Для содержательного спора есть одно условие: нужно, чтобы стороны хотя бы в какой-то мере придерживались фактов. С разной интерпретацией или разными мнениями – но фактов. Если вторая сторона, подобно Остапу Бендеру, переворачивает доску с фигурами на голову оппонента, содержательного разговора не получается.

И совсем не получается разговора, если речь при этом идет о чем-то личном и тяжелом.

Это очень трудный для меня текст. Всегда стараюсь уходить от публичных вопросов о подробностях отравлений: если спрашивают журналисты, отделываюсь общими фразами про диагноз («токсическое действие неуточненного вещества» – поставлен Денисом Проценко, который дважды в Москве спасал мне жизнь) и про 5 процентов, в которые врачи оценивали шансы на выживание, и меняю тему.

Потому что невозможно это вспоминать. Как сначала задыхаешься, и страшно колотит сердце, и всего выворачивает наизнанку, и не держат ноги. Как потом лежишь овощем на медицинских аппаратах, а в отчетах пишут жуткие слова про «отек мозга», «искусственную вентиляцию легких» и «почечную недостаточность» (ну это, честно сказать, и не помню: был в коме). И как потом – когда чудом и невероятными усилиями врачей укладывался в эти 5 процентов – мучительно и долго приходить в себя и возвращаться к жизни. Когда не можешь встать с кровати, поднять чашку с чаем, согнуть левую руку; когда потом еще год передвигаешься с палкой и пристегиваешь левую ступню фиксатором к колену, чтобы можно было сделать шаг.

А еще очень больно вспоминать, как это отразилось на близких. На жене, на детях (особенно на старшей дочке, которой сейчас 14 и которая понимала, что происходит), на родителях. Думаю, что отцу, и так тяжело болевшему, это не прибавило лет жизни.

И когда слышишь с той стороны гопотание и хохот в духе «гы-гы, да никто его не травил, да он все сам придумал», спорить не получается. Хочется просто запереться в комнате и не выходить.

Скажу только одно. Я никому, даже самым последним негодяям, не желаю пережить то, что мне и моей семье пришлось пережить дважды. Даже Евгению Попову, который больше всех витийствовал вокруг псевдосенсации о том, что «ФБР не нашло признаков отравления». (Если что, этот эпизод с конкретным анализом, который сначала нашел, а потом не подтвердил превышение уровня бария в крови, был описан с моих слов в опубликованной в прошлом году книге Ирины Бороган и Андрея Солдатова «The Compatriots»).

И совсем коротко по сути. Расследование по факту отравлений (еще раз напомню диагноз: «токсическое действие неуточненного вещества») российского гражданина на территории России российскими следственными органами не ведется от слова совсем. После обоих случаев мы с адвокатом Вадимом Прохоровым подавали заявления в СКР о возбуждении дела о покушении на убийство. Один раз меня опросили в районном следственном отделе Хамовники (первое, что видишь при входе, – масляный портрет Александра Бастрыкина в парадной форме), второй раз – по скайпу. И с тех пор тишина. Нет даже формальной отписки об отказе возбудить дело. Для всех, кто знаком с отечественной бюрократией, это само по себе удивительно.

Но не менее удивительно, что результаты анализов засекретило и ФБР США, в чью лабораторию образцы моих биоматериалов были переданы в феврале 2017 года. Сначала они не отдали эти результаты мне, затем сенаторам и конгрессменам, обращавшимся с запросами, затем журналистам в рамках закона о свободе информации. Пришлось подавать на ФБР (точнее, на Минюст США, в структуру которого входит бюро) в суд. Как я понимаю, я стал первым российским политиком, подавшим в суд на американское правительство, что достаточно забавно.

Документы, которые я передал журналистам Радио «Свобода», – это первая порция, примерно 240 страниц из 1500, которые удалось получить в рамках судебного процесса. Основную часть – собственно результаты лабораторных анализов на 1100 страницах – Минюст США готов выдать только 16 ноября, то есть после американских выборов. Не знаю, есть ли здесь связь.

Разумеется, все остальные документы я тоже передам для публикации журналистам. Не знаю, что в них будет – и будет ли что-нибудь. Профессиональные токсикологи говорят, что нужно хотя бы примерно понимать, что ищешь для того, чтобы определить вещество. Но даже если там будет конкретная формула, уверен, кремлевские пропагандисты продолжат утверждать, что я – как изящно выразился телеканал «Россия» – просто «занемог». Верит же кто-то, что у Юрия Щекочихина был «синдром Лайелла», у Анны Политковской по дороге в Беслан случилась «вирусная инфекция», а Виктор Ющенко поел «недоброкачественные суши».

А правда обязательно станет публичной. Как стало известно, например, когда и как КГБ СССР передал болгарским товарищам рицин, предназначавшийся для Георгия Маркова. Тайное, как правило, становится явным, даже если этого приходится ждать. История в этом смысле – самый надежный помощник.



Загрузка комментариев...

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире