minkin

Александр Минкин

16 октября 2017

F
16 октября 2017

Журавли пролетели

«Три сестры» — знаменитая пьеса Чехова, режиссеры её любят ставить. И вот они (сёстры) опять приехали в Москву, в Москву, в Москву! На этот раз их привёз Лев Додин, известный режиссер. Показали их нам в минувшие выходные.

Журавли пролетели
Справа — Тузенбах

На сцену выходит влюблённый в младшую сестру Ирину поручик Тузенбах, поднимает голову, смотрит на небо и говорит: «Журавли летят, перелётные птицы, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, всё же будут лететь».

Мысли, бродящие в журавлях, нам неизвестны. Мысли, бродящие в головах артиста и режиссера, неизвестны тоже. На сцене (по пьесе) зима, январь, святки, ждут ряженых. У Чехова написано: «Восемь часов вечера».

Кто когда-нибудь жил в России — знает, что журавли улетают осенью, а прилетают весной. Напрасно Тузенбах смотрит в январское небо, птичек там нет. Кроме того, в восемь вечера у нас зимой ночь, кроме полярной совы, никто не летает.

Лев Додин знаменитость мировая, увенчан орденами и театральными премиями, корифей. Всеобщий многолетний восторг сопровождает его спектакли. Значит, если нам что-то непонятно, мы должны не критиковать, а почтительно спрашивать: «Почему?» Почему у Додина журавли летят в январе, узнать очень хочется.

Совершенно ясно, что его «Три сестры» — это реализм, слава Богу. Ни джинсов, ни бикини, ни кокаина (хотя средняя сестра Маша с виду типичная наркоманка). Реализм: на офицерах мундиры, на плечах погоны, на ногах сапоги; настоящие самовары, настоящие рюмки; настоящий графинчик, из которого наливают реальную коричневую жидкость, изображающую коньяк, и реально её пьют, реально изображая опьянение средней степени.

И вот в этой густой реальности постоянно происходят необъяснимые вещи, чертовщина. Поэтому, если встретите Льва Додина, попросите его (очень вежливо!) снизойти и ответить на несколько вопросов, даже если они ему покажутся наивными до глупости.

Почему три сестры такие старые? Мы не про возраст актрис, мы о героинях. Талантливая актриса в руках талантливого режиссера может и в 50 сыграть 14-летнюю Джульетту. А тут все три актрисы откровенно играют уже довольно-таки поживших дам. Некоторая несуразность этого обстоятельства ясна и самому постановщику. Недаром Ольге вписана (несуществующая в пьесе) фраза: «Мне не так уж много лет ещё». У Чехова она говорит: «Мне 28 лет только».

28 — это конкретика, которая не влезла в реализм, размер не подошёл. А «не так уж много» — каждая может о себе сказать хоть бы и в 90.

Почему Маша (средняя сестра, жена учителя) выглядит истеричной кокаинисткой, не спрашиваем, так решено постановщиком, и такое вполне может быть в результате неудачной семейной жизни. Но почему она по книжке читает «У лукоморья дуб зелёный» — понять нельзя. В России (а на сцене, надо верить, Россия) все с детства знают «У лукоморья…» наизусть.

Почему артист, играя в Чебутыкина, так похож на плохую копию гениального актёра Алексея Петренко? Это случайность? или намеренное убогое подражание — в мимике, в манере захлёбывающейся речи?.. Вместо милого пьяницы-доктора получается сумасшедший старый еврей-аптекарь с пачкой газет в руках. По пьесе Чехова у доктора иногда в кармане газета. Одна. А этот додинский таскает целую подшивку — зачем?

Почему из всех офицеров только подполковник Вершинин в перчатках? И почему он их не снимает? Неужели в реализм прокрался символизм? В мае не снимает; в доме трёх сестёр не снимает; любимую Машу обнимает в жутких чёрных перчатках… Что у него с руками? экзема?

Самое большое (и рискнём сказать: всеобщее) недоумение вызывает зимний наблюдатель перелётных птиц Тузенбах. Впервые публика увидела пожилого, плешивого поручика с оплывшим лицом. Конечно, можно застрять в поручиках до пятидесяти лет. Но тогда горячие мечты и пламенные речи о труде, о приближающейся буре выглядят несуразно, смотреть неловко. На Тузенбаха, даже когда он молчит, смотреть неловко. Он выглядит как типичный глупый немец из тех советских фильмов, которые режиссер Додин видел когда-то в юности. Над таким немцем издевался советский разведчик («Подвиг разведчика»): «Терпение, Штюбинг, и ваша щетина превратится в золото!», «Вы болван, Штюбинг!» (Тут опять мы не про артиста, а про персонаж. Для гримёра нет ничего проще, как на лысого надеть парик, волосатого сделать лысым, курносого превратить в Сирано.)

Сценический поручик реально глуповат. Он влюблён в Ирину, которая говорит басом и взасос целуется со штабс-капитаном Солёным. Один раз — по его инициативе, а другой раз — по собственной. И это случай даже более редкий, чем зимний пролёт журавлей. До Додина Ирины с Солёными не целовались.

Как насмотришься таких сцен, начинаешь хуже относиться к реализму. Особенно, когда наступает момент, где Ирина должна произнести чуть ли не самую знаменитую реплику русского театра: «В Москву! В Москву! В Москву!»

У Чехова в этом месте написана ремарка «тоскует». У Додина она тоскует так: валится на сцену, лежит, шевелится и ревёт на низких частотах, как медведь, когда он весной выгоняет пробку. Жуткое дело.

Вроде бы мелочь: старый глухой Ферапонт (посыльный с реальным пирогом от начальства) сидит на именинах Ирины — за господским столом, да ещё не сняв шапки-ушанки (он, что ли, не русский?). Кто его туда усадил? С какой стати?

…Высокая благородная идея в этом спектакле, конечно, есть. То есть должна быть, не может не быть. Но казусы реализма мешают сосредоточиться на идеализме. Так бывает. Когда жрут комары и болят зубы — музы молчат.

Вопросов к Додину столь много, что все их задать никаких сил не хватит. Да и газета не резиновая. На прощание — самый простой.

В доме сестёр слышны звуки скрипки. Опытная Маша поясняет подполковнику: «Это Андрей играет, наш брат».

Скрипка смолкает, в гостиной появляется Андрюша. Рубашка, жилетка, галстук второй половины ХХ века и — в пальто с меховым воротником.

Жутко интересно узнать, зачем барин в своём доме, в кабинете, в мае играет на скрипке в зимнем пальто? Впрочем, там все в пальто.

1457012

Читайте также:

«Путин и Аркадаг: визит президента в Туркменистан поразил контрастами»

«Свободу нашей «Раше Тудэй»: принципы важнее содержания»

«Трудная миссия нового президента РАН»

Оригинал

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

VII. ИНДЕСА

Как понять гения? «Онегин, добрый мой приятель» — Пушкин рекомендует нам своего товарища, рассказывает, как приятель из постели в ресторан, оттуда они вместе в театр, потом на бал, а до, после и в промежутках амуры-амуры-амуры. И вдруг, ближе к концу Первой главы, читаем:

Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык…

Что?! Язык Онегина смущал Пушкина? Почитайте его письма — полно слов, которые в академических изданиях стыдливо заменены чёрточками (по числу букв). Это он мог смутить любого; похабщину и мат употреблял влёгкую, шла ли речь о поэзии, журналах, друзьях, знакомых дамах.

Немой Онегин. Часть третья
фото: Алексей Меринов

«Онегина язык меня смущал» — откровенная несуразность этих слов была очевидна врагам и смешила друзей. Автор валяет дурака, как и там, где притворно отрекался от любовных похождений: мол, это потому пишу, что сам давно уж не грешу.

Чей язык действительно смущал людей? Чьи шутки были на грани, а часто и за гранью допустимого? — Пушкина.

С.Т.Аксаков — С.П.Шевырёву
26 марта 1829
С неделю тому назад завтракал я с Пушкиным, Мицкевичем и другими у Мих.Петровича
(Погодина). Первый держал себя ужасно гадко, отвратительно; второй — прекрасно. Посудите, каковы были разговоры, что второй два раза принуждён был сказать: «Господа, порядочные люди и наедине и сами с собою не говорят о таких вещах!»

Его ненавидели за… сказать «за злой язык» — слишком бледно. Ладно бы в письмах, ладно бы за бутылкой с друзьями — там все свои. Нет, отвешивал публично. Каченовский издавал журнал «Вестник Европы». Журнал Пушкину не нравился.

Словесность русская больна.
Лежит в истерике она
И бредит языком мечтаний.
И хладный между тем зоил
Ей Каченовский застудил
Теченье месячных изданий.

Застудил теченье месячных… Мало того, что назвал человека завистливым, мелочным и холодным, но ещё и засунул его в неназываемые места русской словесности.
Не раз бывало куда грубее.

Орлов с Истоминой в постеле
В убогой наготе лежал.
Не отличился в жарком деле
Непостоянный генерал.
Не думав милого обидеть,
Взяла Лаиса микроскоп
И говорит: «Позволь увидеть,
Чем ты меня, мой милый, <-->».

Теперь (с 1918 года) вместо глагола ставят две чёрточки, а раньше — три; и было лучше, ибо, согласитесь, это самый подходящий глагол для твёрдого знака на конце… Но дело тут отнюдь не в мате. Эпиграмма вываливает на публику интимную связь двух чрезвычайно известных людей, высмеивает интимнейший физический недостаток…

Солидные, важные, степенные дамы и господа ненавидят тех, кто рискнёт подшутить над ними. Один из любимцев Пушкина (имя сообщим позже) называл такие штуки злополучным проявлением остроумия. В письмах и воспоминаниях пушкинских современников таких примеров тьма. Обиженный становится навек врагом.

Коссаковская как-то говорила Александру: «Знаете ли, что ваш Годунов может показаться интересным в России?» — «Сударыня, так же, как вы можете сойти за хорошенькую женщину в доме вашей матушки». С тех пор она равнодушно на него смотреть не могла.

О.С.Павлищева (частное письмо)

На одном вечере Пушкин, ещё в молодых летах, был пьян и вёл разговор с одной дамою. Надобно прибавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная поэтом она сказала:
— У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?
— Нет, сударыня, — отвечал он, — рябит!

Мемуар М.Н.Попова

С возрастом он не исправился.

В театре один старик-сенатор, любовник Асенковой, аплодировал ей, тогда как она плохо играла. Пушкин, стоявший близ него, свистал. Сенатор, не узнав его, сказал: «Мальчишка, дурак!» Пушкин отвечал: «Ошибся, старик! Что я не мальчишка — доказательством жена моя, которая здесь сидит в ложе; что я не дурак, я — Пушкин; а что я тебе не даю пощёчины, то для того, чтобы Асенкова не подумала, что я ей аплодирую».

И.Снегирёв. Дневник (23 сентября 1836 г.)

Что говорить о врагах или просто первых встречных; он ради красного словца не щадил ни друзей, ни родных, ни знакомых женщин.

Иной имел мою Аглаю
За свой мундир и чёрный ус,
Другой за деньги — понимаю,
Другой за то, что был француз,
Клеон — умом её стращая,
Дамис — за то, что нежно пел.
Скажи теперь, мой друг Аглая,
За что твой муж тебя имел?

Мало того, что было известно, кто эта Аглая (А.А.Давыдова), но ведь по-русски написано «мою Аглаю» — значит, ославил свою же любовницу.

А нравы были несравненно строже. Смутить, особенно барышень, могла сущая безделица, любой пустяк.

2838058
Парижские моды 1820-х.

С живых картин у Сенявиных мы в костюмах отправились к Карамзиным на вечер. Все кавалеры были заняты. Один Пушкин стоял у двери и предложил мне танцевать мазурку. Мы разговорились, и он мне сказал: — «Как вы хорошо говорите по-русски». — «Ещё бы, в институте всегда говорили по-русски. Нас наказывали, когда мы в дежурный день говорили по-французски, а на немецкий махнули рукой… Плетнёв нам читал вашего «Евгения Онегина», мы были в восторге, но когда он сказал: «Панталоны, фрак, жилет», — мы сказали: «Какой, однако, Пушкин индеса» (indecent — непристойный, фр.). Он разразился громким, весёлым смехом.

А.О.Смирнова

Даже у смертного одра любимого дяди он вёл себя как бесчувственная скотина. Умирающий Василий Львович пробормотал: «Как скучны стихи Катенина». Пушкин подпрыгнул и стал просить всех немедленно выйти из комнаты, приговаривая: «Пусть это будут его последние слова». Действительно: последние слова остаются в памяти потомков. Но какой цинизм. И это ж не «думать про себя, когда же чёрт возьмёт тебя». Это вслух. Племянник хотел, чтобы дядя умер исторически.

Аморальный тип. В «Онегине» он нарочито выставил на всеобщее обозрение свой цинизм, бессердечие.

Так люди (первый каюсь я)
От делать нечего друзья.
Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя.

Пушкин кается, ага. Дружбы нет и той — это про дружбу «от нечего делать». Какая ж это дружба? Это оксюморон, живой труп.

Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.

Заметьте: это всё не Онегин говорит. Это Пушкин в «Онегине» о себе говорит.
Его отношение к дружбе видно из письма к младшему брату, которому он искренне желает добра.

Пушкин — брату Л.С.Пушкину
Осень 1822. Кишинёв
...Тебе придётся иметь дело с людьми, которых ты ещё не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибёшься. Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею.

Последний совет (брать женщин без любви) через три года полностью попал в IV главу романа.

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей,
И тем её вернее губим
Средь обольстительных сетей.

И о дружбе мысли Пушкина через три года всё те же. Даже стишок написал.

ДРУЖБА
Что дружба? Лёгкий пыл похмелья,
Обиды вольный разговор,
Обмен тщеславия, безделья,
Иль покровительства позор

(1825, в процессе написания IV главы)

Вот ещё лучше:

ПРИЯТЕЛЯМ
Враги мои, покаместь, я ни слова,
И кажется, мой быстрый гнев угас;
Но из виду не выпускаю вас
И выберу, когда-нибудь, любого;
Не избежит пронзительных когтей,
Как налечу нежданный, беспощадный…

Называется «Приятелям», а начинается «враги мои» — дьявольски остроумно, особенно в глазах уязвлённых приятелей; «самое нельзя прелести» (Вяземский). Тем смешнее читать некоторые мемуары.

Никто не имел столько друзей, сколько Пушкин, и, быв с ним очень близок, я знаю, что он вполне оценил сиё счастие.

Н.М.Смирнов. Из памятных заметок

Весьма понимающий человек однажды написал: «Чаще всего на пути его оказывались люди степенные, никуда не спешившие, злой рок сталкивал его именно с такими людьми. В основе подобных стычек лежало обыкновенно какое-нибудь злополучное проявление остроумия; ибо он от природы чувствовал непреодолимое отвращение к строгости. Не к строгости как таковой; когда надо было, он бывал самым строгим и самым серьёзным из смертных. Но он терпеть не мог напускной строгости и вёл с ней открытую войну, если она являлась только маской, прячущей невежество или слабоумие; попадись такая строгость на его пути под каким угодно прикрытием, он почти никогда не давал ей спуску».

Пушкину злополучное проявление остроумия аукалось горько. Задетые мстили ему как могли; порой жестоко.

Энгельгардт, директор Лицея, в своём дневнике охарактеризовал Пушкина (по-немецки) в 1816 году:

Его высшая и конечная цель блестеть и именно поэзией, но едва ли найдёт она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьёзного учения и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный — французский ум. Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине. Его сердце холодно и пусто, в нём нет ни любви, ни религии, может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце. Нежные и юношеские чувствованья унижены в нем воображеньем, оскверненным всеми эротическими произведеньями французской литературы, которые он при поступлении в Лицей знал почти наизусть, как достойное приобретение первоначального воспитанья.

Это не доклад, не донос. Это дневник (найден случайно и до сих пор не весь опубликован) — значит, написано совершенно искренне. Тем более жутко читать не про хулигана, лентяя, неряху (то есть обычного подростка), а про небывалую гадину. «Его сердце холодно и пусто, в нём нет ни любви, ни религии, может быть, оно так пусто, как никогда ещё не бывало юношеское сердце». Это даже не характеристика, это эпитафия. Доктора в таких случаях говорят «безнадёжен». Мысленно директор ученика похоронил. Напрасно.

Вряд ли Пушкин имел случай сунуть нос в дневник Энгельгардта. Но про осквернение порнографией мыслят они одинаково. Вот черновик Первой главы:

Нас пыл сердечный рано мучит
И говорит Шатобриан
Любви нас не природа учит
А первый пакостный роман…

А чему учишь ты?.. Через десять лет после Энгельгардта, ничего не зная о «немецкой» характеристике, симпатизируя Сверчку максимально, восторгаясь его поэзией, Жуковский (может быть, для перлюстраторов, для императора) пишет ссыльному в Михайловское.

В.А.Жуковский — Пушкину
12 апреля 1826. Санкт-Петербург
Ты рождён быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России. Но я ненавижу всё, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть всё зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не даёт им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанёс вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант ничто. Главное: величие нравственное.

Заметим: возмутительные и буйные стихи Пушкина — просто ангельские по сравнению с тем, что наши дети (то есть всё зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не даёт им никакой подпоры для жизни, видят на телеэкране. Стихи читали тысячи, ТВ смотрят десятки миллионов.

...Ладно, пусть Энгельгардт — педант, оскорблённый лицеистом в лучших чувствах. Пусть Жуковский читает нравоучения, полагая, что письмо вскроют, прочтут, доложат куда надо, одобрят урок. Но Вера Вяземская очень симпатизировала Пушкину и писала мужу без всяких расчётов. И всё же…

Княгиня Вера Вяземская — П.А. Вяземскому
13 июня 1824. Одесса
Я ничего тебе не могу сказать хорошего о племяннике Василия Львовича. Это мозг совершенно беспорядочный, над которым никто не сможет господствовать; недавно он снова напроказил, вследствие чего подал прошение об отставке; во всем виноват он сам… Он постарался выставить в смешном виде лицо, от которого зависит
(графа Воронцова), и сделал это; это стало известно, и, вполне понятно, на него уж не могут больше смотреть благосклонно… Никогда я не встречала столько ветрености и склонности к злословию, как в нём… (Мы оборвали цитату. Там есть крайне важное, о чём позже.)
27 июня 1824. Одесса
...Пушкин абсолютно не желает писать на смерть Байрона; по-моему, он слишком занят и, особенно, слишком влюблён, чтобы заниматься чем-нибудь другим, кроме своего «Онегина», который, по моему мнению, — второй Чайльд-Гарольд:
молодой человек дурной жизни, портрет и история которого отчасти должны сходствовать с автором.

Высокомерное и циничное отношение к дружбе и друзьям. Бессовестное и потребительское отношение к любовницам. А родные?

Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать,
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
И так, дай Бог им долги дни!

Бог? Долгие дни? Это лицевая сторона, а с изнанки тут написано откровенно «шли бы все вы к чёрту». «Дай Бог им долги дни» — это ж он не молебен за здравие в церкви заказал. И это не Онегин о своих родных говорит, а Пушкин — о своих.

Контекст не вызывает сомнений. В точности, как Онегин про старого хворого дядю: «когда же чёрт возьмёт тебя!»; а наследство-то герой принял с большим удовольствием.

«Когда же чёрт возьмёт тебя» — это мысленно. А вслух и в письмах — поздравлял, как положено, с Рождеством, с именинами, и каждый раз «дай вам Бог долгой жизни на радость нам».

Вообразите, с какими чувствами читали такую поэзию папа и мама поэта, да и сестра Оля. Ай-ай-ай. Он не мог этого не понимать. Удар беспощадный: знать вас не хочу, будьте здоровы.

И всё это — про свои похождения, про разврат, про друзей и своих родных — Пушкин наговорил сам. Никто за язык не тянул.

2838060
Парижские моды 1820-х.

...Дамы и господа! Если вы почему-либо рассердились на этом месте, то знайте, что эта неприятность постигла вас с большим опозданием.

Вам следовало — дабы быть последовательными в критическом (и даже уничижительном) отношении к читаемому вами в данный момент роману о поэме, в шутку названной романом, — вам следовало… или лучше сказать было бы правильнее, чтобы вы рассердились на первой же странице, обнаружив, что автор (я) начал повествование о произведении Пушкина (избежим на этот раз дискуссии: роман ли «Евгений Онегин» или поэма, или что-то третье, но в любом случае вещь изумительно рифмованная и остроумная), начал — повторю, рискуя окончательно рассердить читателя, — не с первой главы, не с «мой дядя», и не с посвящения; и не с сообщения о том, что перед нами якобы энциклопедия русской жизни; и даже не с того, как маленький Саша родился, в Лицее учился и что из этого вышло; а сразу — с финала третьей главы — с письма Татьяны и её сумасшедшего кросса по пересечённой местности.

Но если вы именно тогда догадались рассердиться в первый раз, однако всё же дочитали до этого места, то я (в своё оправдание) немедленно, прямо, совершенно добродушно и доброжелательно спрошу: рассердились ли вы на Гомера, когда читали (если читали) первую страницу «Илиады», которая (страница; впрочем, как и «Илиада») начинается прямо с гнева Ахилла — на десятом году Троянской войны! — а не с того, как Парис похитил Елену, не с того, как она ещё раньше вышла за Менелая и тем более не с того, как она вылупилась из яйца Леды, за что Гомера хвалит Гораций: мол, молодец Гомер, что не начал ab ovo — от яйца (лат.); а ведь подумать только: если бы из него своевременно сделали глазунью, то и войны бы не было!

То есть сердиться на меня за то, что «Немой Онегин» начат неправильно, равно тому, что сердиться на Гомера, неправильно начавшего «Илиаду», и на Горация, одобрившего такой способ повествования (тут, конечно, сравнивается только приём, а не талант и/или историческая ценность трёх этих сочинений, одно из которых, как сами видите, не окончено). И возможно, оно окажется или покажется скучным. Но вот что на эту тему говорит Стерн, глубоко чтимый и внимательно читаемый* Пушкиным:

Надо бороться с дурной привычкой, свойственной тысячам людей, — читать, не думая, страницу за страницей, больше интересуясь приключениями, чем стремясь почерпнуть эрудицию и знания, которые непременно должна дать книга такого размаха, если её прочитать как следует.

— — Ум надо приучить серьёзно размышлять во время чтения и делать интересные выводы из прочитанного; именно в силу такого принципа Плиний Младший утверждает, что «никогда ему не случалось читать настолько плохую книгу, чтобы он не извлёк из неё какой-нибудь пользы.

Плиний-мл., I век н.э. (политик, писатель, историк, государственный деятель при трёх римских императорах) — он сейчас, само собой, ни для кого не авторитет. Понятное дело.

*Правильно было б употребить прошедшее время — «читавшийся» — но этих вшивых суффиксов мы стараемся избегать. Влюбившись, наевшись, увидевши, услышавши... — ну их.

VIII. НЕ СОШЛИСЬ ДВА ОДИНОЧЕСТВА

Таня пишет Онегину:

Но говорят, вы нелюдим;
В глуши, в деревне всё вам скучно…

Для этой мысли у ней все основанья есть. Питерский упрямо избегал провинциалов-соседей с их тупыми разговорами «о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне». Избегал грубо, демонстративно.

Сначала все к нему езжали;
Но так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышит их домашни дроги: —
Поступком оскорбясь таким,
Все дружбу прекратили с ним.

Какую дружбу? Как можно прекратить дружбу, которая и не начиналась? Это всего лишь прекратились визиты вежливости; пустые, тягостные. Он одинок. Пушкин об Онегине прямо говорит:

Один среди своей пустыни…

У Тани то же.

Вообрази: я здесь одна…

Ни подруг, ни друзей, поговорить не с кем. Удрать от гостей ей невозможно.

В уныние погружена,
Гостей не слушает она
И проклинает их досуги,
Их неожиданный приезд
И продолжительный присест.

Одинока, как Онегин. Проклинает тягостные визиты мысленно, но в точности, как Онегин. Вот только причины разные. Натуры разные.

Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.

Знаменитые слова! Кто ж не твердил их наизусть? И не о Татьяне, а о себе; это ж так близко любому, кто способен чувствовать. Полно народу, но «я одна». Вроде бы свои, но «никто меня не понимает». Сыта-одета-обута и — «молча гибну». Она умирает среди родных, среди любящих. Умирает от переполняющих чувств, душевных терзаний.

А Онегин? К 26 годам ему опостылела городская жизнь, смертельно надоело всех подряд осестривать (словцо Северянина*).

* В двадцать лет он так нашустрил:
Проституток всех осестрил,
Астры звездил, звезды астрил,
Погреба перереестрил.
Оставалось только — выстрел.

Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?

Вседневные наслаждения — это как на работу; хуже, чем на работу; тянуть лямку в чём-то проще, чем ... не любя да каждый день.

В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора.

Последние четыре строчки просто ужасны. Сексуальные контакты уподоблены опостылевшей карточной игре. Сел, поиграл, кончил, уехал. О любви тут и речи нет, по-русски это называется пойти по бабам, сходить налево и т.д. Все глаголы — одни телодвижения; никаких чувств.

Нет: рано чувства в нём остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели…

Он умирает от скуки. От пресыщенья и тоски. Он с гораздо большим правом, чем Татьяна, мог сказать «я здесь один», но тяготит его вовсе не одиночество. Ему никто не нужен. Никто.

Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не захотел;
Но к жизни вовсе охладел.

Онегин не захотел попробовать. А Иванов в «Иванове» захотел! И застрелился. Иванов не «русский Гамлет». Он — Онегин, измученный бессмысленной семейной жизнью.

17-летняя восторженная мечтательная девственница и угрюмый пресыщенный истаскавшийся 26-летний циник. Онегин и Татьяна — вот уж лёд и пламень. Почище, чем в сравненьи с Ленским.

Потому и не сошлись. Она о нём мечтала, а он не знал, как избавиться. Вертел в руках письмо, а там:

Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…

Она написала до гроба, думая обрадовать, осчастливить, а он ужаснулся: «До гроба? Господи, помилуй!» Думает: ладно, съезжу, а то чего доброго сама заявится, ведь тогда жениться придётся; вот морока. Приехал, нашёл в парке у ручья на лавочке.

Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит.
Она дрожит и жаром пышет…

Пушкин не пишет, стонала она или скулила, но и трепыханья персей (на современном языке не решаюсь написать), такого трепыханья довольно, — если, конечно, читать это, понимая, что написано; видя картину, а не школьную хрестоматию.

Вот и Евгений. Перед ним не пастораль и не акварель, а совершенно растерзанная девица. Он небось колебался: то ли сделать вид, что не узнал, то ли прямо тут привычно (чтоб не сказать профессионально) ответить на пылкое чувство. Она б и ахнуть не успела… Всё ж дал ей малость отдышаться.

...Понимая, что девушка в горячке, Онегин (или Пушкин?) заставил её ждать двое суток, авось остынет. Не остыла. Онегин видит это и говорит холодно, сухо. Правильно делает. Эту взбудораженную, извините, потную («пышет жаром» — как духовка. Пушкин сказал бы, как паровоз, но их ещё не было) — тронь пальцем — она в ту же секунду вообразит себя у алтаря. Пискнет своё: «Твоя до гроба!» И что тогда делать?

Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин подошёл
И молвил: «вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочёл…»

Минуты две они молчали — это пауза гробовая (попробуйте промолчать две минуты; за это время яйца сварятся всмятку).

Мы вновь и вновь возвращаемся к сцене на лавочке, но кто виноват? Очень скоро вы это узнаете, если сами не догадались.

«Минуты две они молчали» — ещё одна дьявольская пытка. Добавочная. После двух суток.

Она чуть жива: «Сейчас, ах, сейчас он скажет «люблю!» Ах, нет! Сейчас он скажет… Ах, нет!»

Он — абсолютно ледяной: «Ну что, прямо здесь? Или ну её к чёрту, хлопот не оберёшься». Она сто раз умерла за эти 120 секунд. И он это точно знал, профессионал.

Она не понимает, что любовь ему вообще не нужна. Ей невыносимо поверить, что он её не любит. Но что он вообще никого не любит и не хочет любить — такое ей и в голову не приходит.

Если бы Онегин всё же написал ей ответ, у него получилось бы что-то вроде: «Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки!* Это и гораздо короче, и гораздо удобнее. Я не прихожу к вам оттого, что очень занят».

Цинично, грубо и оскорбительно. Любая поймёт смысл: «Когда же чёрт возьмёт тебя?!» Автор «Онегина» писал влюблённой женщине именно так.

*«Гризетка — молодая швея, хористка, цветочница и т.п. не очень строгих нравственных правил». (Энциклопедический словарь.)

2838062
Парижские моды 1820-х.

Пушкин — Е.М.Хитрово
Осень 1828. Санкт-Петербург
Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо короче и гораздо удобнее. Я не прихожу к вам оттого, что очень занят. Хотите, чтоб я говорил с вами откровенно? Быть может, я изящен и порядочен в моих писаниях, но сердце моё совершенно вульгарно. Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т.д. и т.д. Всего этого слишком достаточно для моих забот, а главное — для моего темперамента…

Автору письма без любви гораздо удобнее. И Онегину тоже.

Евгений и Татьяна говорят (и даже думают) на разных языках. У них полное взаимонепонимание. А ведь они современники, одноклассники (дворяне), язык, быт, климат — всё одинаковое…

Они друг друга не понимают. Точнее, она его пока не понимает. Можем ли мы его понять?

IX. ГОВОРУН

Талант Пушкина видели все.

Недостаток сюжета в «Онегине» отметили многие. Особенно писатели. Причём сразу. Помните: в восторженном письме Плетнёва очень тактичная критика: «Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечёшь…» Это Плетнёв написал про Первую главу. Спустя полтора года вышла Вторая.

П.А.Катенин — Пушкину
14 марта 1826. Санкт-Петербург
Наконец достал я и прочёл вторую песнь Онегина, и вообще весьма доволен ею; деревенский быт в ней так же хорошо выведен, как городской в первой; Ленской нарисован хорошо, а Татьяна много обещает. Замечу тебе однако (ибо ты меня посвятил в критики), что по сие время действие ещё не началось; разнообразие картин и прелесть стихотворения, при первом чтении, скрадывают этот недостаток, но размышление обнаруживает его; впрочем, его уже теперь исправить нельзя, а остаётся тебе другое дело: вознаградить за него вполне в следующих песнях.

Не вознаградил. Бедность сюжета стала лишь очевиднее, когда роман был закончен: Она полюбила, он отверг. Потом он полюбил, она отвергла. В промежутке бессмысленная случайная дуэль. Больше ничего.

Отметили блеск стиха, цинизм и нахальство, остроумие и возвышенные чувства (да-да, там и такое есть). Отметили и то, и сё, и пятое, и десятое… А вот некоторые странности остались не замечены.

Онегин очень говорлив. Читаем:

Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка…

Где хоть один разговор?

И возбуждать улыбку дам
Огнём нежданных эпиграмм.

Где хоть одна эпиграмма?

И дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.

Он же наверняка рассказывал эти анекдоты. Но, увы, нету.

Как пламенно красноречив…
Как он язвительно злословил…
Меж ими всё рождало споры…

Где хоть один пример пламенного красноречия? Ледяная отповедь (в ответ на жаркое письмо Тани) — не в счёт. Где язвительное злословие? Где хоть один спор? Нету, нету, нету.

Скажите, о чём Онегин говорил с Татьяной в последней главе? У них же в Петербурге было несколько встреч, три из коих подробно описаны. Что он ей сказал за целый год? Что он ей сказал в знаменитой прощальной сцене?

Ну, говорун, говори!

Вот (для наглядности) полный текст речей героя.

I глава
Всех пора на смену; балеты долго я терпел, но и Дидло мне надоел.

II глава
Ни слова!

III глава
Куда? Уж эти мне поэты! Я не держу тебя; но где ты свои проводишь вечера?
Отселе вижу, что такое: во-первых (слушай, прав ли я?), простая, русская семья, к гостям усердие большое, варенье, вечный разговор про дождь, про лён, про скотный двор…

Скорей! пошёл, пошёл, Андрюшка! Какие глупые места! А кстати: Ларина проста, но очень милая старушка; боюсь: брусничная вода мне не наделала б вреда.

Скажи: которая Татьяна? Неужто ты влюблён в меньшую? Я выбрал бы другую, когда б я был как ты поэт. В чертах у Ольги жизни нет. Точь в точь в Вандиковой Мадонне: кругла, красна лицом она, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне.

(Запомните, пожалуйста, это брюзжанье: глупые места, глупая луна, глупое небо…)

IV глава
Проповедь «К беде неопытность ведёт» — 5 строф в начале главы. Три пустых вопроса в конце: Ну, что соседки? Что Татьяна? Что Ольга резвая твоя? По сути это один равнодушный вопрос, «из вежливости».

V глава
Ни гу-гу! А тот Онегин, который приснился Татьяне, произнёс одно слово из трёх букв: «Моё». Даже не «моя», а «моё» — как про одеяло, вещь.

VI глава
Мой секундант? Вот он: мой друг, monsineur Guillot. Я не предвижу возражений на представление моё: хоть человек он неизвестный, но уж конечно малый честный. Что ж, начинать?

VII глава
Онегин вообще не появляется.
Даже не снится никому.

VIII глава
Скажи мне, князь, не знаешь ты, кто там в малиновом берете с послом испанским говорит? Да кто ж она? Так ты женат! не знал я ране! Давно ли? На ком? Татьяне! Я им сосед.

Это всё. Совсем всё.
На восемь глав, за восемь лет…

Князь Гвидон с птицей вдесятеро разговорчивее, чем герой романа. Балда с бесёнком в сто раз остроумнее, просто-таки оратор. Философские беседы Старика с Золотой рыбкой куда содержательнее, чем у Онегина с Ленским. А царица с зеркальцем? — какие страстные диалоги!

Где вы видели роман, в коем главный (заглавный!) герой молчит. В литературе случаются молчуны. Герасим, например, или Гримо (слуга Атоса). Но они так и заявлены: один мычит, другой молчит. А тут напротив — герой представлен как чрезвычайно разговорчивый, даже болтун. (Заметим: Герасим — герой рассказа, а не романа; что до Гримо — он персонаж даже не второго, а четвёртого плана.)

Трудно поверить: на последнем драматическом свидании с Татьяной — расставаясь навсегда с нею (и с читателями) — Онегин не произносит ни слова.

Теперь — о сути речей героя. «Балеты долго я терпел» — фанаберия и больше ничего. Разговоры с Ленским даже нельзя назвать разговорами. Трамвайные, ничтожные: «Вы на следующей сходите?» — «Нет. Передайте за проезд». Единственное и центральное приключение романа: дуэль. Но и там три технические фразы: «Познакомьтесь с моим слугой».

Итак: Онегин говорит лишь в двух главах: в III — пустая и ленивая болтовня с Ленским; в IV — холодная отповедь Татьяне: единственная (на весь роман!) сцена, где герой объясняется с героиней, потому мы там и топтались. В VIII главе есть его «письмо», но, во-первых, оно дописано в 1831-м (спустя год после окончания романа); во-вторых, ничего умного там нету, только нытьё; в-третьих, и это очень важно: письмо — не разговор.

Роман сочинил умнейший человек России. А главный (заглавный!) герой молчит, хотя — если верить характеристике — не молчун, даже очень разговорчив, встревал в любую беседу, толковал об экономике, об Ювенале.

...Ни одного свидетельства ума. Ни эпиграммы, ни философии, ни анекдота, ни спора о важных вещах. Отповедь Татьяне вполне заурядна. Онегин — огромное пустое место. Как такое может быть?

Продолжение следует.

Немой Онегин. Часть I.

Немой Онегин. Часть II.

1457012

Читайте также:

«Путин и Аркадаг: визит президента в Туркменистан поразил контрастами»

«Свободу нашей «Раше Тудэй»: принципы важнее содержания»

«Трудная миссия нового президента РАН»

Оригинал

Г-н президент, уже штук двадцать губернаторов заявили об отставке по собственному желанию. Вы верите? Мы — нет.

Нам говорили, что омолаживают губернаторский корпус, но только что новость: уходит Турчак, которому всего 41, не старик, до пенсии далеко.

Уходящие известны тем, что годами изо всех сил держались за свою должность. В их губерниях происходили какие-то убийства, грабежи, рейдерские захваты — пресса обвиняла хозяев региона во всех смертных грехах — хоть бы что.

В других странах (которые нам не указ) губернатор или министр немедленно подал бы в отставку, даже из-за тысячной доли тех обвинений, которые нашим — как с гуся вода.

И вдруг — «слетают бурной чередой, как листья осенью гнилой» (Пушкин). Но нет, сравнение хромает; это же не листья слетают, а ветви власти; как минимум — суки.

Мы, конечно, верим, что желание отставок есть. Но не верим, что это именно губернаторское желание. А почему? Разве не может государственный муж устать исполнять супружеские обязанности по отношению к своей губернии?

Может. Но чтоб одновременно двадцать — нет.

Похоже, г‑н президент, что это не их, а ваше собственное желание. Заметьте: противоречия тут нет. Было б — они б сопротивлялись, давали б пресс-конференции: мол, меня гонят, оклеветали! вставай, народ, заступись, ты ж меня выбрал!

К счастью, нет никаких волнений, манифестаций. Народ, который «выбрал» губернатора, равнодушно наблюдает его внезапное дезертирство. Да-да, если человек вдруг по собственному желанию бросает фронт работ, да еще в такой боевой момент (до выборов полгода) — он, конечно, дезертир.

Но противоречия опять-таки нет, г‑н президент, ибо, как только вы выражаете свое собственное желание, оно в тот же миг становится собственным желанием губернаторов. Это совершенно сказочное слияние: по щучьему велению, по моему хотению.

Конечно, в сказке (как всегда) честнее, чем в жизни: сперва у щуки появляется веление, а уж потом у мужика хотение. А за это, за соответствующее и добровольное моментальное хотение по щучьему велению, — награды. В сказке — самоходная печь представительского класса и царская дочь. Но в жизни возжаждавших отставки губернаторов столько, что никаких дочерей на них не напасешься (у нас не султанат, увы). Поэтому — ордена. За заслуги перед Отечеством подходящей степени…

И вот вопрос: если они все годы работали хорошо — за что ж их сдул ветер с вертикали? А если вдруг оказалось, что работали плохо (так плохо, что приходится немедленно гнать), — за что ж орден? за что вы их пристраиваете на теплые, сытные полубессмысленные места?

Народу страшно хочется услышать от вас ответы на эти вопросы. Услышать мудрое объяснение отечественных парадоксов. Так что если у вас возникнет желание объяснить — слушать будут с большим интересом. А нет — доверчивый народ и так обойдётся.

Оригинал

Читайте также:

«Откровения бойца частной военной компании в Сирии: «Наши тоже отрезают головы»

«Ксюшу Собчак в президенты: зачем Путину ее выдвижение»

«Дума обсудила введение прогрессивного налога на граждан»

Немой Онегин. Часть вторая
Парижские моды 1820-х.

Я говорил сегодня
с умнейшим человеком России!
Император Николай I.

Наилучшим является такое произведение,
которое дольше других хранит свою тайну.
Долгое время люди даже не подозревают,
что в нём заключена тайна.
Поль Валери.

Он исповедался в своих стихах, невольно.
Из частного письма.

IV. ЖЕНЯ, МИЛЫЙ ДРУГ

Онегин, добрый мой приятель…
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умён и очень мил.

Этот bonne bel ami (добрый милый друг) мучает Таню, два дня не едет после письма. Помните?

Но день протёк, и нет ответа.
Другой настал: всё нет, как нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждёт: когда ж ответ?

Бледна как тень! Ещё бы! Она ж не спала. Ужасалась: ах, это я неудачно написала! ах, это слишком откровенно!

Двое суток адских мук. А ведь это Онегин нарочно! Что ему мешало в тот же день приехать? Он же знал, что спать она не сможет, будет страдать, мысленно перебирать фразы преступного письма, ужасаться собственной откровенности, допрашивать и передопрашивать бестолкового внука: туда ли отнёс? тому ли в руки отдал? а как он выглядел? а что сказал? а как посмотрел?..

В черновиках остались следы этого допроса:

Внук няни к вечеру явился
Соседа видел он — ему
Письмо вручил он самому
И что ж сосед? — верхом садился —
                                           отворотился
                                           брился
И положил письмо в карман
Татьяна — вот и весь роман*

*Здесь и далее в цитатах из черновых рукописей
знаки препинания отсутствуют по вине Пушкина.

«Кто ты — мой ангел ли хранитель/ Или коварный искуситель?» — Таня не знала, с кем дело имеет. А мы? Читая Танино письмо, читая Третью главу, помним ли Первую?

Первая глава «Онегина» — учебник молодого растлителя. Евгений — бабник, расчётливый соблазнитель.

Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным, иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

Что Евгений лицемер — для нас не новость, о том в первой же строфе сказано: ради наследства летит к умирающему дяде прикидываться любящим племянником. Но послушная слеза — это надо уметь. Тут описана скотина типа Анатоля Курагина (см. Л.Н.Толстой. Война и мир).

А про учебник мы сказали не напрасно. Речь именно о науке. В ней Евгений был гений (рифма Пушкина).

Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной…

Бабник шляется где попало: актрисы, случайные попутчицы, массажистки — в соответствии с похабной поговоркой годится всё, что шевелится, даже жёны друзей. Онегина ничто не останавливало, никаких моральных преград он не знал.

Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья.

Ух ты! А ведь это значит, что и он продолжал «дружить» с теми, кому наставил рога. Милый друг…

Ну и просто девки — без интриг, без проблем:

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой

Это, извините, проститутки, девушки по вызову. Приличные барышни по ночам в дрожках не шлялись.

Как он умел вдовы смиренной
Привлечь благочестивый взор
И с нею скромный и смятенный
Начать, краснея, разговор…
Как он умел с любою дамой
О платонизме рассуждать
И в куклы с дурочкой играть,
И вдруг нежданной эпиграммой
Её смутить и наконец
Сорвать торжественный венец.

Убедились? От благочестивой матроны до глуповатой нимфетки, которая ещё в куклы играет. Он профессионал, он по науке заставил Таню томиться двое суток. А Пушкин…

Ведь это он нарочно придумал такое высокопарное и приторное изысканно-пошлое жеманное — из куртуазных романов или восточных сладостей «Тысячи и одной ночи»: «И халиф убедился, что она несверлёная жемчужина и необъезженная другим кобылица, и вошёл к ней, и сорвал торжественный венец!» И сразу, в следующей строфе, дабы вернуть читателя к человеческой речи, — сравнение максимально простецкое, буквально с неба на землю:

Так резвый баловень служанки
Анбара страж усатый кот
За мышью крадется с лежанки
Протянется, идёт, идёт
Полузажмурясь, подступает
Свернётся в ком, хвостом играет
Расширит когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап…

«Торжественный венец» и «цап-царап» — вот это снижение! Потом почему-то эту строфу выбросил. Передумал сравнивать Онегина с котом? Но расставаться с таким эротичным зверем не хотелось. И хитрая лапа, держа в когтях гусиное перо, перетащила котяру на соседний лист, где параллельно сочинялся «Граф Нулин».

Так иногда лукавый кот,
Жеманный баловень служанки,
За мышью крадется с лежанки:
Украдкой, медленно идёт,
Полузажмурясь подступает,
Свернётся в ком, хвостом играет,
Разинет когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.

Заметьте ещё, как прочно срослась служанка с лежанкой… Дети в школе — в третьем классе! — учат эротическое стихотворение:

Мороз и солнце; день чудесный!
Ещё ты дремлешь, друг прелестный —
Пора, красавица, проснись…

2834290
Парижские моды 1820-х.

Учителя обманывают детей: мол, это «картины зимнего пейзажа», и сами в это верят. Но там написано, как поэт всю ночь нежился с красавицей, которая никак не может проснуться, а он её уговаривает:

Открой сомкнуты негой взоры!

Негой, а не сном! Третьеклассников я не трогал, а у восьмиклассников спросил: что значит «сомкнуты негой»? Одна барышня предположила, что это негр. Другая с сомнением в голосе сказала: «Снег?». Я промолчал, хоть и ужаснулся. У одной в воображении на голове красавицы лежал негр, у другой — снег (очевидно, на оледеневшем трупе). Не выдумываю. Есть видеозапись урока.

Ляжет Пушкин на лежанку и зовёт к себе служанку… В «пейзажных стихах» есть и такая строчка:

Приятно думать у лежанки!

Мадам! (особенно, если вы учительница русского языка и литературы) — мадам, что значит «думать у»? «Приятно думать о» — понятно: о бутылке, о прогулке, о котлетке, о нимфетке, о конфетке. «Приятно думать в» — в поезде, в санях, во саду ли, в огороде… Над — над морем, над обрывом, над гипотезой… На — на печке, на лавочке, на пляже, на диване…

Приятно думать на лежанке! Конечно, на! А если Пушкин написал «у лежанки» — значит, она кем-то занята. Ну не кучером же Агафоном! Обоняние не даст поэту приятно думать у — то есть возле лежанки с кучером. Значит, на лежанке возлежит что-то приятное.

— Что же, дети, там лежит, приятное для Пушкина? Это, дети, вам домашнее задание.

Вот вам, мадам, план урока о предлогах; урока, который ваши ученики не забудут никогда и будут думать у лежанки, у кушетки, у тахты и просто на кровати, с лежащим на ней одушевлённым предметом. О чём? — О существительном одушевлённом или неодушевлённом, о глаголе в будущем времени или в прошедшем (ибо в настоящем думать некогда); возле до или возле после… — — Устали от русского языка? Вернёмся к герою.

Уточним: бабник и развратник — не синонимы. Развратника привлекают девственницы. Онегин и тут не промахивался.

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

Уроки? Оказывается, такое скучное школьное слово можно сделать распутным. Это даже не учебник, это энциклопедия растлителя, раздел «Дефлорация». Вот что ждало Татьяну. Вот уж ангел-хранитель. Кстати, не надо, пожалуйста, морщить нос — никакого перекоса у нас тут нет. Всё детство, учёба и прочая биография героя уместились в семь строф, а на его амурные проделки Пушкин потратил втрое больше. Герой романа (да и Автор*) о целомудрии и правдивости знал не больше, чем обезьяна о симфонии…

* Всюду в работе Немой Онегин «Автор» с прописной — Пушкин. Все остальные «авторы» — с маленькой.

Среди этих похождений — случайные странные строки Первой главы:

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований,
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызёт…

С цинизма, с презрения к людям, вдруг — в раскаяние? Шёл в бордель, а постучался в монастырь; ошибся дверью; теперь сказали бы «занесло на повороте». Ничего, сразу вырулил на торную дорогу.

Абсолютно все читатели и читательницы понимали наглую шутку:

О вы, почтенные супруги.
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

Грешит, значит, Онегин, а Пушкин, напротив, предостерегает, ибо сам давно не грешит. Пушкину 24. «Давно» — это сколько? Месяц? Неделя? Полчаса? Вся Россия знала про его похождения.

...Не досадуйте на количество цитат. Возможно, вы никогда их не читали или никогда не читали внимательно; прошли в школе «Онегин — образ лишнего человека» и забыли этот бред. На кой он нужен, лишний человек? Что такое лишний? Как это лишний, если 200 лет читают, учат, комментируют, в театрах ставят…

Читатели тогдашние не скучали, про лишнего человека не слыхали, переписывали от руки (это вам не ctrl+с), знали наизусть. Тем более что это была сногсшибательная новинка, нечто неслыханное.

Современный читатель не видит бешеного эротизма в «Онегине», хотя виноват в этой слепоте именно эротизм общества, тупой, обыденный; вездесущая надоевшая грязная слякоть.

После горячей воды тёплая кажется холодной, а после ледяной — тёплая кажется кипятком. Эти школьные опыты общеизвестны. Мы остро чувствуем контраст. После селёдки кажется, будто суп недосолен.

Современный читатель, ошпаренный телевизионным обсуждением оргазмов, гей-свадеб и педофилии, читает «Онегина» как пресное — ни соли, ни перца. Всё там есть — это у нас вкус отшибло.

Современный человек, который всюду видит голых баб — на пляжах, в журналах, в кино и в метро, — не понимает, как Дон Жуана может привлечь женская пятка (всё, что тот успел увидеть у Донны Анны).

ДОН ГУАН
Чуть узенькую пятку я заметил.

ЛЕПОРЕЛЛО
У вас воображенье
В минуту дорисует остальное;
Вам всё равно, с чего бы ни начать,
С бровей ли, с ног ли.

Всё равно, сверху или снизу (с головы или с пятки) начать мысленное движение к нужному месту. Воображение «в минуту дорисует остальное». Что остальное? Вам всё равно, а у читателей Пушкина краснели ланиты.

...Почему не печатал сразу? Ведь каждая глава «Онегина» — это были верные и немалые деньги. Почему и первую, и последующие, и даже последнюю главу печатал спустя 2–3 года после написания? Его собственноручные (по почте) объяснения — по любому поводу — не всегда искренни. Иногда в письме другу он нарочно сообщает о чём-то в расчёте, что письмо будет вскрыто, прочтено и доложено кому следует. Объяснения Пушкина — часто отговорки. В чём настоящая причина (причины), можем лишь догадываться, и, может быть, они именно личные: опасение — как прочтут любовницы, родители любовниц, мужья любовниц.

Вообразите, с каким ужасом читали маменьки «науку страсти нежной», с каким отчаяньем совращённые vierge читали, как «наедине давать уроки в тишине». И каждая, читая, убеждалась, что она не первая и не последняя… С какой злобой отцы и мужья… при тех-то нравах! Прочитав первую главу, десятки семейств затрепетали в ожидании второй. Она появилась через полтора года. Вот это нервотрёпка!

V. ЦЕНЗУРА

Мы понятия не имеем, что такое цензура.

Пушкин поначалу был уверен, что «Онегина» не пропустят.

Пушкин — А.А.Бестужеву
8 февраля 1824. Одесса
Об моей поэме нечего и думать — если когда-нибудь она и будет напечатана, то верно не в Москве и не в Петербурге.
(Предполагал печатать за границей.)

Пушкин — П.А.Вяземскому
Начало апреля 1824. Одесса
Чтоб напечатать Онегина, я в состоянии — — — то есть или рыбку съесть, или на <---> сесть. Дамы принимают эту пословицу в обратном смысле. Как бы то ни было, готов хоть в петлю.

Пушкин — А.А.Бестужеву
29 июня 1824. Одесса
Онегин мой растёт. Да чорт его напечатает.

Пушкин — А.И.Тургеневу
14 июля 1824. Одесса
Не знаю, пустят ли этого бедного Онегина в небесное царствие печати.

А что там такого? Ни тайных обществ, ни атеизма, ни богохульства, ни бунта противу властей. Там даже сатиры на общество нету (врут учебники литературы).

Пушкин сызмала (с Лицея уж точно) умел говорить и писать сатирически. Зверские эпиграммы, оскорбительные словечки за ним повторяла вся Россия. Пощёчины могущественным вельможам, министрам; даже царям доставалось жестоко… В «Онегине» ничего такого. Шутки есть и юмор есть, а сатиры нету.

Пушкин — А.А.Бестужеву
24 марта 1825. Михайловское
Твоё письмо очень умно, но всё-таки ты не прав, всё-таки ты смотришь на Онегина не с той точки, всё-таки он лучшее произведение моё. Где у меня сатира? о ней и помину нет в Евгении Онегине. У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатиры.

Не только набережная, и Зимний (Дом на набережной) затрещал бы. Не политика, не сатира, но откровенное нарушение приличий, вызывающий цинизм — вот в чём было дело.

...В те дни, когда декабристы вышли на Сенатскую, 13–14 декабря 1825 года, Пушкин «в два утра» написал «Графа Нулина». Через год император Николай I во время исторической встречи заявил:

— Сам буду твоим цензором.

Это большая привилегия, большое облегчение для автора. Цензор боится упустить, не заметить крамолу. Боится именно потому, что император разгневается и накажет министра, министр в ярости накажет цензора. У всех цензоров во все времена правило одно: лучше перебдеть, чем недобдеть. А императору, во-первых, некого бояться, а во-вторых, стыдно быть уж слишком придирчивым. (Опыт журналиста: главный редактор обычно пропускает более острые тексты, чем зам. Исключение — опасливый Коротич.)

Из невинного «Графа Нулина» император вычеркнул два места. «Порою с барином шалит» (про служанку Парашу). И про то, как Нулин «дерзновенною рукой / Коснуться хочет одеяла». Не эрогенных зон, не гениталий, — всего лишь одеяла. Смешно? Но таков тогдашний уровень допустимого/недопустимого. Уровень, который сейчас и вообразить сложно.

Цензура — таможня в сфере творческого духа. Решают: что пропустить, что изъять. В «Нулине» коронованный таможенник, люто ненавидящий всякое свободомыслие, революцию и т.п., оставил в неприкосновенности весь багаж графа:

С запасом фраков и жилетов,
Шляп, вееров, плащей, корсетов,
Булавок, запонок, лорнетов,
Цветных платков, чулков à jour,
С ужасной книжкою Гизота,
С тетрадью злых карикатур,
С романом новым Вальтер-Скотта,
С bon-mots парижского двора…

«С ужасной книжкою Гизота» — французский политический деятель Франсуа Гизо (Guizot) в это время подвергался преследованиям французского королевского правительства за свои политические брошюры, где доказывал обречённость монархического режима.

Комментарий Бонди.

«Обречённость монархического режима» — ужас! Но Николай I — жандарм Европы — Гизота у Нулина не изъял. Трудно поверить. Тайный сыск и патологическая жандармская подозрительность (спустя 100 лет унаследованная Джугашвили) — хроническая отечественная язва.

А.Х.Бенкендорф — А.А.Волкову, жандармскому генералу в Москву
30 июня 1827. Санкт-Петербург
Небольшая поэма Пушкина под названием Цыганы только что напечатанная в Москве, в типографии Августа Семёна, заслуживает особого внимания своей виньеткой, которая находится на обложке. Потрудитесь внимательно посмотреть на неё, дорогой генерал, и вы легко убедитесь, что было бы очень важно узнать наверное, кому принадлежит её выбор, — автору или типографу, потому что трудно предположить, чтоб она была взята случайно. Я очень прошу вас сообщить мне ваши наблюдения, а также и результат ваших расследований по этому предмету.

2834292

2834294

Фантастика. Без паровоза, без телефона, без интернета и пр. — за 6 дней — отправлено, доставлено, получено, изучено, найдены, допрошены, и составлен доклад:

Генерал А.А.Волков — А.Х.Бенкендорфу
6 июля 1827. Москва
Выбор виньетки достоверно принадлежит автору, который её отметил в книге образцов типографских шрифтов, представленной ему г.Семёном; г.Пушкин нашёл её вполне подходящей к своей поэме. Впрочем, эта виньетка делалась не в Москве. Г.Семён получил её из Парижа. Она имеется в Петербурге во многих типографиях, и вероятно, из того же источника. Г.Семён говорит, что употреблял уже эту виньетку, два или три раза в заголовках трагедий.

2834296

На злонамеренной виньетке изображены: кинжал, кусок цепочки, вазочка-креманка и змея. Вот и думай: что померещилось могущественному шефу жандармов? В СССР 70 лет недаром твердили про всеудушающую царскую цензуру. Хотя по части удушения превзошли всех чемпионов. О советской политической цензуре кое-что можно понять из книги Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Вот большая цитата:

Началось горькое лето 1942 года. В сводках появились новые названия фронтов: Воронежский, Донской, Сталинградский, Закавказский. Страшно было подумать, что бюргер из Дюссельдорфа прогуливается по Пятигорску…

В газету приходили военные, рассказывали об отступлении. Помню полковника, который угрюмо повторял: «Такого драпа ещё не было…»

Отступление казалось более страшным, чем год назад: тогда можно было объяснить происходящее внезапностью нападения. Не про всё я тогда знал, да и не про всё из того, что знал, мог написать; всё же мне удалось летом 1942 года сказать долю правды — никогда не напечатали бы такие признания ни за три года до этого, ни три года спустя.

Вот отрывок из статьи в «Правде»: «Помню, несколько лет назад я зашёл в одно учреждение и ушибся о стол. Секретарь меня успокоил: «Об этот стол все расшибаются». Я спросил: «Почему не переставите?» Он ответил: «Заведующий не распорядился. Переставлю — вдруг с меня спросят: «Почему это ты придумал, что это означает?» Стоит и стоит — так спокойней…» У нас у всех синяки от этого символического стола, от косности, перестраховки, равнодушия».

А вот из статьи в «Красной звезде»: «Кто сейчас расскажет, как люди думают на переднем крае… Они думают о будущем, о той чудесной жизни, которую построят победители… Война — большое испытание и для народов и для людей. Многое на войне передумано, пересмотрено, переоценено… По-другому люди будут и трудиться и жить. Мы приобрели на войне инициативу, дисциплину и внутреннюю свободу…

Простите, тут даже придраться не к чему; скучно, вяло, какой-то переставленный символический стол, какие-то стёртые фразы о будущей жизни «по-другому». Но Эренбург в своей книге (которая в 1960‑х, во время Оттепели казалась смелой) цитирует эти фразы с гордостью. Он отважился их написать! Газета рискнула напечатать! А потом добавляет: ни до 1941‑го, ни после 1944‑го такие дерзости пройти в печать не могли. То есть только в момент страшных военных катастроф.

Нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Отсутствие общественного мнения; равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной; это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние.

Возможно, вам эта публицистика показалась неуместной. Какое отношение к «Онегину» имеют реалии сегодняшнего дня? Но предыдущий абзац — это слова Пушкина из письма Чаадаеву 19 октября 1836 года. 180 лет назад, скоро двести.

VI. БРАВО!

Начиналось всё так лучезарно, что лучше и быть не может. Южная ссылка оказалась шикарным приключением. Политический! поднадзорный!* — Какую биографию делают нашему Сверчку! (Сверчок — кличка Пушкина в Арзамасе.) Ещё в рукописи Первая глава «Онегина» вызвала невероятный восторг.

* Поднадзорный — удивительное русское слово. В нём сочетаются взаимоисключающие приставки: под и над.

В.А.Жуковский — Пушкину
12 ноября 1824. Санкт-Петербург
Ты имеешь не дарование, а гений… Ты рождён быть великим поэтом… Читал Онегина и Разговор, служащий ему предисловием: несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе.

Не кто-нибудь — Жуковский! Такой отзыв выше всякой литературной премии. Вряд ли сегодня прославленный мэтр, председатель жюри почётных премий, награждая победителя, скажет ему: ты талантливей меня.

Вот ещё один поклонник, знающий толк:

П.А.Плетнёв — Пушкину
22 января 1825. Санкт-Петербург
Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдёт у меня. Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечёшь, то я не умею вообразить, что выйдет после. Разговор с книгопродавцем верх ума, вкуса и вдохновения. Я уж не говорю о стихах: меня убивает твоя логика. Ни один немецкий профессор не удержит в пудовой диссертации столько порядка, не поместит столько мыслей и не докажет так ясно своего предложения. Между тем какая свобода в ходе! Увидим, раскусят ли это наши классики?

Они, конечно, не могли «вообразить, что выйдет после». Они ж прочли лишь Первую главу, ещё не знали письма Татьяны, знать не знали замысла и даже догадаться о нём не могли (да и законченный «Онегин» остался загадкой, которую они не только не разгадали, но и не увидели). Зато предчувствия их не обманули. Русскую литературу ждал шедевр. (Или правильнее: Русская литература дождалась шедевра.)

...Маленький частный случай. Мой доклад на Международном семинаре переводчиков назывался «С русского на русский».

Реальная проблема: не только для иностранцев, но и для многих (увы, очень многих) жителей России русская классическая литература полна тёмных мест, нуждается в переводе.

Участники семинара — профессиональные переводчики из разных стран. Трое были из Италии, трое из Испании, двое из Франции, Англия, США, Иран, Чехия… Они переводят русскую классику на свои родные языки. Зачем? — ведь всё давно переведено: и Достоевский, и Чехов, и…

Оказывается, каждые несколько лет возникает ощущение, что можно бы перевести получше. А самое замечательное, что новые переводы старых русских сочинений заказывают издатели — уверены, что продадут и заработают.

Скоро выяснилось, что некоторые переводчики, точь-в-точь как наши школьники и студенты, не совсем понимают простые строки Пушкина.

Вот отправлено письмо Онегину, и 

Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждёт: когда ж ответ?

С утра одета — говорит студент — значит, вылезла из-под одеяла и оделась, не голой же ходить. Нет, «с утра одета» — значит, одета для приёма гостей. Вспомните, как Онегин сходил в театр и ушёл, не дождавшись конца. По сцене ещё прыгали амуры и черти,

А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

2834298
Парижские моды 1820-х.

Он что, голый сидел в партере? Нет, в театр — одна одежда, на бал — другая. Это довольно просто.

Есть в «Онегине» гениальные находки, от которых с ума сходили не только Жуковский, Вяземский, Плетнёв, гусар Давыдов, etc. Но мы в торопливом чтении проскакиваем эти чудеса, не заметив. Вот, уважаемые читатели, вы же проскочили в главе «Таня» одно из таких чудес. Смотрите:

Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство тёмное зовёшь,
Ты негу жизни узнаёшь,
Ты пьёшь волшебный яд желаний…

В ослепительной надежде блаженство тёмное зовёшь…

Ослепительные — это вспышки яркого света, сверкают как молнии. А блаженство-то тёмное — ночное, нижнее, тайное; может быть, чёрное. Так столкнуть эпитеты, так показать, о чём она мечтает…

Экзальтированная скромная мечтательная и страстная (вся обомлела, запылала) блаженство тёмное зовёт. Зная, что погибнет, пьёт волшебный яд желаний! Это ж совершенно сказочное самозабвенное отчаяние («Русалочку» Андерсен напишет через 10 лет)...

Есть в «Евгении Онегине» по-настоящему колдовские, однако никем, кажется, не замеченные места.

Обычно автор (если он не Лев Толстой) старается избегать повторения одного и того же слова. И не только во фразе, но даже в соседних абзацах. Иногда от повторов довольно трудно избавиться. «Который… которого… которому» так и лезут в текст.

К лицу ли гению повторять рифмы? (Исключая, конечно, сказочные канонические троекратные повторы «Ветер по морю гуляет / И кораблик подгоняет».)

...Онегин получил письмо, нашёл девушку на лавочке в саду и говорит:

Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.

Что такое «ваши совершенства», когда речь идёт о 17‑летней девушке? Это так называемые «девичьи прелести».

Пушкин — в тот самый момент, когда сочиняет эту отповедь Онегина — пишет письмо Анне Керн, которая «чудное мгновенье, гений чистой красоты».

Пушкин — А. П. Керн
13–14 августа 1825. Михайловское
Разве у хорошеньких женщин должен быть характер? главное — это глаза, зубы, ручки и ножки…

Это ещё очень вежливо: «зубы». А мог бы грубо написать «запах». И это очень скромно: «ножки». А мог бы откровенно написать «формы».

Через три с лишним года (по календарю романа) Онегин влюбился в замужнюю Татьяну и сочинил ей письмо:

Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!

Снова рифма «блаженство/совершенство». Как же так? ведь уже использовал.

Но были «совершенства», стало «совершенство» — единственное число.

Совершенство (в единственном числе) — это душа. Совершенство души. Онегин же говорит «понимать душой». А душой только душу и понимают. Инструмент всегда соответствует объекту: в телескоп смотрят на звёзды, в замочную скважину — на соседку, гормонами — на формы. Духи — носом. Душой — душу. Совершенства (прелести) его сейчас не интересуют.

Совершенства — много. Совершенство — одно. Разница приблизительно та же, что божки (идолы) и Бог.

Боги (множественное число) несовершенны, уязвимы, их даже человек может ранить. У Гомера в «Илиаде» герой Диомед ранил даже двух: богиню любви Афродиту и бога войны Ареса.

Совершенства — тленны; ланиты и перси дрябнут, волосы и зубы редеют.

Совершенство — бессмертно — это же душа. Тело Микеланджело истлело, а в Сикстинскую капеллу приходит пять миллионов в год.

Пушкин, возможно, рассчитывал, что какой-нибудь внимательный читатель заметит, поймёт и усмехнётся. Но, увы, даже Достоевский — величайший знаток души — в своей знаменитой исторической «Пушкинской речи» 8 июня 1880 года (опубликована им в «Дневнике писателя») пишет: «Онегин совсем не узнал (то есть «не понял») Татьяну, когда встретил её в первый раз, в глуши, в скромном образе чистой, невинной девушки, так оробевшей пред ним с первого разу. <...> Да и совсем не мог он узнать её: разве он знает душу человеческую? Это отвлечённый человек, это беспокойный мечтатель во всю его жизнь. Не узнал он её и потом, в Петербурге, в образе знатной дамы, когда, по его же словам, в письме к Татьяне, «постигал душой все её совершенства»». Не заметил.

И ни у Лотмана, ни у Набокова, ни в одном переводе, даже самом лучшем, этот гениальный фокус, где с изменением числа отменяется тело и возникает душа, — нигде, никогда, ни слова…

Переводчики ахнули.

Продолжение следует.

Первую часть читайте здесь.

Иллюстрации любезно предоставил московский собиратель Алексей Венгеров.

Оригинал

02 октября 2017

Умных не надо

Подростки и прочий молодняк то сосиски жарят на Вечном огне, то мочатся на памятник Неизвестному солдату, то вымажут обелиск какой-нибудь дрянью. Это они не со зла. На могиле своих родных они ведут себя иначе. Значит, миллионы павших за Родину — для них чужие, просто свалка каких-то костей.

Если вас возмущает кощунство, то спросите сами себя: откуда этот молодняк — из Америки? с Марса? Ведь о Великой Отечественной говорят так много… Про миллионы невинно уничтоженных почти не говорят.

Умных не надо
фото: Алексей Меринов

...Трудно поверить, что 14 процентов взрослого населения России (60 лет и старше) — удивительные идиоты. Но вот свежий опрос ВЦИОМ: «Известно ли вам, что в СССР в 30–40‑х годах XX века были репрессии по политическим мотивам, или вы слышите об этом в первый раз?»

13 процентов граждан нашей страны в возрасте 60 и старше сказали, что слышат впервые. Еще 1% «затруднился».

Что касается молодых (18–24 года), то впервые услышали о репрессиях 46% — почти половина.

Значит, те 86 процентов взрослых, которые знают о репрессиях, почему-то не рассказали детям и внукам. Не сочли нужным. (В возрасте старше 45 о репрессиях знают 84 процента.)

В руках этих знающих, в руках людей от 45 и старше, находится всё: школа, университет, радио, телевидение, газеты и вся высшая власть, какая только есть.

Если бы власть находилась в руках тех удивительных идиотов, которые о репрессиях не слышали, пока их не спросил ВЦИОМ, — удивляться невежеству молодых было бы странно. Но власть у тех, кто совершенно точно знает о репрессиях. Знает, но рассказывать не хочет. Не считает нужным.

Опрос ВЦИОМа очень нагляден.

2832536
фото: Иван Скрипалев

В руках молодых самая современная электроника. Вокруг них — век информации. Если они не знают — значит, так выстроена информационная политика.

О числе жертв репрессий представления столь же фантастические. 25% — четверть взрослого населения — ответили, что от террора пострадали десятки тысяч людей и менее. 2–3% опрошенных считают, что пострадали всего лишь сотни.

Если бы речь шла о зарплате — никто бы не перепутал сотни рублей с миллионами.

...Сто лет назад Александр Блок написал:

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы — дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.

Получается, по улицам ходит население, рождённое в года глухие. За глухими обычно наступают страшные.

1457012

Читайте также:

Путин и Аркадаг: визит президента в Туркменистан поразил контрастами"

Свободу нашей «Раше Тудэй»: принципы важнее содержания"

Трудная миссия нового президента РАН"

Оригинал

29 сентября 2017

Немой Онегин

Немой Онегин

Я говорил сегодня с умнейшим человеком России!

Император Николай I

Наилучшим является такое произведение,
которое дольше других хранит свою тайну.
Долгое время люди даже не подозревают,
что в нём заключена тайна.

 

Поль Валери

Он исповедался в своих стихах, невольно.

Из частного письма

 

I. ЗАЙЧИК, БЕГИ!

Татьяна написала Онегину гениальное письмо (сам Пушкин восхищался). Теперь оно — шедевр русской лирики, жемчужина мировой поэзии.

Волнующее место! Барышня призналась в любви к малознакомому человеку: «Ты мне послан Богом! Я вся твоя, душой и телом!» Отправила секретно, сгорая со стыда, ужасаясь себе самой. Если узнают — ей конец. Сегодня девушка, выйдя на улицу совершенно голой, подвергнет свою репутацию гораздо меньшей опасности.

По тем временам — безумный поступок; и Татьяна верит: Онегин ответит немедленно. Уж он-то понимает, какой подвиг она совершила. Прочтёт — и тут же прискачет. Или пришлёт записку: «Ровно в полночь! Приходите к амбару!»

Но день протёк, и нет ответа.
Другой настал: всё нет, как нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждёт: когда ж ответ?*

«С утра одета» — значит, одета для приёма гостей: причёска, корсет, платье до полу, туфли. Два дня при параде. Наконец на вторые сутки (!), вечером…

...Татьяна пред окном стояла,
На стёкла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.

2831390

И между тем, душа в ней ныла,
И слёз был полон томный взор.
Вдруг топот!... кровь её застыла.
Вот ближе! скачут… и на двор
Евгений! «Ах!» — и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью
И задыхаясь, на скамью
Упала…

...Классика, Солнце русской поэзии, хрестоматийные скрижали — всё очень почтенное. Но давайте почитаем так, будто это репортаж из сегодняшней газеты. Впрочем, нынче многим привычней пялиться в телевизор, чем стихи читать. Ладно, смотрим сериал «Первая роковая любовь», эпизод III.

Девушка, живущая в огромном (по нынешним меркам) поместье, выскочила на заднее крыльцо,
перебежала двор, пугая кур, собак, гусей, козу и гадкого утёнка,
промчалась по саду, мимо оторопевших служанок, собиравших малину,
вбежала в парк…

«Куртина — группа кустов или деревьев, ограниченная со всех сторон дорожками, аллеями…» (Академический словарь). «Куртины, мостики» — множественное число означает, что и тех и других — несколько, минимум по две штуки.

обежала лужок (уж точно не палисадник),
пролетела аллею к озеру — посмотрите любое кино «из той жизни» — это метров 800,
обежала лесок, изумляя грибников, — даже совсем крошечный лес уж никак не меньше километра в окружности…

Понятно? Это кросс по пересечённой местности. В платье до пят, в корсете, в туфельках (не в кроссовках). Три версты! И «мигом»? Иллюзию мгновенности Пушкин создал тем, что всю трассу засунул в две строчки.

Но это не всё. «Кусты сирен переломала, по цветникам летя к ручью». 17‑летняя девушка на бегу переломала кусты сирени? Даже каратисту (чёрный пояс, ХII дан) — вряд ли под силу. Она же не веточки с цветочками отломила. Стволики сирени — палки очень прочные, из них русские мужики делали ручки для лопат, топорища (проще было бы ей, летя по цветникам, переломать все георгины).

Неужели насмешка?

В школе учили, что Пушкин любит Татьяну. Да, она его любимая героиня. Но ведь не икона. Он про любимую Таню даже неприличную эпиграмму сочинил, где она по какой-то нужде изорвала «Невский альманах» (издёвка заодно и над альманахом).

Теперь у нас иконостас — Пушкин, «Евгений Онегин», Татьяна — всё святое, всё ужасно серьёзное. Но писал не профессор, а молодой повеса, хулиган. Когда 24‑летний Автор читал друзьям-приятелям новенькую Третью главу, они, должно быть, подыхали со смеху; ржали и бились (по выражению Пушкина). Да и сам он скалил зубы, не сомневайтесь.

Приятели часто заставали его то задумчивого, то помирающего со смеху над строфою своего романа.

Л.С.Пушкин (брат поэта).

Пушкин — К.Ф.Рылееву
25 января 1825. Михайловское
Бестужев пишет мне много об Онегине — скажи ему, что он не прав: ужели хочет он изгнать всё лёгкое и весёлое из области поэзии? куда же денутся сатиры и комедии?

Татьяна не спортсменка.

Дитя сама, в толпе детей
Играть и прыгать не хотела
И часто целый день одна
Сидела молча у окна…
Она в горелки не играла…

Она любила на балконе
Предупреждать зари восход…

Похоже, это был первый забег в её жизни. Совершенно детренированная, вечно невыспавшаяся (предупреждать зари восход — значит, вставать затемно), целыми днями сидит сиднем; то мечтает, то читает, то у окна, то на балконе. Не удивительно, что она падает на скамью задыхаясь, «жаром пышет». Всклокоченная, потная, исцарапанная, еле дышит — именно такую в следующий миг увидит Онегин и скажет: м-да, учитесь властвовать собою.

В следующий миг? Для героев и для нас — да. Но для первых читателей «Онегина» — от того момента, как Евгений нашёл Таню на лавочке (в финале Третьей главы), до того, как он открыл рот (в начале Четвёртой), — прошло 4 месяца.

Публику — всякий раз на самом интересном месте — ждал обрыв. Главы выходили с интервалом в месяцы, а чаще в годы. Похоже на издевательство. (Вообразите: премьерный показ «Семнадцати мгновений весны». Мюллер арестовал Штирлица, вы переживаете, трясётесь, и — перерыв на полтора года.)

Первых читателей не раз ждал шок — они ж не предвидели дуэль двух милых друзей. Для Ленского от вызова до смерти прошла одна ночь, а читатели долгие месяцы страдали в неизвестности, надеялись: вдруг помирятся?..

Приехал в Апраксино Пушкин, сидел с барышнями и был скучен и чем-то недоволен. Я говорю ему: зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала. Варваре тогда было лет 16, собой была недурна. Пушкин, не поднимая головы, спросил её:

— Ну, а вы, Варвара Петровна, как бы кончили эту дуэль?

— Я бы только ранила Ленского в руку или в плечо, и тогда Ольга ходила бы за ним, перевязывала бы раны и они друг друга ещё больше бы полюбили.

Воспоминание А.Новосильцевой.

Весь день плакала! — вот как чувствовали 200 лет назад, вот как читали, вот как выглядит «Над вымыслом слезами обольюсь», а мы произносим бездумно, беспечально. Поищите вокруг себя: кто хоть слезинку пролил над трупом Ленского? — не найдёте.

Мы живём в мире, где все финалы известны. Гамлет погибнет, Пьер разведётся с Элен и женится на Наташе, Ставрогин повесится, Каштанка найдётся, Буратино победит…

Но первые читатели-слушатели-зрители ничего не знали. Ни про гения, ни про классика, ни чем кончится.

Мы знаем сюжеты. Зато перестали понимать, что происходит, хотя нам кажется, будто понимаем. Уверены, что понимаем.

Непосредственное понимание текста «Евгения Онегина» было утрачено уже во второй половине XIX века.

Лотман.
Комментарий к роману Пушкина.

Выходит, 150 лет назад понимание пропало. А сейчас оно вернулось иль ещё сильней утратилося? ...В этих заметках мы намерены доказать справедливость слов Поля Валери (см. эпиграф).

II. ТАНЯ

...А с чего она унеслась опрометью, как угорелая кошка? И как могли Лотман и Набоков (величайшие комментаторы «Онегина», люди чрезвычайно остроумные, ироничные) не заметить хулиганскую выходку Пушкина — смешной и несусветный кросс? Возможно, ширь, глубь и весомость их знаний не допустили легкомыслия.

С точки зрения нравов первой четверти ХIХ века письмо Татьяны не шедевр лирики, а самоубийство. Юрий Лотман в комментарии к «Онегину» объясняет: если бы про письмо узнали, то и Татьяна, и семья её были бы опозорены, замуж порядочный человек не возьмёт.

Реальные бытовые нормы поведения русской дворянской барышни начала XIX в., — пишет Лотман, — делали такой поступок немыслимым: и то, что она вступает без ведома матери в переписку с почти неизвестным ей человеком, и то, что она первая признаётся ему в любви, делало её поступок находящимся по ту сторону всех норм приличия. Если бы Онегин разгласил тайну получения им письма, репутация Татьяны пострадала бы неисправимо.

По ту сторону всех норм приличия! — отлично сказано. Да, русская дворянка в начале ХIХ века так поступить не могла. Зато так поступали героини французских романов — без конца писали пылкие, страстные письма. А Таня целый день одна сидела с книжкой у окна — читала, читала, читала.

Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли всё;
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона и Руссо.

Её гнали погулять, но и в лес она тащила книжку.

Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит…

Опасная книга? Да, романы могут быть смертельной отравой для юного сердца. Пушкин хоть и иронизирует, но не сомневается в этом ничуть; сам очень рано был отравлен.

Нас пыл сердечный рано мучит
И говорит Шатобриан
Любви нас не природа учит
А первый пакостный роман —

(Строфа IX Первой главы осталась в рукописи, при публикации Пушкин её изъял, обозначил точками.)

Это признание не Онегин делает, а Пушкин. И себя он не исключает; напротив: «нас» тут означает «нас всех, в том числе и меня». Могла ли Татьяна избежать такого чтения? В точности сказать нельзя, но отец не контролировал дочкин выбор книг. Он 

Их почитал пустой игрушкой,
И не заботился о том,
Какой у дочки тайный том
Дремал до утра под подушкой.

А уж когда в глуши забытого селенья на один вечер показался Онегин…

...Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьёт обольстительный обман!
Вздыхает, и себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвеньи шепчет наизусть
Письмо для милого героя…

Татьяна начиталась и вообразила себя какой-нибудь Дельфиной. Дон Кихот, начитавшись, превратился в сказочного рыцаря, победителя великанов; Том Сойер — в освободителя рабов. И заметьте: не только в воображении! Они и в жизни, в быту начинали вести себя соответственно, почему и казались окружающим совершенно сумасшедшими.

Когда она, сгорая, страдая и не в силах уснуть, садится за письмо, то сперва ещё что-то помнит о приличиях. С этого и начинает:

Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу ещё сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.

Потом её уносит совершенно, бросает то в небеса, то в ад. «Кто ты — мой ангел ли хранитель или коварный искуситель?» — то есть, простите, дьявол.

Она очень стеснительная. Пушкин пишет: дика, боязлива. Даже во сне (где человека иногда посещают очень откровенные соблазны), во сне, когда её видит только медведь, Татьяна «одежды край поднять стыдится». А тут, в письме:

Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Ты чуть вошёл, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала…

Обомлела, запылала — вдумайтесь: это жутко откровенно. Она буквально безумно влюблена, до потери сознания. Себя не помня, она смешно перескакивает с обязательного «вы» на непозволительное «ты» и обратно на «вы»: «к вам пишу… в вашей воле… ты являлся… ты вошёл». Вот ещё:

Зачем вы посетили нас?
Но говорят, вы нелюдим.
То воля неба: я твоя...
Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Я жду тебя!..
Но мне порукой ваша честь…

«Я твоя!» — и вы думаете, будто Онегин не понял, что здесь написано? Да её даже уговаривать не придётся.

И Татьяна понимает, что написала. Поэтому её мучает жуткий страх, два страха, даже три: что будет, если узнают; что о ней подумает Онегин; что будет, если он начнёт её, ну, скажем, расшнуровывать… И, быть может, ещё два-три жутких интимных страха.

Академические издания печатают в разделе «Черновые рукописи» чудесный пассаж. Барышня дописала письмо и…

В волненьи сидя на постеле
Татьяна чуть могла дышать
Письма не смея в самом деле
Ни перечесть, ни подписать
Подумала: что скажут люди?
И подписала: Т.Л.

На первый взгляд в двух последних строчках — ни рифмы, ни размера. Но тут остроумный фокус. Тогдашний читатель сразу догадывался, что Т.Л. (инициалы Татьяны Лариной) следует читать как буквы русской азбуки:

Подумала: что скажут люди?
И подписала: Твёрдо Люди.

Однако к её бегству все умственные «социальные» страхи отношения не имеют, независимо от того, что написали пушкинисты. Татьяна, бросившись бежать, не думает о том, что скажут люди. Она в этот момент вообще не думает.

Пушкин на экзамене читал стихи перед Державиным, перед кумиром.

Не помню, как я кончил своё чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел обнять… Меня искали, но не нашли…

Пушкин. Table-talk (записи разных лет)

16-летний Пушкин убежал, себя не помня. А ведь никакое осуждение ему не грозило. Напротив — ждали похвалы, объятия великого старика. Напрасно объяснять бегство 17‑летней Тани логически — исходя из правил. У ней «интенсивное эмоциональное возбуждение, сопровождающееся аффективным сужением сознания» (см. учебник психиатрии).

...Чёрт возьми! Не хочется отвлекаться на всякую дрянь, но — Т.Лариной спасая честь, придётся сразу счёты свесть.

Да, уважаемые читатели, Татьяне 17 лет, и не обращайте внимания на уродов (или, вежливее сказать, — недоумков), которые, соблазняя других недоумков, потратили десятки лет и тонны бумаги, доказывая, что ей 13, а то и 9. Они просто путают Таню с няней, которую выдали замуж в 13 лет.

«...Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда?»
— И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь. —
«Да как же ты венчалась, няня?»
— Так, видно, Бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.

Ей было 13, ей! — няньке, а не Таньке. Таня спросила про «старые года». Старушка поняла и ответила ясно: «в эти лета», она же должна была своим ответом попасть в рифму и в размер. Но если бы Пушкин предвидел, до какой степени поглупеют некоторые потомки, он бы сочинил получше, типа:

— И, полно, Таня! В прежни годы
Мы не слыхали про любовь;
А то бы удавила с ходу
Меня покойница свекровь.

Второе проклятое место, будоражащее извращенцев:

Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольцы, слёзы,
Надзоры тёток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!

Вот, мол, второе доказательство, что Тане — 13. Но, во-первых, здесь вообще не про Татьяну, а про столичную жизнь Онегина (о чём ниже). «Дружба тяжкая мужей» — чьих? Тани и Оли? Они не замужем.

Во-вторых, «у девочки в тринадцать лет» — это просто выражение. Мы говорим: «Даже грудному ясно, что рубль упадёт», а между тем грудному это совсем не так уж ясно.

Если Тане 13 лет, тогда Ольге всего два дня. Вспомните Ленского перед дуэлью:

Он мыслит: «буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнём и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелёк;
Чтобы двухутренний цветок
Увял ещё полураскрытый».

Червь, понятно, Онегин, а двухутренний цветок — полуторадневная Ольга, согласны?

Но довольно. Вот письмо:

Пушкин — П.А.Вяземскому.
29 ноября 1824 г. Михайловское.

…Дивлюсь, как письмо Тани очутилось у тебя. Отвечаю на твою критику: Нелюдим не есть мизантроп, т.е. ненавидящий людей, а убегающий от людей. Онегин нелюдим для деревенских соседей; Таня полагает причиной тому то, что в глуши, в деревне всё ему скучно, и что блеск один может привлечь его… если впрочем смысл и не совсем точен, то тем более истины в письме; письмо женщины, к тому же 17‑летней, к тому же влюблённой!

Вопрос исчерпан; ей 17.

Эта юная влюблённая девственница, когда бежит, не руководствуется логикой. У неё в голове фантазии. Там чудеса, там леший бродит, ангел-хранитель летает; Онегин ей всюду мерещился, во сне посещал. А когда он нашёл её на лавочке, то показался ей привидением:

Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени

Да-с, грозная тень, из глаз искры, — именно привидение, адская штука, вылезает из гроба; вспомните отца Гамлета, тень Банко, заколебавшую Макбета, да и у нашего автора гробы закрываться не успевают — то царевич Димитрий из могилы вылезет:

Так вот зачем тринадцать лет мне сряду
Всё снилося убитое дитя!
Ужели тень сорвёт с меня порфиру?

то сам царь Иван Васильевич:

Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла!

Иззз грррробба! (скрежеща зубами, с рычанием, по-актёрски). Онегин у влюблённой Тани — из романов. Как простая девка Дульсинея обладала воображаемым титулом и достоинствами, так и воображаемый Онегин — рррроковой. А на деле — просто добрый малый, «как вы да я, как целый свет».

III. НА ВСЯКОГО МУДРЕЦА ДОВОЛЬНО ПРОСТОТЫ

...Уважаемые читатели! Как вы понимаете, за главой ТАНЯ должна следовать глава ЖЕНЯ. Так и было. Но в процессе работы сюда то и дело стали вторгаться комментаторы и пушкинисты (среди которых встречаются совершенно убогие). Придётся с ними разобраться немедленно, чтобы не тащить их в открытое море дальнейшего рассказа, где ждут события таинственные и невероятные. А ведь кроме пушкинистов (в числе которых вы увидите даже Б.Н.Ельцина) нас будут сбивать с пути ещё и режиссёры, композиторы, соавторы Пушкина (да-да!), чтецы, артисты, художники… попробуй, прорвись к прекрасному и высокому сквозь такую толпу сцилл и харибд! Итак…

Итак, два великих комментатора — Лотман и Набоков — не заметили уморительно смешного кросса. У Лотмана об нём вообще ни слова, а у Набокова — педантичный реестр:

Описывая, как Татьяна, выскочив из-за стола, мчится в сени и потом в парк, Пушкин даёт читателю представление о месте действия. Татьяна прыгнула в боковые сени, затем с крыльца на двор и в сад. Затем обежала куртины, т.е. клумбы в виде дисков, полумесяцев и прямоугольников, мостики, перекинутые над оврагами, и лужок («кошеный лужок» вычеркнут в беловой рукописи), влетела в парк по аллее, ведущей через лесок к озеру, но прежде, чем очутиться у озера, свернула с дорожки, бросившись сквозь непременные в каждом русском сельском поместье цветники, составлявшие предмет его гордости, — кусты сирени (или, как у Пушкина, «кусты сирен»: необычное словоупотребление, но имеется в виду, по Линнею, Syringa vulgaris, вывезенная из Азии через Турцию и Австрию в шестнадцатом веке, эмансипировавшаяся родственница ценимой в домашнем хозяйстве маслины).

Набоков дока. Его познания — наука; но, Боже мой, какая скука. «Описывая, Пушкин даёт читателю представление о месте действия». Скука и, простите, бред. Пушкинским современникам не надо описаний, чтобы иметь представление. Они и так знают, как выглядит барское поместье. И какого действия это место? Ни во дворе, ни в саду, ни в аллее, ни на лужочке, ни в лесочке никакого действия не случится. Только на лавочке. И что такое боковые сени? Есть парадное крыльцо и заднее. Бокового нету (езжайте хоть в Михайловское, хоть в Тригорское). Не уступая Набокову в занудстве, спросим: из-за какого это стола у него выскочила Татьяна? У Пушкина она чай пить не стала, за стол не села, а 

пред окном стояла,
На стёкла хладные дыша

И на кой в комментарий к «Онегину» пролезла эмансипировавшаяся родственница маслины? (Эмансипация — освобождение от зависимости, от угнетения, от предрассудков. Академический словарь.) От каких таких предрассудков освободилась племянница маслины? Что тут, кроме вздорного демонстрирования эрудиции, эмансипировавшейся от всякого смысла? Всё классифицировал комментатор, но пропала дистанция огромного размера. В точности по пословице: за деревьями не увидел леса.

Увы, это не всё о нём. Вот как Набоков объяснил, почему Таня убежала:

Татьяну поразил не сам по себе приезд Онегина, а то, что он не ответил на её письмо до этого визита. В эпистолярных романах, на которых воспитывалось её чувство, ответ давался письмом, а не словесно. Не знающая правил реальность разрушает предустановленный порядок романтической словесности.

Ну, брат Набоков, исполать! Вот, оказывается, что её шокировало до потери сознания — разрушение предустановленного порядка романтической словесности! Дряхлый профессор славистики от такой жути и впрямь мог бы помереть. Но Таня? Выходит, она была два дня «с утра одета» ради почтальона, который — не забудем — дворовый мальчик, внук старой няньки… Согласитесь: сия главка недаром названа «На всякого мудреца…»

...Автору этих строк в жизни попадались разные книги о Пушкине. Мудрый Вересаев, поразительная Абрамович (Пушкин. Последний год), глубокий и умнейший Лотман… Попадались скучные, а порой откровенно бредовые; попадались, увы, грязные и, ещё того хуже, — невероятные дураки… Что до великого набоковского комментария, надо признаться — несколько раз принимался: то с начала, то наугад (где откроется) — осилишь сто страниц и бросишь, уж слишком переизбыточно; да и не для нас он комментировал, а для англоязычных студенток, которым невдомёк и валенки, и квас, и Жуковский с декабристами.

Как же мы тут, не прочитав, цитируем Набокова? А очень просто. Обнаруживая удивительные места в «Онегине», всякий раз пытался понять: кто ещё это заметил и что об этом написал? Всю литературу про «Онегина» поднять невозможно — это тысячи книг; вот и лез в комментарии Лотмана и Набокова — самые важные, всеми признанные. Техника простая: поразила тебя какая-то строка или строфа — открываешь комментарий и видишь, что про сие место написал гений, а полностью читать при этом вовсе не обязательно.

Вот пример. Татьяна уже влюбилась, но письма ещё не написала, гуляет, мечтает. Третья глава, XVI строфа:

Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идёт она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…
Настанет ночь; луна обходит
Дозором дальный свод небес,
И соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит.

Что про это скажут комментаторы? Почему портрет внезапно перешёл в пейзаж? Даже не перешёл, а перепрыгнул.

У Лотмана — ни слова. Набоков из всей строфы поясняет полторы строки — половину пятой и восьмую:

Приподнялася грудь. Я не уверен, что можно дать парафраз: «Грудь её волновалась». И в слухе шум, и блеск в очах… Т.е. застывший, как на фотографии, блеск глаз — довольно типичное явление для лёгкого безумия подросткового возраста.

Это всё. Почему Набокову тут померещилась застывшая фотография — не знаем.

Можно бы и успокоиться, но вдруг натыкаешься в солидном журнале на труд почтенного пушкиниста, а там настоящие чудеса. Вот как эту строфу разбирает В.Левин в статье «Евгений Онегин» и русский литературный язык»:

Надо заметить, что в своих «отражениях» и стилизациях в «Онегине» Пушкин редко прибегает к совершенно чуждым ему словам, оборотам, выражениям (неужели?! нет бы поэту часто прибегать к совершенно чуждым ему словам.— А.М.), но подбор и сочетание специфически окрашенных языковых фактов, их концентрация, художественная организация текста, выбор средств образности, сама тематика, эмоциональное наполнение текста, образ мышления героя, его взгляд на действительность — всё это вместе и создаёт тот стилистический эффект, о котором идёт речь, — ощущение зависимости языка и стиля отрывка от объекта, от персонажа. Так, слова очи, ланиты, уста — это вполне «пушкинские» слова, факты его поэтической речи, но их сочетание в описании Татьяны в строфе ХVI главы третьей («И вдруг недвижны очи клонит», «Приподнялася грудь, ланиты/ Мгновенным пламенем покрыты, /Дыханье замерло в устах, /И в слухе шум, и блеск в очах») придаёт этой картине специфический, идущий от образа героини стилистический тон.

Ау, поняли? Нет? Перечитайте. Специфический идущий от образа стилистический. Не ошибся ли почтенный пушкинист? Вдруг это стилистический идущий к образу специфический? Или ещё лучше: идущий мимо образа.

Вернёмся на секунду к страстно влюблённой Тане:

Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…

Разве непонятно, что с ней вдруг случилось? Это, простите, клиническая картина. Неужели надо приводить термин греческого происхождения, означающий кульминацию сладострастного возбуждения? Загляните в энциклопедический словарь: дыхание учащается, прерывается, лицо (ланиты) мгновенно краснеет, подскакивает давление (первый признак — шум в ушах). Всё ещё сомневаетесь: неужели написано про это? Вот предыдущая, XV строфа:

Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство тёмное зовёшь,
Ты негу жизни узнаёшь,
Ты пьёшь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты 
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.

Тёмное блаженство, нега жизни, яд желаний, воображаемые «счастливые свидания», девушка грезит наяву… Куда откровенней? Положим, Лотман (если увидел) мог промолчать из деликатности, но сладострастник и вуайерист Набоков молчать бы не стал — значит, не увидел. «Застывший блеск глаз»?! Да там пламя, «страшный блеск пожара среди тёмной ночи» (Толстой. Анна Каренина).

Но пусть образ романтической Тани ничего не потеряет в ваших глазах. Она скромна, молчалива, боязлива. Это Пушкин не скромен, не молчалив и не боязлив.

Пушкин — П.А.Вяземскому
Декабрь 1823. Одесса
Я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность.

«Руслан и Людмила» сейчас — детское чтение, однако И.И.Дмитриев (почтенный поэт, старше Пушкина на 40 лет) отозвался резко: «Я тут не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность». А уж «Онегин» по тем временам эротичен невероятно, запредельно.

...Переживание Тани гений оборвал зверски. Поставил многоточие, показывая, что процесс ещё не совсем кончился, и мгновенно спрятал бедняжку от нескромных глаз:

И в слухе шум, и блеск в очах…
Настанет ночь; луна

Взгляните: посреди строфы дикая смесь настоящего и прошедшего времени (идёт, клонит, приподнялася, замерло) внезапно сменилась будущим (настанет). В кино это называется ЗТМ — затемнение; сцена (положим, эротическая) улетает в темноту, следующий план — романтический пейзаж; и мы без всяких избыточно откровенных кадров понимаем, что там, в темноте, произошло.

Вряд ли целомудренность подвигла Пушкина прервать натуралистическое описание. Скорее — цензурные соображения. Но к цензуре мы обратимся позже, а пока — долгожданный герой, на сцену!

Продолжение следует.

* Цитаты из «Евгения Онегина» даются по изданию Академии наук 1937 года.

Оригинал

Г-н президент, выражение «крыша едет» означает, что человек сходит с ума. «Крыша едет» — так можно сказать и про общество, которое сходит с ума. Случаи массового помешательства известны в истории, да и сейчас у всех на глазах: включите политическое ток-шоу — увидите много психов.

Но у выражения «крыша едет» есть и другой смысл: едут люди, которые могут защитить преступника от закона.

Крыша приехала

На Кутузовском проспекте машина с мигалкой и спецномерами сбила гаишника. Номера скрутили, снимать на видео запретили, имя убийцы скрывают.

А почему? Это ж не политическое убийство и не тайное. Не в подъезде (как Листьева и Политковскую), не на пустынном мосту (как Немцова) — никаких разыскных мероприятий не требуется. Всё известно.

Всё известно вам, г-н президент, всё известно ФСБ и МВД. Почему же нам неизвестно? Разве случайное убийство гаишника — военная тайна?

Картина, которую можете посмотреть в интернете (камеры видеонаблюдения сломаться не успели), совершенно ясна: кто-то с мигалкой летит по резервной полосе. Совершенно точно, что в машине были не вы, — потому что, когда едете вы, Кутузовский пуст и перекрыт заранее. Там что — важный чеченец был за рулём? Тогда, конечно, можно поверить, что он успел на самолёт в Грозный, прежде чем на место аварии не спеша приехали те, кто мог бы его задержать.

Нет, на место аварии очень быстро приехало очень много спецмашин, но на них приехала не группа захвата.

В том и беда, что на место убийства приехали не те, кто должен схватить и допросить убийцу и проверить его на алкоголь и наркотики. Множество спецмашин съехалось не для поимки одного человека. Это приехала могучая крыша. А у людей, которые видят это наглое беззаконие, едет крыша.

Возможно, имя убийцы стране назовут. Возможно, это будет истинный высокопоставленный виновник, а не подставной козёл отпущения. Но если сообщат, что опять «виноват рядовой шофёр», люди не поверят. Ибо первая автоматическая реакция больших начальников всем ясна и понятна: они делали всё, чтобы скрыть. То есть немедленно начали совершать противозаконные действия. Как же верить тем, у кого беззаконие стало безусловным рефлексом на любое ЧП? И как верить, что они слетелись ради рядового?

Не в первый раз высочайшая крыша спасает тех, кто — по заказу или без заказа, из-за политики или из-за денег — убивает людей. Напоминать не станем — память у вас отличная.

Г-н президент, что будете делать? Надо что-то красивое, эффектное, радующее народ. Переименуете снова полицию в милицию, а ФСБ в КГБ? — якобы эта клоунада приведёт к очищению рядов. Снова скажете, что не надо мазать всех чёрной краской?

Конечно, всех мазать не будем. Достаточно тех десятков, которые съехались, и тех сотен генералов, которые знают, но молчат и покрывают (то есть добровольно стали крышей), — вот чёрная краска и кончится. Все, кто выше, останутся в белом.

1457012

Читайте также:

«Программа Путина 3.0: «Медведев досидит до майских»

Арестованный замглавы ФСИН рассказал, что его шокировало за решеткой»

«Христианское государство» — тайная система: игра на бирже и миллионы пожертвований"

Оригинал

Если чиновник плохо работает — значит, хорошо ворует. Иначе с какой стати его держат на важном месте?

Плохо работает — хорошо ворует
фото: youtube.com

Если бы назначение, увольнение и возбуждение уголовного дела зависели бы от народа, следовало бы спросить: с какой стати вора терпят на важном месте? Но решает не народ — значит, о терпении и говорить не стоит.

Чиновника на важном месте держат его начальники. А он ворует и с ними делится. Другого объяснения мы придумать не можем.

В центре Москвы только что воздвигли огромный памятник Калашникову (человеку и автомату). Автор — Салават Щербаков.

Художественные достоинства и архитектурную уместность оценивать не будем, обоснованной критики прозвучало уже много. Мы о халтуре.

На памятнике русскому автомату изображен немецкий автомат. За одно это следовало бы памятник снести, а тех чиновников, которые заказывали, утверждали, финансировали и принимали товар — естественно, под суд. За явное надругательство и предполагаемое воровство. Памятник большой, стоил дорого.

Год назад в центре Москвы воздвигли огромный памятник князю Владимиру. Автор — Салават Щербаков. Художественные достоинства, архитектурную уместность скульптуры и моральные качества князя оценивать не будем. Всё известно. Мы о халтуре.

На голове св. Владимира оказалась шапка Владимира Мономаха, жившего на сто лет позже. Скульптору всё равно, да и москвичам наплевать. Но досадно. Инициатор этих дорогих украшений — министр культуры, возглавляющий Военно-историческое общество. И вот как раз культуры, военной и исторической точности у них не хватает: у министра, скульптора и прочих, кто пасётся вокруг и внутри этого дела.

Сегодня в радиоэфире прозвучало интервью Салавата Щербакова по поводу немецкого автомата на памятнике русскому автомату. Он сказал: «Изображение немецкого автомата — ошибка. Но занимает оно не больше двух-пяти процентов площади памятника».

Это очень интересный хозяйственный подход: мерить скульптуры в квадратных метрах. И 2% действительно ерунда, если вы, предположим, изображаете цветочки или голых женщин. Но памятник одетому человеку… Мы провели исследование; оказалось, что свастика на рукаве мундира занимает 2% площади. И в этом случае два процента оказываются важнее, чем остальные 98.

В центре Москвы в 2014 году воздвигли памятник русскому солдату. Называется «Прощание славянки». Автор (руководитель группы авторов) — Салават Щербаков.

Художественные достоинства, как вы понимаете, мы не оцениваем. Мы о халтуре.

На памятнике — герб, символизирующий начало Великой Отечественной войны. На гербе винтовка немецкого производства Mauser 98.

Салават Щербаков ответил возмущённым людям, что коллектив очень старался и что специального умысла в этом точно не было.

Верим. Мы вовсе не подозреваем скульптора Щербакова и его заказчиков в коварном и злонамеренном растлении народа, в русофобии, в германофилии. Мы просто уверены, что здесь пахнет деньгами, а не какими-то идеями. Художник регулярно отливает в граните (формула премьер-министра Медведева).

Хотелось бы, чтобы будущий президент России (а скоро выборы) пообещал бы, что одним из первых указов (после, разумеется, арестов крупнейших коррупционеров, чьи имена действующему президенту точно известны) был бы указ: всем депутатам и членам Совета Федерации, министрам (в том числе культуры) и губернаторам написать сочинение на тему «Как я заработал первые 10 миллионов долларов на государственной службе».

А потом один экзаменатор (со словарем) проверит орфографические ошибки, а другой (с полиграфом) — фактические.

1457012

Читайте также:

«Программа Путина 3.0: «Медведев досидит до майских»

Арестованный замглавы ФСИН рассказал, что его шокировало за решеткой»

«Христианское государство» — тайная система: игра на бирже и миллионы пожертвований"

Оригинал

18 сентября 2017

Слава КПСС!

Слава КПСС — это имя. Это не старый лозунг, а новый человек. Новый — ещё и потому, что всего месяц назад вы о нём не знали ничего. Теперь — слышите постоянно.

Это он победил Оксимирона в баттле, который стал невероятно популярен (23 миллиона просмотров). Но главное отличие именно этого баттла не в том, что он лучший (он не лучший). Главное: именно эта словесная драка вдруг попала в центр внимания «общества», «русского мира», «мира взрослых», «мира стандартов», «мира культурных людей, депутатов и телеведущих» — определения взяты в кавычки, ибо слишком условны; условны настолько, что никто толком не знает их смысла; все истолковывают по-своему…

Слава КПСС!
Фото: Кадр из видео.

Рэперы — в отличие от попсы и всех, кто гонится за минутой славы, — не вертелись на телеэкранах. Почему же они внезапно стали знамениты? Почему эта драка вдруг вызвала огромный интерес у «чужих» — у тех, кто баттлами не интересовался и вообще о них не знал?

Очень просто. 14 августа об этом написал Навальный: мол, смотрел не отрываясь, восхищаясь, удивляясь. Он хотел привлечь к себе внимание миллионов аполитичных молодых. Вышло совсем другое: Навальный привлёк к баттлам внимание политизированных пожилых. И понеслось: «Какая гадость эти гнойные! какая деградация! примитив! гибель культуры!».

Слава КПСС — внутри, в их сообществе, его чаще называют именно так. Снаружи — в других мирах — большинство предпочитает называть его Гнойным — так легче унизить чужака и ощутить своё превосходство.

Да, Гнойный — второй псевдоним этого человека, но это плохо говорит не о нём. Во-первых, надо иметь большой запас самоиронии, чтобы так назвать себя. Во-вторых (и странно, что никто этого не отметил) — тут русская литературная и культурная традиция: Горький, Голодный, Бедный, Чёрный… В «гнойном» ещё больше горечи, гнева, яда и решимости, чем в «горьком».

Постоянный гнев и ужас культурной России (независимо от политических пристрастий) выражается в следующих возгласах: «Кошмар! Сплошной мат! Подонки! Быдло! Грязные твари!».

Представителям культурной России кажется, что это убедительные аргументы. На самом деле это просто ругательства.

Очень сомнительно, что эти публичные представители сумеют на слух воспринять и успеют понять тексты Славы КПСС, где скорость речи непосильна, а концентрация культуры часто выше, чем в большинстве их умных речей, за всю жизнь ими произнесённых.

Для сомневающихся публикуем ниже текст Славы КПСС. Мата там нет и не было, так что не думайте, будто редакция что-либо вычеркнула или смягчила. (Кстати, попробуйте пойти по улице рядом с группой милых восьмиклассниц — концентрация мата, почти наверняка, будет выше, чем в типичном баттле, и не оттуда девочки усвоили этот язык, а в школе и дома.)

Называется «Икар». Помните, может быть, парня, который улетел к солнцу задолго до Гагарина? Попробуйте просто подсчитать количество литературных, политических, философских, исторических и мифических отсылок и ассоциаций. Не окажется ли это грузом-200 для вашей самоуверенности?

ИКАР

Злое небо Вавилона — свинцовая крышка гроба.
Король всех скоморохов — кровь льётся, как газировка.
От Фалеса к Пармениду, от Дугина к Кургиняну
Мы строим лестницу в небо, но впустят ли обезьяну?
Жестокий пир Валтасара, где эго взойдёт на дыбу,
Но жизнь на то и сансара — в сознании счастье лишь символ.
Готовься к финальной сцене: там стадо затопчет Симбу.
Мечтаешь ли, глядя в небо, стать голубем сизокрылым?
Так лети, Икар, пускай все твердят: «Червяк должен ползать!» —
Пусть пол в деньгах. — Или по медным трубам. — Путь к Эдему.
Но победа духа, ведь мира нет вне сознания. Мораль — химера!
Я позволил себе всё — человек есть мера всех вещей.
Я расправлюсь с бонгом,
Пару стопок — и стану богом!
«Икар-Икар, сойди с карниза: ты перебрал!» — людишки снизу
Ползают мокрицами, мазки на полотне асфальта.
Хочется напиться, встать в окне и стильно сделать сальто!

Чем выше, тем сильней запах жжёных перьев:
От ядерных лучей не укроешься в тенях.
В падении легко, успокоимся в смерти,
Но время не пришло — из пепла встанет Феникс.

Я прошел сквозь всё: алкоголь и Ко
Мне сожгли нутро. И как бы ни был далеко
Мой голубой горизонт, я дойду, хоть и пешком,
Ведь прямой коридор — мой путь к цели.
Пусть трёт простофиля,
Мол, Икар сдал в ломбард крылья.
Нет! Я высоко летал, но упал в чащу —
Тут нелётная погода, но мой чёрный ящик
Здесь между строк. Я как прежде бог,
Но теперь Люцифер — я падший ангел!
Стал не тот — демон Азатот.
Себя хуже во сто крат — я доппельгангер!
Сумасшедший день!
И до конца моих дней запах жжёных перьев
Мне не даст взлететь.
Я устал глядеть
На птенцов, что пытаются покинуть землю.
Полёты духа
Над Вавилоном,
И болтовня на кухнях
Под этанолом,
Где контркультура всё тот же повод:
Капиталу жрать детей, как Баал и Молох.
Они верят змею в овечьей шкуре
И не слышат никого, будто влезли в танк.
Они верят змею, и змей, наглея,
То и дело переходит на parseltongue*.

Чем выше, тем сильней запах жжёных перьев:
От ядерных лучей не укроешься в тенях.
В падении легко, успокоимся в смерти,
Но время не пришло — из пепла встанет Феникс.

_________________________________________

* Мифический язык змей.

1457012

Читайте также:

«Программа Путина 3.0: «Медведев досидит до майских»

Арестованный замглавы ФСИН рассказал, что его шокировало за решеткой»

«Христианское государство» — тайная система: игра на бирже и миллионы пожертвований"

Оригинал

Выборы? Мирная цивилизованная смена власти в России?

Хорошо бы, но есть проблема.

Эта проблема — не богатство, не награбленные сотни миллиардов долларов. Даже если они сумеют утащить и спрятать хотя бы половину, всё равно им и их семьям, их потомкам хватит пожизненно — до конца Солнечной системы.

Проблема в том, что будет трибунал.

...2 сентября 2004 в типографию сдали номер МК, который вышел 3 сентября с огромным заголовком на первой полосе «ШТУРМА НЕ БУДЕТ». Мою заметку, где высказывалась совсем иная точка зрения, поставили мелко (за пессимизм), но спасибо, что поставили.

2820148

Штурм был.

3 сентября 2004 кто-то решил пожертвовать жизнями сотен детей ради своих шкурных амбиций.

Беслан, Норд-Ост, взрывы жилых домов в Москве… Это не спрячешь. И там половины точно хватит для пожизненного.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире