konstantindobrynin

Константин Добрынин

27 января 2019

F
27 января 2019

Старуха блокады

Бабка Нина, одинокая лохматая старуха с вредным характером и очень внимательными глазами, умерла. В её одиночестве и был смысл ее жизни. Никто не знал почему — просто все говорили, что Нина бирюк. Восемнадцатилетней девчонкой попав в блокаду, она выжила. После, в другой жизни, так и не вышла замуж. И детей не родила. Мы — внуки по линии сестры — считали её родной, а она нас. Нина не могла жить ни с кем, она вечна была недовольна всем и это своё недовольство выражала явно и не явно. Но в полном одиночестве она не осталась, у нее был верный друг и единственный спутник жизни — 12 килограммовый Сибирский кот Васька.

Привыкший в советские времена есть отбивные, он чувствовал себя очень и нас, внуков, презирал и встречал с нагловатой ухмылкой. Даже с места не поднимался, когда мы приходили.
 -Васенька, — нежно говорила Нина, — Иди покушай.
Вася нехотя поднимался, спрыгивал с дивана и лениво подходил к миске, не торопясь обнюхивал мясо — и жадно принимался есть. Мы не очень любили Васю, потому что в руки он не шёл. Нам казалось, кроме Нины и её отбивных не любил больше никого. После падения с пятого этажа (клянусь, это не мы его скинули!), когда он, отделавшись отбитой жопой, тем не менее провалялся месяц на Нининой тахте – кот стал совсем дурным. Среди ночи мог противно заголосить и напугать соседей по коммуналке.
 -Нина, уйми своего Василия, — стучала кулаком в стену соседка Галя, с которой бабка то враждовала, то дружила.

Ниной она родилась в Петрограде в голодном 1922 году — и Ниной же умерла в сытом 2012 уже в Петербурге; Ленинград, где и прошла почти вся её жизнь, был где-то посередине.
Их было две сестры. Люся была ее полной противоположностью, но рассказ сегодня не о ней.
Про блокаду Нина рассказывала мало. Помню, в детстве я слушал ее рассказы про то, как они варили кожаные ремни и отнимали друг у друга хлеб. Мне, ребенку, почему-то представлялось мрачное бомбоубежище, где среди множеств людей сидит бабка Нина. Все жуют ремни и отнимают друг у друга хлеб. Не знаю почему, но представлялось именно так. Странно, но маленьким, ужаса от блокады и рассказов бабушки я не испытывал — понимание и страх пришли позже вместе с «Блокадной книгой», которую всучил мне в пятом классе отец, вернувшись как-то после дежурства. Вроде это было в январе…
Еще Нина рассказывала про своего папу — слава богу, он был столяром, и на момент окружения Ленинграда оказалось, что в доме скопилось много столярного клея. Его варили и ели долго, практически до эвакуации через Ладогу. Благодаря тому отцовскому клею они и выжили.
Нина рассказывала, что, когда запасы клея уже подходили к концу, она пошла с мамой на рынок и там им удалось поменять все семейные драгоценности на баночку шпрот, это казалось им выгодной сделкой. Дома они открыли заветную банку… Внутри было машинное масло, в котором плавали тряпочки. Нина с мамой заплакали, — только на это и хватило сил.
Про Дорогу жизни и про то как её, полумертвую, вывозили по льду — тоже рассказывала, но я по малолетству не запомнил подробностей, а когда стал старше, то — дурак — не расспрашивал.
После войны Нина вернулась в город. Пошла работать в Ленэнерго и стала героем и ветераном соцтруда.
До пенсии она, хоть и была трусихой, ходила по квартирам, проверяла счётчики. Однажды дверь ей открыл пьяный мужик, напал на нее и сломал ей руку. Мужика не посадили, так как заявление она писать на него не стала, сказав с кривой улыбкой: «А вдруг он меня прибьёт потом?»
Рука не ровно срослась и с тех пор была немного искривлена. Пальцы тоже были кривые — от артрита.
Как-то на моём дне рождения последнем при её жизни – она всегда приходила меня поздравлять — Нина махнула грамм пятьсот коньячка, раскраснелась слегка и была очень довольна собой.

Потом у нее нашли неоперабельный рак. Она этого даже не чувствовала, а мы ей не стали говорить — оперировать было уже бессмысленно. К счастью, Нина не мучилась – все случилось очень быстро. Врачу, пришедшему её осмотреть, зачем-то соврала, что ей сто лет, хотя на самом деле было девяносто. И подмигнула моему младшему брату в ответ на его изумленный взгляд.

А потом её сто лет одиночества закончились.

В министерстве культуры нарастает новый криминальный скандал. Министр Владимир Мединский пригрозил штрафом и уголовным делом компании «КремлинФильмз», занимающейся съемками картины о вратаре Льве Яшине. Картину, получившую господдержку, должны были сдать в октябре 2018 года, однако производство фильма задержалось и в лучшем случае Минкульт её увидит в мае. «Вам в любом случае придется заплатить штраф в несколько миллионов рублей. Если же фильм не будет сдан в оговоренный срок, будет идти речь о возбуждении уголовного дела», — грозно заявил культурный министр. «Шикарно, как и всё на Руси» ©. Бесспорно, уголовное право всё в большей степени становится главным инструментом управления страной. Оно воспринимается как универсальный кнут, способный решить любые проблемы: от стимулирования роста ВВП до прорыва в цифровую экономику, не говоря уже о космосе. Все вдруг позабыли, что уголовная ответственность — это крайняя мера в регулировании отношений и в сфере экономики и тем более в сфере культуры, применяемая в случае причинения соответствующего общественно-опасного вреда.

Министерство культуры во главе с министром Мединским оказалось самым забывчивым и в стороне не осталось, напротив — решило освоить эту уголовную ниву с утроенной энергией, одно легендарное дело Седьмой студии чего стоит. Общая логика уголовного управления РФ выглядит так: ставится какая-нибудь сложная (иногда априори невыполнимая задача), кто-то берётся за её решение в надежде украсть, а там хоть трава не расти. И тут появляется добрый дядя следователь, который говорит сначала — «документики?», а потом — «пройдёмте!». Такая методология почти повсеместно дала следующий результат — у государственных органов пропал стимул ставить реальные задачи, они ориентируются на запрограмированный провал с явлением следователя в финале, а честные и компетентные исполнители начинают сторонится государственных заказов и идей вообще. Результат уже не важен — важно наказание за его отсутствие. Особенно пикантно всё это выглядит в сфере культурной политики. До определенной точки перегиба российской истории было принято считать, что основная функция Минкультуры — стимулировать творцов, причём не обязательно лояльных действующей власти. Потому что любые шедевры так или иначе становятся частью национально-культурной сокровищницы независимо от их взаимосвязи с курсом партии и правительства. Даже в тоталитарные советские времена государство умудрялось поддерживать художников разных направлений и тот же Борис Пастернак не лишился дачи в Переделкине и членства в Литфонде, несмотря на гигантский политический скандал вокруг его нобелевской премии. Машина репрессий в те мрачные времена раздавила многих, но трудно было предположить, что власть разговаривает с художником исключительно в терминологии уголовного права. Но нынче времена другие и нынешний Минкульт видимо считает иначе. Поскольку фигура творца размывается в прокопчённом воздухе и тонет в бюрократической трясине, а атмосфера «Дня опричника» Владимира Сорокина становится реальностью, то получается что министерство культуры вообще формулирует задачи за пределами искусства, дескать, отгрузите нам товар в нужные сроки, а его качество, включающее такие понятия, как вдохновение и талант не имеют значения. В своё время у писателя Станислава Белковского возникла остроумная идея о том, что функции российского правительства надо передать структуре под названием «Причинно-следственный комитет», мол, если всё равно всё сводится к уголовному праву, то зачем другие министерства и ведомства?

Министерство Владимира Мединского последовательно идёт этим путём, причём складывается впечатление что культурная составляющая министерство уже не волнует вовсе, главное чтоб концы сошлись с концами: дали денег, получили безупречную отчетность, пусть даже товар получился полным дерьмом, и продолжили в том же духе, выйдя на след цикл воспроизводства в этой же логике. Мы близки к ситуации когда единственным критерием эффективности работы чиновника будет сам факт того, что он находится на свободе — не сел (по крайней мере пока) значит соответствует тем требованиям, которые предъявляет к нему государство. Если сел — не соответствует. В нашем обществе давно ведутся споры о национальной идее и оправдании эксклюзивного места России в мире. Есть немало сторонников теории, к числу которых принадлежу и я, что главный актив и, если угодно, оправдание России это ее культура. Страна с такой культурой исторически и биологически не может проиграть борьбу за существование. В такой ситуации выяснять исключительно с помощью уголовно-правовых инструментов почему же вовремя не сдан фильм про Льва Яшина, это низводить культурную политику до уровня шпанских разборок и культивировать дальше пунитивное, а не реституционное правосудие. Мы давно уже живём за пределами тоталитарной экономики и многие художники могут состояться и без финансового участия государства, но всё же далеко не все. Во всем мире культура это область инвестиции в будущий интеллект нации скорее чем в бизнес проект.

Превратив Министерство культуры в силовую структуру низкого уровня и загоняя создателей в прокрустово ложе уголовной репрессии мы может и скорее всего добьёмся финансовой дисциплины от художников и режиссёров, но лишим и их, и себя свободы творчества, а значит главное оправдание нашей страны исчезнет. Если мы не хотим, чтобы государство стало основным субъектом, способствующим деградации российской культуры, то нужно принять одно из двух решений. Или: — Первое. Ликвидировать министерство культуры, как излишнее и контрпродуктивное звено власти, одновременно делегируя функции финансирования культуры не государственным учреждениям, в том числе благотворительным фондам — Второе. Качественно изменить взгляд на функции министерства культуры, качественно изменив как его концепцию, так и состав его руководства. Так было бы культурно.

10 декабря 2018

Мусорная Россия

Неделю назад многотысячные мусорные митинги добрались до Арктики, точнее до Архангельской области, которая всегда позиционировала себя как особый регион для эко-туризма. А в минувшую среду мусорная тема оказалась на столе у президента. Стачек в регионе пока не было, но и они не за горами, если область превратится таки в полигон для столичных и не только отходов. Заговорили об отставке губернатора, что даже если и произойдёт, то проблему быстро не решит, так как маховик запущен и Москве – субъекту федерации «Москва», а не федеральной власти, она же Кремль — очень надо избавиться от собственного, совершенно столичного мусора.

Преуменьшать значение численности народных выступлений в Архангельске, Северодвинске и других городах и посёлках области нельзя. 30 000 человек это большие цифры. По меркам Москвы – 700 000 человек на улицах. Если б такое случилось в столице – каковы были бы политические последствия? Болотная площадь и проспект Сахарова в конце 2011-го – это от 50 до 100 000 участников. Что и привело к последней медведевской политреформе, включавшей, среди прочего, возвращение прямых выборов губернаторов. Кстати, аукнувшихся Кремлю в сентябре 2018-го.

Давным-давно в стародавние времена, когда я ещё был молодым сенатором и на горизонте государственных задач и достижений ещё не было Сирии, Америка была в государственной риторике всё-таки партнёром, а не врагом, в Архангельской области, которую я представлял тогда в сенате, как мантру любили произносить фразу о трёх точках роста региона:
• Северодвинске с его гособоронзаказом;
• лесе, на чём веками стоит Поморье;
• и Арктике, воротами в которую является славный город Архангельск.
Туризм предлагался и прилагался к этим трём, как нечто само собой разумеющееся.

Прошло семь лет. Сенатором я быть перестал, а в стране тем временем открыли новую нефть под названием мусор. Именно мусор и его производные — свалки и стали вдруг новой объявленной точкой роста прекрасного Русского Севера.

Мусорный бизнес во всем мире это золотое дно. Если говорить интеллигентнее — очень крупная капиталоемкая высокоприбыльная отрасль любой экономики. Поскольку человечество генерирует мусор с всевозрастающей скоростью — ежегодный прирост количества твердых коммунальных отходов в индустриально развитых странах сегодня составляет не менее 3%, а в некоторых странах – до 10%.
Ясно, что замедлить рост объемов мусора никак не получится, ибо этот параметр коррелируется с ростом экономик как таковых — они растут.

Можем вспомнить, что в последней четверти двадцатого века эффективность мусорного бизнеса в полной мере осознали организованные преступные группировки, которые поняли, что по эффективности эта отрасль если и не сопоставима с торговлей наркотиками, то и не сильно уступает. В начале нового — третьего тысячелетия человечество было объективно поставлено перед рядом качественно новых вопросов и запросов связанных с мусором.

Первый. Угрожает ли экспоненциальное нарастание объемов промышленных и бытовых отходов глобальной экологической ситуации, равно как и наиболее чувствительным и уязвимым с природоохранной точки зрения территориям?

Второй. Необходима ли сортировка мусора, как необходимое условие современного процесса его качественной утилизации?

Третий. Есть ли потребность в принципиальной технологии переработки мусора?

На все эти вопросы был дан ответ «да». Причём и политическим, и деловым, и экспертным сообществом.

В результате в середине и к концу текущего десятилетия образовались две базовых модели управления отходами. Первую назовём условно «американской», когда спасением для крупных городов в условиях экономии становятся южные штаты — где местные операторы предлагают клиентам низкие цены на услуги утилизации. Компании заключают соглашения с властями в бедной американской глубинке, те с готовностью дают разрешение на работу свалок и полигонов в обмен на рабочие места и постоянный доход. Зачастую такие решения принимаются в ущерб интересам местных жителей и без их ведома.

Вторую модель можно назвать условно «шведской», при которой утилизации подвергаются 99% всех отходов. При этом потомки викингов не просто утилизируют свои отходы, они принимают за деньги отходы своих соседей — в основном из Норвегии, Ирландии и Великобритании (это вопрос логистики, те в свою очередь оплачивают Швеции порядка 43 евро за тонну утилизируемого мусора.

Россия в мусорной сфере сейчас плывёт без руля и без ветрил. Формально стартовавшая в России ещё в 2014 году реформа отрасли по обращению с отходами эффектно (не путать с термином «эффективно») обозначила такие благие цели как:
• сокращение образования отходов;
• максимальное вовлечение образованных отходов в хозяйственный оборот;
• а также удаление накопленного экологического ущерба;

Фактически же, как это нередко бывает не только в России, благими намерениями устлана дорога в ад — в данном случае мусорный. Стратегические соображения, сформулированные довольно размыто, никак не подкреплены системами конкретных тактических мер, а главное: нет ответов на роковые вопросы.

А) какие регионы в принципе исходя из собственной концепции развития должны заниматься утилизацией мусора а какие нет?
Б) для каких субъектов Федерации переработка отходов — экономическое спасение а для каких неприемлемый экологический ущерб?
В) как должны строится финансовые отношения между, условно, «мусороизбыточные» и «мусоронедостаточные» регионы?
Г) какова наконец роль федеральной власти не только в регулировании, но и финансировании всех этих процессов?

Посмотрим с близкого расстояния на скандал в Архангельской области и поймём, что на самом деле произошло.
Губернатор согласился принять на территории региона огромный массив мусора из Москвы словно забыв про одну из базовых точек роста области — экологию и эко туризм, о котором говорил, что «мы обязаны создать концепцию развития северного туризма, сделать Север привлекательным местом для изучения и отдыха, и это нам вполне по силам». Однако по силам оказалась лишь свалка отходов москвичей вместо северного туристического рая.
И действительно, почему московский мусор едет не в Вологду, не в Мурманск, даже не в Коми, а в Архангельск? Откуда у губернатора вдруг такое отношение к своей земле и к своему народу, будто бы как к земле и людям второго сорта? Почему выбрана не шведская модель — мы что хуже шведов?
Это политический уровень проблемы, а заодно сопряжённой с ней ошибки.

Проект утилизации столичного мусора в Архангельской области был лишён должной экспертизы — как правовой-экологической, так и экономической, в силу чего проект оказался заведомо и критически невыгодным для региона финансово.
Это следущий уровень проблемы и ошибки.

Решение, которое призвано разрешить социальный конфликт обоих субъектов РФ – Москвы и Архангельской области по идее должно было бы и могло выглядеть более чем убедительно.
Посудите сами: Московская область, которая, не смотря на наличие у нее внушительной территории, излишне «перегретая» массовыми народными волнениями, не может не предпринимать активных действий по разрешению «мусорного» вопроса, потому что общий объем ежедневного прироста коммунальных и иных отходов, размещаемых на ее полигонах Москвой, огромен. Из 39 легальных мусорных полигонов, которые функционировали в Московской области еще в 2013 году, к началу 2018 года активными оставались 15, т.е. объем объектов для размещения отходов сократился более чем в 2 раза.

Архангельская область, перед которой также уже давно стоит вопрос отходов и их размещения (хотя он обострен скорее ненадлежащей эксплуатацией полигонов, чем их отсутствием или переполненностью), вполне себе логично планирует, благодаря московским инвестициям и предлагаемым технологиям решить свои проблемы. Что разумно.
Строительство и ввод в эксплуатацию объектов (экотехнопарк «Шиес» и специальный экокластер) запланированы на 2018–2020 годы. Оператор проекта «Технопарк» солидно представил его на совещании областного правительства. По проекту, из столицы ежегодно в течение 20 лет в Поморье будут вывозить около 500 тыс. т мусора, или около 6% от общего объема образующихся в городе твердых коммунальных отходов, что по данным московского департамента экологии составляет 7,9 млн тонн.
Стоимость проекта оценивается примерно в 10,5 млрд руб., большая часть которых поступит из московского бюджета.
По красивому описанию происходить всё будет так: в столичном экокластере мусор будет формироваться в брикеты, покрытые защитным материалом, которые, могут безопасно храниться аж в течение 30 лет.

В общем хорошо всё на бумаге, но забыли про овраги.
Ключевой «овраг»: возмущённые жители абсолютно правы — никому не понравится, помойка в непосредственном соседстве с тобой. А то, что это действительно помойка, а не полигон, чистая и незамутненная правда.

Фактически Архангельская область принимает «вонючего кота в мешке».

Почему, спросите вы?
Да потому что опровергнуть или подтвердить заявления о предварительной обработке ТКО перед упаковкой оставшейся фракции в брикет после прибытия их в «экотехнопарк» в Шиасе будет невозможно.
Но самое важное: если речь идёт о длительном (более 11 месяцев) хранении, то речь идёт о захоронении, то есть такое размещение должно быть платным. Причём очень хорошо оплачиваемым. Оплачиваемым так, чтобы можно было бы действительно минимизировать экологический вред и качественно улучшить жизнь людей в области, оживить умирающие посёлки, создать инфраструктуру и самое главное другие рабочие места, напрямую с мусором не связанные. А помойку называть экотехнопарком как минимум странно, так как функционал, которым она наделена в силу проекта, предполагает некий комплекс предприятий по обработке (сортировке, преимущественно), утилизации и обезвреживаниях отходов, но никак не захоронения. А заявленные 30 лет возможного хранения явно свидетельствуют о намерениях организовать не то, что декларируется.

Впрочем региональная власть могла самонадеянно расчитывать, что народ всего этого банально не заметит.
Но так не вышло.

3016139

Десятки тысяч людей вышли на улицы с очень внятным и аргументированным протестом, поставившим под сомнение какой бы то ни было авторитет губернатора. Руководитель же региона, за семь лет пребывания у власти так и не ставший полноценным публичным политиком, к народу не вышел. Видимо решив пересидеть и переждать.

Переждать не удастся.
Опыт нынешней горячей региональной осени показывает — такие губернаторы едва ли могут расчитывать на переизбрание.
Но серьезный удар нанесён и по репутации федеральной власти, ведь мало кто верит, что все эти мусорные проекты могут проходить без её высочайшей невидимой санкции. Люди элементарно не хотят жить на свалке и помойке, даже если она элегантно названа «экотехнопарком».

Выводы отсюда такие. На федеральном уровне должна быть создана сильная юридическая команда, готовая и способная разработать и имплементировать концепцию утилизации промышленных и бытовых отходов в масштабах всей страны. Такие же команды должны быть созданы и на региональном уровне, причём как в мусороизбыточных так и в мусоронедостаточных субъектах федерации.

Мусорный кризис в Архангельской области показал весь тот потенциал политической дестабилизации, который сосредоточен в казалось бы совсем не политической проблеме.
Ждать и догонять не приходится — надо играть на опережение.

08 декабря 2018

Иконостас

3015337

Человек на фотографии был стар. Ещё он был испуган. Это не было видно сразу, но если ты начинал приглядываться, то видел спутанную бороду, шевелюру и взгляд, будто на тебя только что прикрикнули: «Сюда смотреть, сучара, кому говорю!».

Человеку на фотографии был 51 год, но выглядел он значительно старше.
Жить ему оставалось три.

Зимы на Русском Севере значительно суровее чем в Петербурге, а на скованном льдом Белом море живет настоящая поморская стужа.

8 декабря 37-го человека расстреляли в Соловецком лагере особого назначения. Литера «Ф» на чёрно-белой фотографии означала фамилию.

В протоколе допроса остался обрывок прямой речи: «Я, Флоренский Павел Александрович, профессор, специалист по электротехническому материаловедению, по складу своих политических воззрений романтик Средневековья примерно XIV века…».

Я смотрел на эту старую фотографию из жаркого лета 2014-го. Вся парламентская тургруппа ушла вперёд, осматривать монастырь. Сзади неслышно подошёл Петя Кучеренко глава аппарата нашего комитета и тихо сказал: «Знаешь, я думал, что у нас на Норильской Голгофе жуть творилась, но здесь посмотришь на всю эту красоту сказочную, рассказы про Секирку послушаешь и волосы дыбом встают…»

Я не слушал его, а вспоминал когда я впервые услышал фамилию человека, лицо которого увидел только сейчас.

 — Молодой человек, а что бы вы могли нам поведать о работе «Иконостас» Отца Павла Флоренского, — толстые очки в старомодной оправе казалось заглядывали мне прямо в душу, — Да и вообще как вы оцениваете его фигуру в разрезе исторических событий?

Я не ожидал такого подвоха от экзаменатора вступительного экзамена по истории, который выслушав мой ответ по теме «Церковь и советская власть», задумчиво потёр пальцем нос, хмыкнул и невинно вдруг уточнил.

Фамилию Флоренского я знал, знал, что он священник и сгинул на Соловках, но на этом всё. Ситуация была критичной, если бы не его напарница, которая улыбнувшись сказала: «Коллега, я тоже «Иконостас» не читала, стоит?», то боюсь на юрфак я бы не поступил.

На самом деле юристом я вовсе не собирался становиться, возможно это просто стечение обстоятельств, а может быть судьба — сам чёрт сейчас уже не разберёт.

Было уже далеко за полночь, когда отец вызвал меня пятнадцатилетнего на разговор по душам. Было это на нашей маленькой кухоньке, папа был хоть с работы и выпивший, но в благодушном настроении. Он посмотрел на меня изучающе, велел закрыть поплотнее дверь и попросил меня честно сказать ему кем я хочу быть и чем заниматься в жизни своей непутёвой. Дословно, конечно, сказано было не так, но общий смысл был такой.

Я помню воодушевился, налил себе чая, закинул ногу на ногу и произнёс неожиданное, знаешь отец, я хочу быть артистом!

Чай я пить даже не успел начать. Папа подпрыгнул и взорвался, а выражение «перст божий» я увидел воочию. Я был обидно назван «ничего не понимающим в жизни мудилой» и это было самое мягкое из услышанного услышал в тот вечер.
Резюме было таким: сначала диплом юриста, а потом хоть в цирк иди работай, клоун.

На юрфак я все-таки поступил в 93-м, набрав уверенные шестнадцать баллов, что как раз было достаточным для прохождения. Я хорошо сдал литературу и русский, был уверен в английском, на котором меня попытались завалить и не сомневался в истории, которую неплохо знал и любил с детства. Тем не менее к вопросу о Флоренском и его гибели в Соловецком лагере готов не был.

Прошло двадцать лет с того момента, как эта фамилия чуть не стала определяющей в моей судьбе.

Мы вышли из маленького музея на улицу и медленно побрели по пыльной дороге к монастырю. Солнце пекло немилосердно. Вокруг лежал другой мир, деревенский и неторопливый.

Соловки или летняя резиденция патриарха, как их называли, производили странное впечатление — они, казалось, противилась вообще всему, что пытается проникнуть с материка. Не важно кто это или что — патриарх ли со свитой, бесконечная череда поморских губернаторов, меняющихся как засаленные перчатки или блага цивилизации, которые здесь приживаться не хотели. Время здесь остановилось ещё несколько веков назад. Где-то за озером залаяла собака и тут же перекличка началась совсем рядом. Монастырь жил своей жизнью, как-то уживаясь с музеем, который в свою очередь пытался не мешать монастырю. Вера и история сосуществовали вместе, но к друг другу относились скорее раздражённо. Рядом ещё назойливо крутилась земная власть, но за почти тысячелетие монастырь в Белом море к этому привык.

 — А ты в курсе, что он рясу отказался снимать, когда его Троцкий вызвал и спросил почему он на работу так ходит, а тот ему ответил, что я, мол, сана с себя не снимал — иначе не могу? — вдруг задал вопрос Петя.

 — Теперь в курсе, — ответил я. Прямо надо мной нависала монастырская стена из валунов размером с кита и было слышно как ползёт муравей.

«В употреблении заключенными деликатесов нет ничего плохого. Об этом заявил уважаемый мной член Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека Андрей Бабушкин. Так он отреагировал на фотографии из колонии, на которых запечатлен осужденный член «банды Цапков» Вячеслав Цеповяз, поедающий икру, крабов и шашлык. И добавил потом: «Если человек честно работает на производстве, выполняет указания администрации, готовится к освобождению, ничего плохого не вижу в том, что у него на столе появился шашлык. Тюрьма — это не обязательно страдание и угнетение человеческого состояния, это, в первую очередь, подготовка к свободе».

Вот уже почти неделю как вся страна обсуждает снимки, на которых Цеповяз ест икру, крабов и жарит шашлыки в колонии. Постараемся аккуратно отложить в сторону тот факт, что осуждён он в том числе и за то, что собственноручно сжёг живьём девятимесячную малышку (хотя это будет и непросто) и позанимаемся юридическими упражнениями. При этом мы не будем забывать основной постулат уголовного права «мы наказываем, чтобы исправлять».

Итак, я корректно сформулирую накопившиеся вопросы, вызывающие непонимание не только у обычных граждан, но даже и у членов СПЧ. Их будет два: что же здесь не так или почему Цеповяз не может жрать шашлык в тюрьме, а также, кто должен сесть в тюрьму за то, что Цеповяз там жрал шашлыки?

Фотографии, которые все увидели, только людям обычным кажутся омерзительными, юристам же они свидетельствуют о целом комплексе системных нарушений внутреннего распорядка исправительных учреждений, допущенных осужденным при содействии со стороны администрации колонии строгого режима Амурской области.

Нарушение номер раз.
Прежде всего, стоимость «продуктового набора», запечатленного на фото, доказывает, что осужденный нарушал требования ч.2.1 ст.88 и ч.3 ст.123 Уголовно-исполнительного кодекса РФ, согласно которым он вправе потратить личные денежные средства на приобретение продуктов питания в размере не более семи тысяч двухсот рублей в месяц.

Если допустить правдивость пояснений жены Цеповяза, на его содержание в колонии в Амурской области она тратила около 3 млн. руб. в год.
Данное нарушение безусловно допущено с ведома администрации колонии, т.к. согласно п. 107 «Правил внутреннего распорядка исправительных учреждений» (утв. приказом Министерства юстиции РФ от 16 декабря 2016 г. № 295) далее Правил) для осужденных, содержащихся запираемых помещениях, по их заявлениям продукты питания приобретаются администрацией ИУ.
Расчеты осуществляются с личного счета осужденного.

Нарушение номер два.
Существуют п.п.13 и 16 Правил, обязывающих осужденного хранить продукты питания и посуду в комнатах для приема пищи, однако Цеповяз явно использует для этих целей какое-то иное помещение. Крайне маловероятно, что в упомянутых комнатах колонии установлены мягкие кресла, журнальные столики и т.п. предметы, что ни говори, но роскоши.

Нарушение номер три.
Не вызывает никаких сомнений, что Цеповяз в принципе не мог попасть в подобное помещение без ведома администрации ИУ, т.к. согласно требованиям п.п.145 и 149 Правил Запираемые помещения, в которых содержатся осужденные, отбывающие наказание в строгих условиях, оборудуются комплексом коммунально-бытовых объектов, и прием пищи в них организуются отдельно от осужденных, отбывающих наказание в других условиях содержания.

Нарушение номер четыре.
Факт приготовления шашлыка свидетельствует о нарушении п.17 Правил, согласно которому: Осужденным запрещается:
приобретать, изготавливать, хранить и пользоваться запрещенными вещами и продуктами питания, предусмотренными перечнем (приложение № 1);
пользоваться без разрешения администрации ИУ заточным оборудованием, инструментом, электроэнергией, механизмами и материалами;
приготавливать и употреблять пищу в не предусмотренных для этого местах;

Упомянутый «Перечень вещей и предметов, продуктов питания, которые осужденным запрещается изготавливать, иметь при себе, получать в посылках, передачах, бандеролях либо приобретать» включает:
8. Продукты питания, требующие тепловой обработки (кроме чая и кофе, сухого молока, пищевых концентратов быстрого приготовления, не требующих кипячения или варки),
14. Колюще-режущие и остроконечные предметы.

Нарушение номер пять.
Если допустить, что Цеповязу запрещенные продукты, смартфон и шампуры для шашлыка передали через посылки и передачи, то в этом случае допущены нарушения раздела XVI «Порядок приема и получения осужденными посылок, передач, бандеролей». Пункты 93 и 97 Правил регламентируют права осужденных и порядок досмотра содержимого посылок, передач.
Поскольку, согласно п. 98 Правил, администрации ИУ предписано по фактам изъятия из посылок, передач и бандеролей запрещенных вещей проводить проверку, то совершенно очевидным является предположение, что представители администрации колонии нарушили и эти нормы.

Нарушение номер шесть.
Вышеназванным Перечнем запрещено иметь при себе осужденным:
12. Электронно-вычислительные машины, пишущие машинки, множительные аппараты, электронные носители информации и другую компьютерную и оргтехнику
17. телевизионные приемники с выходом в информационно-телекоммуникационную сеть «Интернет» и с встроенными медиаплеерами, электронные носители и накопители информации, средства мобильной связи и коммуникации,
Наличие у Цеповяза непосредственно смартфона (помимо шампуров для шашлыка) свидетельствует об очередном нарушении Правил.

Нарушение номер семь.
Администрация колонии, допустившая владение осужденным смартфоном, попутно грубо нарушила требования раздела XV Правил, регламентирующего «Порядок предоставления осужденным телефонных разговоров».
Согласно п.84 Правил: Осужденным к лишению свободы предоставляется право на телефонные разговоры. Однако,п.п.85 и 87 этих же Правил содержат ряд ограничений на пользование этим правом:
— Телефонный разговор, в том числе с использованием систем видеосвязи при наличии технических возможностей, предоставляется начальником ИУ, лицом, его замещающим, либо ответственным по ИУ в выходные и праздничные дни, по письменному заявлению осужденного, в котором указываются фамилия, имя, отчество, адрес места жительства, номер телефона абонента и продолжительность разговора, не превышающая 15 минут, а также язык, на котором будет вестись телефонный разговор.
— Реализация права на телефонные разговоры осуществляется, как правило, в нерабочее время в специально оборудованных переговорных пунктах или выделенных для этих целей помещениях ИУ, оснащенных абонентскими устройствами с технической возможностью обеспечения контроля проводимых переговоров.

Достаточно для того, чтобы понять что же именно было не так с фотографиями жрущего шашлыки Цеповяза?

Ну и напоследок, что именно может и скорее всего будет ожидать сотрудников администрации ИУ в зависимости от должностного положения каждого конкретных обстоятельств допущенных ими нарушений.
С большой долей вероятности представители администрации могут быть привлечены к уголовной ответственности по признакам ст.285 (злоупотребление служебными полномочиями), 286 (превышение служебных полномочий) и 290 (получение взятки) УК РФ. А лица, дававшие (скорее всего) вознаграждение упомянутым сотрудникам колонии, подлежат привлечению к уголовной ответственности по ст. 291 ( дача взятки) УК РФ.

Вот такой, вот, понимаешь, шашлычок.

Всякое федеральное ведомство должно время от времени жёстко напоминать о себе. Иначе верховное политическое руководство может прийти к выводу, что такое ведомство и вовсе не нужно – вспомним судьбу Федеральной службы налоговой полиции (ФСНП) в 2003 году. Когда её тогдашний шеф, а впоследствии премьер-министр страны Михаил Фрадков под телекамеры, в кабинете Владимира Путина убедительно говорил, что, дескать, ФСНП пора ликвидировать, она своё дело сделала — хотя она его не сделала.

Не исключение – Росфинмониторинг. Он, видимо, тоже под боем, потому в последнее время буквально фонтанирует законодательными инициативами. Давая понять: если нас ликвидируют, паче чаяния, кто же займется улучшением законов в области борьбы с отмыванием преступных доходов? Сам себе ответил: никто ©.

Свежайшая инициатива ведомства по смыслу вкратце сводится к следующему: всякий адвокат (а также бухгалтер и нотариус, но я сконцентрируюсь на своем родном – адвокатуре) – должен стать добровольным помощником финразведчика в делах против собственных клиентов. А то и полноценным разведчиком – это как повезёт. Когда страна прикажет быть шпионом, у нас шпионом может стать любой. По крайней мере, так считает Росфинмониторинг.

Наблюдаемый последнее время необъяснимый законодательный бум всех и вся добравшийся наконец и до разведки — пока к счастью только финансовой, говорит именно об этом. Внезапно проснувшийся Росфинмониторинг совместно с МВД, ФСБ, Минюстом и Генпрокуратурой похоже всерьёз собрался вынести на законодательное обсуждение вопрос об изменениях формулировок антиотмывочных статей Уголовного кодекса — 174 и 174.1. Внешне это выглядит небольшим уточнением соответствующих статей в соответствие с нормами Группы разработки финансовых мер по борьбе с отмыванием денег (ФАТФ).
На деле же грозит вовлечением в «антиотмывочную» деятельность или в борьбу с преступностью всех и вся, например, адвокатуры и адвокатов.

Объяснения используемые финансовыми разведчиками и примкнувшими к ним правоохранителям звучат весомо. С их слов, цитирующихся в СМИ, пересмотр положений ст. 174 и 174.1 УК связан с тем, что по крайней мере первая из них, карающая легализацию или отмывание денежных средств и преступно нажитого имущества, полученных в результате преступлений третьих лиц — так называемое отмывание по заказу как услуга — в России почти не работает, а ст. 174.1, наказывающая уже легализацию денег и имущества, полученных в результате собственных преступных действий в основном применяется при расследовании наркотрафика — но не коррупции, мошенничества и других экономических преступлений. Попытки же государства ввести особые меры против отмывания — например, ст. 193.1 УК, с 2013 года карающая незаконный вывоз капитала по подложным документам,— якобы провалились в тартарары.

Если совсем коротко, то идея силовиков — в том, чтобы переформулировать диспозиции статей УК и сделать ст. 174 работоспособной. В частности, предполагается, что по ней ответственность будут нести участвующие в отмывании нотариусы, юристы, бухгалтеры и адвокаты.

Всё было бы замечательно, если бы не одно «но».

Достаточно заглянуть в недалёкое прошлое, чтобы вспомнить как в течение 2010-2011 годов та же Генеральная прокуратура РФ по делам, находящимся в производстве СКР и СД МВД, вернула в Россию денег и имущества на сумму более 10 млрд. руб. И ещё на такую же сумму арестовала зарубежные активы, которые были легализованы после крупных хищений в Аэрофлоте, Совкомфлоте, Архангельском траловом флоте и других компаниях.
А затем вдруг пошёл резкий спад этих показателей. Сейчас судя по всему, вообще нет примеров подобной эффективности.

Парадокс же о котором умалчивают инициаторы изменений заключается в том , что содержание этих статей УК РФ не изменилось. Нынешняя редакция идентична той и абсолютно не мешает привлекать к уголовной ответственности кого угодно. И даже юристов или, не дай бог, адвокатов, совершающих сделки по отмыванию преступных доходов.

Еще раз специально для финансовых разведчиков и остальных правоохранителей, желающих переписывать несчастный израненный уголовный кодекс: переформулировать диспозиции статей УК для возможности привлечения к ответственности участвующих в отмывании нотариусов, юристов, бухгалтеров и адвокатов никакой необходимости нет.
Вообще.

В типичной криминальной ситуации роль указанных лиц — это пособничество, как правило, интеллектуальное. Уголовная ответственность за такие действия уже установлена.

Но чтобы это понимать, нужно знать уголовный закон в целом, в том числе и кажущиеся скучными положения Общей части. Институт соучастия предназначен для того, чтобы установить ответственность для организаторов, подстрекателей и пособников, действия которых не описаны в статьях Особенной части.
Я конечно понимаю, что куда увлекательнее читать отдельно взятые статьи 174 и 174.1, забывая о том, что любая правовая норма живет в окружении других норм и применяется вместе с ними.

Что же касается возможного расширение полномочий органов финансовой разведки в виде права приостанавливать подозрительные на отмывание операции, наоборот, сдерживается требованиями международных конвенций, участником которых является Россия. Попытки нивелировать этот «пробел» изменениями во внутреннем законодательстве, навряд ли возымеют успех, потому что западные правоохранители руководствуются не российскими законами, а своими, ну ещё и международными нормами.

Сама идея вовлечения адвокатов в уголовный сыск, в том числе, даже в отношении своих доверителей не нова. Она будоражит кровь и умы правоохранителей достаточно регулярно. Новый этап мы наблюдаем сейчас и он напоминает попытку оправдать низкий уровень следствия по делам, связанным с крупными хищениями денежных средств и их легализацией.

Понятно, что желание искусственно создать из адвокатов, а заодно и нотариусов, и аудиторов соучастников «преступной деятельности» по отмыванию преступно нажитого овладело некоторыми умами крепко и также понятно, что эта цель может быть достигнута только путём объективного вменения — через попрание фундаментальных основ уголовной ответственности, когда наказание может быть только за вину.

Безусловно, когда-то в праве древнего мира объективное вменение было рабочим механизмом. Законы Ману или древнерусские ордалии, когда человек доказывал свою невиновность через проявление божьей силы (например, подозреваемый, утонувший в реке, считался оправданным — Бог его забрал в лучший мир, и он раньше попал на небо, а если не утонул, то его на кол сажали или в масле кипятили), были законодательной материей.
Но это не означает, что эти принципы права необходимо возвращать, чтобы исправить свои провалы в работе.

При советской власти в определённый её людоедский период некоторые адвокаты по назначению вынуждены были под страхом смерти фактически помогать следствию посадить на максимальные сроки вредителей и японских шпионов. Схожая по духу практика отчасти, увы, сохранилась и в постсоветское время и называется «карманной адвокатурой». Сейчас она нарастает, несмотря на нашу внутрикорпоративную борьбу с ней. Законодательная инициатива Росфинмониторинга и Ко, похоже, призвана сделать ее общим местом.

Мы должны помнить: любая попытка превратить адвоката в приводной ремень следствия и/или обвинения ставит под удар не только институт адвокатуры. На принципиальном и концептуальном уровнях. Последствия такой политики могут быть катастрофическими. В том числе и для чиновников, лоббирующих такие подходы. Они должны помнить: сесть сегодня в стране может любой. В том числе и они сами. И если их защитники окажутся в процессе фактически против них, это станет для обвиняемых куда как неприятным сюрпризом.

Госдума с лёгкой подачи президента продолжает рассматривать закон об уголовной ответственности за увольнение пенсионеров либо за не приём их же на работу. При этом все понимают, что вводить такую норму не просто ошибочно, но и рискованно. Потому что она разрушает систему уголовного права. Но говорить об этом вслух боятся — ибо законотворчество переходит на военные рельсы как и всё остальное в нашей стране.
Итак с самого начала.
Законопроект предусматривает введение уголовной ответственности за необоснованный отказ в  приеме на  работу лица по мотивам достижения им  предпенсионного возраста и за необоснованное увольнение с работы такого лица по тем же мотивам. При этом под предпенсионным возрастом понимается возрастной период продолжительностью до  пяти лет, предшествующий назначению лицу страховой пенсии по старости.
Это означает, что уголовная ответственность для обычных бизнесменов, создающих хоть что-то в наше токсичное время будет наступать, помимо всех прочих, ещё в двух случаях:
во-первых, если работодатель необоснованно отказывает в приеме на работу соискателю, достигшему предпенсионного возраста;
во-вторых, если работодатель необоснованно увольняет работника, достигшего предпенсионного возраста.
Таким образом усмотрение работодателя — частного лица и возможно эффективного предпринимателя — криминализируется.
Что с этим не так?
Если коротко — всё.
Уголовное право как механизм является крайней мерой правового регулирования. Это постулат.
Делая преступными обычные действия государство само порождает риски: уголовно-политические и правоприменительные.
Потому что использовать уголовное право как средство борьбы с социальными конфликтами, на мой взгляд, нельзя практически никогда. Это разные категории бытия и сознания. Уголовное право просто не предназначено для регулирования / урегулирования социальных конфликтов.

Разве что совсем уж в исключительных случаях.
Если кто-либо совершает общественно-опасные деяния, которые противоречат интересам всего общества, законодатель может вводить уголовную ответственность, но лишь тогда, когда другими способами урегулировать возникший социальный конфликт не возможно.
Непродуманное повышение пенсионного возраста и попытка предвосхитить и пригасить возможные последствия уголовной дубиной к исключительным случаям не относятся.

И правовой парадокс этого законопроекта заключается в том, что он носит демонстративно профилактический характер. Мы ещё раз читаем внимательно пояснительную записку, и видим что в связи с изменением возраста выхода на пенсию «возникает опасность» необоснованного отказа в приеме на работу или необоснованного увольнения лиц, достигших предпенсионного возраста.
Переводим на человеческий и оказывается, что уголовная ответственность вводится за деяния, совершение которых лишь прогнозируется в будущем. То есть они в принципе могут и не наступить.
Мы можем предположить, разумеется, что законодатель гениален и предвидит возможность массовых нарушений трудовых прав граждан предпенсионного возраста, но тогда прежде чем водить уголовную ответственность, следовало бы подумать о мотивах работодателей, не желающих брать таких граждан на работу или увольнять их же.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы определить это: речь идёт об экономике. Законодатель разумный точно бы вспомнил о государственной политике и направил бы её на экономическое стимулирование работодателей — хотя бы ввёл льготы и преимущества в части налоговых выплат и отчислений в социальные фонды. Законодатель прямоходящий начинает «стимулирование» путем угрозы уголовной ответственностью.
Самое же опасное заключается в том, что вводя в Уголовный кодекс норму «на будущее» государство даёт сигнал для правоохранителей — оно презюмирует недобросовестность предпринимателей и декларирует свою готовность бороться с ними жесткими методами.

И вот здесь начинается самое интересное. Мало того, что само понятие лица, достигшего предпенсионного возраста является новым, но и само содержание термина «необоснованный» в законе не раскрывается. Там лишь сказано, что мотивом действий работодателя является «достижение работником предпенсионного возраста».
Однако помимо уголовного кодекса и правоохранителей существует нормальная жизнь. В этой жизни существуют такие похоже подзабытые и президентом и законодателями категории как законодательство, судебная практика и законы бизнеса.
И они в отличие от изобретателей этого чудо-закона пока ещё признают право работодателя в целях эффективной экономической деятельности и рационального управления имуществом самостоятельно, без государева окрика принимать все необходимые кадровые решения — подбирать, расставлять и увольнять персонал. И самим нести за это ответственность.
Законодатели забыли такие прописные истины, что заключение трудового договора с конкретным лицом, ищущим работу, является правом, а не обязанностью.

Но это похоже мало кого интересует и теперь «обоснованность» принятого работодателем решения будет произвольно толковать «товарищ майор», а не гражданский суд, как это принято сейчас.

Вот пишу сейчас статью и поражаюсь фантасмагоричности всей этой истории про запрет увольнять людей предпенсионного возраста – это же сюрреализм в чистом виде. С таким же успехом можно принять, например, федеральный закон «О сексе». Собственно, а почему нет? Если уж мы идём к попытке зарегулировать даже то, чего нет, то почему бы не регламентировать время секса, допустимые приёмы во время оного. Отдельно установить минимальную и предельную продолжительность, разумеется продумать ответственность — административную и уголовную. Отдельным квалифицирующим признаком сделать отказ в сексе человеку предпенсионного возраста. Определить набор допустимых техник — конечно это должны быть исторически традиционные для России, на основании предложений Российского военно-исторического общества. А чтобы закон соблюдался корпорация «Ростех» должна будет установить камеры во всех спальнях страны, что, кстати, поддержит её в эпоху санкций.

Поэтому два бесплатных совета.

Первый совет — законодателям.

Уважаемые законодатели! Я понимаю, что сейчас времена военной суровости и партия сказала надо. Но вы же умные люди. Поэтому уже сейчас для предотвращения незаконного возбуждения уголовных дел в отношении работодателей, во-первых, придайте проектируемой норме УК бланкетный, как говорим мы юристы или отсылочный, как говорят все нормальные люди, характер  — сформулируйте в диспозиции отсылку к трудовому законодательству. Во-вторых, в Раздел XII Трудового кодекса («Особенности регулирования труда отдельных категорий работников») внесите соответствующие дополнения. Они будут описывать особенности регулирования трудовых отношений с лицами, достигшими предпенсионного возраста, ровно по аналогии с тем, как это сделано в отношении беременных женщин и женщин, имеющих малолетних детей, а также других категорий работников. Как только вы чётко регламентируете условия правомерного прекращения трудовых отношений с лицами, достигшими предпенсионного возраста, вы и снизите риски необоснованного применения мер уголовной ответственности.
Это же ещё в ваших силах, ведь правда?

Второй совет — работодателям.
Уважаемые работодатели! Если законодатели не воспользуются советом указанным выше и примут норму без изменений и дополнений, то увольняйте всех до достижения предпенсионного возраста, чтобы избежать возможных обвинений в совершении преступления.

Вывод хоть и тяжелый, но лучше его сделать — вдруг поможет: профессиональная деградация властных структур идет семимильными шагами. Потому власть (не Кремль, а власть в более широком смысле и контексте) и проигрывает выборы в ключевых регионах: Приморье, Хабаровске, Архангельской области и т.п. Как говорится, хочешь увидеть дурака – посмотри в зеркало. Жаль, если этот процесс неостановим.

Коллеги из Госдумы, вернувшись после летних каникул решили восполнить информационную паузу. Депутат Крашенинников заявил о разработке законопроекта, позволяющего лишать в суде слова сторону или ее представителя. Ни более того, но и никак не менее.

Так законопроектом предлагается дополнить АПК и ГПК нормами следующего содержания: «В случае нарушения участником судебного разбирательства правил выступления в судебном заседании председательствующий в судебном заседании вправе:
1) ограничить от имени суда его выступление, если участник судебного разбирательства касается вопроса, не имеющего отношения к судебному разбирательству;
2) лишить его от имени суда слова, если участник судебного разбирательства самовольно нарушает последовательность выступлений, дважды не исполняет требования председательствующего, допускает грубые выражения или оскорбительные высказывания либо призывает к осуществлению действий, преследуемых в соответствии с законом.
А об ограничении выступления участника судебного разбирательства или лишении его слова суд потом указывает в протоколе судебного заседания. Ну и в качестве утешения, депутат предлагает, чтобы возражения лица, в отношении которого приняты такие меры, также заносились в протокол судебного заседания».

В общем если коротко, то суд должен стать тоже не местом для дискуссии. По аналогии с Госдумой.

А что же на самом деле происходит сейчас во время процесса?

Сегодня если суд пытается как-то ограничить участника и применить какие-то дисциплинарные меры в виде предупреждения или удаления из зала заседания, то у него и так основание для этого. Оно вполне очевидно — нарушение порядка в судебном заседании. И сам порядок в этом самом заседании разумеется описан в законе — в специально именно для этого придуманных статьях — 158 ГПК и 154 АПК.

В Госдуме же изобрели новое основание для применения мер принуждения к нерадивому участнику процесса. Звучит оно немного загадочно и примерно так – «нарушение правил выступления в судебном заседании».

Теперь было бы абсолютно неплохо и логично почитать эти самые правила, о нарушении которых говорит и говорят в своём законопроекте депутаты. Однако с этим беда — правил этих нет и в законопроекте указанные правила тоже не описаны.

Например, нарушением является выступление участника по вопросу, не имеющему отношения к судебному разбирательству. Ну это если вы внезапно сошли с ума и начали всем рассказывать как вам сегодня спалось и что вы ели на завтрак, а также как вы смотрели выступление по телевизору выступление депутатов в программе Соловьёва.
Но настоящая то беда в том, что в законе, для целей применения меры принуждения (в виде ограничения выступления), не содержится хотя бы примерного описания вопросов, имеющих отношение к судебному разбирательству.

Что же делает суд в такой ситуации?

Суд начинает мешать и произвольно препятствовать защите в изложении своей позиции, говоря, например «не надо повторять написанное в заявлении», «не надо цитировать закон, мы его сами знаем», «суд уже понял позицию», «суду все ясно — здесь не идиоты собрались», «хватит умничать и учить нас».

Таким образом, аналогично описанию в законе «порядка в судебном заседании», нарушение которого влечет применение санкций, внимательному и профессиональному законодателю необходимо описать «правила выступления в судебном заседании», нарушение которых, согласно предлагаемым новеллам, теперь тоже может повлечь применение мер принуждения, а уже только потом выносить закон на суд общественности.

Также законодателю стоит вспомнить о недопустимости отступления от фундаментального принципа непосредственности судебного разбирательства. По этому принципу, как известно любому студенту юрфака, суд непосредственно исследует доказательства — а это значит слушает объяснения всех сторон, третьих лиц и свидетелей.
И это невозможно восполнить или компенсировать никаким иным способом, потому что суд это ритуал прежде всего — ритуал правосудия. И правила этого ритуала не просто так прошли сквозь века.

Я даже не говорю о том, а что будет с делами например связанными с защитой прав детей; с делами о выселении граждан из жилых помещений без предоставления других жилых помещений; делами о защите пенсионных прав; делами о банкротстве; делами по корпоративным спорам; делами, относящимися к подсудности Суда по интеллектуальным правам — каким образом там будет вершиться правосудие если можно будет произвольно не слушать того, кто за этим правосудием в суд пришёл?

Да, мы понимаем, что у судей, порой, до сорока дел в день. И на каждое дело у них по аншлагу отведено 10-15 минут. Вне зависимости от того, предварительное это судебное заседание или уже основное. И это ненормальная нагрузка.
При этом время выступления участника процесса никак не регламентировано. И кончено же бывают случаи, когда участник процесса, реализуя своё предоставленное право говорит долго, заунывно и бессмысленно.

Но таков процесс и суд обязан слушать, потому что не все рождаются златоустами. Так может быть законодателю стоит подумать о том как увеличить финансирование судов, облегчить работу судей, а не выхолащивать и обессмысливать судебный процесс в попытке найти легкое решение?

Вот за это им скажут спасибо и судьи и все мы — граждане.

Уважаемый мистер Маккейн,

Я знаю вашу автобиографию и поэтому несмотря на ваши взгляды и высказывания продолжаю вас уважать. И вы имеете большее моральное право чем глобальные мировые фигуры и политики быть противником войны.

Меня смущает даже не то что вы говорите о моей стране, и здесь я предсказуемо с вами не согласен.

Меня удивляет ваша агрессивная риторика .

Невзирая на это, я уверен, что люди с таким боевым прошлым должны быть не ястребами, а голубями мира.

Я родился через девять лет после того, как вы были сбиты советской ракетой под Ханоем и через три года после того, как вас выпустили из вьетнамского плена.

Я также как и вы пошел по стопам отца, только вы на флот, а я занялся юриспруденцией, хотя мой отец — полковник советской милиции хотел, чтобы я ловил преступников.

В 1986 году вы стали сенатором от Аризоны, я тогда не знал о ней так как учился в четвертом классе советской школы, очень боялся президента Рейгана и того, что он начнет ядерную войну.

В 2011 я стал сенатором от Архангельской области, которая находится на русском Севере и, как и штат Аризона, начинается с литеры «А».

Недавно вы назвали мою Россию «автозаправкой, маскирующейся под страну». Это не так. Даже если вам кажется, что это так.

Я с удовольствием приглашаю вас в гости, не обязательно в Москву, приезжайте в Архангельск. Вы поймете, что здесь тоже живут люди. Да, они отличаются от вас, но они точно также как и вы любят свою страну и защищают ее интересы именно так, как они их понимают. Также, как и вы защищаете интересы своей. Но для того, чтобы это понять надо приехать.

Иначе через совсем немного времени после взаимных ультимативных заявлений какой-нибудь школьник в Аризоне или Архангельске, Москве или Вашингтоне начнет кого-то бояться и ждать начала ядерной войны.

Да, кстати, переводчик нам в беседе не понадобится.

Не расценивайте это письмо как нравоучение вам. Это невозможно в силу разницы в возрасте.

Приезжайте, но только не в Москву, а в Архангельск . Приезжайте просто поговорить.

Поговорим, посмотрите, и, может, что-то измениться.

Константин Добрынин, сенатор.

21 марта 2014 года

P.S. Письмо я тогда вам так и не отправил. Наверное зря.
Покойтесь с миром, вы его заслужили.

Московский центр Карнеги, 23.08.2018

Сегодня при государственном финансировании фильмов или спектаклей изменение существенных условий контракта на стадии его исполнения является нарушением не только закупочного законодательства, но и антимонопольного, поскольку создает преференции конкретному участнику конкурса. А это уже влечет за собой наступление не только  административной, но и уголовной ответственности. То есть режиссер, хоть немного изменивший свои первоначальные решения, буквально ходит по краю

Искусство, особенно театр и кинематограф, сегодня находится в зоне правового риска. Обычаи делового оборота, существовавшие десятилетиями (оставим за  скобками, правильные или неправильные), неожиданно вошли в противоречие то ли с действующим законодательством, то ли с изменившейся практикой правоприменения. Почему это произошло с миром искусства и почему вдруг это стало так заметно?

Прежде всего, из-за особой уязвимости деятелей искусства. Творческий процесс всегда сопровождается сомнениями, переживаниями и заблуждениями – всем тем, что мы называем рефлексией. Она-то порой и приводит к отступлению от изначально намеченного творческого и производственного плана. Но если загнать создателей в узко формальные, недостаточно продуманные законодательные рамки, мы лишим их  свободы творчества, ограничим развитие культурной сферы во всех ее  проявлениях. Наведем «закон и порядок» в искусстве, что для художников – фактически прокрустово ложе.

За примерами далеко ходить не надо. Это, безусловно, случай Кирилла Серебренникова. Но он далеко не единственный. Больше года адвокаты нашей коллегии защищали режиссера Алексея Учителя, который еще на стадии съемок фильма «Матильда» столкнулся, скажем так, с  разнообразными правовыми рисками – в виде 55 обращений депутата Госдумы Натальи Поклонской в Генеральную прокуратуру с просьбой проверить не  только сам фильм, якобы оскорбляющий чувства верующих, но и расходование выделенных на него бюджетных средств.

Сейчас мы оказываем правовую поддержку продюсеру и режиссеру фильма «ВМаяковский» Александру Шейну. У неких «анонимных источников СМИ» возникло подозрение в хищении миллиона рублей, выделенного на съемки фильма Фондом кино в качестве субсидии из  федерального бюджета. Режиссера требуют немедленно наказать. На самом деле причина, по которой возврат субсидии был задержан на несколько месяцев, банальна – из-за интенсивного фестивального графика и  необходимости раскрутки картина позже вышла в прокат. Это обычная практика кинематографа в рамках гражданско-правовых отношений, попросту говоря, нормальная творческая жизнь. Кстати, сам Фонд кино это понимает, и в настоящее время все обязательства перед ним выполнены, расчеты завершены.

Давление обидчивых

Кроме того, в последнее время усилилась тенденция искать и находить в произведениях искусства признаки всякого рода «экстремизма». Режиссеры и актеры находятся под угрозой уголовного преследования по статьям, предусматривающим наказание за «оскорбление» чьих-то чувств или за «возбуждение ненависти» к отдельным людям или группе лиц. Содержащиеся в законодательстве расплывчатые формулировки, что такое оскорбление или возбуждение ненависти, дают большой простор для их субъективного толкования, а значит, для произвола. И для попыток цензуры, разумеется.

Художники, создавая произведения искусства, имеют право и на выражение личного мнения, и на гиперболу, и  на творческую провокацию – какое же без этого искусство? Иногда их  произведения вызывают острую реакцию у эмоционально неустойчивых зрителей. Это естественно. Неестественно же и незаконно, когда чье-то субъективное восприятие приводит к необоснованному уголовному преследованию невиновных, провоцирует травлю, «охоту на ведьм», мракобесие. Особенно когда такие порывы находят поддержку у людей в  погонах и мантиях.

Не хочется жонглировать метафорами и  говорить, что сегодня от Средневековья нас отделяет всего один шаг, но  нельзя не заметить, что ситуация последовательно ухудшается. Очевидно, что субъективная трактовка размытых, сугубо оценочных понятий зависит от  степени социальной, религиозной и этнической напряженности в обществе, от царящих в нем политизированности, агрессивности и нетерпимости, почти  достигших предела.

Можно вспомнить, что еще в 2007 году было возбуждено уголовное дело по «экстремистской» 282-й статье в связи с  проведением в Общественном центре имени Андрея Сахарова выставки «Запретное искусство – 2006». По версии следователей, на этой выставке современного искусства религиозные символы соседствовали с изображениями Микки-Мауса и Ленина, а также нецензурными надписями. И хотя никто не  отменял свободу слова и творчества – конституционные ценности, обеспеченные законодательным запретом цензуры, – организаторы выставки были признаны виновными и приговорены к уплате штрафов.

К сожалению, с тех пор эти свободы еще больше отступили под давлением защитников «оскорбленных чувств» и борцов с «экстремизмом». Учитывая, что любая творческая деятельность, особенно по-настоящему талантливая, вызывает у людей сильные эмоции, творческая интеллигенция находится в особой группе риска, подвергается повышенной опасности необоснованного уголовного преследования за «экстремистские действия».

Мудрое государство всячески снижало бы  накал страстей, а не поощряло его и тем более не провоцировало. Но это, увы, пока не про нас.

Чтобы предотвратить нарастание цензурных ограничений, рост агрессии и нетерпимости, действующие законодательные нормы, а особенно практика их применения требуют существенной корректировки. В противном случае мы будем все чаще сталкиваться и с необоснованным уголовным преследованием деятелей культуры, с нарастанием мракобесия и его насильственно-криминальными последствиями. Помимо уже приведенных примеров, можно вспомнить недавнее дело «Тангейзера» и – еще раз – «царебожную» истерию вокруг «Матильды», когда в воздухе летали листовки «За Матильду гореть!», пахло гарью, а у дверей московского офиса нашей коллегии пылали автомобили. Погромный дух, с его угрозами и  оскорблениями, дошел до точки кипения.

Несовершенство закона

Риски творческой интеллигенции не  ограничиваются одним лишь «экстремизмом». В последнее время, к  сожалению, следователи, а зачастую и прокуроры, и судьи все чаще рассматривают гражданско-правовые отношения в сфере искусства через призму уголовного права – просто потому, что им так удобнее.

Все знают об особенностях закона о государственных закупках. Буквальное его применение к творческому процессу грозит неразрешимыми противоречиями. Нередко на этапе исполнения контракта возникает необходимость существенно изменить его условия. Создание фильма или спектакля – процесс творческий, в ходе него, например, могут измениться требования к декорациям или костюмам исполнителей. Изменить же предмет контракта (размеры декораций, цвета костюмов и так далее) законным способом невозможно.

Важно отметить, что изменение существенных условий контракта на стадии его исполнения является нарушением не  только закупочного законодательства, но и антимонопольного, поскольку создает преференции конкретному участнику конкурса. А это уже влечет за  собой наступление не только административной, но и уголовной ответственности. Режиссер, хоть немного изменивший свои первоначальные решения, буквально ходит по краю.

Следующая преграда, встающая перед людьми искусства, – это максимальный размер аванса по государственной закупке – не более 30% от цены контракта. Надо понимать, что основные лица, с  которыми работают учреждения культуры, – это субъекты малого предпринимательства или физические лица, зачастую не имеющие реальной экономической возможности работать без предоплаты. Поэтому аванс в  размере 30% от цены контракта не позволяет им выполнить свои обязательства в полном объеме.

Порой они не могут даже приступить к  работе – например, на такой аванс невозможно купить материалы для изготовления костюмов. Но работать все же надо, и люди действуют в обход несовершенного закона: фиктивно оформляют исполнительную документацию, чтобы на бумаге контракт считался выполненным и можно было получить деньги в полном объеме. Которые, подчеркнем, таким способом вовсе не  похищаются, а расходуются на создание фильма, спектакля и так далее.

Но именно здесь, особенно при использовании в художественном процессе государственного финансирования, кроются главные и самые тяжелые риски – уголовно-правовые репрессии по  таким статьям УК, как «мошенничество», «присвоение или растрата», «легализация», «уклонение от уплаты налогов».

Каким образом гражданские риски становятся уголовными? Элементарно. Приведем несколько примеров из нашей практики.

Фонд кино выделил деньги для съемок фильма, заключил соглашение о выделении субсидий. После этого режиссера вновь посетила муза, в результате чего сюжет и согласованный сценарий изменились на 60%. Фильм объективно стал лучше, но при этом не был создан в установленные первоначальным соглашением сроки, а выделенные из  бюджета денежные средства уже израсходованы. Правоохранители, как у них водится, пытались квалифицировать это как уголовно наказуемое мошенничество. К счастью, безуспешно.

Другой пример. Часто в ходе работы над кинопроектами возникает необходимость оплачивать разовые услуги наличными деньгами. Потребности в таких услугах возникают спонтанно, их  невозможно предусмотреть в бюджете заранее. Особенно остро этот вопрос встает в экспедициях.

Представьте: съемочной группе где-нибудь в  Архангельской области необходимо перебраться на остров, а никаких лодок, кроме принадлежащих местным рыбакам, в округе нет. Рыбакам приходится платить наличными, без заключения договора и, соответственно, без отражения таких операций в бухгалтерском учете. НДФЛ в бюджет, разумеется, тоже никто не платит. А это может быть квалифицировано как уголовное преступление.

Что делать

Понятно, что систему государственных закупок надо реформировать. Недавно один из авторов текста выступал на  эту тему на круглом столе в Совете Федерации, и там появилась надежда, что верхняя палата парламента могла бы выступить с такой инициативой. В  свою очередь мы, адвокаты, готовы в качестве экспертов указать коллегам-депутатам на узкие места нынешнего закона и совместно поработать над их изменением.

Сложнее обстоит дело с правоохранительными органами. Очень часто они не хотят (или не могут) уяснить, что для привлечения лица к уголовной ответственности необходимо установить, что его действия несут значительную – по-настоящему большую! – общественную опасность и что, самое главное, у лица был умысел совершить конкретное корыстное преступление, то есть ситуация неразрешима в рамках исключительно гражданского права.

В правовом просвещении оперативно-следственного аппарата могли бы помочь судьи. Тогда необоснованную криминализацию нормальной хозяйственной и творческой жизни можно будет остановить через разъяснения Пленума Верховного суда РФ и создание адекватной судебной практики по конкретным делам.

Помимо этого, следует учитывать и  зарубежный опыт, пусть пока на стадии правового эксперимента. Например, в  Казахстане, в соответствии с приказом генерального прокурора от 2014 года, никакое деяние при наличии доказательств, указывающих на его принадлежность к гражданским правоотношениям (контрактов, расписок, товарных чеков и так далее), не может быть предметом уголовного разбирательства до вынесения решения суда по гражданскому делу. Лишь после такого суда, опираясь на установленные им факты, гражданин может обратиться в правоохранительные органы.

Но и людям искусства следует помнить, что творческая деятельность вовлекает их в гражданские правоотношения, а  значит, налагает на них предпринимательский риск. При всей своей творческой исключительности в глазах закона художник ничем не лучше остальных участников таких отношений. А значит, и художнику необходимо думать о том, как обезопасить себя от правовых рисков. Закон суров и  иногда несовершенен, но именно поэтому к нему следует относиться максимально серьезно и стараться всегда его соблюдать.

Константин Добрынин
Антон Именнов

Оригинал

Читайте также:

Теракт в Манеже. Откуда в России разрушители классики

Отечественная закулиса. Почему чиновникам страшно в театре

Еретик в соборе. Кто боится театра Серебренникова



Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире