, катастрофу Белой Армии… По сцене на доске с колёсиками ездит безногий. Теперь такого почти не увидишь. Они либо дома, либо в коляске, а большинство в могиле. Но предыдущие сотни лет, почти до конца ХХ века, они выглядели так: короткая широкая доска с четырьмя колёсиками по углам (простые подшипники), на доске обрубок — такой, будто ниже живота вообще ничего нет, во рту цигарка, перед животом кепка для подаяния, в руках деревянные утюги, которыми обрубок отталкивается от земли, чтобы ехать… Энциклопедия русской жизни.

Это пространство не Онегина, а наше. Смутные воспоминания, где помимо нашей воли всплывают и высвечиваются то самые счастливые, то самые позорные мгновенья. Всегда одни и те же. Попытка вглядеться только ухудшает дело. Внезапно всплывший позор вызывает невольный стон.
Пространство спектакля — наша память. Всё чёрно-белое. Точнее: тёмно— и светло-коричневое; так выцветают старые фотографии и киноплёнки. Это именно память; всплывающие, неуправляемые, всегда одни и те же мгновения стыдного прошлого или прошлого счастья.

Продолжение следует.

Оригинал

Читайте также:

«Беговой детектив: кто хочет лишить Москву центрального ипподрома»

«Племянник погиб, сестра бросилась с моста»: судьбы заложников Норд-Оста»

«Загадка пожара в гостинице «Россия»: поджог или советский теракт?»

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть четвертая
«Евгений Онегин» — первое издание I главы.

X. ПОДИ ПОЙМИ

Лотман в любимом нами и уже упоминавшемся комментарии пишет:

Большая группа лексически непонятных современному читателю слов в «Евгении Онегине» относится к предметам и явлениям быта как вещественного (бытовые предметы, одежда, еда, вино и пр.), так и нравственного (понятия чести, специфика этикета, правила и нормы поведения)...

Получив в 1980‑м книжку, где прямо в предисловии говорилось об утраченных «понятиях чести», внимательный советский человек (в душе фрондёр, наученный читать между строк) восхищённо крутил головой…

Лексически непонятных слов быстро становится всё больше. Что уж говорить про специфику этикета, если человек не понимает слова «этикет». Большая этикетка?

Сильфиды, армиды, аониды, ипокрена, торкватовы октавы, автомедоны… Таких загадок в «Онегине» сотни.

Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки…

Qu’est-ce que c’est автомедоны? Автомобиль знаем (самобеглая коляска); автопилот знаем; автомат и авторитет — ещё бы! (хотя что значит «ритет»?) А что такое автомедон? Автоматический медон?
Зато «панталоны, фрак, жилет» теперь всем понятны. Можно ничего не читать и всё знать. Вбиваешь «Бендер» в Google — ответ: робот.

Да что там греко-римская античность! Русское слово «сени» или не знают вообще, или думают, будто это типа подъезд (на языке жителей Ленинграда — парадное), прихожая и только. Детей в школе заставляют учить:

Травка зеленеет, солнышко блестит,
Ласточка с весною в сени к нам летит.

Она в тамбур, что ли, летит, бедная птичка (подруга неверной жены жабёнка, вдовы крота, в третьем браке за эльфом)? Дети не могут запомнить стишок, потому что не могут вообразить ласточку, которая влетает в прихожую, а многие учителя, увы, сами знают только это значение слова «сени»...

И сени расширял густые
Огромный, запущённый сад,
Приют задумчивых Дриад.

Как сад расширял сени? Что такое задумчивые дриады? Попробуйте на детях, на знакомых — вам понравится.

Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени

Прихожая морга?

Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши.

В тамбуре сидел? в чулане с пауками, как Буратино?

Кто сегодня способен, закончив 11 классов, потолковать об Ювенале и вспомнить, хоть не без греха, из Энеиды два стиха? Ведь для этого надо знать латынь; лицеисты не в переводе Энеиду читали.

Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал.

Совершенно — означает, безупречно, без акцента. Сегодня днём с огнём не найдёшь студента, который мог бы в совершенстве изъясняться и писать хотя б по-русски.

Друг Марса, Вакха и Венеры
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры…

Что такое «друг Марса и Венеры»? Друг сникерса и баунти? Или друг планет, астроном? Понимает ли нынешний школьник (и его папа), что декабрист Лунин здесь — отважный участник множества сражений, пьянчуга и бабник?

К кому обращены строфы Пушкина? — он же так старался; хотел, чтоб понимали; он не в стол писал. К тем, кто знаком с аонидами. Поясняющих сносок в изданиях XIX века не было.

...Уважаемые читатели! Возможно, вы с досадой дочитали до этого места. С досадой — ибо потратили уйму времени, но не узнали ничего нового, ничего интересного.

Ещё хуже, что кое-кто из вас испытал даже отвращение от того, что рассказ про великое произведение классической русской литературы стилистически не соответствует задаче — сбивается на публицистику, на плоские фривольные шутки; а кое-кто уверен, будто всё написано вовсе не ради «Онегина», а лишь для демонстрации эрудиции: мол, автор хочет показать, что он шибко умный. Вот уж нет! Понятия не имею, кто такие сильфиды, фобласы, армиды. А уж когда Пушкин начинает перечислять прочитанные Онегиным книги — тут впору умереть от позора.

Прочёл он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Madame de Stael, Биша, Тиссо,
Прочёл скептического Беля,
Прочёл творенья Фонтенеля…

Из всей этой свалки автору довелось осилить Гиббона (здоровенный том) да кусочек Руссо и то с трудом. Остальных никого автор этих строк не читал, годами занятый подённой работой, дешёвым зубоскальством, щелкопёрством и проклятыми судами с ворами и негодяями, которые самым бесстыдным образом подают иски о своей чести и достоинстве, будто эти качества можно получить в суде как бесплатный протез в собесе. Но фальшивые зубы вставить можно, а ум и совесть — не вставишь. Хрен им, а не честь и достоинство.

Но пора к делу. Если вы до сих пор ничего не узнали, то не теряйте надежды. Авось…

XI. ЛЮБОВЬ НАРОДА

— Река?
— Волга.
— Фрукт?
— Яблоко.
— Поэт?
— Пушкин.
Шаблон.

Мы — те же? Россия — та же? Нет, это иллюзия.
— Любовь народа к Пушкину безгранична!
— Простите, вы про какой народ говорите? Сегодняшний? Он совершенно иной, чем сто и сто пятьдесят лет назад. Несогласны? Будьте здоровы.

В «Онегине» есть совсем простые строки, ну очень простые, без латыни, без мифических дриад, без специфики этикета. Проще пареной репы. Помните?

Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

Ни одного иностранного слова, никакой латыни. Но о ком это? Каких «нас» заметил старик Державин? Кто эти благословлённые? В Москве, в русской столице, на факультетах журналистики самого знаменитого и менее знаменитых университетов (МГУ, РГГУ, имени Шолохова, имени Грибоедова и т.д. и т.п.) студентам был предложен этот детский вопрос.

Пушкин — «Наше Всё», «Евгений Онегин» пройден в школе и у всех на устах, студенческая элита родной страны…

Сперва оказывается, что половина студентов (иногда больше, иногда чуть меньше) в жизни не читали и не слышали этих слов. Поясняешь: это «из Пушкина»; после чего студенты пишут на бумажках ответы (бумажки храню).

Ответов у студентов имеется невероятное множество. На первом месте, конечно, «лицеисты», на втором — всегда «декабристы» либо «поэты». Случаются редкие, уникальные ответы; например, кто-то назвал Александра II.

Но ведь есть логика (точнее: должна быть). Даже если вообразить, что Державин решил благословлять бунтовщиков, то сделал бы он это не сходя во гроб, а выйдя из. Старик умер в 1816‑м, а восстание случилось в 1825‑м. Та же история с благословением Александра II. Принц родился, когда старик Державин уже два года лежал в могиле.

Вот неполный список благословлённых Державиным по мнению студентов-гуманитариев:

лицеисты, декабристы, поэты, писатели, люди;
на экзамене (на вопрос «о ком?» некоторые отвечают «где»);
потомки, все последующие поколения, Державин (сам себя?), журналисты, нынешние поэты;
нынешние писатели, коллеги (чьи?), Пушкин и его друзья, пушкинская плеяда (?), Пушкин и Кюхля;
о времени, о власти, о русском народе, о гражданах, о товарищах по перу, о современниках (его), о царе, о нас;
новое поколение людей, которые мыслят не так, как все;
человек, не зависящий от медиа, мыслящие люди;
революционеры, публика, Годунов, деятели культуры, Путин (вероятно, шутка), публицисты, молодое поколение, авторы, общество, классицисты (?);
друзья-лицеисты, обычные люди без особого положения в обществе, жители России, писатели в полном смысле этого слова, христиане, русские…

Один ответ приведу в кавычках как особо своеобразный: «советный Аристотел».

Отдельно про родной ГИТИС, IV курс. Из 17 студентов семеро слышали «Старик Державин…», десять — никогда.

А как правильно? Ответ (так и хочется сказать «русским языком») написан открытым текстом в Восьмой главе.

В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни, в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться Муза стала мне.
И свет её с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.

Никаких нас тут нету! Это только Пушкин и его муза. Он просто придумал изящный способ похвалить себя. Скажешь «сам Державин меня благословил» — бахвальство, нахальство. «Нас» — ловко и безупречно.

А почему «старик Державин»? Почему только Державин? И где следующие десять строк? Почему там только точки? Что Пушкин выбросил?

В беловой рукописи есть:

И Дмитрев не был наш хулитель;
И быта русского хранитель,
Скрижаль оставя, нам внимал
И музу робкую ласкал.

Быта русского хранитель — очевидно, Карамзин. Но все отброшены. И дело не в поэтическом даре, не в известности персоны, не в сладких звуках (мог бы и Жуковского назвать в числе благословивших учителей).

...Единичность рекомендателя порою лучше, чем множество. В своё время автору было предложено вступить в Союз журналистов. По уставу требовалось представить три рекомендации. Автор упёрся и сказал: «Принесу одну рекомендацию. А не хотите — как жил без Союза журналистов, так и дальше проживу». Союз согласился — я принёс рекомендацию Егора Яковлева. Дополнять такую рекомендацию ещё чьими-то — это как водку разводить пепси-колой. Второй и гораздо более важный пример: на пиджаке Ефима Минкина были только ордена Славы всех трёх степеней. Коробка с остальными орденами и медалями лежала в шкафу.

— Почему вы их не носите?
— Поверьте, этих трёх достаточно.

Для Пушкина было достаточно старика Державина. И добавим: один Бог выше, чем все олимпийские, все языческие вместе взятые. Приключений, конечно, меньше, но какая высота!

Старик Державин… а кто это? чем славен? Почему Пушкин с гордостью говорит о том, что именно Державин «заметил и благословил»? Были же и другие знаменитости, восторженно оценившие молодое дарование… Но только «старик» сочинил стихи, которые поразили юнца; не могли не поразить. Равного нет по силе и отчаянной храбрости.

ВЛАСТИТЕЛЯМ И СУДИЯМ

Восстал всевышний Бог, да судит
Земных богов во сонме их;
Доколе, рек, доколь вам будет
Щадить неправедных и злых?

Судить «земных богов» — значит, судить царей. В России это крамольная мысль даже сейчас, а в ХVIII веке… Как он рискнул такое написать?

Не внемлют! видят — и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.

Перевести на русский? Правители не слышат голоса правды. Смотрят пустыми рыбьими глазами, которые залеплены взятками. Вроде бы видят, но не понимают и не хотят понимать. От их преступлений содрогается земля. От их лжи шатается небо.

Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я подобно, страстны,
И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падёте,
Как с древ увядший лист падёт!
И вы подобно так умрёте,
Как ваш последний раб умрёт!

Сказать правителю, что он смертен, — значит, вызвать его ярость. Сказать ему, что он сдохнет, как раб, — самоубийство.

Воскресни, Боже! Боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых,
И будь един царём земли!

                                                  1780

Было тогда старику 37 лет, и сочинил он это при Екатерине. Такие дела…

Столь безоглядно клеймили царей позором только библейские пророки. Это и есть глаголом жечь сердца людей. И может быть, именно эти стихи вспоминал Пушкин, когда писал вдохновенного «Пророка».

...В советское время Бога писали с маленькой буквы, и эти стихи Державина исказились. Начало стало выглядеть так:

Восстал всевышний бог, да судит
Земных богов во сонме их.

Даже если школьный человечек знал смысл слова «сонм», всё равно получалось типа: рассердился генеральный секретарь на членов Политбюро.

В русском языке «Бог» может быть и с большой буквы, и с маленькой, а «богиня» — только с маленькой. Языческие боги могут быть во множественном числе. А иудео-христианский — только в единственном.

Отсюда: пока один — с большой. Когда много — с маленькой. И ещё: если бог с маленькой, тогда обязательно надо имя: Зевс, Арес, Венера, Ярило, Тор, Перун, Иштар…

...Нынешние читатели Пушкина или бессмысленно скользят по хрестоматийным строчкам, по старику Державину, или вдруг спотыкаются: «не знаю». Мало кто ощущает сомнение: «думаю, что знаю». У большинства самая смешная реакция: «уверен, что понимаю». Последнее почти безнадёжно. Или так: последние почти безнадёжны; мы, слава Богу, к ним не относимся.

XII. ЛЮБОВЬ К НАРОДУ

Любовь Пушкина к народу включена во все учебники. О ней знают и дети, и начальники. Известный пушкинист — президент Ельцин (привет тов. Сталину, корифею языкознания) однажды даже написал эпитафию, надгробное слово, хотя в книге оно официально и ошибочно названо «напутственным». Внимайте!

Напутственное слово Президента
Российской Федерации Б.Н.Ельцина

Дорогие читатели!

Имя А.С.Пушкина бесконечно дорого России. С раннего детства мы входим в мир поэта и в течение всей своей жизни читаем и перечитываем его произведения, восхищаемся яркостью образов его героев, наслаждаемся богатством языка, преклоняемся перед его гением.

Страстный проповедник добра и справедливости, А.С.Пушкин стал символом России (пропустив вперёд Сталина). Превыше всего поэт-гражданин ценил свободу. И нам, выбравшим путь свободы (а заодно сперва Ельцина, а потом Путина), А.С.Пушкин сегодня особенно близок и дорог.

Он любил жизнь, Россию, любил нас, сегодняшних (за что Пушкин любил нас сегодняшних, Ельцин не написал, забыл). Эта любовь издавна питает тот патриотизм, который спасал наше Отечество в самые тяжелые моменты его истории.

Б.Ельцин
«4» ноября 1996 года

«Напутствие» президента Ельцина в книжке с картинками (без прозы и стихов).

В этом напутственном слове всё прекрасно: и душа, и тело, и одежда (Чехов), и, конечно, мысли. Никто не может объяснить, зачем число 4 взято в кавычки и почему нет исходящего номера.

Вообразите! Любовь Пушкина к нам сегодняшним питает тот патриотизм, который не раз спасал и пр. Ужас! Значит, если бы Пушкин нас не любил, то и спасительному патриотизму было б нечем питаться. Вдобавок, значит, есть какой-то не тот патриотизм, неспасающий.

«Наслаждаемся богатством языка» — неужели? Чтоб наслаждаться музыкой, надо иметь слух, чтоб любоваться картиной — зрение. Какое на хрен чувство языка у сочинителей таких идиотских напутствий?

Если бы не подпись президента России, то и чёрт бы с ним, с этим напутствием; мало ли глупостей на свете. Но тут два существенных обстоятельства: а) полное академическое собрание сочинений; и б) президент.

Напутственное слово говорят в начале пути. Отправляется ли корабль в дальнюю экспедицию, отправляется ли юноша навстречу судьбе… Было бы логично, если б напутствие президента было напечатано в первом томе. Но оно напечатано в последнем, в 18‑м. Вдобавок в этом томе вообще нет стихов Пушкина, нет и прозы. Это дополнительный том — в нём только рисунки, которые Пушкин делал на полях рукописей: чьи-то головки, какие-то собачки, черти, птички…

...Однажды некая девица пела Вяземскому романс на стихи Пушкина и сделала смешную ошибку в знаменитой «Чёрной шали». Спела «Однажды я созвал нежданых гостей» (вместо «весёлых»). Вяземский в письме к Пушкину назвал это словосочетание «самое нельзя прелести» — то есть лучше не бывает.

В эпитафии Ельцина (которое ему сочинила придворная шантрапа) самое нельзя прелести «Пушкин любил нас, сегодняшних». Кроме совершенного идиотизма и анахронизма тут в наличии ещё и некая постоянная-вечная-несомненная любовь поэта к народу.

Теперь Ельцин и сам (из непостижимого далека) любит, наверное, нас, сегодняшних, всех сразу. О любви же Пушкина к нам, вчерашним, спросим самого Автора. Он ответит искренне — стихотворением «Поэт и толпа». Ведь он исповедался в своих стихах, невольно.

ПОЭТ И ТОЛПА

Procul este, profani.
Прочь, непосвященные (лат.)

Поэт по лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал.
Он пел — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.
И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поёт?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведёт?
О чём бренчит? чему нас учит?
Зачем сердца волнует, мучит,
Как своенравный чародей?
Как ветер, песнь его свободна,
Зато как ветер и бесплодна:
Какая польза нам от ней?»

Кто этот бессмысленный народ? Кто эта чернь тупая? Крепостные рабы? Продолжим цитирование, а потом разберёмся.

ПОЭТ.

Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий,
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы всё. На вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.
Ты пользы, пользы в нём не зришь.
Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?
Печной горшок тебе дороже:
Ты пищу в нём себе варишь.

«На вес кумир ты ценишь бельведерский…» Это Пушкин, что ли, с крепостными спорит про ценность статуи Аполлона? Чтоб ценить на вес скульптуру, надо minimum знать, что она существует, знать слово «скульптура», да хорошо бы и про Аполлона. Да ещё б и сообразить, что «кумир Бельведерский» — это та самая статуя и есть.

Чернь тупая — это светская чернь. Чернота света. Тьма. (А сегодня это идиотские хладные и надменные сварливые посты и шлакоблоги.)

Продолжим цитирование, осталось немного.

ЧЕРНЬ.

Нет, если ты небес избранник,
Свой дар, божественный посланник,
Во благо нам употребляй:
Сердца собратьев исправляй.
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы;
Гнездятся клубом в нас пороки.
Ты можешь, ближнего любя,
Давать нам смелые уроки,
А мы послушаем тебя.

Ух ты! Толпа тут впервые в истории учинила не погром и грабёж, а явку с повинной. Перечитайте: народ добровольно сознаётся: «Мы малодушны, коварны, бесстыдны, злы, неблагодарны, сердцем хладные скопцы (кастраты), клеветники, рабы, глупцы, набитые пороками по самое не могу». Напиши Пушкин такое про народ — записали бы в русофобы. Но тут народ сам о себе это говорит, значит, поэт не виноват. (Решение не менее остроумное, чем с благословением Державина.) Дочитаем?

ПОЭТ.

Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!
Душе противны вы, как гробы.
Для вашей глупости и злобы
Имели вы до сей поры
Бичи, темницы, топоры; —
Довольно с вас, рабов безумных!
Во градах ваших с улиц шумных
Сметают сор, — полезный труд! —
Но, позабыв своё служенье,
Алтарь и жертвоприношенье,
Жрецы ль у вас метлу берут?

Да, в те времена поэты (жрецы Аполлона) дворниками не работали. Потом времена изменились. Гениальный русский писатель Андрей Платонов работал дворником. Кто-то говорит, будто это легенда. Ладно. А что скажете про этот документ?

В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда.

26 августа 1941 года.
Цветаева М.И.

Марина Цветаева — великий русский поэт; через 5 дней повесилась — не вынесла нищеты, унижения, отчаяния…

ПОЭТ.

Вам ли, любящим баб да блюда,
Жизнь отдавать в угоду?
Я лучше в баре б----м буду
Подавать ананасную воду!

...Ох, сбился! Это Маяковский. У Пушкина кончается иначе:

Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

                                                 1828

И молитв? Какое неожиданное последнее слово! Это ж не про монаха, не про отшельника. Впрочем, в 1828‑м он в некотором смысле давно отшельник. Всё чаще ощущает себя в пустыне — хоть и в столице.

— Вся Россия читала Пушкина!
— Конечно! Он же гений!

Вся Россия в 1826 году — 50 миллионов человек. Дворян — почти миллион. Обычный тираж книги известного автора — 600 экземпляров, 1200 — большой успех.

Тираж Первой главы «Онегина» — 2400 экземпляров. Не распродан. Тираж Второй и всех остальных — 1200.

Двести штук оставим мещанам. Выйдет, грубо говоря, одна книжка на тысячу дворян. 0,1% — одна десятая доля процента.

Что ж это за аристократическое общество, если даже новая вещь невероятно знаменитого Пушкина выходила тиражом 1200. Он был дважды знаменит: как блистательный поэт и как политический ссыльный. Опальный — это всегда привлекает; его произведения — почти запретный плод; его поэма считается непозволительно эротичной; отцы прячут «Руслана и Людмилу» от дочерей и даже от жён; гонимый, близкий к декабристам, чудом избежавший каторги; принятый и (невероятно!) обласканный императором; дуэлянт, картёжник, волокита; Автор безумно смелых и чудовищно жестоких эпиграмм; и — 1200 экземпляров хватало на всю Россию.

Даже если одну книжку читает семья в пять человек, то и тогда получается всего лишь 6 тысяч читателей.

К кому он постоянно обращается? К русскому народу? Но крепостные неграмотны. Где ж они его услышат?

Он обращается: а) к грамотным; б) к читателям поэзии, а не лубка; в) к покупателям. Итого — к одному из десяти тысяч.

Пушкин читает стихи в своём кругу. Дворяне, аристократы — они же и покупатели. Трудно поверить, но половина дворян были неграмотны, для многих русский не был родным.

А.М.Тургенев (1772–1863), важный чиновник, пишет в мемуарах: «Я знал (в конце ХVIII века) толпу князей Трубецких, Долгоруких, Голицыных, Оболенских, Несвицких, Щербатовых, Хованских, Волконских, Мещерских, — всех не упомнишь и не сочтёшь, — которые не могли написать на русском языке двух строчек».

А в книге Сергея Сергеева «Русская нация» приводится следующий факт. Даже в конце 1830-х в семействе князя М.Н.Голицына, по воспоминаниям служившего там учителем его детей С.М.Соловьёва, «все, кроме прислуги, говорят по-французски; и молодых французиков, то есть княжат, я обязан учить чуждому для них, а для меня родному языку — русскому, который они изучают как мёртвый язык». (Мёртвые языки — латынь, древнегреческий.)

«Чернь тупая», «бессмысленный народ», «безумные рабы» — все это сказано не о безграмотном «народе», а о невежестве грамотных. (Если вы сейчас подумали о сегодняшнем дне, значит, проводить параллели не стоит, вы их сами уже провели.)

Дядя Онегина — характерный пример. Приехав в его дом

Онегин шкафы отворил:
Нигде ни пятнышка чернил;
В одном нашёл тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года:
Старик, имея много дел,
В иные книги не глядел.

«Имея много дел»? Дела, мешающие старику читать, перечислены:

...деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил.

Тех же правил держался папа Татьяны.

XIII. ПРОСТАЯ РУССКАЯ СЕМЬЯ

...Непонимание разное бывает. Причиной непонимания может быть невнимательность, беглое чтение. Или незнание; например, по неграмотности. Знал бы буквы — прочёл бы и всё понял. А бывает, что ваше непонимание запланировано автором. Так сочинители детективов (и для нашей работы это очень подходит) делают всё, чтоб читатель до последней страницы не догадался, кто убил.

Всякое бывает. Кросс Татьяны не заметили, хотя он есть, написан чёрным по белому. Не заметили чрезвычайно наглядно описанного пароксизма страсти, случившегося с нею…

А как заметить ненаписанное? Это не шутка, не парадокс. Вот простейший пример. Слова «ссылка» в «Онегине» нету. А в понимании читателя? Пушкин сделал всё, чтобы его ссылка Эверестом (или хоть Казбеком) торчала из текста. «Но вреден север для меня…» «Придёт ли час моей свободы…» и ещё множество откровенных намёков на царский гнев. Опала формально отсутствует в романе, но давно и туго вбита в школьные учебники.

А если ни в романе, ни в учебнике нету, то кажется, будто нету вообще. Но это ж не так. Нептун и тем более Плутон не видны на небе даже в самую ясную ночь, не было их и в учебниках астрономии. Обе планеты открыты на кончике пера. Их сперва вычислили на бумаге и только потом, много позже, сумели разглядеть в телескоп. Плутон увидели только в 1930‑м, спустя полвека после того, как вычислили. Но планеты же были; миллиарды лет болтались незамеченными.

...Что Таня пылкая, наивная, а Евгений ледяной, опытный — это написано прямо. Что он всю дорогу молчит, хотя заявлен краснобаем, тоже видно, хотя и не с первого взгляда (да и не со второго). В одной из тех крайне редких речей, где Онегин произносит больше дюжины слов подряд, он слегка высокомерно отзывается о семье Татьяны:

Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор…

Он прав — семья совсем простая. Но сегодня, пожалуй, стоит уточнить: простая дворянская русская семья. Или: простая дворянская русская семья рабовладельцев.

Отец Татьяны. Дмитрий Ларин, был бригадиром (промежуточный военный чин между полковником и генерал-майором). Не читал ничего никогда. Не верите?

Отец её был добрый малый,
В прошедшем веке запоздалый;
Но в книгах не видал вреда;
Он, не читая никогда,
Их почитал пустой игрушкой.

Мать Татьяны. Раchеttе, Паша (Прасковья?). Кому-то кажется, будто мама Тани читала французские романы. Эта иллюзия существует исключительно потому, что образованные советские и постсоветские русские люди когда-то читали или где-то слышали о том, что Ларина-мать любила какого-то французского или английского то ли писателя, то ли романного героя, не то Грандисона, не то Ричардсона. Вот, мол, доказательство её литературного вкуса:

Жена ж его была сама
От Ричардсона без ума.

Ау, товарищи! — писателя-то она любила понаслышке.

Она любила Ричардсона
Не потому, чтобы прочла,
Не потому, чтоб Грандисона
Она Ловласу предпочла;
Но встарину княжна Алина,
Её московская кузина,
Твердила часто ей об них.

Понятно? Не читала!

Сестрёнка Оля тоже ничего не читала. Даже стихи Ленского, своего ненаглядного жениха! Пушкин сообщает:

Владимир и писал бы оды,
Да Ольга не читала их.

Татьяна читала много, но что? Автор исчерпывающе точен и строг:

Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И выражалася с трудом
На языке своём родном.

Все привыкли и к этим стихам, и к тому, что Пушкин — гений; не замечают, как он коряво написал. «Она по-русски плохо знала» — это Пушкин нарочно, это насмешка и над героиней, которую он передразнил, и над читателем. Правильно: «она плохо говорила по-русски» либо «она плохо знала русский» (язык). А выражение «по-русски плохо» употребляется для обозначения халтуры. Например, она по-русски плохо укладывала асфальт.

По-русски плохо знала — значит, не только журналов, но и романов русских не читала. Читала французов, типа глянец, лямур-тужур-гламур.

А теперь — внимание!

XIV. БЕЗ СЕМЬИ

Кроме мамы Полины, сестры Ольги, няни Филипьевны с внуком и могилы отца у Татьяны есть в Москве тётка Алина и другие тётки, двоюродные сёстры… Куча народу, и у всех повадки, привычки, характер, биография. Маму за папу выдали против воли, она сперва бесилась, потом смирилась.

Сестра Оля поплакала немножко, когда Ленский погиб, но очень скоро вышла за красавца-улана. Про няню целый роман: сколько ей было, когда её замуж выдали; муж моложе, свекровь-ведьма; у нянькиного мужа даже имя есть — Ваня!

У Онегина никого. Совсем пусто.

Отец умер, не сказав ни слова; имя неизвестно. От него не осталось никакого следа, даже могилы (а отцу Татьяны на кладбище поставлен памятник с надписью, и Ленский там грустит).
Матери у Евгения нет и не было, она не упоминается вообще.

Ни брата, ни сестры, ни тётки — ни души. Даже свою няню Пушкин подарил Тане.

Всего-то у героя и есть, что в начале Первой главы полумёртвый, а в конце её — уже совсем мёртвый дядя (который, похоже, понадобился исключительно затем, чтобы сослать Онегина в деревню).
Мало того что Онегин почти немой. Он вдобавок круглый сирота.

У Татьяны — все говорящие. У Онегина только бонна, гувернёр, мёртвый дядя. И все молчат, ни слова.

Таня — Татьяна Дмитревна Ларина! Сестра — Ольга Дмитревна Ларина! А у Евгения даже отчества нет, подкидыш.

Я не мамина! Я не папина!
Я на улице росла!
Меня курица снесла!

В правильных романах, где есть Он и Она, — описаны и семейная жизнь каждого, и родители обоих. Родители Гринёва и Маши («Капитанская дочка»), родители Алексея Берестова и Лизы Муромской («Барышня-крестьянка»), Дубровского и Маши Троекуровой…

Ленский — брюнет «и кудри чёрные до плеч». Татьяна бледная, Ольга румяная… А Онегин? Рост? цвет волос? цвет глаз? — ничего.

Нет лица; небывалое явление для классической мировой литературы.

Знаем внешность Дон Кихота, Пьера Безухова и графа Монте-Кристо, князя Мышкина и четырёх братьев Карамазовых, про Пиноккио (Буратино) и говорить нечего. А у Онегина внешности нет. Так бывает разве что, когда писатель делает главного героя рассказчиком своей собственной истории (Гек в «Приключениях Гекльберри Финна»).

Главный герой без речей. Без друзей (Ленский «от делать нечего» — не в счёт). Без родни. Без любовниц (вроде бы куча, а ни одной нету). Без лица.

Слишком много для простой случайности.

Продолжение следует.

Оригинал

Читайте также:

Юлия Калинина — Заголовок в газете: Детский сад среднего возраста; заголовок на сайте — День в бесполом детском саду, где нет «мальчиков» и «девочек»

Марина Райкина Армен Джигарханян в больнице: «Негде спать, Виталина не отдаст ничего»

Светлана Самоделова — Пенсионер объяснил, зачем попросил у Путина гроб в подарок

Анастасия Родионова — Надувная Ксения Собчак: после выборов лопнет и улетит на курорт

Собчак предлагает сосать пустышку

Поздравляем: Ксения Собчак — кандидат в президенты России. По зову души или по вызову из Кремля? Ответа не знаем. Официальным заявлениям не верим.

Ничтожное число доверчивых, конечно, есть. Но их ещё меньше, чем тех мужчин, которые верят, когда слышат: «Ты у меня второй» (вариант: «Первый после мужа»).

Упорно говорят, что её выдвижение придумали в Кремле, чтобы повысить явку. Если так — эти политсантехники не тем местом думают. А это «не то место» если у кого-то и думает, то только о деньгах. Никаких идей. Никакой политики. Никакой программы. Ничего.

Ничего, что может вызвать уважение.

Эта затея повысит неявку. Эта затея повысит отвращение к выборам. Политсантехники придумали для девушки (как им сдуру кажется) гениальный ход, и она всюду твердит эту формулу: «Голосуйте за меня все, кто против всех!»

Люди, которые голосуют против всех, — не дураки. У них хватает ума, чтобы понимать, почему им не подходят предложенные в бюллетене кандидаты. Неужели эти умные, которые против всех, пойдут голосовать за дочку Собчака и Нарусовой? С чего вдруг?

Если человек действительно против всех, неужели он пойдёт голосовать не пойми за что?

А если человек на выборы не ходит, то уж точно Ксюша его задницу от дивана не оторвёт.

Известность — одно, любопытство — другое, идти на выборы и голосовать — совсем третье. Хотите пример?

Павленский прибил свою мошонку к Красной площади. Известность — да, получил. Но сделайте его кандидатом в президенты — люди за него голосовать не пойдут. Собчак известна, но это не та известность, которая вызывает доверие и энтузиазм избирателей.

Она пользуется успехом, но не у всех молодых, а у тех, которые умом не блещут, на выборы не ходят. Стоит ли рассчитывать, что молодые дуры повысят явку?

Выдвижение Собчак взбудоражило прессу. Наконец-то шикарная новость среди бесконечной Сирии-Украины-коррупции-Америки, среди бесконечного и постылого бу-бу-бу.

Но увеличился ли интерес к выборам? Не к скандалу с девушкой 36 лет (по её собственному предвыборному признанию), а к выборам?

Интерес к выборам бывает только в одном случае: если исход хоть малость непредсказуем. Если же исход известен заранее — интереса нет и быть не может. И ничто его не повысит.

Появление же Ксюши-против-всех только увеличит отвращение к спектаклю. Такой «кандидат» добавляет выборам позора, а не интерес.

Публика готова смотреть на позор по телевизору. Но идти голосовать — то есть участвовать в позоре — нет.

Перед нами наглядная, недавняя и собственная (не импортная) история. В 2004-м победа Путина на президентских выборах была столь же очевидной, как теперь. Поэтому даже Жириновский не стал участвовать — выставил на позор своего охранника. И сам этот факт — кандидат-охранник — позорил выборы президента России.

Кремлю для красоты нужен был «демократический кандидат». Но поскольку шансов не только на успех, но даже на «приличный процент» не было, то Немцов отказался, Явлинский отказался (умнее был)… Согласилась Хакамада.

Таким образом Кремль предложил оппозиционерам сосать пустышку. Наша заметка в «МК» так и называлась: «Сосать пустышку». Для младенцев годится — во рту что-то есть, можно чмокать. Но сытости не возникает; и даже грудной выплёвывает пустышку и орёт: требует натуральную грудь.

Вот цитата из заметки про пустышку 2004 года:

Хакамада и Глазьев участвовали в президентских выборах в роли «демократического кандидата», хотя всем было ясно, что никаких шансов ни у кого, кроме Путина, нет. И значит, все остальные «кандидаты» (включая охранника Ж.) работают исключительно на повышение явки. То есть помогают Кремлю. По-русски это называется «подмахивать».

Но тогда подмахивать взялась всё же политик, лидер «Союза правых сил», а эта? Хакамада хотя бы пыталась создать иллюзию, давала пустые обещания: мол, сперва изберите меня президентом, а потом я вам расскажу, кто виновник гибели заложников в «Норд-Осте». А эта никаких иллюзий ни у кого не вызывает; хотела бы дать, да нечего.

Результат (для Кремля — побочный, для думающих людей — печальный): стране и миру будет предъявлен провал условно либеральной условно интеллигенции — вот ваши полтора процента, никому вы не нужны.

А девушка известность свою, конечно, увеличит и денег, конечно, заработает. Даром только птички поют.

АНЕКДОТ ДНЯ

Я настолько стар, что помню те времена, когда Собчак и Клинтон были мужиками.

Оригинал

Читайте также:

Юлия Калинина — Заголовок в газете: Детский сад среднего возраста; заголовок на сайте — День в бесполом детском саду, где нет «мальчиков» и «девочек»

Марина Райкина Армен Джигарханян в больнице: «Негде спать, Виталина не отдаст ничего»

Светлана Самоделова — Пенсионер объяснил, зачем попросил у Путина гроб в подарок

Анастасия Родионова — Надувная Ксения Собчак: после выборов лопнет и улетит на курорт

16 октября 2017

Журавли пролетели

«Три сестры» — знаменитая пьеса Чехова, режиссеры её любят ставить. И вот они (сёстры) опять приехали в Москву, в Москву, в Москву! На этот раз их привёз Лев Додин, известный режиссер. Показали их нам в минувшие выходные.

Журавли пролетели
Справа — Тузенбах

На сцену выходит влюблённый в младшую сестру Ирину поручик Тузенбах, поднимает голову, смотрит на небо и говорит: «Журавли летят, перелётные птицы, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, всё же будут лететь».

Мысли, бродящие в журавлях, нам неизвестны. Мысли, бродящие в головах артиста и режиссера, неизвестны тоже. На сцене (по пьесе) зима, январь, святки, ждут ряженых. У Чехова написано: «Восемь часов вечера».

Кто когда-нибудь жил в России — знает, что журавли улетают осенью, а прилетают весной. Напрасно Тузенбах смотрит в январское небо, птичек там нет. Кроме того, в восемь вечера у нас зимой ночь, кроме полярной совы, никто не летает.

Лев Додин знаменитость мировая, увенчан орденами и театральными премиями, корифей. Всеобщий многолетний восторг сопровождает его спектакли. Значит, если нам что-то непонятно, мы должны не критиковать, а почтительно спрашивать: «Почему?» Почему у Додина журавли летят в январе, узнать очень хочется.

Совершенно ясно, что его «Три сестры» — это реализм, слава Богу. Ни джинсов, ни бикини, ни кокаина (хотя средняя сестра Маша с виду типичная наркоманка). Реализм: на офицерах мундиры, на плечах погоны, на ногах сапоги; настоящие самовары, настоящие рюмки; настоящий графинчик, из которого наливают реальную коричневую жидкость, изображающую коньяк, и реально её пьют, реально изображая опьянение средней степени.

И вот в этой густой реальности постоянно происходят необъяснимые вещи, чертовщина. Поэтому, если встретите Льва Додина, попросите его (очень вежливо!) снизойти и ответить на несколько вопросов, даже если они ему покажутся наивными до глупости.

Почему три сестры такие старые? Мы не про возраст актрис, мы о героинях. Талантливая актриса в руках талантливого режиссера может и в 50 сыграть 14-летнюю Джульетту. А тут все три актрисы откровенно играют уже довольно-таки поживших дам. Некоторая несуразность этого обстоятельства ясна и самому постановщику. Недаром Ольге вписана (несуществующая в пьесе) фраза: «Мне не так уж много лет ещё». У Чехова она говорит: «Мне 28 лет только».

28 — это конкретика, которая не влезла в реализм, размер не подошёл. А «не так уж много» — каждая может о себе сказать хоть бы и в 90.

Почему Маша (средняя сестра, жена учителя) выглядит истеричной кокаинисткой, не спрашиваем, так решено постановщиком, и такое вполне может быть в результате неудачной семейной жизни. Но почему она по книжке читает «У лукоморья дуб зелёный» — понять нельзя. В России (а на сцене, надо верить, Россия) все с детства знают «У лукоморья…» наизусть.

Почему артист, играя в Чебутыкина, так похож на плохую копию гениального актёра Алексея Петренко? Это случайность? или намеренное убогое подражание — в мимике, в манере захлёбывающейся речи?.. Вместо милого пьяницы-доктора получается сумасшедший старый еврей-аптекарь с пачкой газет в руках. По пьесе Чехова у доктора иногда в кармане газета. Одна. А этот додинский таскает целую подшивку — зачем?

Почему из всех офицеров только подполковник Вершинин в перчатках? И почему он их не снимает? Неужели в реализм прокрался символизм? В мае не снимает; в доме трёх сестёр не снимает; любимую Машу обнимает в жутких чёрных перчатках… Что у него с руками? экзема?

Самое большое (и рискнём сказать: всеобщее) недоумение вызывает зимний наблюдатель перелётных птиц Тузенбах. Впервые публика увидела пожилого, плешивого поручика с оплывшим лицом. Конечно, можно застрять в поручиках до пятидесяти лет. Но тогда горячие мечты и пламенные речи о труде, о приближающейся буре выглядят несуразно, смотреть неловко. На Тузенбаха, даже когда он молчит, смотреть неловко. Он выглядит как типичный глупый немец из тех советских фильмов, которые режиссер Додин видел когда-то в юности. Над таким немцем издевался советский разведчик («Подвиг разведчика»): «Терпение, Штюбинг, и ваша щетина превратится в золото!», «Вы болван, Штюбинг!» (Тут опять мы не про артиста, а про персонаж. Для гримёра нет ничего проще, как на лысого надеть парик, волосатого сделать лысым, курносого превратить в Сирано.)

Сценический поручик реально глуповат. Он влюблён в Ирину, которая говорит басом и взасос целуется со штабс-капитаном Солёным. Один раз — по его инициативе, а другой раз — по собственной. И это случай даже более редкий, чем зимний пролёт журавлей. До Додина Ирины с Солёными не целовались.

Как насмотришься таких сцен, начинаешь хуже относиться к реализму. Особенно, когда наступает момент, где Ирина должна произнести чуть ли не самую знаменитую реплику русского театра: «В Москву! В Москву! В Москву!»

У Чехова в этом месте написана ремарка «тоскует». У Додина она тоскует так: валится на сцену, лежит, шевелится и ревёт на низких частотах, как медведь, когда он весной выгоняет пробку. Жуткое дело.

Вроде бы мелочь: старый глухой Ферапонт (посыльный с реальным пирогом от начальства) сидит на именинах Ирины — за господским столом, да ещё не сняв шапки-ушанки (он, что ли, не русский?). Кто его туда усадил? С какой стати?

…Высокая благородная идея в этом спектакле, конечно, есть. То есть должна быть, не может не быть. Но казусы реализма мешают сосредоточиться на идеализме. Так бывает. Когда жрут комары и болят зубы — музы молчат.

Вопросов к Додину столь много, что все их задать никаких сил не хватит. Да и газета не резиновая. На прощание — самый простой.

В доме сестёр слышны звуки скрипки. Опытная Маша поясняет подполковнику: «Это Андрей играет, наш брат».

Скрипка смолкает, в гостиной появляется Андрюша. Рубашка, жилетка, галстук второй половины ХХ века и — в пальто с меховым воротником.

Жутко интересно узнать, зачем барин в своём доме, в кабинете, в мае играет на скрипке в зимнем пальто? Впрочем, там все в пальто.

1457012

Читайте также:

«Путин и Аркадаг: визит президента в Туркменистан поразил контрастами»

«Свободу нашей «Раше Тудэй»: принципы важнее содержания»

«Трудная миссия нового президента РАН»

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире