17:43 , 21 ноября 2017

Валентин Степанков: о пользе внесудебных арестов и амбициях СКР

Текст: Максим Иванов

Генпрокурор РФ в 1991-1993 годах Валентин Степанков видит в ошибках при реформировании прокурорского ведомства корень многих нынешних бед судебно-правовой системы. Из-за этого, по его мнению, судам приходится опускаться до прямого участия в борьбе с преступностью. Своими размышлениями Степанков делится в эксклюзивном интервью с обозревателем Legal.Report.

На зависть Чубайсу

— Валентин Георгиевич, при вас 25 лет назад стартовала судебно-правовая реформа. Как спустя четверть века вы оцениваете ее итоги?

— Должен заметить, что сейчас о реформе вспоминают только или сами ее разработчики, или специалисты узкого профиля. Я, кстати, не был тогда ярым сторонником многих положений концепции, хотя с годами стал лояльнее к ним относиться. Но вот что важно: это был последний раз, когда мы всесторонне и взвешенно оценили, в каком состоянии находится суд, в каком милиция, прокуратура и так далее. И приняли решение, как двигаться дальше. Необходимо еще отметить и тот факт, что концепция была принята раньше Конституции. И во многом по этой причине отраженные в ней идеи нашли позже свое претворение лишь частично.

— Кто в результате выиграл от реформы?

— В первую очередь — общество в целом. Так как концепция дала ориентиры законодателям для развития судебной и правоохранительной системы. Кроме того, мне кажется, что выиграл суд. Он сумел восстановить себя в качестве полноценной третьей власти. Пусть в чем-то декларативно. Но это нашло отражение и в последующей Конституции, и в ряде законов.

— А прокуратура?

— В концепции был заложен подход — уж пусть не обижаются на меня разработчики реформы, — достаточно примитивно воспринимающий прокуратуру узко: только как орган, который поддерживает обвинение в суде. Дальше фантазия инициаторов преобразований отчего-то не распространялась. Я был противником такого подхода! Нам удалось отстоять иные принципы деятельности прокуратуры, которые были закреплены в новом законе о прокуратуре, принятом в январе 1992 года.

Однако впоследствии, на мой взгляд, были допущены принципиальные ошибки, которые не привели к расширению полномочий прокуратуры как полноценного органа уголовного преследования. Кроме того, время показало, что ликвидация общего надзора прокуратуры в социально-экономической сфере, как того требовала концепция, была бы большой ошибкой. Ведь когда идет слом государственных институтов, а главное, смена форм собственности, устранить от большинства процессов прокуратуру — огромное упущение. Как красиво говорил тогда Гайдар: «Рынок сам себя урегулирует!» Но «само собой», естественно, ничего хорошего не произошло.

— Кто-нибудь в руководстве правительства вас все-таки понимал?

— Один из немногих, кто тогда чувствовал важность сохранения централизованной системы прокуратуры, — Анатолий Чубайс. Который, ломая механизм государственной собственности и запуская приватизацию, обнаружил эффективность прокуратуры именно как централизованной конфигурации системы.

Помню, однажды он мне позвонил и попросил помочь: не запускался, как надо, приватизационный механизм в Магадане. «Мы ничего не можем сделать,» — говорит он растерянно. Я говорю: «А в чем проблема? Я снимаю трубку, звоню прокурору области, все излагаю, а потом еще даю указание аппарату письменно подтвердить мои слова — что и как надо делать». Чубайс тогда замолчал на несколько секунд, а потом удивленно сказал: «А что, вам там подчиняются до сих пор? Что ж, я теперь понимаю, на кого мы можем опираться». Так что, несмотря на то, что прокуратура весьма критически оценивала сам ход приватизационной реформы, наша система добивалась исполнения указов президента в этой сфере.

Чехарда слияний ведомств и судов

— Лично вы довольны результатами судебной реформы?

— Трудно сказать однозначно. Да, она сыграла свою важную роль. Но прошло уже 25 лет, и я убежден, что настало время осмыслить ситуацию, в которой мы находимся, и предложить план дальнейших действий. Сливать ли нам суды дальше или не сливать и так далее.

Многие вопросы ведь так и остались без ответа, не все убеждены, например, в правильности слияния [Высшего] арбитражного суда и судов общей юрисдикции. Да и вообще внутри всего правоохранительного механизма мы уже видели многое: появление налоговой полиции и затем ее устранение, наличие самостоятельной миграционной службы и ее возвращение в структуру МВД, появление Росгвардии и тому подобное. Появляются и исчезают целые институты, а вот выверенности решений и четкой убежденности в правильности всего этого, на мой взгляд, не всегда хватает.

Вот когда-то мы провозглашали как великое достижение, что создана саморегулируемая корпорация судей, она сама себя контролирует и так далее. В то же время сегодня многие аспекты фактически отданы на откуп администрации президента. Нам говорят, мол, ВККС принимает ключевые решения — но, простите, 20% этих решений потом не проходят ККП [кадровая комиссия президента]. Выходит, эти структуры движутся в разных руслах?

При этом наличие жесткого контроля со стороны ККП абсолютно не устраняет всех тех недостатков, которые мы видим в судебной системе. Взять тот же нашумевший случай с судьей Хахалевой и ее фальшивым дипломом. Это же нонсенс! Весь колоссальный механизм администрации президента, который может получать информацию от ФСБ, МВД и так далее, «проморгал» этот факт. А сегодня представители системы, пытаясь сохранить лицо, продолжают неуклюже настаивать, мол, все чисто, диплом настоящий.

— Вы упомянули о забытой необходимости превращения прокуратуры в орган уголовного преследования. Выходит, по-вашему, прокуратура отстранена от борьбы с преступностью?

— Да, данная идея так и повисла в воздухе. Вообще это один из немногих постулатов той судебной реформы, который, во-первых, сначала в ней самой не получил правильного развития, а сегодня вообще забыт.

Вот вам пример: празднуется 295-летие прокуратуры, пришел президент, выступил с поздравительной речью. С докладом на коллегии выступил и генпрокурор. Я взял тексты выступлений президента и генпрокурора, внимательно прочитал. В речи главы государства ни разу не прозвучало словосочетание «борьба с преступностью» относительно прокуратуры как института! В таком же смысле не прозвучало это словосочетание и в докладе генпрокурора.

Но ведь закон о прокуратуре ставит одной из задач как раз уголовное преследование, которое по факту ограничено уголовно-процессуальным законодательством. Прокурор лишен важных полномочий, практически устранен из сферы борьбы с преступностью. Вот и весь ответ.

— Может, виновато «отпочкование» от прокуратуры следствия?

— Вопрос о независимости следствия родился не на ровном месте, и не концепция судебной реформы послужила толчком к созданию СКР. Мало кто помнит, еще в 1991 году Верховный Совет РСФСР разработал и даже принял в первом чтении закон о Следственном комитете как независимом органе. Но он так и не вступил в действие. Когда же было принято в итоге решение об образовании Следственного комитета, его реализовали грамотно, поэтапно. Однако главный удар был нанесен в другой точке: при создании СКР изменили уголовно-процессуальное законодательство, лишив прокурора необходимых полномочий в надзоре за следствием.

К сожалению, только специалисты сегодня видят, что, заменив прокурорский надзор ведомственным контролем внутри СКР, мы имеем основания высказать тот же упрек Следственному комитету, который звучал когда-то в адрес прокуратуры: «Сами расследуете, сами и надзирайте». Главная проблема, повторяю — не независимость СКР, а отсутствие полномочий у прокуратуры по надзору за расследованием дел.

Раньше прокурор всегда помнил, что завтра ему придется идти в суд и поддерживать обвинение по делу, которое ведут под его надзором. Он знал, что будет гласный суд, который все это оценит.

А сегодня от начальника в Следственном комитете этого не требуется. И он всегда может скрестить руки на груди и заявить: «Да это прокурор неграмотный, не смог он отстоять наши достижения!» А достижения, сами понимаете, нередко белыми нитками шиты.

Аресты без суда

— Почему же вы сразу не прописали все, что для этого нужно, в законе?

— Все не так просто. Когда в 1992 году мы приняли закон о прокуратуре, я своим замам четко сказал: «Ребята, это закон временный, имейте в виду. Надо начинать готовить новый закон». Я понимал, что впереди будет Конституция. И в отличие от многих моих сотрудников я варился в депутатском котле — чего сегодня, к счастью для него, наверное, лишен Юрий Чайка — и отлично понимал все настроения среди парламентариев, в соответствующей научной среде. Я помню тогдашних либеральных «звезд» — зампредседателя ВС РСФСР Владимира Радченко, судью КС Тамару Морщакову, которые были настроены «не очень» к прокуратуре, хотели ее всячески, так скажем, принизить. С ними надо было постоянно держать ухо востро! Я понимал: если мы не хотим превратиться неизвестно во что, то надо бороться.

— Неизвестно во что — звучит, так скажем, нелестно…

— Ничего не поделаешь. И сегодня прокуратора, к сожалению, иногда стала мне напоминать старую советскую институцию — «народный контроль». Это «ручное управление», сиюминутное точечное воздействие на отдельные участки экономики и социальной сферы. Что не является задачей обеспечения верховенства закона.

И вот на ТВ сидит представитель Генпрокуратуры Александр Куренной и рассказывает журналистам, как надо бороться с контрафактом при обороте алкогольной продукции. Но это же вообще не дело прокуратуры! Она должна лишь осуществлять надзор за органами, которые призваны контролировать всю эту сферу. И вот это постоянное опускание прокуратуры на уровень контролирующего органа, а параллельно увод из системы уголовного преследования — наша большая беда, считаю.

— Чем можно поднять авторитет прокуратуры?

— Вернуть полномочия, о которых я говорил. Прокурор должен также иметь право принимать соответствующее решение не только тогда, когда дело уже попало к нему с обвинительным заключением. Прокурору — это еще одна необходимость — важно вернуть право на санкционирование обыска и ареста. И нельзя видеть это только как ограничение конституционных прав человека, из чего исходят иные либеральные апологеты. Да, это конституционные права человека, которые должны защищаться. Но и обыск, и арест, и санкционирование оперативно-розыскного действия — это одновременно инструмент изобличения преступника!

— Плохо, что сегодня арестовывает суд?

— Опуская на этот уровень суд, мы невольно втягиваем его в сферу борьбы с преступностью, что само по себе ошибочно. Пусть прокурор дает санкцию на арест, а несогласный обжалует это в суд. Если проанализировать, сколько и как арестовывает суд сегодня, становится понятно: никак не стало лучше, чем в те времена, когда эта функция была у прокуратуры. Пусть арестовывают меньше — так, простите, и число преступлений снизилось. Когда я был генпрокурором, мы фиксировали 2,2 млн преступлений в год, сейчас — до 1,8.

У меня была еще, между прочим, одна идея, оставшаяся в черновиках, да бодливой корове рога не дали (смеется). Это идея предварительного ареста. Прокурор арестовывает на месяц, а через месяц — суд. За это время закрепляются доказательства!

— А продлевать срок следствия тоже, по-вашему, должен прокурор?

— Да можно эту функцию оставить только у следственных подразделений, но у прокурора должно быть хотя бы обязательное право отменять постановление о продлении срока содержания под стражей. Прокурору, повторюсь, крайне желательно возвратить все полномочия в части уголовного преследования.

Еще насчет качества следствия. Взять хотя бы громкое дело Никиты Белых. Мне трудно объяснить длительность расследования всего двух эпизодов взятки. Кто мешает выделить эпизод задержания с поличным, направить в суд, где приговором будет определено наказание? А по выделенным материалам можно анализировать всю его пяти-шестилетнюю историю губернатора, брал он взятки — или не брал, злоупотреблял ли — или не злоупотреблял…

А суд сегодня, когда рассматривает ходатайство следствия о продлении сроков расследования, не имеет под рукой уголовного дела, которое к тому моменту может насчитывать не один десяток томов. И должен либо соглашаться с доводами следствия, что он, как правило, и делает, — или оценивать сроки следствия во всех деталях.

Кладбище прокурорских идей

— При вас начали вводить институт присяжных заседателей. Нравилась вам эта идея?

— Я всегда был горячим противником этого. Не института как такового, нет. А его раздутой важности. Помню, как апологет суда присяжных Сергей Пашин, который сам, кстати, выдержал в суде только пять лет, доказывал мне, как это необходимо. Но меня просто убил тот факт, что, когда я приехал в Англию и разговаривал там с главным прокурором на эту тему — как, мол, это все важно и актуально, — она мне удивленно сказала: «А вы знаете, какой процент дел суды присяжных рассматривают в Англии? Четыре процента. Что вы так зациклились на этой идее?»

А ведь у нас даже был лозунг: «Для усиления борьбы с преступностью необходим суд присяжных!» И когда в Верховном совете это обсуждалось, я сказал депутатам: «Вы все избраны с мест, видели кое-что, кроме московского асфальта. Представьте себе маленький район, 10-15 тысяч населения, односоставный суд в покосившейся избушке с туалетом на улице — где они вообще посадят присяжных, да еще с запасными заседателями? Потом там почти все друг другу родные и близкие, зачем их ставить под удар? Одного судью-то мы еще сможем защитить, а всех их?»

Потом разработчики закона пришли ко мне и говорят: «Скажи, а ты что хочешь?» А я им: «Два условия. Первое: это может работать только в областных и краевых судах. О районных и не вспоминайте. Второе: пусть при введении суда присяжных начнут в порядке эксперимента с тех областей, губернаторы которых вам пришлют письма о том, что материально они сумеют обеспечить все это». И тогда добро на введение суда присяжных дали только девять областей. Потом тринадцать.

Да, я понимал, что мы создаем в судопроизводстве двойные стандарты, некую ущербность: в одном регионе суд присяжных есть, в другом нет. Потом Конституционный суд сказал о том, что, пока не введен повсеместно такой суд, нельзя применять смертную казнь. Ну не надо нам гоняться за западными лозунгами в стиле «суд — это все» и «только суд может защитить права человека». Ничего подобного! Мы должны создать отлаженный механизм защиты прав человека и не быть при этом голословными.

— Удается ли в наше время правоохранительной системе ярко проявлять себя в законотворчестве?

— Плохо, что сегодня правом законодательной инициативы [в судебно-правовой системе] наделен только Верховный суд.

У генерального прокурора тоже когда-то было право инициировать нормативные акты, но он и его был лишен. Прокуратура — огромная институция, где накоплено множество прекрасных идей. Но сегодня все они, к сожалению, рушатся в Госдуме, где доминирующая фракция не дает им ходу.

Оригинал

Комментарии

4

Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий.
>
Не заполнено
Не заполнено

Не заполнено
Не заполнено минимум 6 символов
Не заполнено

На вашу почту придет письмо со ссылкой на страницу восстановления пароля

Войти через соцсети:

X Q / 0
Зарегистрируйтесь

Если нет своего аккаунта

Авторизируйтесь

Если у вас уже есть аккаунт


avatar70 21 ноября 2017 | 17:50

Любой служивый на таких должностях,в те годы, похожи по истории, были все врагами народа и государства совершавшие и совершившие государственный переворот в стране.


djuga 21 ноября 2017 | 17:54

Сливать ли нам суды дальше или не сливать и так далее.
=================================================================================

Наши суды давно уже "слили". Как и прокуратуру.
А Фемида переродилась в двуликого Януса.


rrevunov Роман Ревунов 21 ноября 2017 | 19:42

Просто ужас какой-то! Этот маразматик был руководителем Генеральной прокуратуры нашей страны! Какой бред он несёт про суд присяжных. Какая Англия, какие "четыре процента"?! Зацикленный на полномочиях прокуратуры враг народа. Конечно, надо дать прокурорам больше полномочий, право арестовывать, карать и миловать, и тогда все взятки им достанутся. Эх ты, Степанков... Почему до сих пор не застрелился?


(комментарий скрыт)

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире