minkin

Александр Минкин

15 октября 2018

F
15 октября 2018

Очнись, дурак

Ракеты падают у Рогозина, а на допрос вызывают Навального. Думаешь: дураки они что ли?

Но вспоминаешь, как танки стреляли по школе в Беслане… Танки – по детям, огнемёты «шмель» – по детям; и никто за это не ответил…

И говоришь себе: очнись, дурак, всё логично.

25 лет назад в Москве случилась гражданская война между президентом и парламентом.

В предыдущей фразе правильно названы лишь место и время. Остальное совсем неправильно. Граждане в той войне практически не участвовали.

Россия потеряла 25 лет
фото: Алексей Меринов

«Президент», «парламент» — красивые солидные слова, абстракция. Президент и парламент (по идее) должны действовать в интересах народа. А в реальности это были Ельцин и Хасбулатов. Ну и кто из них действовал в интересах народа? Они боролись за свою власть, а вовсе не за нас.

Люди колебались. Кто был за Ельцина, кто — за Хасбулатова, кто — против обоих. Многие были за Ельцина только потому, что считали Хасбулатова ещё худшим. Так и говорили: «Надо выбрать меньшее зло» — забывая, что как только выберешь меньшее зло, оно немедленно становится большим. После битвы поле боя принадлежит мародёрам.

Теперь видно, кто выиграл на той войне. Вот они — в списке Forbes, в Думе, в правительстве, в губернаторах, в руководстве госкорпораций.

Теперь видно, кто проиграл. Медицина вместе с врачами, учителя вместе с образованием, наука вместе с учёными, инженеры вместе с производством…

После победы 1993 года (всего через год) власть устроила Первую Чеченскую войну, которую обещала кончить быстро, дёшево, бескровно. Как сказал министр обороны: «Одним полком ВДВ за два часа».

Кто победил? Если вам кажется, что Чеченская война закончилась, — вы и скажите, кто победил. Русские ли ходят хозяевами по Грозному или чеченцы ходят хозяевами по Москве?

…Белый дом ещё дымился, а журналисты, выполняя свой долг, уже писали о событиях, которые в те дни были в центре внимания всей планеты. Ниже вы прочтёте то, что было написано по очень горячим следам — в ночь с 4 на 5 октября 1993. Резкость выражений тогда никого не смущала.

ПОБЕДИЛИ…

Начинаем проигрывать

У нас (всё еще наивных) радость — Победа! У нас эйфория — теперь заживем!

Держи карман.

Гораздо больше радуются опытные люди. Ликуют. Какие открылись вакансии! Какая предстоит дележка! Освободились роскошные кабинеты! квартиры! мантии! должности!

Не верите? А как после августа-91 пособники ГКЧП оказались у власти? Как легко удалось им уволить и сжить со свету действительных борцов с преступным режимом. Как быстро коммунисты стали отцами демократии и отцами народов.

Кто всю жизнь сражался с коммунизмом-тоталитаризмом? Конечно, Кравчук — секретарь по идеологии ЦК КП Украины, ставший первым президентом свободной Украины. Кто сегодня в Туркмении печатает свой портрет на демократических деньгах? Не коммунист ли?

И точно так же — по всей России: в областях, краях, автономиях.

фото: Александр Астафьев

Что нас ждет?

Очередной фальшивый процесс.

Хрущёв не мог справиться со сталинизмом — сам был в крови. Ничем окончился позорный Конституционный суд над КПСС, где коммунисты «судили» коммунистов.

Вообразите: Шумейко судит Руцкого. Вчерашний перебежчик — того, кто опоздал перебежать.

Где были, что делали мятежники — это следствие должно выяснить. Хоть вряд ли захочет. Сработают узы дружбы, звонки сослуживцев: «Ты там не очень-то».

А вот где были, что делали наши министры, руководители МБ (теперь ФСБ), МВД, ЦБ и прочее высокое начальство — это должны выяснить мы. Пресса.

Кто пошел на баррикады, а кто ехал в «Шереметьево-2». Ведь у стольких видел плохо скрытую радость: катастрофа, Россия погибла, можно с чистой совестью лететь в Калифорнию, в Гонолулу (кто где успел построиться). В тоге изгнанника читать лекции «Как мне помешали отвести Россию в светлое будущее».

Опять — как в августе 91-го — ликовали международные бомжи: вожделенное гражданство США, Швейцарии, Франции! Вне очереди! Без квот!

В августе 91-го уже в день победы раздался вопль: «Не устраивайте охоту за ведьмами! Не разжигайте! Прощайте врагов ваших!..»

В результате ведьмы мучили Россию еще два года и два месяца. Ведь с трудом наскребли дюжину ГКЧПистов. Остальные ачаловы-тулеевы благополучно вели Россию. (Тулеев — до «Зимней вишни». — Прим. 2018)

До всякого суда отобрать квартиры у депутатов. Не думая ни о гуманности, ни о законности. Ибо все, что они нахапали, — нахапано незаконно.

Своей деятельностью на благо народа депутаты как-то постепенно поставили себя вне закона. Пусть там (вне) и остаются.

Имена их — в любом списке поименного голосования. Кто — активно, кто — пассивно, но все они играли в команде Хасбулатова-Руцкого. И получали за это большие деньги — многократные зарплаты с премиями и индексациями.

Сажать их не надо. (Кроме прямых преступников.) Выслать и всё. Ведь наши парламентарии так любили вояжи. Кто откажется уехать, значит, честный, денег в швейцарском банке нет.

Мы должны немедленно использовать ситуацию.

Пока нет парламента, пока нет Конституционного суда, необходимо немедленно принять Закон о земле и Закон о суде присяжных.

Наши судьи судить не могут. Они не находили преступными фашистские публикации «Дня» и т.п. Но послушно давали сроки по рекомендациям из КГБ.

Пусть присяжные — независимые, некоррумпированные, не сидевшие с подсудимыми в одном президиуме, в одной сауне, — судят преступников, заливших Москву кровью, пытавшихся развязать Вторую Гражданскую войну в России.

фото: Александр Астафьев

Присяжные решат: виновны ли Руцкой, Хасбулатов, Макашов и др. А судьи-юристы определят меру наказания.

Немедленно принять Закон о люстрации. Человек, выдвигающий себя на государственный пост или в депутаты парламента, должен быть чист. Его досье не должно быть секретом. Стукачи, ворюги, алкоголики не нужны. Их слишком легко шантажировать. Они станут исполнять не волю Закона, а волю тех, кто знает их тайные счета, тайные пороки, тайные преступления.

Если не будет Закона о люстрации (просвечивание), завтра они (все те же, обладающие связями, деньгами, повязанные общими делишками, семейными узами, сотрудничеством с КГБ) пройдут в новый парламент.

Опять начнут свои игры, свою волынку. Опять через полгода устроят Конституционный суд о законности атаки на Белый дом.

Те, кто вчера испугался, завтра будут изображать героев. Чем больше они испугались, тем героичнее станут рассказывать о кровавых битвах. Они будут всеми силами убирать тех, кто знает о них правду.

Мы должны контролировать назначения и перестановки в правительстве. Ибо нам нужно правительство, которое работает на нас, а не на себя. Бюджет — это наши деньги. И мы должны контролировать: кто, на что и по какому праву их тратит.

Мы должны не допустить выборов в новый парламент по карманной инструкции о выборах, удобной лишь для тех, у кого сегодня и власть, и деньги.

Мы не должны позволить, чтобы нам вводили цензуру те, кто не может даже ввести войска.

Должны, должны… «Ест-то он ест, да кто ж ему даст?». Нас, конечно же, не подпустят. «Спасибо. Вы вам очень помогли. Теперь идите, работайте. Не суйтесь не в свое дело. Не мешайте». Мне уже не попасть в те высокие правительственные кабинеты на Старой площади, куда я так легко вошел в два часа ночи. Войска были неизвестно где. Важность и недоступность вождей куда-то временно улетучилась.

Сегодня, когда мятеж подавлен, я могу сказать то, чего не хотел говорить во время боев. Задумайтесь: почему Гайдар призвал в воскресенье ночью мирных граждан на защиту Моссовета? Очевидно, потому, что армия (или какие-то части) не подчинилась или была ненадежна. Власть боялась, что армия покорно отдаст оружие мятежникам так же, как покорно отдала оружие милиция.

К сожалению, милиция оправдала наше мнение о ней. Мы, конечно, и раньше не обольщались. Чего ждать от тех, кто промышляет поборами с коммерческих ларьков и «штрафами» без квитанций. Но чтобы так — напрочь бросить город…

Не было милиции вечером и ночью в разгар мятежа. Милиция отдала оружие убийцам и ушла. Это измена.

Изменили и спецчасти. Куда пропали разбиватели лбом кирпичей, прыгуны с третьего этажа? Это теперь они храбро останавливают журналистов на ночных улицах, грубо обыскивают («лицом к стене! расставить ноги!»), с удовольствием бьют и стреляют — демонстрируют высокую сознательность и верность долгу. Эти аморальные типы исправлению не подлежат. Нужна полная смена МБ (теперь ФСБ) и МВД.

Подчинялась бы армия, не позвали бы безоружных людей.

А звать в бой было трудно. Ведь это Ельцин гарантировал ненасильственные меры. То есть сказал Руцкому и Хасбулатову: делайте что хотите — стрелять не будем. Ему хотелось выглядеть гуманным больше, чем президентом. Число жертв этого гуманизма уточняется.

* * *

Вы прочли текст, написанный 25 лет назад — в горячий момент истории.

Интересно было бы узнать, что вы думаете обо всём этом теперь — в холодную сырую погоду.



Оригинал

1457012

Читайте также:

«В России грядет большая политическая буря»

«Действия охраны Захарченко на видео взрыва поразили эксперта»

«Вступивший в силу закон Яровой чреват грандиозными утечками данных»

Они несколько раз пытали человека в зоне. Видео утекло в интернет. Начался скандал, но в отставку тюремные начальники не подали. И главные не подали, и даже те полусредние, по чьему распоряжению зэков пытали, а пытки записывали на видео для отчёта.

Тюремщики хотят заработать на пытках 16 миллиардов
фото: Алексей Меринов

Если официально, то речь идёт о сотрудниках Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) Министерства юстиции Российской Федерации, а по-русски: тюремщики из министерства Справедливости.

При правильном государственном устройстве даже самые высокие чины министерства Справедливости уже были бы в отставке, а некоторые ожидали бы суда. У нас не так. Первый замдиректора ФСИН заявил, что для борьбы с пытками надо добавить видеокамер в зоны и стоить это будет 16 миллиардов 500 миллионов рублей. Этот высокопоставленный тюремщик объяснил, что сейчас в зонах 117 тысяч видеокамер и 18 тысяч переносных видеорегистраторов. Необходимо добавить ещё 30 тысяч переносных и 35 тысяч стационарных видеокамер. На это — полтора миллиарда. А на хранение видеозаписей ещё 15 миллиардов в год. И тогда наступит гуманность. Наступит законность.

Вопрос: кто будет просматривать сотни тысяч часов съёмки? Сколько надо «смотрящих»? Тюремщики и это рассчитали: им надо взять на работу 5500 сотрудников «для работы с видеозаписями».

Никто не сказал, из кого (из каких слоёв населения) собираются завербовать тысячи «смотрящих». Из правозащитников? Конечно, нет. Пристроят своих жён, племянников, бездельников, алкоголиков… Много ли найдётся умных, честных, образованных, трудолюбивых людей, которые согласятся ежедневно часами смотреть видеозаписи из жизни заключённых — серой, тупой и отвратительной?

А наймут племянников и алкоголиков, то не начнут ли бесчестные смотрящие торговать с палачами? Вот он увидел пытки, остановил видеозапись, пошёл к начальнику:

— Товарищ подполковник, в Ярославской колонии опять пытали.

— Отлично! Тащи сюда. Это им обойдётся миллионов в десять. Не обеднеют; они там с зэков лопатой денежки гребут, а мы тут глаза себе портим.

Если работники честные — за ними не надо круглосуточно наблюдать. Если бесчестные — всякое наблюдение окажется таким же продажным.

Эти миллиарды хотят потратить на муляж честности. Потратить из нашего кармана.

* * * 

Сколько стоит Государственная дума? Если верить бюджету — 10 миллиардов в год. Вопрос: за что мы платим эти деньги? Последние 20 лет Дума только одобряет законы, которые ей присылают на визу сверху (можно было бы добавить «из правительства», но при нашем государственном устройстве смысла в таких добавках нет).

Хорошие это законы или плохие — неважно. Речь о другом: зачем дико дорогая хрень, которая всегда говорит «да»? Зачем светофор, у которого всего одна лампочка — зелёная?

Сколько стоит нашей стране многолетнее содержание Рогозина в разнообразных властных структурах на разнообразных высоких должностях? Где и какую он принёс пользу? (Вместо Рогозина можно было бы написать разные другие фамилии, а он просто сейчас на слуху из-за поисков вредителя, просверлившего дырку в космическом корабле.)

…Власть жутко боится критики. Она не может найти убедительных ответов, поэтому предпочитает затыкать рот критикам. Власть деградировала, поэтому ей — ветхой, хромой, слепой и глухой — надо всё больше денег на костыли, подпорки, слуховые аппараты.

Как только у ФСИН появится на 16 миллиардов слуховых аппаратов, садисты сразу станут гуманистами. Ура, товарищи!

Ещё один вопрос: как ограбить человека так, чтобы он поверил, будто ему сделали подарок? Нам говорят, что на здравоохранение в России тратятся сотни миллиардов в год. В это трудно поверить, если слушать людей — бесчисленные жалобы на плохих врачей, плохие лекарства, плохие больницы, закрытие больниц, нищенские зарплаты медсестёр… Дело в том, что сотни миллиардов тратятся вовсе не на наше здоровье, а на строительство гигантских медицинских центров (которые когда-нибудь, может быть, начнут хорошо работать, а пока строители и кураторы воруют), на покупку новейшей медицинской техники (которая валяется, потому что нет специалистов, умеющих на ней работать и нет расходных материалов), на бесконечную отчётность, которую пишут врачи, вместо того чтобы лечить людей, и которую потом должны читать (читают ли?) какие-то чиновники. Мы не знаем, какая часть бюджета здравоохранения идёт на наше здоровье: 5%, 1,5%? Мы постоянно платим за всё тому самому здравоохранению. То есть оно получает наши деньги и из государственного бюджета, и из наших частных карманов.

* * *

Никакими деньгами не превратишь садиста в гуманиста. Никакими деньгами не сделаешь подлеца порядочным человеком. Никакими деньгами не сделаешь дурака умным. Возможно, Китай нас обогнал именно потому, что там коррупционеров расстреливают, а не награждают орденами за заслуги перед китайским Отечеством.

Оригинал

1457012

Читайте также:

«В России грядет большая политическая буря»

«Действия охраны Захарченко на видео взрыва поразили эксперта»

«Вступивший в силу закон Яровой чреват грандиозными утечками данных»

Сегодня Песков заявил: «Мы (Кремль) не занимаемся поиском людей, идентификаций людей, и мы не спецслужба». Но ведь Путин недавно сказал: «Мы их нашли». И все спецслужбы в распоряжении Кремля.

Потом Песков добавил: «Мы проверили, у меня нет информации, что человек с таким именем (Анатолий Чепига) награждался».

Зайдите на сайт ДВОКУ  — внизу в списке Героев России увидите Чепигу.

Спешите, пока сайт не зачистили.

...Путин, как теперь всем известно, очень внимательно читает Пушкина. Есть у поэта и такие вежливые стихи:

И если службою своей ты нужен для царя,
Хоть умного себе возьми секретаря.


Но это трудный вопрос: может ли (и хочет ли) глупый нанять умного? Имею в виду: может ли Песков нанять умных помощников или это строго запрещено.

2984630

2983396
фото: Алексей Меринов

LХХI. Я — НЕ Я

Я помню это чудное мгновенье,
Когда передо мной явилась ты.
Высоцкий

Южная ссылка, звёздное небо, жаркие ночи. Там непрерывные амуры и гулянки. Там, в Кишинёве, затем в Одессе он начал «Онегина».

С первых же строк романа (который он тогда в письмах и разговорах называл поэмой) Пушкин затеял игру: я — не я. Но отречься от тождества с героем автору никак не удавалось.

Сам сперва выставлял напоказ автобиографичность текста. В Первой же главе вторая строфа кончается известными строчками

Там некогда гулял и я: / Но вреден север для меня1.

Тут всем (тогда) понятный откровенный намёк на ссылку, бравирование положением гонимого. Мало того, издавая Первую главу, Пушкин сделал несколько примечаний. Первое же (про вредный север) — 1Писано в Бессарабии. Это ж не про Онегина, это геопозиция Автора. А в конце Первой главы совсем откровенно:

Придёт ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем10, жду погоды,
Маню ветрила кораблей…
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей11,
Вздыхать о сумрачной России.

К строке «Брожу над морем» пушкинское примечание: 10Писано в Одессе. Адрес письменного стола не имеет значения для романа. Но точное указание места лишь усиливает опасную правду сказанного: «Я в тюрьме; когда ж я вырвусь на волю?!» И ещё более опасное признание: «Я мечтаю эмигрировать!» (Как ещё понять нетерпеливое желание под небом Африки вздыхать о России.)

Вдобавок совсем уж личное примечание про Африку (№ 11) — огромная подробная биографическая справка о прадеде Автора — арапе Петра Великого.

Наполнив Первую главу фактами своей биографии, своими мыслями и похождениями, Пушкин там же начал отрекаться: я — не Онегин:

Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.

Но кто ж ему поверил? Да ни одна собака. Так же, как и заверениям, что Автор якобы прекратил амурные проделки. Помните: Я это потому пишу,/ Что уж давно я не грешу.

Кн. Вера Вяземская — мужу
27 июня 1824. Одесса
...Пушкин слишком занят, чтобы заниматься чем-нибудь другим, кроме своего Онегина, который молодой человек дурной жизни, портрет и история которого отчасти должны сходствовать с автором.

«Отчасти»? — а где ж несходство?

Павел Катенин — Пушкину
9 мая 1825. Кологрив
С отменным удовольствием проглотил г-на Евгения (как по отчеству?) Онегина. Кроме прелестных стихов, я нашёл тут тебя самого, твой разговор, твою весёлость и вспомнил наши казармы в Милионной.

В Четвёртой главе Пушкин рассказал про жизнь Онегина в деревне:

Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчёты погружённый,
Тупым киём вооружённый,
Он на бильярде в два шара
Играет с самого утра…
Онегин жил анахоретом;
В седьмом часу вставал он летом
И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке…
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый…

Не о себе ли написано?.. У Пушкина был младший брат. Кое-где остались его (местами смешные) воспоминания:

С соседями Пушкин не знакомился… Вообще образ его жизни довольно походил на деревенскую жизнь Онегина. Зимою он, проснувшись, также садился в ванну со льдом, летом отправлялся к бегущей под горой реке, также играл в два шара на бильярде, также обедал поздно и довольно прихотливо. Вообще он любил придавать своим героям собственные вкусы и привычки.
Лев Пушкин (брат поэта)

Оценили буквальные совпадения? Не просто ванна, а ванна со льдом; не просто бильярд, а «в два шара»; не просто обед, а «довольно прихотливый»; не просто на речку, а «к бегущей под горой реке». Невольно кажется, что Лев сперва выучил наизусть Четвёртую главу. Так кто угодно может вспоминать.

Приметы тождества Автора с героем разбросаны всюду. Запомнили «Онегин жил анахоретом»? А вот стишок в письме приятелю.

Пушкин — Вульфу
20 сентября 1824. Михайловское
Здравствуй, Вульф, приятель мой!
Приезжай сюда зимой…
Запируем уж, молчи!
Чудо — жизнь анахорета!
В Троегорском до ночи,
А в Михайловском до света;
Дни любви посвящены,
Ночью царствуют стаканы,
Мы же — то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены.

Здесь «жизнь анахорета» — это не про Онегина, а про себя.

LХХII. СИРОТА

В конце Первой главы заявлено: «Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной». А где ж эта разность? Сплошные сходства. Пушкин их перечисляет:

Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар угас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

С трудом нашлось одно различие (Автор озлоблен, герой угрюм), но насколько оно принципиально?

...Есть чрезвычайно важное и очень печальное сходство, о котором прямо не сказано, но заметить которое легко (было бы желание).

Прежде мы уже писали о том, что у Татьяны полно родни: мама, сестра, тётки — все с именами, с биографией, все говорящие, даже няня с именем и говорящая, а ещё могила папы с надгробной надписью

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир
Под камнем сим вкушает мир.

У Онегина — никого. Матери не было (она не упомянута); у безымянного отца (Катенин недаром спросил про отчетство — двусмысленная шутка) вся биография в одном слове «промотался».

Но в поэме есть ещё один круглый сирота: Автор. Пушкин (с разными, но всегда горячими чувствами) вспоминает друзей, любовниц, критиков… Названы: Катенин, Вяземский, Дельвиг, Жуковский, Языков, Чаадаев… Названы актрисы: Истомина, Семёнова; названы подружки: Зизи, Эльвина (от других остались только ножки, зато в очень узнаваемых обстоятельствах). Названы покойный Фонвизин, покойный Державин и бог знает кто ещё. А родных Пушкина там нет. Ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. При том, что все они были живы, когда Пушкин сочинял свой роман. Они читали и видели, что их там нет. И Пушкин понимал, что они это видят. — — Факт жуткий, но большинством читателей не замечаемый, не осознаваемый.

На месте родителей — пустое место.

Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.

Это проходят в пятом классе.

— Дети, у нашего любимого поэта Пушкина была любимая няня-старушка, которую он очень любил. Эти любимые народом стихи он написал, обращаясь к любимой няне-старушке.

Так эти сладкие слюни и остаются — в далёком детстве, в школе, на уроке литературы. И никем не ощущается боль.

«Бедная юность» — это не безденежье, это страдания; рос без родительской любви. «Выпьем с горя» — разве в шутку написано? разве это кокетство? «Где же кружка» — не рюмка, не стопка…

Чуть встанет утром, уж и бежит глядеть: «Здорова ли, мама?» — он её всё мамой называл. А она ему, бывало, эдак нараспев: «Батюшка, ты за что всё мамой зовёшь, какая я тебе мать?» — «Разумеется, ты мне мать: не та мать, что родила, а та, что своим молоком вскормила.
Пётр, кучер Пушкина

В своём любимом, в своём самом главном произведении Автор — сирота. При живых родителях.
У Онегина нет семьи, только привидения, безликие тени: мадам, мусье и дядя-мертвец на столе.

Родители Евгению не нужны, он о них не вспоминал. Они для него не существуют. И для Пушкина. Для полного сиротства он даже свою няню отдал Тане. И всё это — случайно?

Помните, Энгельгардт, директор Лицея, написал у себя в дневнике о Пушкине: «Его сердце холодно и пусто, в нём нет ни любви, ни религии. Может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце».

О родителях Пушкина в стихах Пушкина — ни буквы. Ни в «Онегине», нигде. Там, где у людей родители, — у него мёртвое слепое пятно. Он туда не смотрит. Но это не холод и не пустота. Это выжженное место. И это очень горячее чувство; огонь оставляет пепел.

Пушкин — Жуковскому
31 октября 1824. Михайловское
...Голова моя закипела. Иду к отцу и высказываю всё, что имел на сердце целых три месяца. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся… Чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырём.

Вот в каком состоянии Автор сочиняет Четвёртую главу. Цветы, любовь, деревня, праздность… — безмятежная пастораль.

LХХIII. СВЯТАЯ ЖИЗНЬ

В Четвёртой главе нарисована сельская идиллия:

Прогулки, чтенье, сон глубокой,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая.

Святая жизнь? Вряд ли первые читатели принимали всерьёз эту характеристику. Ну да, Онегин не воровал, не убивал (до Шестой главы). Но в начале ХIХ века все в России наизусть знали список смертных грехов, из коих три тут перечислены. Прочтите столь же внимательно, как курс доллара. Прихотливый обед + бутылка вина (на одного) — чревоугодие; лень, безделье; прелюбодеяние — смертные грехи — вот жизнь Онегина святая. Школьник пролетает по строчкам, не успевая не то что понять, но даже почувствовать иронию.

Черноокая белянка — блондинка. Младой и свежий поцелуй — это нимфетка, а порой — это уж как захочется; хоть трижды в день; ибо это — крепостные, рабыни. Беспечная нега — это ж не скука. Это, скажем вежливо, массаж, или, как теперь пишут в рекламных объявлениях «отдых и все виды расслабления».

Все знали о гаремах. Молодой барин, куча крепостных девок. Это не афишировалось, но и не скрывалось; гарем в то время — норма. У Маши (дочки Троекурова) были дюжины единокровных братьев и сестёр.

Кирила Петрович привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава. В одном из флигелей его дома жили шестнадцать горничных. Окны во флигеле были загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место… Множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирила Петровича, бегали перед его окнами и считались дворовыми.

Пушкин. Дубровский

Троекуров, как видим, умножал число своих крепостных. Его родные дети становились его рабами. И это ничуть не смущало ни юную ангела-Машу, ни старого Дубровского — человека строгих взглядов.

Порой белянки черноокой младой и свежий поцелуй, потом брюнетки краснощёкой, потом шатенки синеокой, потом смуглянки толстобокой, худышки, пышки, все они милашки, — кто под «руку» подвернётся.

...Есть частное письмо с важным признанием:

Пушкин — Вяземскому
27 мая 1826. Псков
В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь.

В Четвёртой свою, а в остальных чью? И что же это за жизнь? Поэтическое романтическое уединение?

Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.

Тут «я» — сам Автор. Да, балы, балеты, рестораны далеко. Но Михайловское — не монашеский скит, не пещеры Псковского монастыря, чуждые всем зовам плоти. Цветы, поля — это понятно. А под каким кустом там спряталась любовь?

Друг Пущин заехал к Пушкину зимой 1824, как раз в момент сочинения IV главы. Они под шампанское обменялись новостями, поговорили о тайных обществах (до выхода на Сенатскую оставался год), потом:

Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и всё было понятно без всяких слов.

Пущин. Воспоминания

Если фигурка «резко отличалась», значит, была приблизительно на восьмом месяце. Одна? Или другие фигурки ещё не так заметно отличились?

Пушкин — Вяземскому
Май 1826. Михайловское
Милый мой Вяземский… Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чём написать целое послание во вкусе Жуковского о попе (что значит этот курсив Автора? Поп или попка? — А.М.); но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сём с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню — хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей богу… Но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болел ли ты или нет; мы все больны — кто чем.

Если «одна фигурка резко отличалась» зимой 1824-го, то значит, весной 1826-го резко отличилась совсем другая фигурка. Арапчата бегали гурьбой по Псковской губернии.

Очень может быть, что в некоторой степени этим объясняется факт: описанный в Первой главе развратник и растлитель, «пожалел» Татьяну (она же была готова на всё). Пушкин эротичен, но ещё и физиологичен.

Люблю я час
Определять обедом, чаем
И ужином. Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок — верный наш брегет…

Брегет — модные тогда карманные часы, которые не только время показывали, но и в назначенный момент издавали приятный тихий звон.

Кроме желудка, есть ещё места, кои властно определяют поведение. Пушкин называет эти звонки «томлением в крови» — точно и, кажется, прилично.

Физика очень действует на лирику. Сытый лев не тронул лань, пожалел волк овечку. Это не пошлости. Или — не более пошлости, чем жизнь.

Онегин пресыщен любовницами, проститутками, крепостными девками. Шевельнулось что-то в душе холодной и ленивой, но настоящей охоты у него нет, а последствия могут быть тягостны. Падшая дворяночка начнёт рыдать, строчить бесконечные письма, смотреть собачьими глазами, полными любви, а ответить на такие взгляды нечем.

Онегин сыт. Сытый не может смотреть на еду. (Луспекаев в «Белом солнце пустыни» с мукой отвращения на лице отталкивает миску с чёрной икрой.) То же с другими видами пресыщения. Воздержимся здесь от пересказывания анекдота про гинеколога, которого судят за вроде бы немотивированное убийство женщины.

...Можно было бы ещё долго спорить о сходстве/несходстве Автора с героем, о нюансах, деталях, но есть железобетонное доказательство тождества.

В Четвёртой главе Пушкин снова описывает технику совращения, помехи (в лице тёток и матерей), вынужденную дружбу с обманутыми мужьями:

Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слёзы,
Надзоры тёток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!

Всё это — Онегин, его «мильон терзаний»:

Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных страстей.
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.

Это IХ строфа Четвёртой главы, но вот её черновик (поздравляю!):

Я жертва долгих заблуждений
Разврата пламенных страстей
И жажды сильных впечатлений
Развратной юности моей
Привычкой жизни избалован
Одним когда-то очарован
Разочарованный другим
Всегда желанием томим
Скучаю ветреным успехом
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье тайное души
Зевоту заглушая смехом
Провёл я много много лет
Утратя жизни лучший цвет.

Как говорил студенту Родиону Романовичу следователь Порфирий Петрович: да уж больше и нельзя себя выдать.

Как видим, Онегин — просто способ не говорить «я». Жалеет ли Пушкин теперь, что не сжёг черновик тогда?

...Только не спешите влиться в толпу, которая в подлости своей радуется унижению высокого.

LХХIV. ЛЁД И ПЛАМЕНЬ

Все описанные тут сходства — телесные, житейские. Пушкин и Онегин — меж ними есть огромная, принципиальная всё определяющая высокая разница. Пушкин — Поэт. Онегин — бездарность.

Пока ножки-ножки, бокалы, котлеты, кулисы, куплеты — Пушкин и Онегин близнецы. Но взгляните, когда Пушкин впервые отрекается от Онегина. Не в конце Первой главы, где

Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной

а в самом начале (на 50 строф раньше):

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.

Почему-то читателям запоминается (близкое и понятное большинству) неумение Онегина разбираться в стихотворных размерах, во всех этих силлабо-тонических дебрях. Но важно здесь совсем иное: Для звуков жизни не щадить.

Это и есть отличие Онегина. Пушкин эту страсть имел и жизни не щадил. Низкие страсти — общие. Высокой — у Онегина нету.

Однажды Евгений попытался

Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его

В результате

Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.

Это уж точно не Пушкин! У Пушкина к 26 годам уже был «Пророк», «Борис Годунов», «Руслан и Людмила», «Цыганы» и половина «Онегина»...

Если из Пушкина вычесть Дар, тогда, наверное, получился бы Онегин. Он бездарь: ничем заняться не умел. А Пушкин рвался в деревню, чтобы работать (в городе — ни одиночества, ни даже покоя). Онегин подыхал со скуки и не делал ничего, только тискал смуглянок да белянок и сам с собою играл на бильярде.

У Пушкина восторг: Поля! я предан вам душой. У Онегина всюду только скука:

Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же

Пушкин — жене
21 сентября 1835. Михайловское
«Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится…»

С Онегиным такого не случилось ни разу. И это не может быть случайностью. Пушкин ни разу не дал Онегину прийти в восторг, улететь в мечтах ввысь (только «внизь» — презренные товарищи, рой изменниц, труп приятеля). А сам улетал не раз — в каждой главе!

Пушкин — Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское
Толпа в подлости своей радуется унижению высокого. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе.

Это цитируют бесконечно, затёрли до дыр, но никто ж не объяснил, даже не попытался: что значит «иначе»? В прошлой части мы спросили: если мерзость сделал великий человек, то воровство — не воровство? подлость — не подлость? Вопрос остался без ответа.

Мерзок иначе — означает, что высокий в этой ситуации неизмеримо виновнее и хуже обывателя (пресловутого маленького человека). При открытии мерзости последнего о ней узнают два с половиной человека; он же никого не интересует.

На высокого устремлены глаза миллионов. Открытие его мерзостей разрушает устои. Недаром толпа радуется: он мерзок, как мы! — ибо подлая толпа как бы получает оправдание своей подлости и разрешение на воровство: «Если кумир таков, то нам и бог велел». И потому мерзок иначе — означает не меньше, а хуже.

А ещё «иначе» означает, что высокий, когда мерзость его становится известна, страдает неизмеримо сильнее обывателя. Ибо он ощущает свою вину гораздо сильнее, чем ничтожный. Кроме страданий по причине заурядной мерзости (которая «как у всех»), он страдает в миллион раз сильнее. Ибо его репутация рушится не в глазах жены и тёщи, а в глазах миллионов. Он падает с огромной высоты, становится притчей во языцех; и сознание, что он сам — из-за минутной слабости, заурядной пакости — погубил свою репутацию — невыносимо, мучительно. Обыватель не знает этих мук.

...Если мы признали, что прав Эпиктет («Нас страшат не дела, а лишь мнения об этих делах»), то вот и ответ. Мерзость высокого осуждается мнением миллионов. Мерзость ничтожества остаётся никому не известной, ибо ничтожный никому не интересен. Да и с какой высоты он пал? — с дивана?

Барон Корф (лицеист, однокурсник Пушкина!) откровенно ненавидел поэта, в мемуарах отозвался о нём жёстко. Тем ценнее его свидетельство.

Ни несчастие, ни благотворения государя его не исправили: принимая одною рукою щедрые дары от монарха, он другою омокал перо для язвительной эпиграммы. Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда и без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в тесном знакомстве со всеми трактирщиками, ...ями и девками, Пушкин представлял тип самого грязного разврата. Было время, когда он от Смирдина получал по червонцу за каждый стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под которыми не стыдно было бы выставить славное его имя, единственная вещь, которою он дорожил в мире, — писались не всегда и не скоро.
Корф. Записка о Пушкине. 1852

Доброе имя — вот что заботило Пушкина сильнее всего.

ПОЭТ

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружён;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Всех ничтожней — значит: мерзок не так, как вы, — хуже! Или так же, как вы, — только чувства острее, переживает мучительнее.

Хладный сон — медицински точно. Анабиоз. Хладный = бесчувственный. Хладный сон — почти вечный сон; кома, душа мертва; хладный труп. Но он же не спит. Душа мертва, а тело действует. Таких много, они негодяи.

Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?

Онегин — суетный искатель наслаждений (Первая глава), холодная и ленивая душа (последняя, Восьмая). А лиры нет вообще.

Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… Товарищ Аполлон, уточните: чего требуете? Чтобы поэт зарезал барашка? Или — себя?

Священная жертва — это сам поэт. В «Онегине» эта мысль выражена от обратного. О герое сказано:

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить…

Нельзя же сказать о себе: «Я имею высокую страсть и готов жизнь отдать ради поэзии».

...Пока гулял в стаде — был простой барашек, шашлык. Священной жертвой барашек становится, только если его режут для Бога.

Аполлон — убийца; он приносит в жертву поэтов и делает так, что поэт сам раскладывает костёр для всесожжения, для самосожжения. Добровольное принесение себя в жертву. По меньшей мере готовность принести себя в жертву. А уж там как получится, как будет Судьбе угодно. Как будет Судье угодно.

«Пророк». Начинается с «я»

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился…
И он мне грудь рассёк мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнём,
Во грудь отверстую водвинул.

Я влачился… мне явился… Невозможно, будучи холодным, писать так — да ещё от первого лица:

Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Он начал «Пророка» в конце июля 1826 — в день, когда узнал, что пятеро повешены. И когда его внезапно и срочно повезли неведомо куда (фельдъегерь не назвал место назначения), «Пророк» лежал в кармане. Не сжёг (хотя многое другое сжёг). А ведь если б привезли на допрос, то обыскали б. И неизбежно истолковали глаголом жги — как призыв к бунту. На что ж ещё разжигать сердца людей?

...Бог приносит пророка в жертву. И не спрашивает человека, хочет ли тот, чтоб его принесли в жертву, хочет ли стать пророком? Бог нападает внезапно, рассекает грудь мечом, вкладывает пылающий огонь… «Ты ж томился духовной жаждою? — Теперь не жалуйся».

Восстань, пророк = прощай покой. А потом будут насмешки, брань, камни. Не будет только одного: пощады.

С тех пор как Вышний Судия
Мне дал всеведенье пророка,
В глазах людей читаю я 
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья.
В меня все ближние мои
Метали бешено каменья.

Не кто-то один швыряет камнями в пророка и не «некоторые», а все. Вся подлая толпа.

LХХV. ДВОЙНИК

Онегин убил Ленского и уехал. Татьяна каждый день приходит в его опустелый дом, с утра до вечера читает его книги:

И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье…
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

Уж не пародия ли он? Это Татьяна сама догадалась или Пушкин ей подсказал? А если Онегин — пародия, то на кого?

Пародия — снижение, насмешка, карикатурная переделка. Случается, остроумные люди пишут автопародии, рисуют автошаржи. У Пушкина в черновиках осталась куча шаржей на самого себя. Автор рисовал себя в виде турка, арапа, женщины, лошади, Данте.

2983398
Пушкин. Автопортреты. В образе Данте, в виде лошади.

Уж не пародия ли он? Пародию создаёт человек. Она внешне похожа на оригинал, но только внешне. Бог создал человека по своему образу и подобию, но Бога, как мы знаем, не получилось.

И вот созданье божье создаёт куклу. Внешне она похожа на создателя, но без божьего дара. Бездарная.

...ничего
Не вышло из пера его…
Ничем заняться не умел…
И снова, преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку…

Душа и ум — не деньги, их не украдёшь. Безнадёжная попытка себе присвоить ум чужой. Холодный, пустой — все признаки куклы. Её можно забыть (как забыл её Автор, и в Седьмой главе Онегин вообще не появился), её можно потерять (об этом когда-нибудь позже), где положишь — там и лежит.

Двойник для того и нужен, чтоб в него плевали, стреляли. Внешнее сходство полное. Внутреннего нет вовсе.

Потому Онегин и немой. А если изредка заговорит, то о ничтожном, желудочно-кишечном («Боюсь, брусничная вода/ Мне не наделала б вреда»), два-три слова. И этим он радикально отличается от чрезвычайно разговорчивого Автора. Речь ведь тоже дар Божий, хотя почти всегда используется нами так же безобразно, как собственная жизнь.

Пушкин в своей поэме — среди шуток, признаний и пейзажей невероятной красоты — сказал так много самого важного о мире, душе и мечтах… Но сказал так легко, что мы этого почти не видим, как не видим мы воздух, хотя дышим им, и умрём без него почти мгновенно. То есть тело останется, но холодное. Так и без Пушкина — кругом холодные тела. Пирсинг не греет.

Продолжение следует.

Оригинал

Маска. Немой Онегин. Часть XVII
Фото: Валерий Мясников

LХVI. ОБЕЩАНИЕ

Часть XV «Элегия» и часть XVI «Женщины» получились грустными (разговор о душевных потёмках всегда тяжёл). Пора что-нибудь весёленькое. Даже в трагедии «Гамлет» есть шутовские моменты (в основном на кладбище).

К сожалению, эта XVII часть никак не похожа на анекдот. В ней раскрывается важнейшая тайна, но весёлой её не назовёшь. Зато обещаю: следующая будет легкомысленная — с куплетами и клоунадой! А пока…

LХVII. ЭПИГРАФ

С волнением приступаем мы к описанию неприметной, но невероятно важной детали романа. Потому что (и забудьте всё, что прежде здесь говорилось по этому поводу) дневник Пушкина есть настоящий роман. По некоторым причинам Автор назвал его «Евгений Онегин», но об этом чуть позже.

Большинству кажется, будто «Онегин» начинается с Мой дядя самых честных правил… Некоторые эрудиты знают, что «Мой дядя» — это начало Первой главы, а сперва идёт посвящение: Не мысля гордый свет забавить…

Но ещё выше — всех первей — стоит эпиграф. Он появился в первом же издании Первой главы в 1825-м. Потом в 1833-м он стал эпиграфом ко всему роману. О нём почти не вспоминают, и на то есть важные причины. Во-первых, эпиграф по-французски; а кто ж у нас способен цитировать наизусть французский текст? Во-вторых, это ж не стихи, и вообще не Пушкин, а «из какого-то частного письма». В-третьих, он какой-то побочный, несущественный, бессмысленный. Что-то про кого-то кому-то от кого-то.

Именно этот эпиграф мы только что назвали неприметной деталью. На глаза он вам попадался не раз, а помните вряд ли.

Pétri de vanitéil avait encore plus de cette espèce d’orgueil quifait avouer avec la même indifférence lesbonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment desupériorité peut-être imaginaire.
                                                                      Tiré d’une lettreparticuliére.

Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того ещё особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, — следствие чувства превосходства, быть может мнимого.
                                                                      Из частного письма (фр.).

Удивительная неприметность. Торчит у всех перед глазами на самом видном месте, и — не виден. Таких предметов много. Вы совсем недавно проходили мимо контролёра в метро или мимо таможенника по зелёному коридору, — можете описать внешность? Кто это был: мужчина или женщина? Сколько их было: двое или трое?..

Набоков в своём огромном, потрясающе подробном «Комментарии» разбирает эпиграф как эстет и полиглот. Долго занимается первым словом эпиграфа Pétri, даёт синонимы, оттенки значений. А смысл всего эпиграфа? У Набокова об этом ни слова. Смысла вроде бы и нет.

Эпиграф ни о чём, пуст. А ведь он должен содержать некую «главную мысль». С одинаковым равнодушием признаваться в хороших и плохих? Но Онегин ни в чём не признаётся. Он вообще молчит. И только раз, обдавая взмокшую Татьяну крещенским холодом, описывает свой дурной характер.

Я, сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнёте плакать: ваши слёзы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.

Однако характер — не поступки. Эпиграф повисает в пустоте. Но ведь абсолютно невозможно, чтобы Пушкин к любимому бесценному «Онегину» поставил пустой эпиграф…
Кроме этого главного эпиграфа, у каждой главы есть свой, отдельный. Вот они (с переводами иноязычных):

Глава I. И жить торопится и чувствовать спешит.
                          Князь Вяземский

Глава II. О. rus!.. Hor. О деревня!..
                         Гораций (лат.)
О Русь!

Глава III. Elle était fille, elle était amoureuse.
                        Malfilâtre.
Она была девушка, она была влюблена.
                       Мальфилатр (фр.)

Глава IV. La morale est dans la nature des choses.
                       Necker.
Нравственность в природе вещей.
                       Неккер (фр.)

Глава V. О, не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана!

                       Жуковский

Глава VI. La sotto i giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui l’morir non dole.

                        Petr.
Там, где дни облачны и кратки,
Родится племя, которому умирать не больно.
                       Петрарка (ит.)

Глава VII. Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?

                       Дмитриев.
Как не любить родной Москвы?
                       Баратынский.
— Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
Где ж лучше? — Где нас нет.
                        Грибоедов.

Глава VIII. Fare thee well, and if for ever
Still for ever fare thee well.

                          Byron.
Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай.
                         Байрон (англ.)

Бросаются в глаза отличия. Эпиграфы к главам лаконичны, а главный — многословный. Все ясные, а главный — мутный, смутный.

Ещё удивительнее: эпиграфы к главам взяты у знаменитых и даже великих людей: Байрон, Грибоедов, Жуковский, Петрарка… А эпиграф ко всему роману — не пойми что, не пойми из кого — анонимка.

Случайность? Нет, эпиграф важного произведения выбирается тщательно, долго, вдумчиво. Если б разочаровался — сменил бы, как менял, убирал и добавлял строфы, убрал «Разговор с книгопродавцем» и посвящение брату, добавил посвящение Плетнёву и письмо Онегина… А размазня продержалась все восемь лет работы и осталась навсегда.

Эпиграф — камертон, который должен настроить читателя на верную ноту. Наша задача: расслышать.

Главный эпиграф к «Евгению Онегину» не только многословный, он многослойный и должен нам сообщить (иногда прямо, иногда намёком) что-то очень важное о главном герое. Давайте разбирать по частям.

«Проникнутый тщеславием…» Тщеславие? У Онегина мы этого не видим. Для тщеславия надо что-то делать: или носить часы за миллион, или стихи сочинять, или иметь любовницу-принцессу. Онегин не делает ничего, ничем не славен. И не желает славы совсем. Другое дело Пушкин:

Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы кажется желал
Печальный жребий свой прославить…
Быть может (лестная надежда!)
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был Поэт!

Пушкин гордится, что его «старик Державин, в гроб сходя, благословил». Подробно рассказывает о своём прадеде, которого усыновил Пётр Великий, — всё это в «Онегине», а сколько ещё такой любви к себе в разных стихах (одно так и называется «Желанье славы») и в прозе…

«Признаваться с одинаковым равнодушием» — кому признаваться? где? в чём?

Признаваться себе? Равнодушие к себе? Ну нет, Онегин себя любит, иначе не помчался бы к умирающему дяде «с больным сидеть и день и ночь… вздыхать и думать про себя: когда же чёрт возьмёт тебя?!» — а ради чего? Ради наследства, ради денег, которые нужны на театры, девок, рестораны и «щётки тридцати родов и для ногтей и для зубов». Не любил бы себя — не стал бы самозабвенно макияжиться.

Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил,
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере.

Равнодушно признаваться как в добрых, так и в дурных поступках — презирать людей и их мнение. Не только не любить ближних, как себя, но откровенно не любить их вовсе. Осудят — ну и чёрт с ними.

«Как в добрых, так и в дурных»... Но что доброго сделал Онегин? Ничего. Ему вообще почти не в чем признаваться; он ничего не делает. Когда был написан эпиграф, Онегин даже Ленского ещё не убил. И не знал, что убьёт. И Автор не знал, не было запланировано.

Единственное, в чём можно упрекнуть Онегина: наставлял рога друзьям и смеялся им в лицо

Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья.

Считал ли он тогда такие поступки дурными? Не похоже. По молодости это его веселило и только. Тщеславие, особенная гордость, чувство превосходства — весь эпиграф о высокомерном пренебрежении. Мол, наплевать Онегину на мнение людей. Но это неправда. История с дуэлью это начисто опровергает.

Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж — он мыслит — в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно: быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шёпот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чём вертится мир!

Он идёт на дуэль только из страха перед общественным мнением, другой причины нет. Мненье? Чьё? «Картёжной шайки атаман» Зарецкий — шулер, пьяница, не раз битый (это позор), сплетник, клеветник, любитель «тайно обесславить» — вот кто формирует мнение, о котором тут речь. В чьих глазах? — всякого такого сброду, олухов, с которыми Онегин и знаться не хотел, — все эти Собакевичи, Маниловы, Ноздрёвы…

LХVIII. ПИСЬМО

В Первой же главе Пушкин категорически отказывается от сходства с Онегиным, а заодно и с Байроном.

Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.

Байрон у Пушкина постоянно на уме; в одном только «Онегине» он упомянут более 10 раз. Но главное упоминание — в знаменитом письме Вяземскому:

Пушкин — П.А.Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское.
Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы… Охота тебе видеть его на судне. Толпа в подлости своей радуется унижению высокого. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе.

Это повторяют бесконечно; кто попало и по любому случаю. Цитата (выдернутая из письма) уже почти двести лет утешает наших гениев всякий раз, как им случится сделать мерзость: «мы же особенные, нам можно».

Иначе? — как это понять? Если ворует гений, то воровство — не воровство? Подлость — не подлость? измена — не измена? Что значит «иначе»?! Поди догадайся. Точного ответа нет. (В другом письме у Пушкина сказано: «Пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница». Все с важным видом повторяют «дьявольская разница». А в чём она? В чём, кроме простой разницы меж прозой и стихами. К примеру, есть пьесы в прозе, есть — в стихах, есть с рифмами, есть без… Ну и где тут дьявольская разница — то есть сверхъестественная? Только в невидимой нам адски сложной работе.)

Однако ж письмо про подлую толпу гораздо больше и по размеру и по сути. Что там ещё?

Пушкин — П.А.Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское.
Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно (
курсив наш. — А.М.), увлечённый восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо* — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди (теперь смотрит по ТВ. — А.М.), записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! (курсив Автора. — А.М.) Врёте, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. — Писать свои Mеmoires (записки, воспоминания) заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью — на том, что посторонний** прочёл бы равнодушно. Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.

* Пушкин имеет в виду «Исповедь» Жан-Жака Руссо, в которой тот описал интимные детали своей жизни. Публикация вызвала скандал.

** Эти посторонние — мы! Мы все. Понимаем (если понимаем) лишь общее абстрактное «ах, измена!». Но для Автора у этой измены есть имя, ужасные (конкретные, а не абстрактные) обстоятельства, не абстрактная «ложь», а конкретные лживые фразы, которые потом годами могут звенеть в ушах…

...Элегию помните? Разве вы волновались, читая, как дева юная во мгле искала Киприду? А Пушкин устроил скандал. Гневное письмо Бестужеву пишет он уже остыв, а первые сутки бегал по Михайловскому воздевая руки, пугая няню, матерно ругаясь. А читая про Зизи — волновались? А вообще, читая «Онегина», хоть раз волновались по-настоящему?

Мы подчеркнули в письме Пушкина ту часть, которую не цитируют почти никогда. Ещё и потому, что обычно берут цитату не из Пушкина, а из сборника «Афоризмы», берут из чужого цитатника — из десятых рук — обрывок про «мерзок иначе». А что дальше — не знают. Бродячая цитата оторвалась от важнейшего смысла: невозможно писать о себе всю правду.

...Даже в хороших светлых чистых чувствах признаться трудно, порой невозможно.

Татьяна пишет своё чудесное письмо именно потому, что признаться лицом к лицу она б не смогла. Она вообще ему ни слова не сказала, кроме финального «нет».

В «Дяде Ване» бедная влюблённая Соня хочет сказать Астрову «я вас люблю», но, умирая от стыда, бормочет:

СОНЯ. Если бы у меня была подруга или младшая сестра, и если бы вы узнали, что она… ну, положим, любит вас, то как бы вы отнеслись к этому?

Она выдумывает себе сестру, потому что признаться прямо для неё — невозможность физическая. У Шекспира в «Отелло» Дездемона хочет сказать мавру «я вас люблю», а получается так:

ДЕЗДЕМОНА. Если бы у вас случился друг и он в меня влюбился, пусть вашу жизнь расскажет с ваших слов — и покорит меня.

Она выдумывает даже не подругу и не сестру себе, а «друга Отелло». Дочь сенатора Венеции увиливает от прямого признания изощрённее, чем деревенская Соня, но их поведение, смысл их слов — один. Хотят сказать о себе, но не могут, стыдно. А разве у них на языке вертится что-то плохое? Наоборот — самое прекрасное. Вообразите же, как стыд запирает уста при малейшей мысли признаться в чём-то отвратительном. Даже не все сумасшедшие на это способны.

LХIХ. НЕ СМЫТЬ

Искренно ли равнодушие, о котором говорит эпиграф? Честны ли признания? Ведь двигатель там указан: гордыня, а она лжёт всегда.

Каждый человек в мире знает, что он хуже любых своих проявлений, хуже самых бесстыдных своих слов. Мы никогда не говорим всей правды о себе. Можно признаться в дурном факте — в подлости, в трусости, в плотском распутстве, но тон всё равно будет лживым. Ваша похвальная честность (вот — вы же каетесь!), лёгкая ирония, бесконечно малая крупица лицемерия отторгнут факт от вас же самих. Никто не подумает, что это ваша натура. Мы делаем вид и часто верим, что привычные наши грехи случайны, единичны, исключительны, а добродетели постоянны; так плохой теннисист скажет про свою обычную игру: «Я не в форме», а редкие победы назовёт нормальными. Не думаю, что нас можно за это ругать. Важно другое: не принять никаких поневоле неполных признаний за исчерпывающую исповедь.

Нам почему-то кажется, что время врачует грехи. Многие люди с улыбкой вспоминают, как они лгали или мучили кого-нибудь в детстве, так, словно это их уже не касается (бывало так и со мной). Но время не уничтожает ни греха, ни вины. Искренним покаянием можно заслужить прощение за совершённый грех. Что же до самого греха — его не смоешь ничем.

Клайв Стейплз Льюис. «Страдание»,
гл.4 «Скверна человеческая».

Многие прощают себя сами. Это легко. Заодно (с тем же успехом) можете сами себе выписать Нобелевскую премию.

...Чужой суд тяжёл, клевета мучительна, но человека (если прав) хоть как-то спасает сознание своей правоты.

«Суд собственный» — совесть. Когда она говорит, спорить бесполезно, адвокаты не помогут, аргументы бессильны. Страшный Суд совести Пушкин описал тогда же. Можно сказать, день-в-день с письмом к Вяземскому — в монологе Бориса Годунова:

Ах! чувствую: ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить;
Ничто, ничто… едина разве совесть.
Так, здравая, она восторжествует
Над злобою, над тёмной клеветою. — 
Но если в ней единое пятно,
Единое, случайно завелося,
Тогда — беда! как язвой моровой
Душа сгорит, нальётся сердце ядом,
Как молотком стучит в ушах упрёк,
И всё тошнит, и голова кружится,
И мальчики кровавые в глазах…
И рад бежать, да некуда… ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Если бы Льюис искал иллюстрацию, то лучшей не нашёл бы.

У Льюиса «вот же — мы каемся». Вот же — Борис кается: «Единое пятно! Случайно завелося…» Ага, случайно заказал убийство.

Какая глубина, какая сила! И какая издёвка над вроде бы кающимся царём. Но чтобы так написать «мысли царя», надо их не по книжкам знать. Это ж не из летописей процитировано. В книгах, летописях, у Карамзина — даты сражений, имена бояр, названия городов, указы и договоры — факты. А тут описание чувств — не из интервью же с Годуновым взято. Тут — мысли, которые гложут Годунова, когда он наедине с собою. Автор этих мыслей — Пушкин.

Это собственные мысли и чувства. Есть выражение «по себе знаю». Многие по себе знают, каково это: мучиться ночами, когда грызёт.

В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья.

Годунов написан в 1825-м, а Воспоминание (про сердечную змею) — в 1828-м. Значит, эта мысль постоянная, не одноразовая, не случайная.

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
Но строк печальных не смываю.

Не смываю? Хотел бы смыть, пытаюсь, но не получается? Или — сознательно оставляю как напоминание, как наказание себе самому?

Автор решился рассказать о том, что его годами преследуют мысли о позорных поступках, вызывающих мучительное отвращение к себе, — целый свиток (реестр). Но назвать эти поступки не может — невозможность физическая. Ибо у такого «поступка» всегда есть жертва, у жертвы — имя. Назвать? — сделать ещё одну подлость, теперь бессмысленную?

Льюис. Грех не смоешь ничем.

Царь Давид. Грех мой всегда предо мною. (Псалом 50.)

Королева Гертруда (Гамлету). Ты повернул глаза зрачками в душу, а там повсюду пятна черноты, и их ничем не смыть!

Пушкин. Строк печальных не смываю.

...Точно на том же месте споткнулся Лев Толстой. Даже не споткнулся, а лбом ударился.

Он был совершенно иным человеком, нежели Пушкин. Толстой к поэзии, к религии, к государству, обществу… — ко всему относился не просто иначе, а диаметрально противоположно. Он упрямо и откровенно отвергал и презирал общепринятые нормы и общественное мненье. Открыто выступил и против царя, и против церкви. Был отлучён от церкви, но не уступил, прощения не просил. Под конец жизни был абсолютно беспощаден к себе…

И вот такой человек попытался написать воспоминания. Не закончил. Но введение написал и опубликовал. (Вряд ли ему было известно письмо Пушкина к Вяземскому.)

Я стал в воображении составлять свою биографию. Сначала я незаметно для себя самым естественным образом стал вспоминать только одно хорошее моей жизни, только как тени на картине присоединяя к этому хорошему мрачные, дурные стороны, поступки моей жизни. Но, вдумываясь более серьёзно в события моей жизни, я увидал, что такая биография была бы хотя и не прямая ложь, но ложь, вследствие неверного освещения и выставления хорошего и умолчания или сглаживания всего дурного. Когда я подумал о том, чтобы написать всю истинную правду, не скрывая ничего дурного моей жизни, я ужаснулся перед тем впечатлением, которое должна была бы произвести такая биография.

Мысль моя всё время обращалась к воспоминаниям, и эти воспоминания были ужасны. Я с величайшей силой испытал то, что говорит Пушкин в своём стихотворении:

ВОСПОМИНАНИЕ
Когда для смертного умолкнет шумный день
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда, —
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток:
И, с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу, и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
Но строк печальных не смываю.

В последней строке я только изменил бы так, вместо: строк печальных… поставил бы: строк постыдных не смываю.

Под этим впечатлением я написал у себя в дневнике следующее:

«6 янв. 1903 г. Я теперь испытываю муки ада: вспоминаю всю мерзость своей прежней жизни, и воспоминания эти не оставляют меня и отравляют жизнь».

Толстой. Воспоминания.

Льву Николаевичу, когда он делал эту запись в дневнике, было 75. Он был почти втрое старше, чем Пушкин (в момент, когда писал «с отвращением читая жизнь мою»), а ужасные воспоминания никуда не делись. Слова Пушкина: мол, гений «мерзок иначе» не утешили бы Толстого; он признаёт невозможность физическую и бросает затею — отказывается от замысла написать о себе искренне.

Поразительный факт: Толстой, начиная свои мемуары, полностью цитирует стихотворение Пушкина. Значит, оно не отпускает его годами. Умри — лучше не напишешь!

LХХ. МАСКА

Это так же просто, как лгать.
Гамлет.

Проблема искренности неразрешима.

Не только на продажу, но и в дневнике! Человек не в силах сказать всю правду даже самому себе и чем отвратительнее эта правда, тем сильнее… с непостижимой силой включается механизм самооправдания. Мозг совершает невозможное. Так человек, спасаясь от бешеной собаки, перепрыгивает пятиметровый забор. А если не перепрыгнет — пропал. Так сошёл с ума Слуцкий — поэт, который не смог найти себе оправдание, когда на Съезде писателей проголосовал за исключение Пастернака. Остальные либо нашли, либо не искали — не чувствовали вины. Возможно, таких было большинство.

Пушкин — П.А.Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское.
Быть искренним — невозможность физическая.

...Вам не нравится, что мы тут сто раз цитируем одну и ту же строчку, одно и то же письмо? Посмотрите на футбольного судью: он 20 раз подряд смотрит — замедленно! — одну и ту же секунду игры, чтобы разглядеть, понять и принять решение (например, о пенальти).

А одни и те же яйца? И в глазунью, и в пирог, и на Пасху — ничего?

Письмо про «невозможность физическую» написано во время работы над Четвёртой главой (где он, по собственному признанию, «изобразил свою жизнь»), но касается оно всего «Онегина».

Письмо это вовсе не о Байроне, а о себе. «Никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая».

Хвалить самого себя неудобно (а ругать неохота, брани и так хватает). Не может Пушкин написать: «Старик Державин меня заметил и, в гроб сходя, благословил». Это было бы глупо (да и зачем давать лишний повод для ядовитых издевательских насмешек?). «Нас» — другое дело. Остроумно найдено это «нас» — меня и мой талант. Так, будто этот талант (муза) — нечто отдельное, как демон Платона.

Ещё глупее (более того — невозможно) признаваться в «мерзостях». Некоторые вполне понятные грехи совершаются не в одиночку. Быть искренним — назвать любовниц, вот уж точно невозможность физическая. А уж постельные подробности… Тогда считалось абсолютно недопустимым демонстрировать «норки нараспашку» (Воннегут «Завтрак для чемпионов» в переводе Райт-Ковалёвой; до femen и pussy оставалось полвека).

И вот тут очень кстати появляется человек, проникнутый тщеславием, и обладающий сверх того ещё особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках. Зовут его Евгений Онегин. Всё, что не можешь сказать о себе, легко можешь сказать о вымышленном герое.

Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

Совершенно невозможно написать «Но вы, блаженные мужья,/ Со мной остались вы друзья». То есть я, Пушкин Александр Сергеевич, сообщаю вам, товарищи, что с вашими жёнами… Так что ли?

Понадобился Онегин, на которого списано всё, в чём нельзя сознаться. И не только потому, что стыдно. Но — главное — будет подло.

Некоторые авторы вместо эпиграфа предваряют своё сочинение заявлением: «Любые совпадения событий и имён с реальными — случайны». Ход простой, понятный, дешёвый и — главное — плохой (так в шахматах называется ход, которым игрок ослабляет свою позицию). Понятно же, что «совпадения» не случайны. Значит, Автор солгал в первой же фразе. И ради чего? Всего лишь, чтоб избежать возможных неприятностей.

...Обладал той особенной гордостью — мы знаем, как она называется. Сатанинская, ледяная. Или — подростковая, Холден-Колфилдская; за внешней бравадой он прячет болезненную уязвимость. И чем уязвимей — тем грубее напускная бравада.

Лотман и другие солидные авторы утверждают, что эпиграф вымышленный. Не было никакого «частного письма». Но если эпиграф не цитата, а выдумка — значит, роман начинается с мистификации. Лейтмотив, камертон, указание, подсказка. Не смог спрятать всех своих ушей под колпак юродивого; торчат. Не смог, да и не особенно хотел. Прыгал и кричал: «Ай-да Пушкин!»

Пружина чести, наш кумир!
И вот на чём вертится мир!

«И вот на чём вертится мир» — это земная ось. Её хоть и не видно, но она есть (однажды Пух её нашёл).

...Эпиграф к «Онегину» — о высокомерном пренебрежении. Мол, наплевать ему на мнение людей.

У Стерна, у своего любимого Стерна, Пушкин прочёл (по-гречески; переводчик ему не требовался) совсем другой эпиграф к гениальному роману «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

Нас страшат не дела, а лишь мнения об этих делах.
                              Эпиктет (греч.)

Прочёл, и сочинил свой — прямо противоположный. Для Онегина? Но если Онегин это Пушкин, то, выходит, эпиграф он сочинил для себя. Ему хотелось бы, чтобы это было так. Но так не было. Письмо Бестужеву про Элегию (время сочинения Первой главы) говорит, что ему крайне важно чьё-то мнение. Даже той (или тех), с кем у него что-то было 4 года назад. Он огорчён, что о нём плохо подумают, — ничего же больше не грозит. А ведь это даже не общественное мнение, а мысль двух-трёх, а то и всего лишь одной-единственной. Равнодушие? Гневное письмо Бестужеву (при всём старании написать сдержанно)... Равнодушия тут и близко нет. Хотел бы быть равнодушным, да не тут-то было, против Эпиктета не попрёшь.

Ось мира — пружина чести. Когда и почему у нас лопнула эта пружина — сейчас не будем.

Пушкин — жене
18 мая 1836. Москва
У меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи ещё порядочным человеком, я получал уж полицейские выговоры и мне говорили: vous avez trompé (
«вы обманули», фр.) и тому подобное. Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона; чёрт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать.

Душа в пятки уходит от одной только мысли о сплетнях и клевете. А мы знать не знаем этого Мордвинова и пр., чьё мнение его так страшило.

Погиб поэт! — невольник чести, —
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света
Один, как прежде… и убит!

Лермонтов. Смерть поэта.

Убийственное, смертельное мнение. Лермонтов не ошибся. Презрение к мнению света у Пушкина, безусловно, было. И ненависть. И отвращение было. Но равнодушия не было. Иначе б не восстал, а — согласно эпиграфу — даже головы не повернул бы в ту сторону.

Главный эпиграф — намёк: Автор пишет о себе, но, чтобы равнодушно признаваться даже в дурных поступках, надел маску.

Отнимите у Пушкина гениальность — получится Онегин.

Продолжение следует.

 

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

Немой Онегин. Часть VII.

Немой Онегин. Часть VIII.

Немой Онегин. Часть IX.

Немой Онегин. Часть X.

Немой Онегин. Части XI и XII

Немой Онегин. Части XIII

Немой Онегин. Части ХIV

Немой Онегин. Часть ХV

Немой Онегин. Часть ХVI

Оригинал

1457012

Читайте также:

Российские военные готовы обнародовать сенсационные данные крушения малайзийского «Боинга»

Во Владивостоке Путин обсудил с Китаем начало войны с США

Экс-сотрудник ГРУ рассказал, кем на самом деле являются Петров и Боширов

Друг президента, генерал армии Золотов наконец-то рассказал народу, для чего два с половиной года назад Путин стремительно создал Росгвардию.

Тогда, весной 2016, её второпях назвали Национальной гвардией. Потом спохватились, что получилась полная тёзка американской, и переименовали в Российскую.

Нам с первой же минуты была совершенно ясна цель создания этой могущественной силовой структуры. В «МК» письмо президенту об этом называлось «Царское войско». Там говорилось:

Национальная гвардия — это охрана не для людей и не против внешнего врага (для которого есть армия). Нацгвардия — это охрана власти от врага внутреннего.

Теперь генерал Золотов, желая до смерти запугать недовольных, даже не понял, что совершил каминг-аут. Он откровенно и добровольно (используя элементы бандитской лексики) раскрыл ориентацию Росгвардии: что-то очень нехорошее делать с недовольными перед строем могучих вооружённых мужиков. Потом вытирать ноги об жертву и перешагивать (через труп?).

Это вам не пытки в СИЗО, в зонах, в спецкомнатах. И не ночью пулей в спину, и не втихаря «новичком». Это публично. Золотов сказал «на плацу». Уж не на Красной ли площади — чтоб начальник видел из окна…

Спасибо за откровенность, г-н генерал. Теперь даже тупые всё поняли.

Женщины. Немой Онегин. Часть ХVI
фото: Алексей Меринов

LХ. ЖЕНЩИНЫ

Противоречий очень много.
Пушкин. Евгений Онегин.

Знаменитое начало Четвёртой главы наизусть знают даже те, кто никогда «Онегина» не читал. Теперь это затёртая русская пословица:

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей.

Вместо «легче» многие ошибкой говорят «больше». Понятная вещь: нам привычней «больше—меньше», шаблонный антоним сам лезет на язык.

А что в Четвёртой напечатано до этого донжуанского закона, до этих первых слов? Смотрим в книгу — видим авторскую фигу — шесть римских чисел: I, II, III, IV, V, VI — пустые номера.

Больше двух лет пролежала у Автора готовая Четвёртая глава, и когда наконец она вышла из печати в 1828-м, то начиналась сразу с VII строфы про «меньше любим — легче нравимся».

Читатели, видя демонстративно обозначенное изъятие, возможно, грешили на цензуру. Зря. Все первые шесть строф Автор убрал по собственной воле. Онегина там не было вовсе, зато была избыточная откровенность.

В рукописи Четвёртая глава (как потом и Восьмая) начиналась с автобиографии, с воспоминаний. Восьмая — с лицейских лет и Музы (Пушкин писал её с большой буквы, и не напрасно). Четвёртая — с мемуара про амуры. Выброшенные строфы, слава Богу, сохранились.

В начале жизни мною правил
Прелестный, хитрый слабый пол;
Тогда в закон себе я ставил
Его единый произвол.
Душа лишь только разгоралась,
И сердцу женщина являлась
Каким-то чистым божеством…

После этой божественности небожительница немедленно низвергалась прямиком в преисподнюю.

То вдруг её я ненавидел,
И трепетал, и слёзы лил,
С тоской и ужасом в ней видел
Созданье злобных тайных сил;
Её пронзительные взоры,
Улыбка, голос, разговоры —
Всё было в ней отравлено,
Изменой злой напоено,
Всё в ней алкало слёз и стона,
Питалось кровию моей…

Вампиретки… В черновых рукописях есть и отчаянная откровенность:

...И необузданных страстей
Развратной юности моей…

Из шести первых строф Пушкин четыре опубликовал в журнале «Московский вестник» (октябрь 1827) под заголовком «Женщины. Отрывок из «Евгения Онегина»; две остались в черновиках; и Четвёртая глава с тех пор начинается со знаменитой инструкции.

Но над этой расхожей мудростью — и даже выше шести пустых номеров — в Четвёртой главе есть кое-что чрезвычайно важное. А именно: эпиграф. Вы его, конечно, видали; может быть, даже читали; но вряд ли помните. Там по-французски про мораль:

La morale est dans la nature des choses.
Necker.
Нравственность в природе вещей.
Неккер (фр.).

Глядя на поведение людей, можно бы Неккера поправить: мол, безнравственность в природе вещей. И уж больше, чем нравственность, если глядеть на статистику или в телевизор.

Но мы всегда знаем, что нравственно, а что нет. Знаем, даже если сами часто поступаем безнравственно. Значит, эталон существует «в природе вещей», внутри нас. Как в Париже лежат эталоны — метр, килограмм, так и в нас заложен эталон.

Само существование понятия «без-нравственность» говорит, что нравственность реальна; иначе нечего было бы отрицать.

Если мы без чего-то, значит, это «что-то» (у кого-то) есть и чаще всего высоко ценимо; иначе о чём было бы жалеть? Бесправие, беззаконие… Есть право, есть закон. Если есть безыдейный — значит, существуют идеи.

Удивительно (и смешно), этот Неккер — с такими-то взглядами — был министром финансов. Злосчастный Людовик XVI его уволил, а народ так уважал министра, что отставка Неккера стала стартовым выстрелом для Великой французской революции 1789 (не отвлекайтесь, не сравнивайте мысленно век нынешний и век минувший)... — — А похоже на Канта: «Звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас».

И звёздное небо, и внутренний закон были видны задолго до Неккера и Канта (оба умерли недавно, в начале 1804-го). А в I веке (две тысячи лет назад) это было сформулировано так:

Дело закона у них написано в сердцах, о чём свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую.
Апостол Павел, Рим. 2-15.

Обвинение и оправдание — судебные термины. Но этот суд — внутренний, суд собственной совести. Там человек сам себе и прокурор, и адвокат. Внутри часто побеждает прокурор. А судя по делам человека — победил адвокат.

Точно так случилось с Онегиным.

                          ...Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.

Видите, как честно, благородно, умно и трогательно Онегин целый день обвинял себя. Потом встал с дивана, пошёл и убил Ленского. А потом, конечно, опять винил себя, уже годами. Видим его через три года после убийства, в тоске, в одиночестве:

И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним Воображенье
Свой пёстрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.

Это он слышит мучающий голос совести. Но ведь не повесился, а встал с дивана и пошёл домогаться замужней Татьяны… — адвокат, значит, опять победил прокурора.

LХI. ПРИРОДА ВЕЩЕЙ

Нравственность в природе вещей? Похоже, этот закон Пушкин тут напрасно внёс в эпиграф.

Эпиграф — цитата, предпосланная сочинению с целью указать его дух, его смысл, отношение к нему автора и т.д. (Толковый словарь русского языка.)

Эпиграф сообщает важнейшую мысль, главную идею сочинения; иногда прямо, иногда намёком; но всегда это — камертон, который должен настроить читателя на верную ноту (конечно, если слух есть).

А тут императивный постулат про нравственность — выглядит насмешкой. Четвёртая глава начинается сразу с разврата. Две предыдущие главы (II и III) прошли в деревне, Автор соскучился с провинциалками и крепостными девками, стосковался по столичным, и снова — как в Первой главе — учит, как уложить в постель любую. После забавной, хоть и циничной пословицы следующие две строчки забавными покажутся вряд ли; разве что подонку.

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем её вернее губим
Средь обольстительных сетей…

Расчётливо заманиваем и губим ради минутного удовольствия — признание сильное, циничное, бессердечное.

В эпиграфе — нравственность, а всё начало Четвёртой главы — про безнравственность. И Пушкин её не печатает, тянет. (Плетнёв ругается: каприз, хандра.) Наконец (через два года после написания) Автор отправляет её в печать, убрав шесть первых строф.

Убрал, но и того, что оставил, довольно, чтобы противоречие эпиграфу выглядело жутко. (Как если бы человек распахнул не пальто, а монашескую рясу; шок — — от св. отца не ждёшь эксгибиционизма.)

Контраст с эпиграфом не может быть случайным. Пушкин что — не понимал, как его стихи вопиюще противоречат формуле Неккера?

Насмешка? Такое мнение есть.

В сопоставлении с содержанием главы эпиграф получает ироническое звучание… Возможность двусмысленности, при которой нравственность, управляющая миром, путается с нравоучением, которое читает в саду молодой героине «сверкающий взорами» герой, создавала ситуацию скрытого комизма.
Лотман. Комментарий.

Скрытого? А по-моему, напротив, всё открыто, выставлено напоказ. Что до комизма… Да, Автор — насмешник, но тут что-то не похоже. Вроде бы снова, как в Первой главе, описываются любовные похождения, но там всё было весело: и соблазнить, и посмеяться над обманутым мужем. А теперь:

В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает,
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.

Жуткая картина. Не только без любви, но даже без вожделения. Тут даже страстью не оправдаешься. Ну и где здесь нравственность?

Точного ответа по понятным причинам получить невозможно. Да и будь Пушкин жив, не факт, что ответил бы честно — чай, не на исповеди.

Но предположение есть. Лобовое столкновение нравственного эпиграфа с безнравственным текстом — это и есть человек. Он знает, как надо, а ведёт себя, как запрещено. Лобовое столкновение не обходится без жертв. Трагическое несоответствие порывов души и — грешной тягостной, тоскливой земной обречённости: встречаться без радости и ложиться без любви.

...«Нравственность в природе вещей» — эпиграф к Четвёртой главе — 1825 год. «Береги честь смолоду» — эпиграф к «Капитанской дочке» — 1836 год. Одна и та же постоянная мысль, неотвязная.

Береги честь смолоду — главная идея «Капитанской дочки» — заповедь и эталон поведения. Вот Гринёв и бережёт; даже ради спасения жизни не целует ручку извергу. И 18-летняя Маша бережёт — не уступает никому и ничему. Рисуя идеальных героев, Автор невольно признаётся, что и сам желал соответствовать, да не получалось…

В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья…
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слёзы лью,
Но строк печальных не смываю.

Нравственность в природе вещей. И безнравственность в природе вещей. Чего больше? — это каждый пусть сам решит. И не за Неккера, не за Пушкина, а — проще всего — за себя. Попробуйте сделать это ночью, в бездействии ночном, когда ничто и никто не отвлекает — увидите: вам не понравится. Зато в этот момент станут понятны слова «поле битвы — сердце человека» (Достоевский).

Извините, если огорчу, но речь о вашем сердце. Не о Достоевском, не о Пушкине, а о вашем. Когда вы, например, думаете «лучше промолчу» — то для чего «лучше»? Для науки? для человечества? для справедливости? Или просто для собственного удобства? Добавим: не для душевного счастья или хоть покоя, а для личного животного благополучия. Правда?

LХII. ДЫРЯВЫЙ КАРМАН

Взгляды Автора заметно изменились. Если в Первой главе обманутые мужья — всего лишь объект насмешек:

Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья…
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

то в Четвёртой:

...Надзоры тёток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!

Тяжкая — потому что совестно. Трудно глядеть в глаза человеку, с чьей женой ты награждал его рогами. Теперь трудно. Но ведь как-то справляемся с трудностями. И, похоже, все справляются. И ты, как все…

Не надо оправдывать себя ссылкой на «всех». Вполне естественно считать, что, если все так грешны, то грех очень и очень простителен. Если все ученики проваливаются, учитель может решить, что билеты слишком трудны, но вдруг узнаёт, что в другой школе 90% школьников выдержали экзамен. Значит, дело в учениках.

Мы иногда попадаем как бы в «карманы», в тупики мира — в школу, в полк, контору, где нравственность очень дурна. Одни вещи считаются здесь обычными («все так делают»), другие — глупым донкихотством. Но, вынырнув оттуда, мы, к нашему ужасу, узнаём, что во внешнем мире «обычными» вещами гнушаются, а донкихотство входит в простую порядочность. То, что в «кармане» представлялось болезненной сверхчувствительностью, оказалось признаком душевного здоровья.

Вполне может быть, что весь род человеческий — такой «карман» зла, школа в глуши, полк на отшибе. Тут мало-мальская порядочность кажется геройством, а полное падение — простительной слабостью. Есть ли подтверждение тому, что мы в «кармане»? Боюсь, что есть.

Прежде всего, мы просто знаем странных людей, которые не принимают этики своего круга, доказывая тем самым (к нашему неудобству), что можно вести себя иначе. Хуже того, эти люди, разделённые пространством и временем, подозрительно согласны в главном, словно руководствуются каким-то более высоким общественным мнением, которое царит за пределами нашего «кармана». Заратустра, Иеремия, Сократ, Будда, Христос и Марк Аврелий едины в чём-то очень важном. Наконец, даже мы сами одобряем в теории их этику; даже здесь, сейчас, в «кармане» мы не говорим, что справедливость, доброта, мужество и умеренность ничего не стоят, но пытаемся доказать, что наши нормы справедливы, добры и т.д. в той мере, в какой это нам по силам. (У Салтыкова-Щедрина это называется «сократить идеалы применительно к подлости». — А.М.)

Поневоле подумаешь, что известный (но невыполняемый в нашей плохой школе) устав связан с каким-то лучшим миром и, окончив курс, мы сможем узнать впрямую тамошний кодекс. Но и это ещё не всё. Как ни печально, все мы видим, что лишь «абстрактные» добродетели в силах спасти наш род даже здесь, на Земле. Они, как будто проникшие в наш «карман» извне, оказались очень важными — столь важными, что, проживи мы 10 лет по их законам, Земля исполнится мира, здоровья и веселья. Больше же ей не поможет ничто.
Клайв Стейплз Льюис.
Страдание, гл. 4. Скверна человеческая.

(Льюис не только «Хроники Нарнии» сочинил.)

Устали продираться через рассуждения Льюиса? Сочувствую, но…

Надо бороться с дурной привычкой, свойственной тысячам людей, — читать, не думая, страницу за страницей, больше интересуясь приключениями, чем стремясь почерпнуть знания, которые непременно должна дать работа такого размаха, если её прочитать как следует. Ум надо приучить серьёзно размышлять во время чтения и делать интересные выводы из прочитанного; именно в силу этой привычки Плиний (то ли Младший, то ли Старший) утверждает, что «никогда ему не случалось читать настолько плохую книгу, чтобы он не извлёк из неё какой-нибудь пользы». Мне бы хотелось, чтобы мои читатели не пропустили множество занятных и любопытных мест. Мне бы хотелось, чтобы все люди, как мужского, так и женского пола, почерпнули отсюда урок, что во время чтения надо шевелить мозгами.

LХIII. ОБЪЯСНЕНИЕ С ЧИТАТЕЛЕМ

Если вы обиделись или разозлились, читая предыдущий абзац, то напрасно. А точнее: напрасно и не по адресу. О том, что желательно при чтении шевелить мозгами, написал Стерн — английский священник, один из любимых писателей Пушкина. Написал в 1758 году (приблизительно) — и, как видите, слова его не утратили остроты, если спустя 260 лет способны уколоть. (Уколы лечат, хотя когда вам в тыл (южнее спины) втыкают иголку, приятного мало.)

Если я в чём и виноват, то лишь в том, что не выделил цитату ни шрифтом, ни кавычками. Мне слова Стерна так нравятся, что подумал: пусть хоть несколько секунд вы, читая, полагали, будто я сам это сочинил.

Мой «Немой Онегин» набит цитатами под завязку. И есть существа, которые у меня за спиной шипят, будто я цитирую так много, чтобы побольше заработать. (К сожалению, моя зарплата совершенно не зависит от количества букв.)

Ещё один дежурный дурацкий упрек: мол, я цитирую так много, потому что самому сказать нечего, нету собственных мыслей. Что ж, раз уж начал объясняться, скажу и об этом.

Я готовлю куда лучше, чем пишу; гениально делаю плов. Даже узбеки восхищаются. Люди едят и не могут остановиться. Даже балерины обжираются невероятно, точно зная, что потом мучительно и долго придётся возвращать форму. Сотни, а может, тысячи людей ели мой плов, чмокали, нахваливали, просили добавку; и никогда никому не взбрело на ум сказать, что барашка вырастил не я, рис, морковку, лук вырастил не я, масло купил готовое, котёл изготовлен не мною, спички фабричные, специи покупные… Вот ни разу не нашлось такого идиота. Так и с цитатами. Вкусно? — читайте. Невкусно — бросьте; никто ж не заставляет, даже уговаривать не стану. Не нравится — ходи голодный. А обвинения ей-богу надоели.

«Это уж не ново, это было уж сказано» — вот одно из самых обыкновенных обвинений. Но всё уже было сказано, все понятия выражены и повторены в течение столетий: что ж из этого следует? Что дух человеческий уже ничего нового не производит? Нет, не станем на него клеветать: разум неистощим в соображении понятий, как язык неистощим в соединении слов. Все слова находятся в лексиконе; но книги, поминутно появляющиеся, не повторение лексикона. Мысль отдельно никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть разнообразны до бесконечности.

Не согласны? Ну и не надо. Но получается, что на этот раз вы не согласны с Пушкиным. Весь предыдущий абзац, который мне опять-таки столь понравился, что захотелось хоть несколько секунд быть его автором (в вашем воображении), Пушкин написал в 1836. Жить ему оставалось меньше полугода, тупая критика надоела до смерти.

LХIV. ПЬЯНЯЩАЯ ЗИЗИ

А из зала мне кричат: «Давай подробности!»
Галич.

И всё же как понять: почему Автор выбросил 6 первых строф из Четвёртой главы? Эротичные? — Но они ничуть не эротичней, чем многие строфы Первой. Рассказал о себе? — Но он и в Первой признавался в страсти к ножкам:

Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоценённую награду,
Влечёт условною красой
Желаний своевольный рой…
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!
Опять кипит воображенье,
Опять её прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь…
...Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!

Разные? Девушки и правда были разные, но забава была всё-таки одна. Кстати, «ножка» — это что? Ступня? щиколотка? коленка? или ещё выше?

А вот в чём действительно есть разница между выброшенными и оставленными строфами Четвёртой главы, так это в позиции Автора. В удалённых строфах он раб и жертва:

В начале жизни мною правил
Прелестный, хитрый слабый пол;
Тогда в закон себе я ставил
Его единый произвол.
И трепетал, и слёзы лил…

То есть исполнял любую прихоть, плакал… Пушкин — игрушка в руках женщин: именно это удалено. Теперь глава начинается радикально иначе: женщины — игрушки, а Пушкин — игрок, всецело владеет ими, как колодой карт: может порвать, выбросить… (Пушкин играл азартно, в карты ему не везло.) Теперь он властный и безжалостный манипулятор: чем меньше женщину мы любим, тем её вернее губим…

ХLIV глава нашего «Немого Онегина» кончалась словами: «Конечно, «Онегин» более дневник, чем мемуары. Дневник с сокровенными сердечными тайнами…» Однако если вы ждали тех подробностей, что в гениальной песне Галича, то напрасно. Мы не собираемся вычислять имена, устраивать розыск по словесному портрету. Речь о принципах. Но уж если Пушкин сам назвал…

Вот пример, где Автор опять «заболтался донельзя» (до запретного) — то есть позволил себе запредельную откровенность.

Онегин среди толпы гостей на почётном месте напротив именинницы. Его

Сажают прямо против Тани,
И, утренней луны бледней
И трепетней гонимой лани,
Она темнеющих очей
Не подымает: пышет бурно
В ней страстный жар; ей душно, дурно…

И вдруг Пушкин, увидев рюмку, моментально забыл о героях и (в который раз) внезапно ударился в глубоко личные интимные ассоциации и воспоминания.

Да вот в бутылке засмоленной,
Между жарким и бланманже,
Цимлянское несут уже;
За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобно талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян бывал!

Вообразите, как, читая, ахнули все Зизи, их братья, сёстры, папы-мамы, и как зло и злорадно фыркнули все неЗизи.

Потому что это уж слишком откровенно. И дело даже не в талии, которая (утянутая) видна всякому на балу или в театре. Но обращение на «ты», но «приманчивый фиал любви»... А «фиал» — это не муж фиалки, это «сосуд, употреблявшийся в Древней Греции для культовых и бытовых нужд; имел форму широкой плоской чаши с слегка загнутыми внутрь краями и полусферическим выступом на дне». Академический словарь; однако в контексте с пьянящей Зизи научное описание почему-то смахивает на порнографию.

Зизи — это кто? Модистка? Гризетка? Одна из тех, весёлых девиц, которых «позднею порой/Уносят дрожки удалые/По петербургской мостовой»? Когда этот вопрос возник на записи телепередачи «Игра в бисер», то в ответ на мою «гризетку» сразу три учёных господина закричали: нет-нет, это Евпраксия Вульф!

Маститые доктора филологии (или философии?), откуда вы знаете полное Ф.И.О. бедняжки? Ваше знание почерпнуто из чьих-то воспоминаний, пришло к вам через десятые руки. А в 1828 году, когда вышла Пятая глава, население Российской империи не состояло из пушкинистов-литературоведов.

Зизи — домашнее имя, не опознаваемое читательской массой тогда, да и теперь. Мало ли кто в интимном кругу ходит под именем Рыбки, Зайки, Голубки (самка голубя). Упомяни Пушкин в «Онегине» что-нибудь редкое, типа Лягушки, — кто бы это понял, кроме самой Лягушки? Опознали Зизи только свои, но для них этого было с лихвой довольно.

Прославил Автор бедную Зизи или ославил? Вдобавок ещё и зло пошутил (если вправду, как говорят, Зизи была толстушкой) про узкую талию. Что за бес его толкнул? Почему не устоял перед искушением?

LХV. ЗДЕСЬ РУССКИЙ ДУХ

Здесь Русью пахнет.
Пушкин. Руслан и Людмила.

Бывало и наоборот. В замучившей нас Четвёртой главе есть замечательное невидимое место. После знаменитого совета: Не всякий вас, как я, поймёт;/К беде неопытность ведёт — Онегин именно ведёт Таню домой в целости и сохранности.

XVII
...Он подал руку ей. Печально
(Как говорится, машинально)
Татьяна молча оперлась,
Головкой томною склонясь;
Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то.
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.

XVIII
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство…

К простецкому огороду (который — после изящных речей о Гименее, розах, блаженствах и мадригалах — тут как коровья лепёшка на паркете), к смешному этому огороду мы ещё вернёмся когда-нибудь. А пока — — смотрите: между строфами XVII и XVIII нету ничего, совсем ничего, даже никакого пустого номера, который бы намекал, что на этом месте когда-то что-то было. А оно было. Жестокое. После стихов

...Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.

следовала (сохранившаяся в рукописи) замечательная строфа:

Но ты — губерния Псковская,
Теплица юных дней моих,
Что может быть, страна глухая,
Несносней барышень твоих?
Меж ими нет — замечу кстати —
Ни тонкой вежливости знати,
Ни ветрености милых шлюх.
Я, уважая русский дух,
Простил бы им их сплетни, чванство,
Фамильных шуток остроту,
Порою зуб нечистоту,
И непристойность и жеманство,
Но как простить им модный бред
И неуклюжий этикет?

Сейчас это жутко смешно (достали дуры Автора), а тогда… — — тогда было бы просто жутко, если бы Автор такое напечатал. Все друзья-приятели-и-неприятели знали, что сосланный в Псковскую губернию Пушкин дневал и ночевал в Тригорском, дружил с тамошними барышнями (их там было пять, чуть ли не шесть), и то, что нам кажется остроумной, хотя и злой насмешкой, стало бы для них отвратительным предательством и подлым оскорблением. И эту жуть не спишешь на Онегина, ибо строфа написана от первого лица: «я», «мои юные дни»... Самая зверская строчка (про смерть для обоняния — тяжёлую, многим знакомую проблему, названную здесь «нечистота зубов») в черновике имеет ещё более чудовищный вариант «Белья и зуб нечистоту», м-да… Вдобавок шокирующее соседство с непонятно как попавшим в такую компанию русским духом — — просто чёрт знает что. Слава Богу, вычеркнул и даже намёка в виде пустого номера строфы не оставил, сохранив не только их, но и свою честь…

...Возможно, вы успели сейчас осудить Автора за эту грязь. А стоит ли? Да, написал, но ведь не напечатал. Грязные мысли? Но мыслям не прикажешь. Вряд ли вы решились бы обнародовать все свои мысли. Легко могло бы оказаться, что некоторые из них куда отвратительнее строчек пушкинского черновика. Признайтесь в этом хоть сами себе; или вам кажется, что если молча думаете всякую дрянь, то чисты?.. А уж если обвинять, то не того, кто написал, а тех, кто опубликовал, — то есть Академию наук СССР, издавшую шикарное Полное собрание сочинений, начавшее выходить в строгом 1937-м по велению и под наблюдением тов. Сталина (переводы французских текстов редактировала Ахматова) и переизданное в 1994-м «с благословения Патриарха Московского и всея Руси Алексия II».

Уважаемый читатель, где вы сейчас сидите? У компьютера, и читаете с экрана? Или лежите на диване с планшетом в руках? Вернулись из Турции, Крыма, с берегов Адриатики, с дачи и др., и пр.? Во всяком случае, полагаю, вы не в тюрьме.

Пушкин писал Четвёртую главу в ссылке, в той самой Псковской губернии. Бешенство овладевало им не раз. Не раз овладевало отчаяние. Заперт! Пожизненно! (ссылка ведь была бессрочная; не по приговору суда, где указывается срок, а по царскому повелению). В декабре 1825 Александра сменил Николай, началось следствие по делу декабристов, а у всех у них в столах и в шкафах найдены предосудительные стихи Пушкина, того и гляди ссылку заменят на каторгу. Бегство за границу не удаётся; в письмах он срывается на крик; достаётся (иногда матерно) ближайшим друзьям.

Пушкин — Плетнёву
3 марта 1826. Михайловское
Не будет вам Бориса
(Годунова), прежде чем не выпишете меня в Петербург. А ты хорош! пишешь мне: нанимай писцов Опоческих, да издавай Онегина. Мне не до Онегина. Чорт возьми Онегина! я сам себя хочу издать или выдать в свет. Батюшки, помогите.

Оставалось ему сидеть взаперти всего лишь полгода, но он этого не знал. В ночь с 3 на 4 сентября 1826 в Михайловское за ним пришли: доставить немедленно, с фельдъегерем, «не в виде арестанта». Ордер на арест был выписан летом, и хотя не предъявлен, слухи об аресте (тем более на фоне казни декабристов 13 июля) могли дойти до многих; в документе под названием «Открытое предписание № 1273» значилось: «Предъявитель сего… отправлен по высочайшему повелению Государя императора для взятия и доставления по назначению, в случае надобности при опечатании и забрании бумаг одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем имеет объявить при самом его арестовании». (Пушкин был «чиновник Х класса».)

И вот — ночью, внезапно, без каких-либо объяснений: «Александр Пушкин? Одевайтесь, едем». Участь не объявили. На каторгу?

Все у нас перепугались. Да как же? Приехал вдруг ночью жандармский офицер, велел сейчас в дорогу собираться, а зачем — неизвестно… Арина Родионовна растужилась, навзрыд плачет. Александр-то Сергеич её утешать: «Не плачь, мама, говорит, сыты будем; царь хоть куды ни пошлёт, а всё хлеба даст».
Рассказ Михайловского кучера Петра.

Перепугались не только крепостные. Ещё сильнее перепугались друзья, узнав, что увезён под конвоем без права говорить с кем-либо.

Анна Вульф — Пушкину.
11 сентября 1826. Санкт-Петербург.
Творец небесный, что же с вами будет? Ах, если бы я могла спасти вас ценою собственной жизни, с какой радостью я бы пожертвовала ею… Сейчас я не в силах думать ни о чем, кроме опасности, которой вы подвергаетесь. Дельвиг собирался было написать вам вместе со мною длинное письмо, чтобы просить вас быть осмотрительным!!
(Собирался, но почему-то не написал; возможно, предпочёл быть осмотрительным. — А.М.) Как это поистине страшно оказаться каторжником! Я очень скомпрометировала себя вчера, когда узнала эту ужасную новость…

Скомпрометировала себя — в обморок, что ли, Анета упала? Она называет ужасной новость о его внезапном отъезде, ибо все (и он сам) годами ждали для него только крепости и/или каторги. А летом пришла «благая весть» о неслыханном милосердии нового царя. Пятерым декабристам Николай I всемилостивейше повелеть соизволил заменить четвертование на повешение.

ЧЕТВЕРТОВАНИЕ. В России осуществлялось следующим способом: осуждённому отрубали топором ноги, руки и затем голову.
Энциклопедический словарь.

В черновиках Пушкин рисовал виселицы с пятью повешенными… Вот в каком состоянии он сочинял весёлого хулиганского Онегина да ещё смеялся над собой и над ждущей его тюрьмой — казематом Петропавловской крепости.

фото: ru.wikipedia.org
Рисунок Пушкина.

Вот перешед чрез мост Кокушкин,
Опершись ж---й о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С мосьё Онегиным стоит.
Не удостоивая взглядом
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом:
Не плюй в колодец, милый мой.

Люди жили без телефона. 11 сентября Анета ещё не знала, что он прощён и даже обласкан. Спустя ещё четыре дня известие достигло Петербурга.

Дельвиг — Пушкину.
15 сентября 1826. Санкт-Петербург
Поздравляем тебя, милый Пушкин с переменой судьбы твоей. У нас даже люди
(крепостные. — А.М.) прыгают от радости. Я с братом Львом развёз прекрасную новость по всему Петербургу. Плетнёв, Козлов, Гнедич, Слёнин, Керн, Анна Николавна все прыгают и поздравляют тебя.

Все прыгают, потому что ждали совсем-совсем иного. И он добра не ждал, когда ночью увидел фельдъегеря и услышал приказ: «Одевайтесь». Пять суток в дороге, не зная, что впереди. Свобода? Каторга? Весело, нечего сказать.

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

Немой Онегин. Часть VII.

Немой Онегин. Часть VIII.

Немой Онегин. Часть IX.

Немой Онегин. Часть X.

Немой Онегин. Части XI и XII

Немой Онегин. Части XIII

Немой Онегин. Части ХIV

Немой Онегин. Часть ХV

Оригинал

1457012

Читайте также:
Экономисты напугали космическим обвалом рубля: предела падения нет
Куда ни глянь — сплошные «педерасты»
Эксперты раскрыли тайный смысл инициативы правительства, направленной против богачей

Оригинал

Элегия. Немой Онегин. Часть ХV

ХLV. УМАЛИВАЮ, ОЧУВСТВУЙСЯ!

Писал долго, но это дело творческое. Случалось, ждал вдохновенья (хотя количество и качество созданного за 8 лет параллельно с ЕО — показывают яснее ясного, что муза у Пушкина дневала и ночевала).

Но печатание книжки вовсе не требует вдохновения.

Если долгие годы сочинительства можно хоть как-то объяснить, то проволочки с публикацией необъяснимы. И какие адские проволочки!

Вот таблица. Слева дата окончания главы. В центре дата выхода в свет. Справа — сколько времени готовый текст пролежал до публикации. Смотришь и не веришь глазам.

Когда печатал Первую главу, Вторая и Третья были уже готовы. Мог издать их одной книжкой, мог — раз в месяц. Но год? но три?! Это необъяснимо.

Задержка всегда имеет причины. Обычных две: либо автор не успел, либо цензура не пропустила.

Примеров авторских опозданий тьма. Достоевский вечно не успевал к сроку, Чехов держал в жутком напряжении Художественный театр.

Чехов — Немировичу-Данченко
24 ноября 1899. Ялта
Будущий сезон пройдёт без моей пьесы — это уже решено.

Немирович-Данченко — Чехову
28 ноября 1899. Москва
Воскресенье. Утро.Меня очень взволновала твоя фраза, что будущий сезон пройдёт без твоей пьесы. Это, Антон Павлович, невозможно!! — Я тебе говорю — театр без одного из китов закачается. Ты должен написать, должен, должен!! Если гонорар не удовлетворяет тебя (извини, пожалуйста, что резко перевожу на это), мы его увеличим.

Если солидный Владимир Иванович Немирович-Данченко к обычной дате письма вдруг добавляет «Воскресенье. Утро», если ставит двойные восклицательные знаки и трижды подряд пишет «должен» — значит, только что с утренней почтой получил из Ялты ужасный отказ, руки у него затряслись, кофе пролил… Что он кричал — не знаем; матерно писать не стал, зато не удержался грубо про деньги: говори, сколько тебе надо?

Чехов — Немировичу-Данченко
3 декабря 1899. Ялта
Ты хочешь, чтобы к будущему сезону пьеса была непременно. Но если не напишется? Я, конечно, попробую, но не ручаюсь и обещать ничего не буду.

Главы «Онегина», однако, давно готовы — значит, творческая причина задержек отпадает.

...Цензурные объятия куда крепче. «Бориса Годунова» разрешили напечатать спустя 6 лет после написания (на сцену допустили через 40). И это не рекорд. Вроде бы невинный стишок «Свободы сеятель пустынный» 43 года лежал в ожидании печати…

Но к «Онегину» цензура была снисходительна, не тормозила. В чём же причина задержек? Ведь своевременный выход очередной части очень важен: и для автора (которому всегда не терпится осчастливить мир), и для успеха у публики. Она ждёт обещанного, а не получив, начинает злиться, а потом… потом увлекается другим — разве нечего читать? полки магазинов всегда полны.

Вот что писал вдумчивый Юрий Карякин о журнальных публикациях вообще и о «Бесах» Достоевского в частности:

Первая журнальная публикация романа «с продолжением» имеет своё огромное преимущество, свое особое обаяние. Читатель настраивается на определенный ритм, вовлекается в него, живёт в нём и как бы сам — своим ожиданием — взвинчивает его. Между писателем и читателем надолго, иногда на год-два, возникает какое-то особое поле, особая атмосфера, какое-то более непосредственное взаимодействие, чем в случае издания книги. Достоевский прекрасно сознавал всё это, дорожил этим и придавал первой журнальной публикации своих романов (ритму, порядку, даже паузам) значение чрезвычайное, значение некоего «действа», некоей «мистерии».

Закрыв одиннадцатый номер «Русского вестника» за 1871 год, с каким нетерпением, с каким напряжением читатель ждал следующей главы…

Вышел двенадцатый номер — продолжения нет. Первый, второй, третий номера 1872 года — нет, нет и нет. Нет целый год! Нет вплоть до одиннадцатого номера. Факт беспрецедентный.

Юрий Карякин.
Прозрения и ослепления (О «Бесах»).

Задержка на год — беспрецедентный факт? А на три года не хотите?

Нетерпеливые читатели, вынужденные годами ждать продолжения пушкинского романа, гадали, что станет с его героями. Поэт Валерий Брюсов (1873–1924) записал рассказ своего деда — писателя Александра Бакулина (1813–1894) — о том, «с каким нетерпением, с каким напряжением ожидалось появление новой главы «Евгения Онегина»; как в столицах и в провинции меж молодыми людьми на вечеринках подымались споры, что будет с Онегиным: женится ли он на Татьяне? доведёт ли автор своего героя до кончины? и от чего умрёт Евгений?».

А Варю помните?

Приехал в Апраксино Пушкин, сидел с барышнями и был скучен и чем-то недоволен. Я говорю ему: зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала. Варваре тогда было лет 16, собой была недурна.

Воспоминание А.Новосильцевой.

Пушкинские читатели не просто ждали, они жаждали. Пушкину крайне были нужны деньги. «Онегин» — вернейший доход. И уж если написал — издай, продай рукопись. Не тут-то было. Довольно будет одного письма Плетнёва. Того самого, о котором в Посвящении читаем:

...Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя —
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты…

Прекрасная душа, святая мечта, высокие думы — таких комплиментов от Пушкина, кажется, больше никто не получал. И ведь не минутный порыв и не в частном письме, где такую похвалу увидит только адресат. Посвящение, появившееся при первом издании Четвёртой и Пятой глав (одной книжкой в 1828 году), потом осталось в прижизненных изданиях полного «Онегина». За всю оставшуюся жизнь Пушкин в Плетнёве не разочаровался.


Вот его умоляющее письмо:

Плетнёв — Пушкину
22 сентября 1827. Петербург

Ничто так легко не даст денег, как Онегин, выходящий по частям, но регулярно через два или три месяца. Это уже доказано. Он, по милости божией, весь написан. (Пушкин уже писал Седьмую, а всё ещё не печатал Четвёртую.) Только перебелить, да и пустить. А тут-то у тебя и хандра. Ты отвечаешь публике в припадке каприза: вот вам Цыганы; покупайте их! А публика, на зло тебе, не хочет их покупать и ждёт Онегина да Онегина. Теперь посмотрим, кто из вас кого переспорит. Деньги-то ведь у публики: так пристойнее, кажется, чтобы ты ей покорился…

В последний раз умаливаю тебя переписать 4-ю главу Онегина, а буде разохотишься — и 5-ю, чтобы не с тонинькою тетрадкою идти к Цензору. Если ты это сделаешь, то отвечаю тебе и за долги твои, и за доходы на год; а если ещё будешь отговариваться и софийствовать, то я предам тебя на произвол твоей враждующей судьбе.

Очувствуйся: твоё воображение никогда ещё не создавало, да и не создаст, кажется, творения, которое бы такими простыми средствами двигало такую огромную гору денег, как этот бесценное золотое дно Онегин. Он однако не должен выводить из терпения публики своею ветреностию.

Мы не знаем тех пушкинских «отговорок и софистики», но видим: Плетнёв не признаёт их резонными, отвергает как чепуху… Причины должны быть серьёзными, чтобы так мучить читателя. Чёрт с ними, с читателями? А мучить верного друга и жертвовать собственною выгодой?..

Друг Плетнёв не только «в последний раз» умоляет. Он ещё и очень резок с обидчивым Автором, употребляет колкие выражения: хандра, припадки каприза. Но капризы не могут, кажется, длиться годами, да так регулярно.

...В предисловии к Третьей главе Пушкин клялся читателям, что станет аккуратным:

Первая глава Евгения Онегина, написанная в 1823 году, появилась в 1825. Спустя два года издана вторая. Эта медленность произошла от посторонних обстоятельств. Отныне издание будет следовать в беспрерывном порядке: одна глава тотчас за другой.

Предисловие Автора к первому изданию Третьей главы. Октябрь 1827.

Тотчас? Таблица показывает: хватило его ненадолго. Сами видите: после трёхмесячных перерывов опять начались двухлетние.

Медленность произошла от посторонних обстоятельств — разве это объяснение? Каких обстоятельств? Кому посторонних? И как могут посторонние мешать типографии? Ссылка? Но он уже год на свободе, да и не мешала ему ссылка публиковать стихи и поэмы.

План? План — это закон. Для писателя, художника, композитора — это закон, установленный им для самого себя.

И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол…

Онегин. Глава Восьмая. 1830.

«В закон вменяя произвол» — да это идейный анархист, а вовсе не исполнитель хрестоматийных планов.

Но в чём же, чёрт возьми, причина необъяснимых задержек? Хотите узнать ответ сию секунду?

ХLVI. ТОРМОЖЕНИЕ

Мы должны двигаться медленно. В наше время это очень трудно. Скоро 200 лет как погоня за скоростью стала идеей фикс человечества.

Вообразите: от сотворения мира и до Пушкина скорость передвижения не менялась!

Агамемнон, царь Давид, Александр Македонский, Чингисхан, Юлий Цезарь, апостол Павел, Папы Римские, мушкетёры и миледи, принц и нищий, фараон и раб, Пётр Первый и арап — все! — или свои ноги, или лошадиные. И вдруг…

Поезд, автомобиль, самолёт, ракета… Немыслимый рекорд скорости по Жюль Верну: вокруг света за 80 дней. Гагарин облетел за 80 минут — в полторы тысячи раз быстрее. (Время взлёта и посадки не в счёт.)

Скорость покорила не только пространство и время, но и мозги. Рэп стремителен настолько, что нормальный человек (уходящий из натуры) не успевает даже разобрать слова, где уж успеть понять образность, юмор, словесную игру — всё это у классных рэперов есть, да не про нашу честь.

Мы должны двигаться медленно. В этом есть огромный смысл. В Индию вы летите 6 часов, Афанасий Никитин шёл 6 лет. Что увидели вы, кроме стюардессы и таблички «пристегните ремни». А Афанасий! — подумать только: какие пейзажи, встречи, разговоры, опасности, приключения. Он от путешествия в Индию получил в миллион раз больше, чем вы. Расскажите знакомым про свою кухню. Вам часа не хватит. Высота потолка, линолеум, сколько конфорок, марка холодильника, куда выходит окно, посуда, сушилка, кофемолка, люстра, ножи, ложки, плошки, поварёшки… Расскажите про Индию. Пяти минут будет много: ну, короче, слоны, коровы, йоги и эти, как их, шивы.

Вы смотрите на картину 10 секунд, экскурсовод рассказывает 10 минут, а реставратор возился 10 лет. Ну и кто больше получил от этой картины?

Чем меньше скорость человека, тем больше у него времени думать.

ХLVII. ВСЁ НА ПРОДАЖУ

При первом издании Первой главы, перед текстом «Онегина», Пушкин (в виде предисловия) поместил «Разговор книгопродавца с поэтом». Стихотворение вызвало восторг не меньше, чем сама поэма.

РАЗГОВОР КНИГОПРОДАВЦА С ПОЭТОМ

Книгопродавец.

Стишки для вас одна забава,
Немножко стоит вам присесть,
Уж разгласить успела слава
Везде приятнейшую весть:
Поэма, говорят, готова,
Плод новый умственных затей.
Итак, решите; жду я слова:
Назначьте сами цену ей.
Стишки любимца муз и граций
Мы вмиг рублями заменим
И в пук наличных ассигнаций
Листочки ваши обратим…

Поэт.

Блажен, кто про себя таил
Души высокие созданья
И от людей, как от могил,
Не ждал за чувство воздаянья!
Блажен, кто молча был поэт
И, терном славы не увитый,
Презренной чернию забытый,
Без имени покинул свет!
Обманчивей и снов надежды,
Что слава? шёпот ли льстеца?
Гоненье ль низкого невежды?
Иль восхищение глупца?..

Книгопродавец.

Прекрасно. Вот же вам совет;
Внемлите истине полезной:
Наш век — торгаш; в сей век железный
Без денег и свободы нет.
Что слава? — Яркая заплата
На ветхом рубище певца.
Нам нужно злата, злата, злата:
Копите злато до конца!
Предвижу ваше возраженье;
Позвольте просто вам сказать:
Не продаётся вдохновенье,
Но можно рукопись продать.

Стихи гениальные (они тут нами, извините, сокращены вшестеро), но их не помнят. Ни в связи с «Онегиным», ни вообще. Хотя одну фразу из «Разговора» знают и цитируют все — даже те, кто никогда стихов не читал, и даже те, кто вообще никогда ничего не читал.

Эти слова стали русской поговоркой: Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать.

«Разговор» очаровал истинных знатоков и ценителей.

Жуковский — Пушкину
12 ноября 1824. Санкт-Петербург

Ты имеешь не дарование, а гений. Ты рождён быть великим поэтом. Читал Онегина и Разговор, служащий ему предисловием: несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе.

Жуковский читал рукопись.
Книжка вышла через три месяца.

Плетнёв — Пушкину
22 января 1825. Санкт-Петербург

Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдёт у меня. Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечёшь, то я не умею вообразить, что выйдет после. Разговор с книгопродавцем верх ума, вкуса и вдохновения. Я уж не говорю о стихах: меня убивает твоя логика. Ни один немецкий профессор не удержит в пудовой диссертации столько порядка, не поместит столько мыслей и не докажет так ясно своего предложения. Между тем какая свобода в ходе! Увидим, раскусят ли это наши классики?

Видали, какие похвалы! Да ещё от Жуковского — тогда поэта № 1. Да ещё всего лишь после Первой главы. Понимающие люди тогда не стали дожидаться, пока будет опубликовано «всё»; хвалили, совершенно не зная, когда и чем кончится; — верили в талант.

Нас же сейчас из всего шедевра ума, вкуса и вдохновения интересует именно и только эта, затрёпанная миллионами пошляков торговая формула высокой литературы. (Высокой; ибо низкая охотно продаёт и вдохновение. Точнее, выдохновение, где вместо кислорода поэзии сероводород пропаганды.)

«Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать» — в «Разговоре» формулу произносит торговец, но Автор и сам в точности так думал и, что важнее, так действовал. Пушкин всю жизнь старался продать свои стихи и прозу: побольше и подороже. Других доходов не было, а карты, гулянки, потом жена и дети… Умер, будучи должен огромные суммы.

Вы, уважаемый читатель, это всё знаете, поскольку вы — читатель. Но это же присказка, а сказка впереди. Так полагается: сперва ребёнок в тысячный раз слышит знаемые наизусть «в некотором царстве, в некотором государстве», а уж потом начинается что-то новое, волшебное «крибле-крабле-бумс!»

Но всё же: если и Плетнёв умолял продать, и сам Пушкин считал это правильным, то почему тянул годами? Хотите узнать ответ сию секунду?

ХLVIII. ДЕВА ВО МГЛЕ

Пушкин о стихах Ленского отзывается снисходительно и насмешливо:

Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слёзы;
Он пел поблеклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.

Глава Вторая.

И нечто, и туманна даль — люди, львы, орлы и куропатки, пауки и туманные огни — такую пьесу потом написал Костя Треплев; Онегина не нашлось, и Костя застрелился сам. А Ленский Ольге лепит в альбом свой летний лепет. Всегда, везде.

Поедет ли домой: и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Всё тот же после многих лет.

Глава Четвёртая.

А вот что сочинил Ленский перед самой дуэлью (эти стихи Пушкин зачем-то для нас сохранил):

Стихи на случай сохранились,
Я их имею; вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Паду ли я, стрелой пронзённый,
Иль мимо пролетит она?..
Блеснёт заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я — быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придёшь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной…»
Так он писал темно и вяло...

Глава Шестая.

Нравятся вам стихи Ленского или нет, но Пушкин относится к ним откровенно иронически. «Темно и вяло» — рецензия гробовая. Тем более беспощадная, что Ленского вот-вот застрелят. Причём читатель стихов про «раннюю урну» этого ещё не знает, зато Автор точно знает, что Ленскому осталось смерти ждать недолго — 9 строф.

...В «Онегине» есть незаметная строфа; можно сказать, лишняя. Знаменитые чтецы её, конечно, произносят (куда денешься), но — впроброс, влёгкую. Там ни Тани, ни Онегина; упомянуты лишь персонажи второго плана и один приятель Автора. Тема — стишки.

Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышет,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поёшь, бог ведает, кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

Глава Четвёртая.

«Истина живая»? — это у Ленского-то? Пусть он и Языков пишут элегии — нам-то что? В романе/поэме это не более чем детали пейзажа.

«Элегия — лирическое стихотворение, проникнутое грустью; в стихотворной форме передаёт эмоции, философские раздумья».

Энциклопедический словарь.

Вот, кстати, элегия. Типичная лирично-печально-поэтичная, напечатанная в «Полярной звезде» — альманахе, который с огромным успехом издавали Кондратий Рылеев (повешен) и Александр Бестужев (сослан в Якутск, позже погиб на Кавказе в стычке с горцами); альманах тоже, естественно, пал жертвой восстания Декабристов.

ЭЛЕГИЯ

Редеет облаков летучая гряда;
Звезда печальная, вечерняя звезда,
Твой луч осеребрил увядшие равнины,
И дремлющий залив, и чёрных скал вершины;
Люблю твой слабый свет в небесной вышине:
Он думы разбудил, уснувшие во мне.
Я помню твой восход, знакомое светило,
Над мирною страной, где всё для сердца мило,
Где стройны тополи в долинах вознеслись,
Где дремлет нежный мирт и тёмный кипарис,
И сладостно шумят полуденные волны.
Там некогда в горах, сердечной думы полный,
Над морем я влачил задумчивую лень,
Когда на хижины сходила ночи тень —
И дева юная во мгле тебя искала
И именем своим подругам называла.

1820

Какая-то романтическая розовая чепуха, шёпот, робкое дыханье, трели воробья… Сочинил, напомним, Александр Пушкин. А вот его письмо:

Пушкин — Бестужеву
12 января 1824. Одесса

Я на тебя сердит и готов браниться хоть до завтра. Ты напечатал именно те стихи, об которых я просил тебя: ты не знаешь, до какой степени это мне досадно. Ты пишешь, что без трёх последних стихов элегия не имела бы смысла. Велика важность! Я давно уже не сержусь за опечатки, но в старину мне случалось забалтываться стихами, и мне грустно видеть, что со мною поступают, как с умершим, не уважая ни моей воли, ни бедной собственности.

Пушкин пишет Бестужеву про свою «Элегию». «Именно те стихи» — это три последних стиха элегии — три последние строчки, которые Пушкин требовал выбросить при печати, а Бестужев оставил. Но что там такого? Дева во мгле?

...Чёрт возьми! Если б не гневное письмо Бестужеву и не эта мучительная работа, которую вы терпеливо читаете, автор бы так и умер, наизусть зная эти хрестоматийные строки и совершенно не понимая, что там написано.

Для подростков поясним «полуденные волны» — это черноморские. Полуденный — не время суток, а южный, если смотреть, например, из Михайловского или хоть из Ленинграда.

«Я помню твой восход, знакомое светило» — солнце? нет, там вечер, ну значит, луна?

Кого во мгле (на ощупь?) искала дева? Конечно, Пушкина! Но тогда надо «меня искала», а «тебя» это опечатка. «И именем своим подругам называла» — то есть эта дева (положим, Маша) шарит в темноте: где тут Саша? А подругам говорит: «Ищу Машу» — — электрического освещения тогда на черноморских набережных не было (да и набережных почти не было), и подруги могли видеть лишь смутную тень, но если она молчит, то поди пойми: женщина ли это или наоборот.

Но как прочтёшь внимательно — так совершенно ясно: вечерняя звезда — Венера; это её восход вспоминает Автор и к ней обращается; и некая юная дева во мгле ищет именно Венеру и (кокетничая) называет её своим именем; а по трём последним строчкам подруги девы поймут, что Пушкин был совсем рядом, — поймут то, чего не знали и не должны были знать. А кто проболтался? Предатель!

Пушкин — Дельвигу
16 ноября 1823. Одесса.

Пишу теперь новую поэму, в которой забалтываюсь донельзя.

Это письмо к Дельвигу мы уже цитировали, показывая, что Автор сам называл свой «роман» поэмой. Но сейчас нас интересует не определение литературного жанра, а некая семантико-лексическая тонкость. «Забалтываюсь» мы обычно понимаем как многословие, пустословие. Болтун, говорящий много и о чём попало; о том, о сём, а чаще ни о чём (Грибоедов). Заболтался — говорил долго и куда-то опоздал. Либо — сказал чепуху, запутался.

С этим схожа (на первый взгляд) фраза из письма Бестужеву «в старину мне случалось забалтываться стихами».

Но рядом с «болтать» (говорить без умолку) лежит «проболтаться» — выдать секрет. «Болтун — находка для шпиона» — это не тот, кто много говорит, а тот, кто по неосторожности выбалтывает тайну. Из сердитого письма Бестужеву совершенно ясно, какой смысл у пушкинского «забалтывался» — проговорился!

Невинная элегия, чистая лирика. Но из письма видно: Пушкин всерьёз огорчён публикацией. Не опечатками, не качеством стихов, а тем, что одна, всего лишь одна женщина узнает себя и подумает о нём как о негодяе, который ради красного словца, ради успеха у публики обнажил интимную тайну. Чтобы этого не случилось, он и жертвовал смыслом («велика важность!»).

А ведь между сочинением Элегии и её появлением в «Полярной звезде» прошло четыре года! Но, оказывается, ничего не забылось, всё живо.

Вот и разгадка задержек! Вот и вопрос, постоянно мучивший Автора: что делать? — вычёркивать чуть не из каждой строфы для кого-то слишком ясные, слишком откровенные строчки?

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к её ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!..

Елизавета Воронцова 1792 г.р. и Мария Раевская 1804(?) г.р.

Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках…

...Это, видите ли, разные ножки; их тут четыре (минимум три). Вот доказательство:

Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных…

Если Автор говорит, что больше не хочет «прославлять надменных» — значит, их несколько, и он только что их прославлял. Значит, он не сомневается, что они себя узнают: и та, которая бегала по пляжу, и та, которая сидела верхом, а он держался за стремя; и та, которая…

ДОН ГУАН (задумчиво).
Бедная Инеза! Как я любил её!
ЛЕПОРЕЛЛО.
Что ж, вслед за ней другие были.
ДОН ГУАН.
Правда.
ЛЕПОРЕЛЛО.
А живы будем, будут и другие.
ДОН ГУАН.
И то.

Анна Керн 1800 г.р. и Амалия Ризнич 1803 г.р.

...Море пред грозою — это там же, на юге; но та, что на пляже, и та, что искала Венеру во мгле, — разве это одна и та же?

«Прославить» и «ославить» тут очень близко. Приятна ли «девам» (и их мужьям, их отцам) такая слава, где прямо сказано, что они не стоят ни любви, ни стихов?.. Прославил Автор своих подруг или невольно ославил, увлечённый восторгом поэзии?

Евпраксия Вульф (Зизи) 1809 г.р.

Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил её напев?
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твоё задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
— И, други, никого, ей-богу!

Некие друзья спрашивают Пушкина, а он отпирается, но разве ж это не признание? Это ж у него толпа любовниц. Или по-вашему «ревнивые девы» — просто знакомые? А ответ Автора: «Никого, ей-богу» — пустая отговорка, старая песня: я это потому пишу, что уж давно я не грешу.

ХLIХ. НЕВОЛЬНИК ЧЕСТИ

Теперь мы совершенно иначе читаем «пустую» строфу о стихах Ленского и Языкова:

...Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поёшь, бог ведает, кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

Что заметит, услышит — про то и пишет. И полны истины живой текут элегии рекой. Ясно же: Ленский пишет про живые, а не выдуманные чувства, живые телесные встречи, а не про зефиры, амуры, виолы, эфиры; пишет про глаза, губы, ручки, ножки (см. письмо Пушкина к Анне Керн). Помните: Ленский рассказывал Онегину не про бестелесную нимфу, наяду, дриаду, а про свою очень живую невесту:

Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!

«Поёшь бог ведает кого» — это ж не значит, будто Языков сам не знает, о ком пишет, что это некие туманные люди-львы-орлы-и-куропатки. Языков точно знает имя (имена)! Это читатели, в том числе Пушкин, не знают, как её (их) зовут. Но очень понимают, о какого рода приключениях речь.

И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

Русским языком сказано: когда-нибудь сам прочтёшь свои стихи как дневник. Вот и «Онегин» — настоящий дневник, полон страстей. Как ни странно, они могут быть и холодными.

В Посвящении Пушкин обращается к Плетнёву:

Прими собранье пёстрых глав,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, лёгких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.

Ума холодные наблюдения и сердца горестные заметы — это, конечно же, дневник. (Холодные наблюдения — вовсе не значат «равнодушные». Холодные наблюдения Сальери полны адских страстей. Он и есть в аду. Существует мнение, что ад место не раскалённое, а ледяное.)

Мы, оглядываясь, видим лишь руины. (Бродский. Письма римскому другу.)

Теперь мы совершенно иначе читаем строки, которые, не замечая, проскакивали в прежние годы и проскочили только что, — о стихах Ленского в альбоме Ольги:

То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Всё тот же после многих лет.

Глубокая мысль — и на таком мелком месте (альбом девчонки!). Нежный стих становится памятником — на века! Как и сказано: превыше пирамид и крепче бронзы. Запечатлённое прекрасное мгновенье. Да, Колизей развалился, а стихи Катулла (I в. до Р.Х.), стихи Гомера (VIII в. до Р.Х.), псалмы Давида (ХI в. до Р.Х.) — после долгих лет, после тысяч лет — как новые. Точнее — лучше новых.

...Не только поэту его элегия рассказывает о любовном приключении. Элегию читает зоркая внимательная «вторая сторона», понимающая каждое слово.

Потом её читает очередная «вторая сторона» — зоркая, бешено ревнивая.

— Это чьё ещё «счастливое стремя»?!! Это чью ножку ты держишь в руках и не можешь забыть?!!

— Милая, да это ж было сто лет назад! Да я даже не помню, как её звали. Пойми ты: это напечатано сейчас, а писал-то я вон когда. Я ж тогда тебя не знал!

Ещё хуже, если две—три «вторые стороны» случились одновременно, и теперь это обнаружилось.

— Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил её напев?!

— Милый, я помню и кипарисы, и туманную мглу, и Венеру. Только вот я никогда, ни-ког-да не называла её своим именем. Помнишь, два вечера подряд тебя не было, а потом ты врал, что ездил в срочную командировку.

— Да! Ездил! Меня Воронцов на саранчу послал.

— Я не про саранчу! Отвечай: кто называл Венеру своим именем? Проклятая Машка? Отвечай, сволочь! Отвечай, арапская рожа!

— Я это потому пишу, что уж давно я не грешу.

— Рассказывай эти сказки кому угодно… ах… ах… Ну ладно, оставайся ночевать, после переговорим.

ДОН ГУАН.
А признайся, а сколько раз
Ты изменяла мне в моём отсутствии?
ЛАУРА. А ты, повеса?
ДОН ГУАН.
Скажи… Нет, после переговорим.

Господи! пусть уж лучше стишки полежат годика два—три, пока страсти остынут.

Пушкин — Вяземскому
Ноябрь 1825. Михайловское

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлечённый восторгом поэзии (курсив наш. — А.М.).

Он исповедался в своих стихах невольно, забалтывался, увлечённый восторгом поэзии, — это Автор о себе. Точнее: он сам не замечает, что в безответственном дружеском письме, говоря о Байроне, — сказал о себе. Мы все судим по себе (в психологии это называется «проецироваться»).

Имена? А вам зачем? Вас же не интересуют имена любовниц Овидия, воспевшего науку страсти нежной; а с кем спал Гомер? а как фамилия княжны, которую Стенька выкинул за борт после первой ночи?

Откровенность? Более всех она удалась Герцену. «Былое и думы» местами тяжело читать именно из-за жуткой откровенности в описании чувств, интимнейших событий, чёрных мыслей. Измены и предательства не сподвижников по революционной борьбе (вот уж заурядная чепуха), нет — страшные семейные сердечные ужасы. Рядом с ними умственные (идейные, партийные) — ничто. (А если вас карьерные движения волнуют сильнее, чем сердечные, — вам повезло. Только не прячьтесь за занавеской, когда Гамлет матерно будет говорить с матерью.)

...Плетнёв не понимает: в чём причина упрямства? почему Пушкин не отдаёт в печать? А причина простая: мораль. Она дорого стоит. Точнее: дорого обходится.

Сейчас эти терзания кажутся выдумкой. Девочки выкладывают в сеть крупным планом свои беспорядочные совокупления… С нашей точки зрения, они не проститутки. Они вообще не люди — внешнее сходство не в счёт.

...Нас не интересуют имена. Мы пытаемся понять Автора, который мается: вычёркивать? или пусть стихи полежат года два-три? авось время сгладит остроту разрыва, боль взаимных измен и обид; и глава «Онегина» (попав в ручки тех, чьи ножки бегают тут по страницам и строфам) вместо досады и гнева вызовет нежность; и кто-то двум-трём близким подругам даже покажет (под страшным секретом!) пальчиком на строчку и краснея, скажет: «Это я».

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

Немой Онегин. Часть III.

Немой Онегин. Часть IV.

Немой Онегин. Часть V.

Немой Онегин. Часть VI.

Немой Онегин. Часть VII.

Немой Онегин. Часть VIII.

Немой Онегин. Часть IX.

Немой Онегин. Часть X.

Немой Онегин. Части XI и XII

Немой Онегин. Части XIII

Немой Онегин. Части ХIV

Оригинал

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

«Медведев исчез еще шесть лет назад»

«Рубль рухнет в понедельник»

«Павел Гусев развеял домыслы о разделе имущества»

Состоялся «Марш матерей» в защиту арестованных девушек из «Нового величия» — экстремистской организации, которая не успела ничего сделать, да и вряд ли бы сделала. Девушек очень жалко.

На марш пришли примерно полторы тысячи человек. Это 0,01 процента населения Москвы (сотая доля сотой доли). Количество, которое, безусловно, говорит о качестве общества.

Главный аргумент в защиту девушек: «их спровоцировали». Да, в их компанию втёрся провокатор, как утверждают, сотрудник или агент ФСБ. Он написал устав, а они его приняли. Устав чётко подпадает под статью Уголовного кодекса. И это не случайное сходство, а подлый и очень простой расчёт.

Юные враги древнего Кремля
фото: Алексей Меринов

В статье 282 УК РФ «Организация экстремистского сообщества» есть пункт 1.1. «Склонение, вербовка или иное вовлечение лица в деятельность экстремистского сообщества».

А в уставе «Нового величия» написано: «Любой совершеннолетний гражданин России может стать членом, если… был утверждён Агентурно-вербовочным отделом». Вот вам и доказательство вербовки.

В статье УК написано: «руководство экстремистским сообществом» (в комментарии — «главарь»), а в уставе есть должность «Лидер Организации».

В статье УК «Создание экстремистского сообщества, то есть организованной группы лиц для подготовки или совершения преступлений экстремистской направленности», а в уставе прямо говорится: «Непосредственное участие в митингах и иных массовых акциях, направленных против правящего режима».

Совершенно очевидно: провокатор писал устав, используя формулировки Уголовного кодекса, — сознательно вёл молодых людей прямиком в тюрьму.

И поэтому они не виноваты? По букве закона они, безусловно, виноваты. Говорят, они ничего не успели сделать. Но этого и не требуется. В комментарии к статье 282 прямо написано «Преступление признаётся оконченным с момента фактического создания экстремистского сообщества». Не с подвига, а с создания.

Спровоцированы? Ну и что? Предположим, инспектор ГИБДД вам предложит: «Езжай на красный и развернись через двойную сплошную». Вы так и сделали. Вас лишают прав пожизненно, а вы, оправдываясь, говорите: «Но мне же инспектор посоветовал!»

Может, инспектор дурак, может, шутник, может, провокатор — всё может быть. Но на красный-то кто проехал? кто развернулся через двойную сплошную? Вы правила читали?

На этот вопрос можно, предположительно, ответить: нет, Уголовный кодекс юные участники «Нового величия» не читали. Иначе буквальные совпадения бросились бы им в глаза. А если читали и не заметили, не поняли… Глупость не оправдание. Высоцкий давал бесплатные уроки, а вы прогуливали.

Нам ни к чему сюжеты и интриги:
Про всё мы знаем, что ты нам ни дашь.
Я, например, на свете лучшей книгой
Считаю кодекс уголовный наш.

И сердце рвётся раненою птицей,
Когда начну свою статью читать,
И кровь в висках так ломится-стучится,
Как «мусора», когда приходят брать.

Теперь о жестоком наказании до приговора. Потому что приговора ещё не было, а содержание в тюрьме уже есть. А это тяжёлое наказание.

А они ждали чего-то другого? Может быть, смотрели, как вопиющие случаи воровства и насилия остаются безнаказанными? Ну так эта безнаказанность не для вас.

Над всеми законами у нас стоит главный, и это, к сожалению, не Конституция. Главное правило жизни звучит так: ДРУЗЬЯМ — ВСЁ, ВРАГАМ — ЗАКОН. Это правило действовало и действует во многих странах. Руководству России такой взгляд не чужд. Наша жизнь подтверждает это каждый день.

Можно наказать за пустяк, а можно помиловать за жуткие безобразия. Друг Мутко после самого громкого скандала в истории мирового спорта стал вице-премьером России по строительству. То есть возглавил сферу, где и очень честный не может удержаться от воровства — конечно, ради общего блага («общее благо» сокращённо называется «общак»). Бывшему министру обороны Сердюкову простили всё, даже вертолётоносцы… Девочкам из «Нового величия» не простили ничего. А кто больше навредил России?

Юстиция — латинское слово, означает справедливость. Сотрудники министерства Справедливости пытают зэков. Теперь это доказанный факт. Видео доступно, некоторые участники пыток дали показания. Там — будничная жуть. Распоряжение о пытках поступило от начальства с формулировкой «провести воспитание, а видеозапись доставить руководству». Так что это был не отдельный случай, а привычное, обычное дело. И командир, и исполнители пыток — на наш взгляд, преступники из министерства Справедливости. Но они даже не все арестованы. Предполагаем, потому что это министерство Друзей.

…Несколько лет назад девушки (чей интеллект и нравственный уровень здесь обсуждать нет никакой возможности) сплясали в храме Христа Спасителя и получили два года лишения свободы. Простой вопрос: если бы «пусси» кричали не «Богородица, Путина прогони», а «Богородица, Путина сохрани» — была бы двушечка? Или бы их без экзаменов приняли в какую-нибудь прокремлёвскую молодёжную организацию? Их наказали, потому что они враги.

Желание свергнуть ненавистную власть — нормальное желание. Оно было у декабристов, народовольцев, большевиков, у Великой Французской революции и у Фиделя Кастро. Но человеку, которому в голову пришла такая идея, надо быть умнее, надо читать Достоевского и Уголовный кодекс. И не думать, что воюешь с плюшевым мишкой и атакуешь домик уточки. Ты атакуешь древний беспощадный Кремль, он не дурак и не плюшевый.

0,01% москвичей героически принесли плюшевых мишек к зданию Верховного суда. А почему не к Боровицким воротам Кремля? А почему…

Но главный вопрос: почему этих милых людей было так мало и почему они вели себя так тихо? Однако, чем задавать вопросы, лучше процитировать самую малость из пьесы Шварца.

Рыцарь Ланцелот разговаривает с девушкой, которую завтра должен сожрать Дракон.

ЛАНЦЕЛОТ. Ну а ваш родной город? Вам не жалко его оставить?

ЭЛЬЗА. Но ведь как раз за свой родной город я и погибаю.

ЛАНЦЕЛОТ. И он равнодушно принимает вашу жертву?

ЭЛЬЗА. Нет, нет! Весь город погрузится в траур. К чаю будут подаваться особые булочки под названием «бедная девушка» — в память обо мне.

ЛАНЦЕЛОТ. И это всё?

ЭЛЬЗА. А что ещё можно сделать?

ЛАНЦЕЛОТ. Убить дракона.

ЭЛЬЗА. Это невозможно.

Дело «Нового величия» — полезная история. Она стала широко известна. Теперь молодняк будет умнее. Провокаторам станет труднее работать. Возможно, их станут молча бить (молча, чтобы случайно не сказать что-либо противоречащее Уголовному кодексу). Возможно, молодёжь послушает совет Владимира Высоцкого и начнёт читать УК.

Оригинал

1457012

Читайте также:
Экономисты напугали космическим обвалом рубля: предела падения нет
Куда ни глянь — сплошные «педерасты»
Эксперты раскрыли тайный смысл инициативы правительства, направленной против богачей

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире